Марисса Мейер

Мгновенная карма

Посвящаю отцу,

он всегда наполнял наш дом музыкой.

Marissa Meyer

INSTANT KARMA

Впервые опубликовано Fiewel and Friends, подразделением Macmillan Children’s Publishing Group

Печатается с разрешения литературных агентств Jill Grinberg Literary Management, LLC и The Van Lear Agency, LLC.

Copyright © 2020 by Rampion Books, Inc.

© И. Литвинова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Один

Квинт Эриксон опаздывает.

Опять.

Чему тут удивляться? Я и не удивлена. Я бы скорее удивилась, если бы он хоть раз пришел вовремя. Но, черт возьми, сегодня? Именно сегодня?

Я закипаю, нервно барабаня по доске для презентаций, лежащей на столе. Я внимательно слежу за стрелками часов над дверью класса и еле слышно повторяю текст, который целую неделю учила наизусть.

Наши пляжи и прибрежные воды – дом для множества удивительных живых существ. Рыбы, млекопитающие, морские черепахи и…

– Акулы, – говорит Майя Ливингстон, стоя у доски – на протяжении десятилетий подвергались жестокому обращению со стороны Голливуда. Они не такие чудовища, какими их изображают люди!

– К тому же, – добавляет Эзра Кент, ее напарник по лабораторным работам, – еще неизвестно, кто кого ест. Я имею в виду, знаете ли вы, ребята, что люди на самом деле едят акул?

Майя бросает на него хмурый взгляд.

– В основном, плавники. Чтобы быть точным.

– Верно! Из них готовят суп, – продолжает Эзра. – Суп из акульих плавников – это, типа, суперделикатес, потому что их можно долго жевать, и они при этом хрустят. Представляете?! Вы как хотите, а я обязательно попробую.

Некоторые из наших одноклассников притворяются, что их тошнит от отвращения, хотя очевидно, что Эзра пытается добиться именно такой реакции. Большинство зовет его EZ[1]. Раньше я думала, что это намек на многочисленные амурные приключения Эзры, но теперь склоняюсь к мысли, что виной всему его репутация балагура. Учителя в нашей школе давно усвоили, что лучше рассаживать их с Квинтом подальше друг от друга.

– Как бы то ни было, – перебивает Майя, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. И продолжает рассказывать о зверствах охотников на акул, когда рыбам отрезают плавники и выпускают обратно в воду. Без плавников акулы опускаются на дно океана и либо задыхаются, либо их заживо съедают другие хищники.

Все в классе кривятся и морщатся.

– А потом они превращают их в суп! – добавляет Эзра, на случай, если кто-то прослушал эту часть рассказа.

Проходит еще минута. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь успокоить натянутые нервы. В восьмимиллионный раз за этот год в голове крутится безнадежное: «Нет. Никого. Хуже. Квинта. Эриксона».

Я даже напомнила ему вчера: «Не забудь, Квинт, завтра важная презентация. Ты приносишь доклад. Ты помогаешь мне со вступительным словом. Так что, пожалуйста, ради всего святого, хотя бы в этот единственный раз, не опаздывай».

И что в ответ?

Он просто пожал плечами.

Я занятой парень, Пруденс. Но сделаю все, что в моих силах.

Действительно. Видимо, он очень занят во вторник с самого утра и до половины девятого.

Я знаю, что справлюсь со вступлением сама. В конце концов, репетировала я одна, без Квинта. Но он должен принести бумаги. Чтобы класс мог уткнуться в них, пока мы рассказываем. Это поможет отвлечь их скучающие, равнодушные взгляды от меня.

Класс вяло аплодирует, и я снова пытаюсь сосредоточиться. Хлопнув пару раз, я роняю руки на стол. Майя и Эзра собирают свои презентационные материалы. Я смотрю на Джуда, сидящего в первом ряду, и, хотя вижу лишь его затылок, знаю, что он не сводит глаз с Майи с тех пор, как она вышла к доске, и не отведет взгляда, пока она не вернется на место. У него нет другого выбора, кроме как отвернуться либо привлечь всеобщее внимание этим пристальным взглядом. Я очень люблю своего брата, но его влюбленность в Майю Ливингстон тянется с пятого класса и – если честно, – уже начинает казаться слегка безнадежной.

Я ему сочувствую. Он действительно сохнет по ней. Ничего удивительного – она же Майя Ливингстон. Почти весь десятый класс влюблен в нее. Но я хорошо знаю своего брата. Ему никогда не хватит смелости пригласить ее на свидание.

Потому и безнадежно все это.

Бедняга.

Но не он один – мое положение не лучше. Майя и Эзра возвращаются на свои места, а Квинта все нет. Нет и бумаг, которые он должен принести с собой.

В порыве отчаяния я выуживаю из сумки красную помаду и быстро наношу свежий слой, на случай если она уже потускнела с тех пор, как я подкрашивалась перед уроком. Вообще-то я не злоупотребляю косметикой, но яркая помада подобна мгновенному допингу для самооценки. Это моя броня. Мое оружие.

Ты справишься, говорю я себе. Тебе не нужен Квинт.

Сердце колотится в груди. Дыхание сбивается. Я сую тюбик помады обратно в сумку и беру карточки. Не думаю, что они мне понадобятся. Я так много тренировалась, что теперь даже во сне рассказываю об ареалах обитания и защите окружающей среды. Но с карточками в руке мне будет спокойнее.

По крайней мере, я так думаю. Надеюсь.

До тех пор, пока меня не охватывает внезапный ужас. Мне становится страшно, что чернила растекутся в потных ладонях, и карточки станут нечитаемыми. Нервы снова взвинчиваются до предела.

– Итак, мы подошли к последней презентации в этом учебном году, – говорит мистер Чавес, бросая на меня едва ли не сочувственный взгляд.

– Извини, Пруденс. Мы тянули, сколько могли. Может быть, Квинт присоединится к нам до того, как ты закончишь.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Все в порядке. В любом случае я планировала взять на себя большую часть доклада.

Нет, не все в порядке. Но отступать некуда.

Я медленно встаю из-за стола, сую карточки в карман, беру презентационную доску и большую сумку, набитую дополнительными материалами. Руки подрагивают. Я выдерживаю паузу и полностью выдыхаю. Зажмуриваюсь и мысленно повторяю свою мантру, которую непременно вспоминаю, когда собираюсь выступать перед аудиторией.

Это всего лишь десять минут твоей жизни, Пруденс, а потом все закончится, и ты пойдешь дальше. Всего десять минут. Ты справишься.

Открыв глаза, я расправляю плечи и иду к доске.

Дело не в том, что я не умею выступать на публике. На самом деле, у меня это неплохо получается, главное – начать. Я хорошо владею голосом и знаю, как сделать так, чтобы все могли меня слышать. Я всегда много репетирую, до тошноты, чтобы не спотыкаться на словах, и стараюсь выглядеть живой и заинтересованной.

Но минуты перед началом ужасны. Я почему-то всегда убеждена в том, что непременно что-то пойдет не так. Со мной случится помрачение рассудка, я забуду все слова и начну потеть. Потом стану красной как рак. И грохнусь в обморок.

Но обычно после первых же фраз все идет само собой. Мне просто нужно начать… а потом, не успею я опомниться, как все закончится. И я услышу то, что слышу всегда:

– О, Пруденс. Ты держишься так естественно и раскованно. Ты замечательный докладчик. Отличная работа.

Эти слова как бальзам на мою обезумевшую от страха душу.

По крайней мере, так говорят учителя. Одноклассники редко утруждают себя слушанием докладов.

И меня это вполне устраивает.

Мне требуется несколько секунд, чтобы настроиться, закрепить доску на подставке и приготовить неподалеку сумку с сюрпризами. Я придвигаю к себе столик на колесиках с макетом, который принесла до начала урока. Он все еще задрапирован голубой тканью.

Сжимая карточки в одной руке, другой я беру указку, которой мистер Чавес обычно показывает детали на слайдах PowerPoint.

Улыбаюсь одноклассникам.

Пытаюсь поймать взгляд Джуда, но он что-то рисует в блокноте и не реагирует на сигналы извне.

Отлично, братишка. Спасибо за поддержку.

Остальная часть класса таращится на меня, изнывая от скуки.

Желудок скручивает в узел.

Просто начни.

Всего десять минут.

Ты справишься.

Я делаю глубокий вдох.

– Я собиралась показать вам дополнительные материалы, ребята. – Мой голос срывается, и я делаю паузу, чтобы откашляться, прежде чем продолжить. – Чтобы вы могли просматривать их во время доклада. Квинт должен был их принести, но… как видите, его нет. – Я стискиваю зубы. Так хочется крикнуть, что это несправедливо. Все пришли парами! Но мой напарник слишком занят.

– Ладно, – продолжаю я, драматично взмахнув указкой. – В любом случае, начнем.

Потоптавшись перед презентационной доской, я медленно выдыхаю.

Просто начни.

Лучезарно улыбнувшись, я приступаю к докладу.

– Что мы узнали о морской биологии, благодаря мудрому наставничеству мистера Чавеса, – я выдерживаю паузу, с энтузиазмом указывая на нашего учителя, и тот кивает в ответ, хотя не слишком эмоционально, – так это то, как нам повезло, что здесь, в Фортуна-Бич, можно наблюдать удивительную жизнь моря. Наши пляжи и прибрежные воды служат домом для многих замечательных видов живых существ. Рыбы и млекопитающие, морские черепахи и акулы…

– Акулы – это рыбы, – перебивает Майя.

Я напрягаюсь и бросаю на нее свирепый взгляд. Ничто так не выбивает из колеи во время доклада, как неуместные комментарии.

Такие выскочки – главные враги.

Я снова улыбаюсь. Меня так и подмывает начать с начала, но я заставляю себя продолжить как ни в чем не бывало. Рыбы и млекопитающие, морские черепахи и акулы…

– …богатые экосистемы планктона и растительной жизни, обнаруженные в Ориндж-Бэй. Эти ресурсы – настоящий дар, и наша обязанность не только восхищаться ими, но и защищать их. Вот почему в нашем итоговом проекте мы с Квинтом решили сосредоточить внимание на… – я делаю паузу для усиления драматического эффекта, – сохранении морской среды с помощью экотуризма!

Размашистым жестом я срываю голубую ткань, демонстрируя сделанный вручную макет Мейн-стрит, самой оживленной туристической зоны Фортуна-Бич, которая тянется параллельно пляжу и набережной.

Я не могу удержаться и оглядываю аудиторию, чтобы оценить реакцию одноклассников. Несколько человек из передних рядов вытягивают шеи, чтобы поглазеть на макет, но остальные тупо пялятся в залитые солнцем окна или пытаются незаметно переписываться, пряча телефоны под столами.

Впрочем, мистер Чавес выглядит заинтригованным, изучая макет. И Джуд поднимает глаза, зная не понаслышке, как долго и неустанно я трудилась над этой презентацией. Он ловит мой взгляд и едва заметно, но ободряюще приподнимает большие пальцы.

Я обхожу столик и склоняюсь над диорамой, чтобы показать самые примечательные объекты. Адреналин уже бушует в крови, и я больше не чувствую себя заложницей паники. Теперь я полна сил и энергии.

– Нашим новым туристическим центром станет спа-отель «Ориндж-Бэй резорт», ориентированный на привилегированную клиентуру. На гостей, которые ценят роскошь, жаждут приключений, но, черт возьми, – я дерзко щелкаю пальцами, – при этом заботятся и о защите окружающей среды. – Я постукиваю указкой по многоэтажному зданию. – Благодаря использованию переработанных стройматериалов и применению водо– и энергосберегающих технологий, этот курорт будет у всех на устах. Но наши гости приедут сюда не только для того, чтобы отсыпаться. Они будут изучать флору и фауну. Вот почему Фортуна-Бич нуждается в новых станциях проката электрических велосипедов по обоим концам набережной, – я касаюсь указкой миниатюрных велосипедных стоек, – и аренды электролодок на частном причале курорта. Но что действительно привлечет клиентов, что выделит Фортуна-Бич как самое заманчивое направление эко-путешествий…

Бум!

Дверь класса распахивается, звучно ударяясь о стену.

Я вздрагиваю.

– Прошу прощения, мистер Ч.! – раздается голос, от которого волоски у меня на загривке встают дыбом. Но удивление стремительно сменяется едва сдерживаемой яростью.

Сжимая указку до боли в костяшках, я перевожу взгляд на Квинта Эриксона. Он вразвалочку проходит между рядами, по пути хлопая ладонью по ладони Эзры. Это их обычное ежедневное приветствие.

Я бы предпочла, чтобы он прежде остановился у доски и «дал пять» мне. А я бы от души врезала ему указкой.

Я стискиваю зубы, хмуро глядя ему в спину, когда он подходит к нашему столу в заднем ряду и бросает на него рюкзак. Застежка-молния взвизгивает, как реактивный двигатель. Он насвистывает – насвистывает! – копаясь в куче бумаг, книг, ручек и всякого хлама, накопившегося за девять месяцев учебного года.

Я жду. Кто-то покашливает. Краем глаза я вижу, как Джуд ерзает на стуле, чувствуя себя неловко из-за меня. Но я вовсе не испытываю неловкости. В любой другой ситуация такая грандиозная помеха выбила бы меня из колеи, превратила в растерянную курицу, но сейчас я слишком поглощена тем, что, сжимая указку, представляю, что это шея Квинта. Я могла бы простоять так весь день, как бы нелепо это ни выглядело, ожидая, пока до Квинта наконец дойдет, насколько сбило меня его вторжение.

Но, к моему бесконечному разочарованию, Квинт, кажется, пребывает в блаженном неведении. Ему плевать на мою злость. На то, что он перебил меня посреди нашего доклада. Его не волнует неловкая тишина в классе. Вряд ли он вообще знает, что такое неловкость.

– Ага! – торжествующе восклицает он, вытаскивая из рюкзака кислотно-зеленую папку. Даже издали я вижу, что один уголок уже замялся. Квинт открывает папку и медленно достает копии доклада. Не могу сказать, сколько там страниц. Три или четыре. Скорее всего, отпечатанные с обеих сторон, потому что кто станет тратить бумагу на доклад об охране окружающей среды?

Хорошо, что распечатал, пусть даже с двух сторон.

Квинт раздает копии доклада – скрепленные страницы для одноклассников и вшитые в папку с тремя кольцами для мистера Чавеса. Он не прибегает к наиболее эффективному способу раздачи по принципу «возьми один и передай дальше», как это сделала бы я. Но что с него взять? Возможно, он самый никчемный человек на планете. Проходя по рядам, он раздает копии по одной. Ухмыляясь. Получая в ответ улыбки. Он мог бы стать политиком, завоевывая массы этой небрежной походкой, этой непринужденной улыбкой. Кто-то из девчонок хлопает ресницами, принимая из его рук страницы доклада, и кокетливо бормочет:

– Спасибо, Квинт.

Костяшки моих пальцев, стискивающих указку, уже побелели. Я представляю, как Квинт спотыкается о ножку стола или, поскользнувшись на разлитых лабораторных химикатах, подворачивает лодыжку. Или нет – еще лучше, – собираясь в спешке, он схватил не ту папку и только что раздал тридцать две копии страстного любовного послания, которое написал нашей директрисе, миссис Дженкинс. Даже он не смог бы сохранить лицо, случись такой конфуз, верно?

Ничего такого, конечно, не происходит. Моим мечтам о вселенской справедливости не суждено сбыться. Зато к тому времени, как Квинт добирается до первых рядов и, наконец, снисходит до того, чтобы взглянуть на меня, нервы немного успокаиваются. Перемена в нем мгновенна – он занимает оборону: подбородок вздергивается, взгляд темнеет, словно перед битвой. Полагаю, он готовился к этому моменту с тех пор, как вошел в класс. Неудивительно, что он не спешил раздавать бумаги.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается похоже на оскал.

– Очень рада, что ты смог к нам присоединиться.

Он сжимает зубы.

– Как я мог пропустить такое, напарник. – Он смотрит на макет, и на мгновение на его лице появляется намек на удивление. Похоже, он даже впечатлен.

Так и должно быть. Впечатлен и в то же время стыдится того, что видит макет впервые.

– Классно сделано, – бормочет он, занимая свое место на противоположной стороне миниатюрной Мейн-стрит. – Я вижу, ты забыла о реабилитационном центре, который я предложил, но…

– Будь у меня больше помощников, возможно, я бы удовлетворила их необоснованные притязания.

Он тихо стонет.

– Забота о животных, травмированных в результате туризма и потребительского отношения, не является…

Мистер Чавес громко кашляет в кулак, прерывая перебранку, и обводит нас усталым взглядом.

– Всего два дня, ребята. Вам придется потерпеть общество друг друга буквально пару дней. Мы можем закончить доклад без кровопролития?

– Конечно, мистер Чавес, – говорю я одновременно с Квинтом, который отвечает:

– Извините, мистер Ч.

Я бросаю на него взгляд.

– Мне продолжать, или хочешь что-то добавить?

Квинт отвешивает мне поклон.

– Сцена в твоем распоряжении, – говорит он и добавляет еле слышно:

– Не то чтобы ты собиралась с кем-то ее делить.

Несколько ребят в первом ряду слышат его и хихикают. О да, он тот еще хохмач. В следующий раз попробуйте вы поработать с ним и тогда поймете, как это забавно.

Я снова пытаюсь улыбнуться.

Но, когда поворачиваюсь к презентационной доске, в голове совершенно пусто.

На чем я остановилась?

О, нет. Только не это.

Вот оно. Мой худший кошмар. Я знала, что когда-нибудь это случится. Знала, что все забуду.

И я уверена, что во всем виноват Квинт.

Паника захлестывает меня, и свободной рукой я начинаю лихорадочно перебирать карточки. Курорт и спа… прокат электрических велосипедов… Пара карточек выскальзывает и летит на пол. Лицо раскаляется, как конфорка на плите.

Квинт наклоняется и поднимает упавшие карточки. Я выхватываю их у него, сердце бешено колотится. Я чувствую, как весь класс сверлит меня глазами.

Я ненавижу Квинта. Его полное пренебрежение ко всем, кроме самого себя. Его упорное нежелание являться вовремя. Его неспособность сделать хоть что-нибудь полезное.

– Я тоже могу кое-что рассказать, – говорит Квинт.

– Я уже это делаю! – огрызаюсь я.

– Ладно, хорошо. – Он поднимает руки в защитном жесте. – Просто уточнил. Это ведь и моя презентация, знаешь ли.

Действительно. Он же так много работал над ее подготовкой.

– Что же все-таки сделает Фортуна-Бич уникальным местом? – шепчет Джуд. Я замираю и смотрю на него с благодарностью, сравнимой со злостью на Квинта. Джуд снова сигналит мне поднятыми вверх большими пальцами, и, возможно, сегодня телепатия близнецов работает, потому что я уверена, что слышу его ободряющие слова:

– Ты справишься, Прю. Просто расслабься.

Тревога отпускает. В миллионный раз я спрашиваю себя, зачем мистеру Чавесу понадобилось мучить нас вынужденным партнерством, если мы с Джудом могли бы составить потрясающую команду. Десятый класс мог бы стать приятным времяпрепровождением, если бы не морская биология и Квинт Эриксон.

Два

– Спасибо, – одними губами отвечаю я Джуду, откладывая карточки. Все, чего мне не хватало, – простого напоминания. И теперь, казалось бы, забытые слова возвращаются. Я продолжаю рассказывать, изо всех сил стараясь не обращать внимания на присутствие Квинта. Многие уже уткнулись в бумаги, которые он раздал, так что не все глазеют на нас.

– Как я уже говорила, что действительно привлечет совершенно новое поколение эко-сознательных туристов, так это предлагаемая нами уникальная программа мероприятий и приключений. Наши гости смогут погрузиться на дно океана на борту частной субмарины. Принять участие в организованных турах на каяках на остров Аделай, где каждый сможет пометить, отследить своего собственного тюленя и даже дать ему имя. И, что мне особенно нравится, мы будем каждую неделю устраивать зажигательные пляжные вечеринки.

Последняя реплика пробуждает некоторый интерес в остекленевших глазах одноклассников. Эзра даже ухает как филин. Он, конечно, не останется в стороне.

Приободрившись, я продолжаю:

– Совершенно верно. Фортуна-Бич скоро прославится регулярными пляжными вечеринками, где можно насладиться экологически чистыми морепродуктами, исключительно органическими закусками и общением с эко-сознательными единомышленниками. И – самое главное! – каждый участник вечеринки сразу получит мешок для мусора и граббер-захват для уборки, а в конце праздника, наполнив этот мешок мусором, собранным на наших пляжах, сможет обменять его на многоразовую холщовую сумку с самостоятельно выбранными подарками. Такими, как…

Я откладываю указку и тянусь к своей сумке, оставленной на полу.

– Алюминиевая бутылка для воды, не содержащая бисфенол А[2]!

Я достаю бутылку и бросаю ее в класс. Джозеф, удивленный не меньше, чем остальные, едва успевает поймать ее.

– Бамбуковая посуда, которую можно брать с собой в любую поездку! Дневник из переработанных материалов! Твердый шампунь в упаковке без пластика!

Я, как фокусник, достаю из сумки подарки и кидаю их одноклассникам. Теперь они точно проснулись.

Подарки закончились, и я, скатав сумку в комок, запускаю ее в сторону мистера Чавеса. Но Эзра перехватывает ее на лету. Все обращают внимание на то, что на каждом из подарков есть придуманные мною логотип и слоган:

ФОРТУНА-БИЧ: ЗДЕСЬ ПРИРОДА ДРУЖЕЛЮБНА К ТЕМ, КТО ДРУЖИТ С ПРИРОДОЙ!

– Эти и многие другие идеи подробно изложены в нашем докладе. – Я указываю на одну из копий на ближайшем лабораторном столе. – По крайней мере, я на это надеюсь. Просто я не видела полного текста доклада, и что-то мне подсказывает, что он был закончен минут за десять до начала урока.

Я мило улыбаюсь Квинту.

Он выглядит напряженным. С оттенком злости, но не без самодовольства.

– Думаю, ты никогда этого не узнаешь.

От этого комментария я начинаю сомневаться, но он этого и добивается. В конце концов, я же один из авторов доклада. Квинт догадывается, что я схожу с ума от желания заглянуть в текст и проверить, все ли там в порядке.

– Прежде чем закончить, – говорю я, обращаясь к классу, – мы хотим воспользоваться возможностью поблагодарить мистера Чавеса за то, что на его уроках мы многое узнали об удивительном уголке мира, в котором живем; о невероятных морских обитателях и экосистемах, соседствующих с нами. Не знаю, как остальные, но лично я хочу участвовать в принятии решений, которые смогут обеспечить защиту и сохранность океана для наших детей и внуков. И, к всеобщему удовольствию, как, надеюсь, нам сегодня удалось доказать: выбирая зеленый путь, Фортуна-Бич принесет много зелени!

Я потираю пальцы, делая вид, будто пересчитываю наличность. Я говорила Квинту о том, как собираюсь закончить свою речь. Предполагалось, что мы произнесем эту фразу вместе, но он, конечно же, промолчал. Даже не потрудился подыграть мне с воображаемой пачкой денег.

– Спасибо за внимание.

Класс начинает аплодировать, но Квинт делает шаг вперед и поднимает руку.

– Если позволите, я кое-что добавлю.

Мой энтузиазм вянет на глазах.

– А это обязательно?

Он ухмыляется и поворачивается ко мне спиной.

– Устойчивое развитие[3] и туризм обычно не сочетаются. Самолеты сильно загрязняют атмосферу, а люди, как правило, мусорят гораздо больше, когда путешествуют, чем когда остаются дома. Тем не менее, туризм приносит пользу местной экономике, так что он никуда не денется. Конечно, мы хотим, чтобы Фортуна-Бич приобрел репутацию курорта, где заботятся не только об отдыхающих, но и о дикой природе.

Я вздыхаю. Разве не об этом я только что говорила?

– Если вы прочтете доклад, который лежит перед вами, – продолжает Квинт, – хотя я уверен, что никто из вас, кроме мистера Чавеса, этого не сделает, то увидите, что одна из наших важных инициатив – создание Центра спасения морских животных Фортуна-Бич как приоритетного туристического направления.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не закатить глаза. Он уже год носится с этой идеей реабилитационного центра. Но кто захочет провести отпуск, глядя на истощенных дельфинов в унылых тесных бассейнах, если можно плавать с дельфинами в настоящей бухте?

– Чтобы люди поняли, как их поведение отражается на окружающей среде, им нужно своими глазами увидеть последствия собственных действий, вот почему мы… – Он выдерживает паузу. – Вот почему я считаю, что любые планы развития экотуризма должны быть сосредоточены на образовании и волонтерстве. В докладе об этом говорится более подробно. Спасибо.

Он поворачивается ко мне. Мы обмениваемся взглядами, полными взаимного презрения.

Ну, вот и все. Наконец-то. Этот ужасный, изматывающий проект закончен.

Я свободна.

– Благодарю вас, мистер Эриксон, мисс Барнетт, – говорит мистер Чавес, листая доклад, и я не могу не задаться вопросом, включил ли в него Квинт хотя бы какие-то мои идеи. Курорт, велосипеды, пляжные вечеринки? – Полагаю, это довольно очевидно, но не могли бы вы уточнить, какой вклад каждый из вас внес в этот проект?

– Я сделала макет и презентационную доску, придумала и заказала экологически чистые товары. Добавлю, что с самого начала я была менеджером проекта в целом.

Квинт фыркает.

Мистер Чавес приподнимает бровь.

– Вы не согласны, мистер Эриксон?

– О, что вы! – Он неистово качает головой. – Она определенно руководила. Чрезвычайно активный менеджмент, нет слов.

Я напрягаюсь. На языке вертится гневная отповедь. Кто-то должен был взять это на себя! Ты же не соизволил поучаствовать и сделать хоть что-нибудь! Но, прежде чем я успеваю выпалить все это, мистер Чавес спрашивает:

– А вы написали доклад?

– Да, сэр, – отвечает Квинт. – И предоставил фотографии.

Учитель одобрительно хмыкает, словно получил важную информацию, но мои губы кривятся в усмешке. Предоставил фотографии? Простите, но даже второклассник способен вырезать фотографии из журнала National Geographic и наклеить их на картон.

– Отлично. Спасибо вам обоим.

Мы выбираем разные проходы между рядами, чтобы вернуться на свои места, но мистер Чавес останавливает меня.

– Пруденс! Давай оставим указку у доски, хорошо? Не хотелось бы, чтобы мистер Эриксон получил увечья, когда мы так близки к окончанию учебного года.

Под смех одноклассников я возвращаю указку на место, стараясь не выглядеть совсем уж побитой. Теперь, когда руки свободны, я подхватываю макет и несу его к нашему общему столу.

Подперев голову рукой и прикрывая рот ладонью, Квинт наблюдает за мной. Или за макетом. Жаль, что я не могу читать его мысли. Жаль, что не вижу в нем раскаяния за то, что он палец о палец не ударил, чтобы мне помочь. Или, по крайней мере, стыда за то, что он опоздал в самый важный день года, бросив меня на произвол судьбы.

Я бы с удовольствием увидела его смущение от осознания того, что моя часть проекта полностью затмила его вклад. Сгодилось бы даже хоть какое-то проявление признательности за то, что я весь год тянула на себе наше так называемое партнерство.

Я ставлю макет на стол и сажусь на место. Наши стулья стоят по краям стола, потому что мы оба инстинктивно стремимся держаться как можно дальше друг от друга. Вот уже несколько месяцев с моего правого бедра не сходят синяки от ударов о ножку стола.

Квинт отрывает взгляд от макета.

– Я думал, мы отказались от лодочных экскурсий на Аделай, поскольку они могут нанести вред популяции морских слонов.

Мое внимание приковано к мистеру Чавесу, который подходит к доске.

– Если хочешь, чтобы люди заботились о морских слонах, следует показать им морских слонов. Причем не тех полумертвых, которых кормят из бутылочек на операционных столах.

Он открывает рот, и я чувствую, что он готов ответить. А я готова опровергнуть любую глупость, которую он собирается произнести. Во мне снова вспыхивает ярость. Так и хочется крикнуть:

– Ты не мог бы исчезнуть? Просто. Хотя бы. Раз?

Но Квинт вовремя останавливается и лишь качает головой, так что я тоже сдерживаю гнев.

Мы оба молчим. Макет стоит между нами, тут же лежит и экземпляр доклада, хотя я упорно отказываюсь брать его в руки. Впрочем, я вижу обложку. По крайней мере, он сохранил название, о котором мы договорились: «Сохранение природы Фортуна-Бич через экотуризм», доклад Пруденс Барнетт и Квинта Эриксона. Морская биология, курс мистера Чавеса. Под нашими именами – душераздирающая фотография морского зверя, может быть, калана, морского льва или даже тюленя – никогда не удавалось их различать. Обмотанный леской, скрюченный как мумия, с глубокими рваными ранами на шее и плавниках, бедняга смотрит в объектив черными глазами, являя собой самое трагическое зрелище, какое я когда-либо видела.

Я сглатываю. Фото никого не оставит равнодушным, надо отдать ему должное.

– Вижу, ты поставил мое имя первым.

Сама не знаю, кто меня тянет за язык. Трудно сказать, что вообще заставляет меня разговаривать с Квинтом. Есть в нем что-то такое, из-за чего я физически не могу держать рот на замке. Словно у меня в запасе осталась одна пуля, и я не могу не выстрелить в последний раз.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я умею расставлять слова в алфавитном порядке, – бормочет он. – В конце концов, детский сад я прошел.

– Потрясающе, – огрызаюсь я.

Он вздыхает.

Мистер Чавес делает пометки в блокноте и улыбается классу.

– Спасибо всем за фантастические презентации. Я впечатлен усердной работой и творческим подходом, которые вы показали в этом году. Завтра я выставлю всем оценки. А теперь, пожалуйста, передайте мне свои заключительные лабораторные отчеты.

Все начинают рыться в своих рюкзаках, поскрипывая стульями и шурша бумагой. Я выжидательно смотрю на Квинта.

Он явно в замешательстве.

Я поднимаю бровь.

Его глаза широко распахиваются.

– Ох! – Он открывает рюкзак и пытается что-то найти в своих мусорных залежах. – Я совсем забыл об этом.

Да чтоб тебя!

– Ты забыл его принести? – спрашиваю я. – Или забыл сделать?

Он морщится.

– А если и то и другое?

Я закатываю глаза, а он вскидывает руку. От его мимолетного смущения не осталось и следа.

– Тебе не надо в этом признаваться.

– Признаваться? – машинально повторяю я, хотя в голове крутится множество самых разных, но одинаковых по смыслу, слов: никчемный, ленивый, беспомощный…

– Я поговорю с мистером Чавесом, – продолжает он. – Скажу ему, что мой просчет и что я отправлю ему отчет по электронной почте сегодня вечером…

– Не утруждай себя. – Я открываю свою папку по биологии, где сверху лежит лабораторный отчет, аккуратно распечатанный и снабженный дополнительной круговой диаграммой экологической токсикологии. Перегнувшись через стол, я передаю отчет дальше по рядам.

Повернувшись к Квинту, я вижу, что он… злится?

– В чем дело? – спрашиваю я.

Он кивает на отчет, исчезающий в стопке остальных.

– Ты не доверила мне сделать его?

Я выдерживаю его взгляд.

– И оказалась права.

– А как насчет того, что мы команда? Может, вместо того чтобы делать его в одиночку, стоило напомнить мне? Я бы справился.

– Не мое дело – напоминать тебе о домашних заданиях. Как и о том, что надо вовремя приходить на урок.

– Я был…

Я обрываю его на полуслове, раздраженно всплеснув руками.

– Где ты был, это уже неважно. Давай просто скажем спасибо за то, что наше партнерство наконец завершилось.

Он что-то сипит в ответ, и хотя я думаю, что он со мной согласен, все равно вспыхиваю от злости. Я весь год тащила на себе нашу команду и, можно сказать, пахала за двоих. Я – лучшее, что могло с ним случиться.

Мистер Чавес собирает переданные ему отчеты.

– Да, я знаю, что завтра последний учебный день, и вам не терпится уйти на каникулы. Но урок еще не кончился, и поэтому, будьте добры, запишите домашнее задание.

Класс дружно стонет, а мистер Чавес берет зеленый маркер и начинает писать на белой доске.

– Знаю, знаю. Но сами подумайте. Возможно, это мой последний шанс поделиться с вами великим знанием. Не лишайте меня этого удовольствия, хорошо?

Я беру ручку и записываю задание в дневник.

Квинт этого не делает.

Звенит звонок, и он первым выходит из класса.

Три

– Я в принципе не против домашних заданий, – говорит Джуд, лениво листая учебник морской биологии. – Но в предпоследний день учебного года?! Это признак тирана и деспота.

– Ой, перестань ныть, – одергивает его Ари, отвлекаясь от меню. Каждый раз, когда мы приходим сюда, она долго изучает его, хотя мы всегда заказываем одно и то же.

– По крайней мере, тебе предстоит летний отдых. А нам учителя дали подробные списки книг и планы заданий, чтобы «занять нас» на время каникул. Июль – месяц греческой мифологии. Ура.

Мы с Джудом отвечаем ей потрясенными взглядами. Мы сидим за угловым столиком в «Энканто», нашем любимом кафе на Мейн-стрит. Здесь бывает довольно много туристов, потому что пляж совсем рядом, часть его даже видна из окон. Но переполненным кафе бывает только по выходным, что делает его идеальным местом для тихих посиделок после уроков. Да и еда здесь – сочетание мексиканской и пуэрториканской кухни – просто потрясающая. К тому же Карлос, хозяин заведения, угощает нас бесплатной газировкой и приносит сколько угодно чипсов и сальсы. И никогда не жалуется на то, что мы занимаем популярный угловой стол. Честно говоря, я думаю, что ему нравится наша компания, даже если мы заказываем еду только в интервале от трех до шести пополудни, когда фирменные закуски подают за полцены.

– Что такое? – спрашивает Ари, наконец заметив наши взгляды.

– Я бы в любое время предпочел изучать греческую мифологию вместо планктона, – говорит Джуд, кивая на иллюстрацию в учебнике.

Ари фыркает в своей фирменной вы-ребята-не-догоняете манере. И, надо признать, так оно и есть. С тех пор как мы познакомились почти четыре года назад, у нас не утихают споры о том, что хуже – учиться в престижной частной школе Святой Агнессы или в нашей, Фортуна-Бич. Типичная история из серии «где трава зеленее». Мы с Джудом вечно завидуем малопонятным темам и планам уроков, на которые жалуется Ари. Ну, скажем, «Как трансконтинентальная торговля специями изменила ход истории» или «Влияние язычества на современные религиозные традиции». Ари же тоскует по подростковой «нормальности» с убогими столовскими обедами и отсутствием необходимости носить школьную форму.

Что, на мой взгляд, вполне справедливо.

Однако Ари не отрицает, что музыкальная программа в школе Святой Агнессы не может сравниться ни с одной государственной школой. Если бы не специализированные занятия по теории музыки и композиции, подозреваю, что Ари умоляла бы родителей перевести ее в другую школу.

Мы с Джудом возвращаемся к своим записям, а Ари обращает внимание на двух женщин за десертом, сидящих за соседним столиком. Перед Ари лежит раскрытый блокнот, а ее лицо становится задумчивым. Так бывает, когда она пытается подобрать рифму, сочиняя очередную песню. Я представляю себе балладу о кокосовом пудинге и первой любви. Почти все песни Ари посвящены ранней любви. Или страданиям из-за того, что в любви что-то пошло не так. Третьего не дано. Хотя, думаю, это можно сказать почти обо всех песнях.

Я перечитываю задание еще раз, надеясь, что это натолкнет меня на какую-нибудь идею. Двести пятьдесят слов о том, какие виды адаптации к жизни под водой могут быть полезны в нашей наземной среде обитания. Задание несложное. Мне следовало бы разобраться с ним еще час назад. Но после нескольких бессонных ночей, посвященных докладу об экотуризме, я чувствую себя так, словно мозг пропустили через мясорубку.

– Вот, нашел! Гигантская акула!

Джуд показывает мне картинку в учебнике. На снимке изображена поистине ужасающая акула с широко открытой пастью-пещерой, обнажающей не только огромные острые зубы, а как будто ее скелет, грудную клетку или что-то еще, уходящее вглубь тела. Это напоминает мне сцену, в которой кит проглотил Пиноккио.

– Она плавает у самой поверхности воды, подхватывая все, что попадается на пути.

– И чем это могло бы быть полезно тебе? – спрашиваю я.

– Эффективностью. Любая еда, мимо которой я прохожу, могла бы просто попадать мне в горло. Мне бы не приходилось жевать или останавливаться, чтобы поесть. – Он делает паузу, и его взгляд становится задумчивым. – На самом деле, из этого мог бы получиться отличный монстр подземелий.

– Лучше сказать, отвратительное чудовище, – замечаю я.

Он пожимает плечами и делает пометку в блокноте, который всегда у него под рукой.

– Кажется, кто-то из нас помешан на тайм-менеджменте.

Он в чем-то прав. Я ворчу и в шестой раз пролистываю учебник, а Джуд тянет к себе наш общий ноутбук. Вместо того чтобы открыть новый документ, он просто удаляет мое имя наверху, заменяет его своим и начинает печатать.

– Вот вам подкрепление, рабочие пчелки. – Карлос появляется с корзинкой кукурузных чипсов, гуакамоле и двумя видами сальсы. Сладкая сальса на основе гуайявы – для меня и Джуда, а ужасно острая, псевдомазохистская (чего ради проделывать с собой такое?) – для Ари.

– Учеба еще не закончилась?

– У нас завтра последний день, – отвечает Джуд. – Ари на каникулах с прошлой недели.

– Значит ли это, что я буду видеться с вами чаще? Или реже?

– Чаще, – отвечает Ари, улыбаясь ему. – Мы собираемся едва ли не жить здесь все лето, если ты не против.

Ари как школьница влюблена в Карлоса с тех самых пор, как мы начали приходить сюда. Это может показаться немного странным, учитывая, что ему, наверное, около сорока. Но он ужасно похож на молодого Антонио Бандераса. Да еще пуэрториканский акцент и умение готовить! И как тут винить девушку за то, что она немного влюблена?

– Вам троим здесь всегда рады, – говорит он. – Только постарайтесь не слишком злоупотреблять моей политикой бесплатной газировки, ладно?

Мы благодарим его за чипсы, и он неторопливо отходит к другому столику.

Джуд откидывается на спинку дивана и отряхивает руки.

– Готово.

Я отрываю взгляд от фотографии морского черта.

– Что? Уже?

– Всего двести пятьдесят слов. И от выполнения этого задания ничего не зависит. Поверь мне, Прю, это всего лишь попытка тирана и деспота проверить нашу преданность. Не зацикливайся.

Я хмурюсь. Мы оба знаем, что для меня это невозможно.

– Вот этот хорош! – Ари показывает чипсом на фото в учебнике. Капля сальсы падает на уголок страницы. – Ой, прости.

Я вытираю пятно салфеткой.

– Не хочу быть морским чертом.

– Задание состоит не в том, чтобы рассказать, кем бы ты хотела стать, – говорит Джуд, – требуется описать, какая адаптация может оказаться полезной.

– У тебя был бы встроенный фонарик, – добавляет Ари. – Это было бы очень кстати.

Я задумчиво мурлычу себе под нос. В общем-то, идея неплохая. Можно написать что-нибудь о том, каково быть лучиком света в темные времена, что, возможно, чересчур поэтично для научной статьи, но все же.

– Ладно, хорошо, – соглашаюсь я, придвигая к себе ноутбук. Сохранив документ Джуда, я создаю свой файл.

Когда я заканчиваю первый абзац, у входа в кафе поднимается суматоха. Я оглядываюсь и вижу женщину, которая катит перед собой тележку с динамиками, электронным оборудованием, маленьким телевизором, стопкой толстых папок и связками проводов.

– Ты пришла! – кричит Карлос из-за стойки бара так громко, что все оборачиваются к незнакомке. Она останавливается, подслеповато щурясь в тускло освещенном зале после яркого дневного солнца. Карлос бросается к ней и хватает тележку.

– Я помогу. Думаю, мы установим это прямо здесь.

– О, спасибо. – Она отбрасывает с лица длинную челку, выкрашенную в ярко-красный цвет. Остальные волосы собраны в небрежный пучок на макушке, и корни выдают в ней натуральную блондинку. Одежда на ней тоже примечательная: поношенные выцветшие ковбойские сапоги; темные джинсы, в которых прорех не меньше, чем денима; бордовый бархатный топ; а бижутерии столько, что она могла бы потопить небольшую лодку. Все это совершенно не похоже на шорты для серфинга и пляжные шлепанцы, которые носит большинство гуляющих по Мейн-стрит в это время года.

А еще она красивая. Действительно потрясающая. Правда, описать ее внешность трудно, учитывая толщину черной подводки для глаз и слегка размазанную фиолетовую помаду. Если бы она была местной, мы наверняка давно заметили бы ее, но я уверена, что вижу ее впервые.

– Как тебе здесь? – спрашивает Карлос, не обращая внимания на то, что большинство посетителей не сводят с них глаз.

– Прекрасно. Чудесно, – отвечает женщина с легким южным акцентом. Они с Карлосом стоят на небольшой сцене, где по выходным часто выступают группы и звучит живая музыка. Женщина осматривается и показывает на стену:

– Это единственная розетка?

– Есть еще одна. – Карлос отодвигает от стены стойку для грязной посуды.

– Отлично. – Женщина поворачивается, разглядывая телевизоры, которые висят на стенах по всему кафе и почти всегда настроены на спортивные каналы.

– Да, превосходно. Подходит. Славное у тебя местечко.

– Спасибо. Тебе помочь в установке или?..

– Нет, я все сделаю сама. Мне это не впервой. – Отказывается она.

– Ладно, хорошо. – Карлос делает шаг назад. – Принести тебе выпить?

– О! Хм… – Она ненадолго задумывается. – «Ширли Темпл»[4]?

Карлос смеется:

– Конечно!

Он возвращается к бару, а незнакомка передвигает столы и устанавливает привезенное оборудование. Через несколько минут она подхватывает стопку папок и подходит к ближайшему столу. Нашему столу.

– Я так понимаю, вы и есть достойная молодежь Фортуна-Бич? – Спрашивает она, рассматривая наши учебники и компьютеры.

– Что вы затеваете? – Ари кивает в сторону тележки с оборудованием.

– Еженедельный вечер караоке! – отвечает женщина. – Ну, сначала проведем один, но надеемся, что станет еженедельным.

Караоке? Я тут же представляю себе завывающих стариков и визжащих дамочек средних лет, пьяные компании, поющие мимо нот, и… о, нет. Прощайте, тихие посиделки за домашними заданиями. Хорошо, что учебный год заканчивается.

– Меня зовут Триш Роксби, и я буду ведущей, – продолжает она. Не встречая ответного энтузиазма, она указывает большим пальцем в сторону бара. – Вы разве не видели объявлений? Карлос сказал, что уже пару недель рекламирует мероприятие.

Я смотрю в сторону бара. И не сразу, но все-таки замечаю на доске у двери, над списком ежедневных фирменных блюд, нацарапанное кривыми буквами объявление: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЕ КАРАОКЕ-ВЕЧЕРИНКИ, КАЖДЫЙ ВТОРНИК В ШЕСТЬ ВЕЧЕРА, НАЧИНАЯ С ИЮНЯ. ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ!

– Ну, так что, присоединитесь к нам сегодня? – спрашивает Триш.

– Нет! – хором отвечаем мы с Джудом.

Ари лишь прикусывает нижнюю губу, поглядывая на папку.

Триш смеется:

– Это не так страшно, как кажется. Обещаю, будет очень весело. К тому же девушкам нравится, когда им поют серенады.

Джуд неловко мнется, понимая, что обращаются к нему.

– Э-э. Нет. Это моя сестра-близнец. – Он кивает на меня, а потом жестом указывает на себя и Ари. – И мы не… – Он замолкает.

– Неужели? Сестра-близнец? – восклицает Триш, пропуская мимо ушей его намек на то, что они с Ари просто друзья. Она переводит взгляд с меня на Джуда и медленно кивает. – Да, так и есть. Теперь вижу.

Она лжет. Никто никогда не верит, что мы с Джудом родственники, и уж тем более близнецы. Мы совершенно не похожи. Джуд высокий – шесть футов один дюйм[5] – и тощий, как наш папа. Мой рост пять футов пять дюймов[6] и пышные формы, как у мамы. (Наша бабушка любит шутить, что я забрала себе все «детские припухлости» Джуда еще в утробе матери. Я не находила в этой шутке ничего смешного даже в детстве, не нахожу и теперь. Тут можно было бы вставить смайлик, закатывающий глаза.)

Джуд – блондин с очень бледной кожей. Прямо как у вампира. На солнце он обгорает за тридцать секунд, и в этом смысле жизнь в Южной Калифорнии доставляет ему немало проблем. Другое дело я – брюнетка, уже к концу июня щеголяющая вполне приличным загаром. У Джуда точеные скулы. У меня ямочки на щеках. Полные чувственные губы придают Джуду некоторое сходство с моделями марки «Аберкромби», хотя он терпеть не может, когда я так говорю. А чем могу похвастаться я? Ну, по крайней мере, у меня есть губная помада.

Триш смущенно откашливается.

– Так вы когда-нибудь бывали на караоке-вечеринках?

– Нет, – отвечает Ари. – Хотя я подумывала об этом.

Мы с Джудом обмениваемся взглядами, потому что на самом деле нам доводилось петь под караоке. Много раз. Когда мы были помладше, родители водили нас в гастропаб, где в первое воскресенье каждого месяца устраивали семейное караоке. Мы исполняли исключительно репертуар «Битлз», и папа всегда заканчивал «свой сет», как он это называл, песней «Дорогая Пруденс», а потом созывал всех нас на «Эй, Джуд». К концу вечеринки весь ресторан уже распевал: нааа-на-на… на-на-на-на! Даже Пенни присоединялась к нам, хотя ей было всего два или три года, и вряд ли она понимала, что происходит. Это было волшебно.

Во мне вспыхивает легкая ностальгия, когда я вспоминаю, как фальшивил папа в песне «Пенни-Лейн», а мама усердствовала в исполнении «Эй, бульдог».

Но однажды, когда мне было лет десять или одиннадцать, нетрезвый голос выкрикнул из зала: «Может, этому ребенку стоит меньше петь и больше приседать?»

Мы все знали, кого он имел в виду. И этот случай совершенно разрушил магию караоке.

Если подумать, именно тогда и родился мой страх публичных выступлений – этот вселенский ужас от того, что все якобы будут наблюдать за мной, критиковать меня, ждать, когда я облажаюсь.

– Ладно, ребята, просто подумайте.

Триш кладет папку на стол рядом с корзинкой чипсов. Достает из кармана ручку и несколько листов бумаги и оставляет их рядом.

– Если вспомните песню, которую захотите спеть, просто напишите здесь ее название и передайте мне. Идет? А если нужной вам песни не окажется в сборнике, дайте мне знать. Поищу в Интернете. – Она подмигивает нам и переходит к соседнему столику.

Мы сидим, глядя на папку, как на ядовитую змею.

– Вот еще, – бормочет Джуд, начиная складывать свои вещи в рюкзак. – Этому не бывать.

Я чувствую то же самое. Ничто на свете не заставит меня выйти на сцену и спеть перед толпой незнакомцев. Да даже и перед своими, если уж на то пошло. Фортуна-Бич – городок небольшой, и всюду можно наткнуться на кого-то из знакомых. Даже сейчас, оглядываясь по сторонам, я замечаю за стойкой бара маминого парикмахера, а за одним из столиков – управляющего бакалейной лавкой на углу.

Однако Ари все еще смотрит на папку. В ее глазах зажигается азарт.

Я слышала, как поет Ари. У нее неплохо получается. По крайней мере, она не фальшивит. К тому же она хочет быть композитором. С детства мечтает сочинять песни. И все мы знаем, что, если она хочет добиться хоть какого-то успеха, рано или поздно ей придется запеть.

– Тебе стоит попробовать, – говорю я, подталкивая к ней папку.

Она вздрагивает.

– Ну, не знаю. Что я вообще могу спеть?

– Скажем, любую песню из записанных за последние сто лет? – говорит Джуд.

Она молча смотрит на него, но его комментарий ей явно нравится. Ари любит музыку. Всякую. В этом смысле она ходячая Википедия, охватывающая все направления, от джаза тридцатых годов до панк-рока восьмидесятых и современного инди. На самом деле мы, наверное, никогда бы не встретились с ней, если бы не ее одержимость. Мои родители владеют музыкальным магазином «Венчерс Винил» в квартале от Мейн-стрит, названным в честь популярной серф-рок-группы шестидесятых[7]. Ари начала приходить туда, когда мы учились в средней школе. Карманных денег у нее водилось куда больше, чем когда-либо получала я, и каждый месяц она приходила и покупала столько пластинок, сколько могла себе позволить.

Мои родители обожают Ари. Они в шутку называют ее своим шестым ребенком. И говорят, что Ари в одиночку поддерживает их бизнес последние несколько лет, что могло бы показаться милым, если бы я не боялась, что это недалеко от истины.

Ари с надеждой переводит взгляд на меня:

– Мы можем спеть дуэтом?

Я сдерживаю инстинктивное и страстное «нет» и вместо этого безнадежно киваю на учебник.

– Прости. Мне нужно закончить эту работу.

Она хмурится.

– Джуд написал свою статью за десять минут. Давай, соглашайся. Может, что-нибудь из «Битлз»?

Я не уверена, предлагает она это из-за моей любви к «Битлз» или потому, что это единственная группа, чьи песни я знаю наизусть. Мы с братьями и сестрами выросли в музыкальном магазине – можно сказать, с раннего детства купались в море разнообразной музыки, – но никто, по мнению моих родителей, никогда не сравнится с «Битлз». Они даже назвали всех своих пятерых детей в честь песен «Битлз» – «Эй, Джуд», «Дорогая Пруденс», «Люси в небесах с алмазами», «Пенни-Лейн» и «Элинор Ригби».

Понимая, что Ари все еще ждет ответа, я вздыхаю:

– Может быть. Не знаю. Мне нужно закончить это.

Она листает песенник, а я пытаюсь сосредоточиться на домашнем задании.

– «Ширли Темпл» звучит неплохо, – говорит Джуд. – Кто-нибудь хочет пить?

– Немного по-девчачьи, тебе не кажется? – поддразниваю я.

Он пожимает плечами и выскальзывает из-за столика.

– Мне достаточно комфортно в моей мужественности.

– Я хочу твою вишенку! – кричит ему вслед Ари.

– Эй, этот парень, с которым ты заигрываешь, – мой брат!

Джуд замирает, смотрит на меня, потом на Ари и стремительно краснеет.

Мы с ней хохочем. Джуд качает головой и идет к бару. Я складываю ладони рупором и кричу ему вдогонку:

– Да, и нам тоже принеси!

Он, не оглядываясь, машет рукой, давая понять, что услышал.

Нам не положено заходить в зону «двадцать один плюс», поэтому Джуд останавливается у невидимого барьера, чтобы передать бармену наш заказ.

Я успеваю написать еще один абзац, когда Джуд возвращается с тремя высокими стаканами, наполненными шипучей розовой газировкой. В каждом двойные вишенки. Не спрашивая разрешения, Ари берет ложку и, вычерпывая вишни из наших с Джудом стаканов, перекладывает их себе.

– Всем привет и добро пожаловать на нашу первую еженедельную караоке-вечеринку! – говорит Карлос в микрофон, который принесла с собой Триш. – Меня зовут Карлос, и я управляю этим заведением. Я очень ценю ваше отношение и надеюсь, что вы весело проведете этот вечер. Не стесняйтесь. Мы все здесь друзья, так что поднимайтесь на сцену и выкладывайтесь на всю катушку! Я рад представить вам ведущую нашего караоке, Триш Роксби.

Раздаются негромкие аплодисменты. Триш берет микрофон, а Карлос идет к кухне.

– Эй, эй, разве ты не споешь? – останавливает его Триш.

Карлос оборачивается, в ужасе распахивает глаза, и усмехается:

– Может быть, на следующей неделе?

– Ловлю тебя на слове, – говорит Триш.

– Я сказал, может быть. – Карлос отходит подальше.

Триш улыбается завсегдатаям кафе:

– Привет, ребята, очень рада быть здесь сегодня с вами. Знаю, никто не любит выходить первым, поэтому я сама начну эту вечеринку. Пожалуйста, передайте мне записки, чтобы я знала, какие песни вы хотите спеть, иначе вам придется слушать меня следующие три часа.

Она включает установку, и из динамиков доносится гитарный рифф «Я люблю рок-н-ролл» в исполнении Джоан Джетт.

Я стараюсь не застонать в голос, но… нет. Как можно сосредоточиться на домашнем задании, когда такое звучит фоном? Это же кафе, а не рок-концерт.

– Хм, неожиданно, – говорит Джуд.

– Ага! – Ари одобрительно кивает. – Она действительно хороша.

– Я не об этом. – Джуд толкает меня локтем в бок. – Прю, смотри. Там Квинт.

Четыре

Я резко вскидываю голову. На мгновение мне кажется, что Джуд меня просто разыгрывает. Но нет, вот же он. Квинт Эриксон, рядом с табличкой «ВЫБИРАЙТЕ МЕСТО НА СВОЙ ВКУС» прямо у входа. Он с девушкой, мне не знакомой, миниатюрной азиаткой. Ее волосы собраны в два небрежных хвостика. На ней джинсовые шорты и выцветшая футболка с изображением снежного человека и надписью ЧЕМПИОН МИРА ПО ИГРЕ В ПРЯТКИ.

И если Квинт с интересом наблюдает за тем, как Триш старается от души, то девушка полностью поглощена своим телефоном.

– Эй. – Ари склоняется над столом и едва ли не шепчет, хотя никто не может нас услышать. Гортанный голос Триш Роксби, призывающий «детку» опустить еще одну монету в музыкальный автомат, перекрывает все звуки. – Это Квинт? Тот самый Квинт?

Я хмурюсь:

– Что значит «тот самый»?

– Ну как, что? Ты же только о нем и говорила весь этот год.

У меня вырывается смешок, короткий и безрадостный.

– А вот и нет!

– Вроде того, – говорит Джуд. – Не знаю, кто из нас больше рад началу летних каникул. Ты – потому что тебе больше не придется иметь с ним дело, или я, избавленный от повинности выслушивать твои жалобы на него.

– Он симпатичнее, чем я себе представляла, – замечает Ари.

– О да, тот еще жеребчик, – усмехается Джуд. – Все обожают Квинта.

– Только потому, что его несуразность взывает к низшим инстинктам общества.

Джуд фыркает.

– К тому же, – я понижаю голос, – не так уж он привлекателен. Эти брови…

– Что ты имеешь против его бровей? – Ари смотрит на меня так, словно мне должно быть стыдно.

– О, я тебя умоляю. Они же просто огромные, – поясняю я. – Да и голова у него какой-то странной формы. Она какая-то… квадратная.

– Не слишком ли предвзято? – бормочет Ари, бросая на меня насмешливый взгляд, который словно просвечивает меня до костей.

– Просто констатирую.

Я не отступлюсь от своего мнения. Соглашусь, Квинт не так уж непривлекателен. Я это знаю, как и любой, у кого есть глаза. Но в его чертах нет утонченности. Взять хотя бы эти скучные, невзрачные, обычные карие глаза. Хоть я и уверена, что их обрамляют ресницы, они ни разу не привлекли моего внимания. Он – с его вечным загаром, короткими волнистыми волосами и этой идиотской улыбкой – ничем не отличается от любого серфингиста в нашем городе. Иначе говоря, посмотришь на него – и тотчас забудешь.

Я снова кладу пальцы на клавиатуру, не позволяя Квинту, караоке или чему-то еще отвлечь меня от дела. Это последнее домашнее задание в десятом классе. Я справлюсь.

– Привет, Квинт! – кричит Джуд, вскидывая руку.

У меня отвисает челюсть.

– Ты, предатель!

Джуд поворачивается ко мне и морщится.

– Прости, сестренка. Он поймал мой взгляд. Я запаниковал.

Я медленно втягиваю ноздрями воздух и осмеливаюсь взглянуть в сторону двери. Так и есть, Квинт с подружкой направляются к нам. Квинт, как обычно, ухмыляется. Он похож на одного из тех глупых щенков, не способных понять, что их могут окружать кошатники. Они просто уверены, что все им всегда рады.

– Как дела, Джуд? – спрашивает Квинт. Он видит мои учебник и компьютер, и его улыбка становится чуть жестче. – Пруденс. Усердно трудишься, как всегда.

– Хороший результат не появляется из воздуха, – говорю я.

Он щелкает пальцами.

– Знаешь, раньше и я так думал, но после года работы с тобой начинаю сомневаться в этом.

Я прищуриваюсь.

– Чрезвычайно приятно было встретить тебя здесь. – Мой сарказм настолько едкий, что душит меня. Я перевожу взгляд на экран. Мне не сразу удается вспомнить, в чем состоит задание.

– Квинт, – вмешивается Джуд, – это наша подруга, Арасели. Арасели, Квинт.

– Привет, – говорит Квинт. Я смотрю сквозь ресницы, как они соприкасаются кулаками. Для Квинта такое приветствие в порядке вещей, хотя я не думаю, что когда-либо видела, как Ари отбивает кулак. – Приятно познакомиться, Арасели. Классное имя. Ты ведь не из нашей школы?

– Нет. Я учусь в школе Святой Агнессы, – отвечает она. – И можешь звать меня просто Ари.

Я корчу гримасу, но никто этого не видит, поскольку моя голова все еще опущена.

– Ах да, а это Морган. Она учится в местном колледже в Черепашьей бухте. – Квинт указывает на свою спутницу. Она стоит чуть позади и смотрит на сцену с некоторым испугом. Когда Квинт произносит ее имя, она поворачивается к нам и неловко улыбается.

– Приятно познакомиться, – говорит она вежливо, но прохладно.

Следует неуклюжий обмен приветствиями, но внимание Морган приковано к сцене, где кто-то уже исполняет песню в стиле кантри, воспевая холодное пиво и жареного цыпленка.

– Морган сказала, что здесь отлично кормят, – говорит Квинт. – Она хочет, чтобы я попробовал… как это? Тон… тол… – Он вопросительно смотрит на Морган.

– Тостоны[8], – подсказывает она, снова утыкаясь в телефон. Она сердито колотит по экрану большими пальцами, и я представляю себе яростную текстовую войну, которую она ведет со своим парнем.

– Они действительно хороши, – кивает Джуд.

Квинт жестом указывает на караоке.

– Не ожидал, что ужин будет сопровождаться бесплатными развлечениями.

– Мы тоже, – ворчу я.

– Это новинка, которую пытается запустить кафе. – Ари пододвигает папку с песнями к краю стола. – Не хочешь что-нибудь спеть?

Квинт хохочет, и это звучит почти самокритично.

– Не-а. Пожалею бедных отдыхающих. Не хотелось бы отпугивать туристов в самом начале сезона.

– Все почему-то думают, что они ужасно поют, – говорит Ари, – но очень немногие действительно настолько плохи.

Квинт склоняет голову набок и переводит взгляд с Ари на меня.

– Извини. Ты дружишь с ней?

– Прошу прощения? – вмешиваюсь я. – Что ты хочешь этим сказать?

Он пожимает плечами.

– Просто я так привык к твоей критике, что кажется странным, когда кто-то видит во мне хорошее.

– Эй, смотрите! – кричит Джуд. – Вон Карлос идет! Как раз вовремя, чтобы предотвратить мучительно неловкий момент.

Карлос проходит мимо с подносом, уставленным пустыми стаканами.

– Просто проверяю, как тут мой любимый столик. Вы, ребята, присоединитесь к ним? Могу я предложить вам что-то из напитков?

– Э-э… – Квинт бросает взгляд на Морган. – Конечно. Кто ж откажется от такого? Что это у вас? – Он показывает на наши одинаковые розовые коктейли.

– «Ширли Темпл», – отвечает Ари.

Квинт выглядит растерянным.

– Это ведь актриса, верно?

Ари оживляется.

– Ты что, никогда не пробовал? Я имею в виду, да, она была актрисой, малышкой-кинозвездой. Но коктейль… тебе стоит попробовать. Это чистое наслаждение в бокале.

– А еще диабет и полная потеря достоинства, – бормочет Морган, все еще поглощенная текстовой перепалкой.

Квинт смотрит на нее, и веселье в его глазах смешивается с оттенком жалости. Меня бесит этот знакомый до боли взгляд. Я чувствовала его на себе почти каждый день с самого начала учебного года.

– До меня только сейчас дошло, что вы с Пруденс наверняка найдете общий язык, – говорит он.

Морган в замешательстве поднимает глаза, и я знаю, что ей хочется спросить, кто такая Пруденс, но вместо этого она говорит:

– Почему мне кажется, что это звучит как оскорбление?

Квинт качает головой:

– Долго рассказывать. – Он кивает Карлосу. – Нам два «Ширли Темпл».

– Нет. Я – пас, – говорит Морган. – Мне кофе со льдом и кокосовым молоком.

– Конечно, – отвечает Карлос. – Вы присоединитесь к моим завсегдатаям за этим столиком?

Квинт оглядывает наш уголок. Он довольно большой – человек на восемь, если им хочется чувствовать себя уютно. Мы определенно могли бы пригласить еще двоих.

Но его взгляд останавливается на мне и встречает мой ледяной взгляд. Намек волшебным образом понят.

– Нет, мы вообще-то хотели… – Квинт оглядывается. Кафе быстро заполняется, но прямо у сцены пустует столик на двоих, который только что освободили, оставив полкорзинки кукурузных чипсов и несколько скомканных салфеток. – Тот столик свободен?

– Конечно. Я сейчас подготовлю его для вас. – Карлос жестом указывает на песенник. – Не стесняйтесь, ребята. Нам нужно больше певцов. Посмотрите эти песни, ладно? Я рассчитываю на тебя, Прю.

Квинт издает горловой звук – нечто среднее между изумлением и усмешкой – от которого у меня мурашки бегут по коже.

– Забавно, – замечает он, когда Карлос отходит к бару.

– Что тут смешного? – спрашиваю я.

– Представляю тебя в караоке.

– Я умею петь, – с вызовом возражаю я, хотя следовало бы добавить: «кажется».

– Я в этом не сомневаюсь. – Квинт улыбается (а когда он не улыбается?). – Просто трудно представить, что ты можешь настолько расслабиться, чтобы спеть.

Расслабиться.

Квинт этого не знает – а может, и знает, – но он только что наступил мне на любимую мозоль. Наверное, это беда всех перфекционистов. Ведь я – трудяга, живу по правилам и скорее пойду на семинар, чем на вечеринку. А может, все потому, что родители дали мне неудачное имя – Пруденс[9].

Терпеть не могу, когда меня призывают расслабиться.

Я могу расслабиться. Я умею веселиться. Просто Квинт Эриксон меня совсем не знает.

Но Джуд знает меня слишком хорошо. Он наблюдает за мной, и его лицо мрачнеет от беспокойства. Он поворачивается к Квинту и возражает, быть может, излишне громко:

– Вообще-то мы с Прю все время пели под караоке, когда были детьми. Она блестяще исполняет «Желтую субмарину».

– Серьезно? – удивляется Квинт. Он смотрит на Джуда, а потом на меня, и я уверена, что он понятия не имеет, что за пожар бушует сейчас во мне. – Я бы не пожалел денег, чтобы это увидеть.

– Сколько? – выплевываю я.

Он замолкает, не понимая, шучу я или нет.

Появляется официантка и указывает на столик, уже убранный и заново сервированный, где стоят два стакана воды со льдом. – Ваш столик готов.

– Спасибо, – благодарит ее Квинт. Он, кажется, обрадовался тому, что можно сбежать от этого разговора. А я так просто в восторге.

– Рад встрече, Джуд. Приятно было познакомиться… Ари, да? – Он поворачивается ко мне. – Увидимся в школе.

– Не забудь. – Я постукиваю по учебнику. – Двести пятьдесят слов о том, какую водную адаптацию ты предпочел бы.

– Отлично. Спасибо за напоминание. Видишь? Напомнить же несложно?

– Просто это представляется таким бессмысленным, – со всей возможной мягкостью в голосе поясняю я, – поскольку мы оба знаем, что ты все равно напишешь статью за пять минут до начала урока. Если вообще напишешь.

Улыбка все еще приклеена к его лицу, но я вижу, что она меркнет.

– Всегда рад тебя видеть, Пруденс. – Он показывает мне средний палец, и они с Морган идут к своему столику.

– Тьфу, – вырывается у меня со стоном. – Все равно ведь забудет. И что хуже всего, мистер Чавес, как обычно, сделает ему поблажку. Это…

– …Бесит! – хором подхватывают Ари и Джуд.

Я фыркаю.

– Да, так оно и есть. – Я возвращаюсь к ноутбуку. Мне требуется пара минут, чтобы вспомнить, о чем я писала.

– Не убивай меня, пожалуйста, – говорит Ари, – но он не показался мне таким уж плохим.

– Он и не плохой, – соглашается Джуд. – Он, может, и ужасный напарник, но все равно хороший парень.

– Самое чудовищное преуменьшение года. Честно говоря, даже не знаю, за что мне такое кармическое наказание.

– О! – Глаза Ари загораются. – Это идея! – Она притягивает к себе песенник и начинает листать.

Мы с Джудом переглядываемся, но не спрашиваем, какую песню она ищет. Джуд одним большим глотком допивает свой коктейль.

– Мне пора. Я должен встретиться с ребятами в семь, чтобы начать планировать наше следующее прохождение. – Он хмурится, глядя на Ари. – Ты действительно собираешься петь? Я, возможно, мог бы остаться, если тебе нужна моральная поддержка.

Она отмахивается.

– Со мной все будет в порядке. Иди, исследуй свои кишащие гоблинами подземелья или что там у вас.

– Вообще-то они кишат кобольдами[10], – поправляет Джуд, выбираясь из-за столика. – И у меня есть отличные идеи насчет мин-ловушек для нового прохождения. К тому же, знаешь, там наверняка будет и дракон.

– Драконов никогда не бывает слишком много, – замечает Ари, не отрываясь от песенника.

Я подумываю, не спросить ли, кто такие кобольды, но не уверена, что мой мозг готов вместить восторженные объяснения Джуда, поэтому просто улыбаюсь:

– Не зря же игра называется «Подземелья и драконы»[11].

– У них она есть! – восклицает Ари, поворачивая песенник ко мне. – Я уверена, ты знаешь эту песню.

Я думаю, что увижу что-нибудь из «Битлз», но она показывает пальцем на песню из сольной карьеры Джона Леннона: «Мгновенная карма! (Мы все сияем)».

– О да, отличный выбор, – кивает Джуд, склонившись над столом. – Ты вытянешь, Прю.

– Я не собираюсь петь.

Ари и Джуд удивленно поднимают брови.

– Что?

Ари пожимает плечами и снова тянет папку к себе.

– Я просто подумала, может, ты захочешь доказать, что Квинт ошибается насчет тебя.

Я сердито поднимаю палец.

– Мне нечего ему доказывать.

– Конечно. – Джуд перекидывает рюкзак через плечо. – Но нет ничего плохого в том, чтобы показать людям, что ты не только круглая отличница, но способна на большее. Что на самом деле можешь, ну, скажем так…

Он отступает назад, видимо, опасаясь, что я ему врежу, и добавляет шепотом:

– …повеселиться.

Я бросаю на него свирепый взгляд.

– Я действительно умею веселиться.

– Я-то знаю, – соглашается Джуд. – Но даже тебе придется признать, что это особо охраняемый секрет.

Пять

Джуд уходит, а я пытаюсь сосредоточиться на своем задании. Мне остается дописать всего лишь несколько предложений, но работа не клеится. Слова Джуда звучат у меня в ушах, как и замечание Квинта, что больше всего бесит. Расслабься. Повеселись.

Я чувствую, как Ари время от времени бросает на меня рассеянный взгляд. Она самый чуткий человек из всех, кого я знаю, и всегда улавливает чужое настроение. Но она также знает, что я заговорю, когда буду готова, и подталкивать меня к этому бессмысленно. Поэтому мы занимаемся своими делами в тишине – я заканчиваю статью, а она что-то записывает в блокноте. Впрочем, тишина – понятие относительное, учитывая непрекращающуюся атаку на наши уши певческого мастерства разного уровня. Некоторые действительно поют неплохо. Один парень исполняет новейший сингл Бруно Марса, а женщина из-за соседнего столика потрясающе перевоплощается в Шер. Но другие исполнители явно не дотягивают до звезд. Слишком уж заикаются и запинаются, неловко переминаются с ноги на ногу, безнадежно вглядываясь в строки текста на экране.

У меня собственная теория о караоке, которую я разработала еще во времена наших семейных вечеров. Никто в зале не ожидает увидеть на сцене настоящую Бейонсе, но, если ты собираешься туда подняться, нужно хотя бы попытаться развлечь публику. Если у тебя отличный певческий голос – замечательно. Тогда просто выпусти его на волю. Но если с голосом не повезло, придется как-то компенсировать это. Скажем, танцем. Улыбкой. Зрительным контактом с аудиторией. Сделай вид, будто тебе весело, даже если дрожишь от страха, и твое выступление пройдет намного ярче, чем предполагалось.

– Готово. – Я захлопываю крышку ноутбука. – Последнее задание в этом году. Все, в расчете. – Я беру свой коктейль «Ширли Темпл», который даже еще не пробовала, и делаю глоток. Вкус, возможно, слишком водянистый, но сладость вишневого сиропа ощущается как заслуженная награда.

Все это время я почти не обращала внимания на Ари, но теперь могу сказать, что у нее родились свежие идеи. Только я собираюсь спросить, работает ли она над чем-то новым или редактирует старое, как слышу, как объявляют ее имя:

– Следующий номер – Арасели Эскаланте!

Мы обе удивленно поднимаем глаза. Триш Роксби смотрит на нас, сжимая в руке микрофон.

– Такое имя! Надеюсь, на этой сцене появится суперзвезда. Ждем тебя, Арасели!

Ари взволнованно смотрит на меня.

– Когда ты успела записаться? – спрашиваю я.

– Пока ты работала, – отвечает она. – Ладно, я пошла.

Она выходит из-за столика и идет к маленькой сцене. Движения у нее скованные, как у робота. Едва она берет микрофон в руки, я внутренне съеживаюсь. Теперь я жалею, что не поделилась с ней своей теорией караоке.

Большинство предпочитает исполнять песни стоя, хотя напротив монитора поставили высокий табурет. Ари пододвигает его ближе к микрофону. Мне кажется, зря она это делает – когда стоишь, у тебя больше энергии, больше пространства для маневра, – но понимаю, что сидя ей будет спокойнее, потому что она хочет пройти это испытание без дрожи в коленях.

На экране монитора всплывает название ее песни: «Поцелуй, чтобы можно было помечтать» Луи Армстронга. Мне эта песня не знакома, хотя это мало о чем говорит.

Звучит джазовая фортепианная мелодия, и Ари прикрывает глаза. Она так и начинает петь с закрытыми глазами. Голос у нее нежный, почти хрупкий, и песня так похожа на нее. Романтическая. Мечтательная. Обнадеживающая. Эмоции Ари проникают в меня вместе с музыкой, и совершенно очевидно, что она любит эту песню. Слова, мелодия – все ей близко, и она держит свои чувства в пузыре, который вот-вот лопнет.

Слушать ее – одно удовольствие, и я горжусь тем, что у нее хватило смелости выйти на сцену и петь не на потребу публике, а от чистого сердца.

Почему-то я нахожу глазами Квинта. Он сидит спиной ко мне, глядя на Ари, а его подружка все еще поглощена телефоном. Я замечаю, что волосы Квинта растрепаны на затылке, словно он сегодня не потрудился причесаться.

И тут Квинт поворачивает голову. Он выглядит угрюмым. На секунду мне кажется, что он оборачивается, чувствуя, что я смотрю на него, оцениваю. Но нет, его внимание приковано к соседнему столику. Я вытягиваю шею и вижу там двух парней студенческого возраста. Один из них допивает остатки пива. Другой складывает ладони рупором и кричит:

– Завязывай с этим унылым джазовым дерьмом!

У меня отвисает челюсть. Что, простите?

Его друзья хохочут, а тот, что с пивом, машет пустым стаканом:

– Иди к нам. Я подарю тебе поцелуй, о котором ты мечтаешь!

Другой парень добавляет:

– Может, тогда мы сыграем настоящую музыку!

Немыслимо. Да они издеваются над ней. Что не так с этими людьми?

Я перевожу взгляд на Ари. Она все еще поет, но теперь ее глаза открыты, а голос неуверенно дрожит, и щеки пылают.

Я думаю о том, как много значит для нее этот момент, и невольно сжимаю под столом кулаки, возмущенная тем, как эти придурки только что его испортили.

Я всматриваюсь в самодовольные лица парней. Мысленно представляю, как один из них давится чипсами, а другой проливает сальсу на свою рубашку от «Томми Багама». Право, мироздание, если ты когда-нибудь…

Какой-то крошечный шарик летит к их столику и попадает в глаз одному из парней. Тот вскрикивает и закрывает лицо ладонью.

– Какого черта? – рычит он и тянется за салфеткой, не замечая, что на ней стоит стакан с пивом. Парень тянет к себе салфетку. Стакан опрокидывается, пиво стекает по краю стола прямо на колени им обоим. Раздается шквал проклятий – неудачники пытаются отодвинуться от разрастающейся между ними лужи.

Ари хрипло усмехается. Аккорды песни окутывают ее, но она уже не поет. Чувство обиды ушло, сменившись благодарностью, и на мгновение мне кажется, что причина во мне. Неужели я только что?..

Но тут Ари смотрит на Квинта, и я вижу, что его плечи дрожат от еле сдерживаемого смеха. Он размешивает ложкой жидкость в стакане, и кубики льда звенят о стенки.

Парни все еще озираются, тщетно вытирая промокшие штаны куцыми бумажными салфетками. Один из них находит снаряд и поднимает его. Вишенка!

Карлос торопливо подходит к ним, пытаясь притвориться обеспокоенным хозяином заведения, хотя холодное выражение его лица подсказывает мне, что он, вероятно, слышал их выкрики. Он натянуто извиняется и бросает на стол стопку салфеток.

Но не предлагает заменить пролитое пиво.

Ари заканчивает песню и убегает со сцены, как будто та горит. Со вздохом облегчения она плюхается на наш диванчик.

– Это на самом деле было ужасно?

– Нет! Конечно, нет! – отвечаю я и нисколько не лукавлю. – Ты была великолепна. Не обращай внимания на этих шутов.

Она наклоняется ко мне поближе:

– Ты видела, как Квинт запустил в них вишенкой?

Я киваю. И, как бы ни противилась этому, признаю:

– Это было круто. – Я драматично закатываю глаза. – Полагаю, в нем есть и положительные качества. Но, поверь мне, их мало, и они редкие гости.

Мы остаемся, чтобы послушать еще пару выступлений. Музыка в основном современная, я слышала эти песни, но не могу назвать имена исполнителей. Ариана Гранде? Тейлор Свифт? Потом кто-то выходит с песней группы «Куин» – ну, уж этих-то ребят я ни с кем не перепутаю.

– А теперь, чтобы доставить вам удовольствие, – объявляет Триш, проверяя что-то на караоке-автомате, – приглашаем на эту сцену… Пруденс!

Мы с Ари оборачиваемся к Триш, но в следующее мгновение я уже обрушиваюсь на Ари.

– Ты записала меня?

– Нет! – восклицает она, в отчаянии заламывая руки. – Я бы никогда так не поступила! Без твоего разрешения – ни за что, клянусь.

Я рычу от злости, но не на Ари. Ей я верю. Она бы действительно так не поступила.

Может, в зале есть еще одна Пруденс? Каков процент вероятности? Я ни разу не встречала свою тезку, и никто явно не собирается подниматься на сцену.

– Должно быть, Джуд сдал меня перед уходом.

– Тебе вовсе не обязательно выступать, – говорит Ари. – Скажи ей, что ты передумала. Или что кто-то без спросу включил тебя в список.

Я ловлю взгляд Квинта, брошенный через плечо. В его глазах удивление. Любопытство.

Пульс учащается. Ари права. Никто не заставит меня выйти на сцену. Я не записывалась на выступление. Не давала своего согласия.

Ладони становятся влажными. Я еще даже не вышла из-за столика, а уже чувствую, что все на меня смотрят. Выжидающе. Оценивающе. Возможно, это просто игра моего воображения, но горло все равно сжимается.

– Пруденс? – Триш оглядывает зал. – Ты здесь?

– Хочешь, я скажу ей, что ты передумала? – предлагает Ари.

Я качаю головой:

– Нет. Нет, все в порядке. Это всего лишь песня. Я справлюсь. – Я резко выдыхаю и встаю из-за стола.

– Постой!

Я оглядываюсь на Ари. Она наклоняется вперед, тянется большим пальцем к уголку моего рта и вытирает его.

– Помада размазалась. – Она усаживается обратно и ободряюще кивает мне. – Так лучше. Выглядишь отлично.

– Спасибо, Ари.

Я откашливаюсь и подхожу к сцене, стараясь не встречаться глазами с болванами в соседнем уголке. Как, впрочем, и с Квинтом. Я убеждаю себя в том, что нисколько не нервничаю. И ничего не боюсь.

Это всего лишь четыре минуты твоей жизни. Ты справишься.

Только бы Джуд выбрал приличную песню…

Триш выставляет микрофон, и я смотрю на монитор, на название песни. Уф. Ладно. Неплохо. Джуд прислушался к предложению Ари и записал меня на песню Джона Леннона – ту, что я люблю и определенно знаю наизусть.

Я облизываю губы и повожу плечами, пытаясь настроиться на выступление. Я не великая певица и знаю это. Но недостаток природного таланта я могу с лихвой компенсировать сценическим мастерством. Я – Пруденс Барнетт. И не потерплю посредственности или неуклюжести, пусть даже в караоке на тускло освещенной сцене туристической забегаловки на Мейн-стрит. Я буду улыбаться. Буду работать с публикой. Может быть, даже станцую. Мое пение не принесет мне никаких наград, но это не значит, что я не смогу получить удовольствие.

Расслабься. Верно, Квинт? Давай посмотрим, как ты выйдешь на сцену и расслабишься.

Из динамиков раздаются первые аккорды «Мгновенной кармы». Мне не нужно смотреть на монитор, подсказывающий слова. Я откидываю волосы назад и начинаю петь:

– Мгновенная карма настигнет тебя!

Ари ободряюще вскрикивает. Я подмигиваю ей и чувствую, как вливаюсь в песню. Бедра покачиваются. Сердце колотится, подгоняемое адреналином, нервы звенят. Раздвигаю пальцы врозь. Джазовые ручки. Музыка набирает темп, и я стараюсь передать всю страсть Джона Леннона, вложенную в эту песню. Рука тянется к небу, потом резко падает вниз, на толпу, и указательный палец скользит по залу, ищет. «Кем, черт возьми, ты себя возомнил? Суперзвездой? Ну, так и есть!» Я пытаюсь обратиться к Карлосу, но не могу отыскать его в этом море лиц и вскоре понимаю, что указываю на Квинта. Удивительно, но он наблюдает за мной с явным интересом. И улыбается. Хотя немного растерянно, почти ошеломленно.

Пульс частит, и я переключаюсь на Ари, которая танцует в нашем уголке, вскинув руки.

Я хватаю воображаемые палочки и колочу по тарелкам в такт барабанному соло, приглашая публику поддержать припев. От восторга кружится голова.

– Мы все сияем, как луна… и звезды… и солнце!

Песня обнимает меня знакомыми аккордами и любимыми словами. Я расправляю плечи. Тяну руки к небу. Прохожу свой путь до конца. Я не осмеливаюсь снова взглянуть на Квинта, но чувствую на себе его пристальный взгляд, и, хотя давала себе зарок не нервничать из-за него, все равно нервничаю. Что лишь придает мне еще больше решимости не падать духом. Потому что одно дело, если бы он откровенно игнорировал мое выступление или морщился от неловкости за меня.

Но нет. В ту долю секунды, когда я поймала его взгляд, в нем сквозило что-то неожиданное. Не простое веселье или удивление, хотя я почти уверена, что удивила его. Там было нечто большее. Что-то вроде… завороженности.

Кажется, я преувеличиваю. Мне нужно перестать думать и сосредоточиться на песне, но я уже на автопилоте, и припев повторяется, постепенно затихая:

– Как луна, и звезды, и солнце…

Когда песня заканчивается, я отвешиваю замысловатый поклон, махнув рукой Квинту, так же, как он притворно поклонился мне на уроке биологии.

И все же крики Квинта – самые громкие:

– Ну, ты и отожгла, Прю!

Жар заливает шею, обжигает щеки. Не то чтобы смущение. Скорее, прилив, сияние от его нежданного, непрошеного, совершенно ненужного одобрения.

Отойдя от микрофона, я не могу удержаться, чтобы снова не взглянуть на него. Меня еще потряхивает от выступления, и улыбка сияет на лице. Он встречается со мной взглядом, и на мгновение – всего лишь на мгновение – закрадывается мысль, что, возможно, он не так уж плох. Мы могли бы даже подружиться. При условии, что нам больше не придется работать вместе.

К моему удивлению, Квинт поднимает стакан, словно провозглашая тост в мою честь. И я понимаю, что пялюсь на него.

Очарование момента исчезает. Странная связь обрывается. Я отвожу взгляд и иду к нашему столику.

Ари восторженно аплодирует.

– Ты была неподражаема! – говорит она, и я не могу не заметить, что в ее голосе слышится искреннее недоумение. – Ты всех просто заворожила!

Мне вспоминается взгляд Квинта, и я краснею еще сильнее.

– На самом деле, мне было гораздо веселее, чем можно было надеяться.

Она поднимает руку в жесте «дай пять». Я приближаюсь к ней, проходя мимо уголка, где сидели те придурки, но их уже след простыл.

Я делаю шаг вперед, вскидывая ладонь, чтобы ответить на приветствие Ари.

Конечно, я давно забыла о пролитом пиве.

Подошва скользит. У меня перехватывает дыхание, и я пытаюсь удержать равновесие. Слишком поздно. Взмахнув руками, я чувствую, как разъезжаются ноги.

Я тяжело падаю.

Шесть

Из динамиков грохочет композиция Принса, но никто не поет. Чувствую себя так, словно меня только что огрели по затылку. Идеальное попадание в ритм ударных «Малинового берета».

С третьей попытки мне удается открыть глаза, но я вижу лишь неоновую рекламу текилы и телевизор на стене. На экране мелькают странные кадры караоке восьмидесятых, не имеющие ничего общего с песней. Я морщусь от боли и снова зажмуриваюсь. Ари что-то говорит о «скорой помощи». Слышен и голос Карлоса, уверенный и спокойный, но слов не разобрать.

– Все в порядке, Прю, – доносится другой голос, более низкий. И он так напоминает голос… Квинта?

Но Квинт никогда раньше не называл меня Прю.

Рука проскальзывает мне под затылок. Пальцы погружаются в волосы. Я снова приоткрываю глаза, и на этот раз свет не такой слепящий.

Квинт Эриксон стоит на коленях, изучая мое лицо странным напряженным взглядом из-под сдвинутых темных бровей. Это так не похоже на его обычную дурацкую ухмылку, что у меня вырывается болезненный смех.

Он моргает.

– Пруденс? Ты в порядке?

Шум в голове усиливается. Мне уже не до смеха.

– Все нормально. Я в порядке. Просто… эта песня…

Он растерянно смотрит на монитор, словно совсем забыл о музыке.

– Бессмыслица, – продолжаю я. – Мне так и не удалось отыскать малиновый берет ни в одном секонд-хенде. А тебе?

Я стискиваю зубы от очередного приступа головной боли. Наверное, мне лучше помолчать.

Квинт хмурится сильнее.

– У тебя может быть сотрясение мозга.

– Нет. – Я не могу сдержать стон. – Да. Ой.

Он помогает мне сесть.

Ари поддерживает меня с другой стороны. Триш Роксби тоже рядом – грызет ноготь большого пальца, а официантка держит стакан воды, наверное, принесенный для меня. Даже подружка Квинта, Морган, наконец-то оторвалась от телефона и смотрит на меня так, словно ей не все равно.

– Я в порядке. – Язык не заплетается. По крайней мере, мне так кажется. Это придает мне уверенности, и я повторяю, более настойчиво:

– Я в порядке.

Ари показывает мне два пальца.

– Сколько пальцев видишь?

Я бросаю на нее сердитый взгляд:

– Двенадцать, – невозмутимо отвечаю я. Пульсирующая боль в затылке постепенно утихает, и я понимаю, что Квинт все еще поддерживает меня, и его пальцы путаются в моих волосах.

Меня охватывает тревога, и я отталкиваю его руку.

– Со мной все в порядке.

Квинт выглядит удивленным, но, кажется, он не обиделся.

– Твой друг прав, – говорит Карлос. – У тебя может быть сотрясение мозга. Мы должны…

– Он мне не друг, – перебиваю я. Это что-то вроде рефлекса. Начав, я продолжаю, поднимая вверх указательный палец. – К тому же я видела, как он обходится с результатами лабораторных анализов. Прошу прощения, но я не слишком доверяю диагнозам доктора Эриксона.

– Ну, кажется, с ней все в порядке, – говорит Ари.

Я хватаюсь за край стола и поднимаюсь на ноги. Тотчас накатывает головокружение. Я опираюсь на стол и крепко зажмуриваюсь.

Свободной рукой я ощупываю затылок. Там шишка, но, по крайней мере, я не истекаю кровью.

– Пруденс. – Квинт все еще стоит слишком близко. – К этому стоит отнестись серьезно.

Я поворачиваюсь к нему так резко, что в глазах вспыхивают звезды.

– О, теперь ты решил отнестись к чему-то серьезно? – Звезды постепенно гаснут.

Он расстроенно отступает, потирая переносицу.

– И зачем только я влез?

– Вот именно, зачем? Мне не нужна твоя помощь.

Его лицо мрачнеет, и он поднимает руки, словно сдаваясь.

– Ясно.

Однако вместо того чтобы уйти, он протискивается мимо меня, внезапно оказываясь так близко, что я в панике прижимаюсь бедром к краю стола. Квинт хватает стопку салфеток, оставленных теми придурками, и поворачивается, не замечая моей реакции – а может, и замечая. Он бросает салфетки на пятно на полу, где я только что поскользнулась, и вытирает лужицу, гоняя влажную бумагу носком кроссовка.

– Прю? – Ари касается моего локтя. – В самом деле, может, вызвать «скорую помощь»? Или я могу отвезти тебя в больницу?

Я вздыхаю:

– Пожалуйста, не надо. У меня нет спутанности сознания, ничего такого. Голова немного болит и все. Мне просто нужен парацетамол.

– Если она правильно произносит такие слова, как «спутанность сознания», скорее всего, с ней все в порядке, – замечает Триш, и видно, что она старается быть полезной.

– Хочешь пить, милая?

Она протягивает мне воду, но я качаю головой.

– Нет. Спасибо. Я, пожалуй, поеду домой. – Я поворачиваюсь к Ари. – Мой велосипед на улице, но…

– Я тебя подвезу. – Не дав мне закончить, она собирает наши вещи.

– Спасибо, – бормочу я. Наверное, мне следует что-то сказать, что-то сделать. Карлос и Триш, Квинт и Морган наблюдают за мной. Хотя Квинт занят тем, что выбрасывает мокрые салфетки в мусорную корзину, и избегает встречаться со мной взглядом, но остальные-то смотрят и словно чего-то ждут. Мне нужно обнять их или что-то в этом роде?

Карлос спасает положение, положив руку мне на плечо.

– Позвонишь мне завтра или заскочишь после школы? Дай мне знать, что с тобой все в порядке, ладно?

– Да, конечно. Э-э… караоке… – Я смотрю мимо него на Триш. – Вообще-то классная идея. Надеюсь, ты продолжишь.

– Каждый вторник в шесть, – отвечает Триш. – По крайней мере, так мы планируем.

Я иду за Ари к задней двери. Стараюсь не смотреть на Квинта, но все равно чувствую его присутствие. И что-то похожее на вину. Он ведь просто пытался помочь. Наверное, мне не следовало огрызаться на него.

Но у него был целый год, чтобы помогать. И помощь была ничтожной, а теперь слишком поздно.

Ари толкает дверь, и мы выходим на гравийную парковку на заднем дворе «Энканто». Солнце садится, и с океана дует свежий бриз, солоноватый и такой знакомый. Я сразу чувствую прилив сил и оживаю, несмотря на ноющую боль в затылке.

Ари ездит на бирюзовом универсале родом из шестидесятых. Зверь-машина – подарок родителей на шестнадцатилетие. Ари старается не кичиться этим, но семья у нее состоятельная. Ее мама – один из самых успешных риелторов в округе и сколотила небольшой капитал, продавая шикарные загородные дома очень богатым людям. Поэтому, когда Ари начинает восторгаться чем-то вроде совершенно непрактичного винтажного автомобиля, нет ничего удивительного в том, что именно такой появляется на их подъездной дорожке. Кого-то из подростков это, может, и развращает, но abuela[12], живущая вместе с ними, похоже, держит всех в узде. Она бы первая столкнула Ари с пьедестала, если бы та вела себя как избалованная принцесса. Хотя с Ари, думаю, нет проблем. Она – самый добрый и щедрый человек из всех, кого я знаю.

Я пытаюсь помочь Ари загрузить велосипед в багажник, но она уговаривает меня сесть в машину и успокоиться. Головная боль снова усиливается, поэтому я не возражаю. Я устраиваюсь на пассажирском сиденье и откидываюсь на спинку.

Иногда мне кажется, что Ари намеренно пытается жить как героиня документальной хроники. Она носит, в основном, винтажную одежду, и горчично-желтый комбинезон, что сейчас на ней, как раз такой; водит ретроавтомобиль и даже играет на коллекционной гитаре с историей. Хотя она знает о современной музыке гораздо больше меня, ее истинная страсть – авторская песня, расцвет которой пришелся на семидесятые.

Закрепив мой велосипед, Ари садится за руль. Я пристегиваю ремень безопасности, а она совершает привычный ритуал регулировки зеркал, хотя вряд ли они могли сдвинуться с места за время ее отсутствия.

Она все еще привыкает к механической коробке передач, но мотор глохнет только раз, прежде чем мы выезжаем на главную дорогу. Это значительный прогресс, если вспомнить, как поначалу она терзала сцепление, пытаясь заставить машину тронуться с места.

– Уверена, что с тобой все в порядке? Может, отвезти тебя в больницу? Позвонить родителям? Позвонить Джуду?

– Нет, я просто хочу домой.

Она прикусывает нижнюю губу:

– Я так испугалась, Прю. Ты действительно потеряла сознание.

– Всего на секунду, да?

– Да, но…

Я накрываю ее руку ладонью и торжественно заявляю:

– Я в порядке. Честно.

Выражение ее лица смягчается. После короткой паузы она кивает. Я вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Мы проезжаем мимо кафе и бутиков, таких родных и знакомых, как моя собственная спальня. Я и не думала, что уже так поздно. Солнце только что опустилось за горизонт, и Мейн-стрит освещена, как съемочная площадка. Пальмы оплетены гирляндами белых фонариков; торгово-развлекательные комплексы пастельных оттенков светятся под старомодными уличными фонарями. Еще неделя – и наш городок наводнят отдыхающие, привезут с собой ночную жизнь. Ну, а пока улица выглядит пустынной и заброшенной.

Мы сворачиваем с Мейн-стрит в сторону пригорода. Первая пара кварталов занята частными особняками – летними домами тех, кто может себе позволить недвижимость рядом с пляжем. Но вскоре они сменяются другой застройкой – смесью миссионерского и французского колониального стилей. Черепичные крыши, оштукатуренные стены, ярко раскрашенные ставни, вазоны с петуниями и геранью.

– Ты только не злись, – говорит Ари, и я тут же ощетиниваюсь, предчувствуя повод для раздражения, – но мне показалось, что Квинт – неплохой парень.

Я расслабляюсь, понимая, что неосознанно готовилась услышать что-то оскорбительное. Но Ари слишком мила, чтобы кого-то критиковать. Даже Квинта Эриксона. Я фыркаю:

– Все находят Квинта милым, пока им не доведется поработать с ним в паре. – Я выдерживаю паузу, размышляя. – Не то чтобы я считала его плохим парнем. Он не дурак, не хулиган и не отморозок. Просто он такой… такой…

Мне никак не удается подобрать нужного слова.

– Славный?

Я бросаю на нее ледяной взгляд:

– Ты могла бы найти кого-то получше.

Она смеется:

– Меня он не интересует.

В ее тоне угадывается какая-то недосказанность. Ее он не интересует, но…

Слова повисают в воздухе между нами. Она что, намекает на мой интерес?

О, ужас!

Я крепко обхватываю себя руками.

– Я хотела сказать, что он никчемный. И к тому же эгоист. Вечно опаздывает на занятия, как будто то, чем он занимается, куда важнее того, что делаем мы. Как будто его время более ценно, и ему позволительно вваливаться в класс в самый разгар урока, отвлекая мистера Чавеса, заставляя всех нас ждать, пока он займет место, да еще и отпустит какую-нибудь глупую шутку по этому поводу, вроде… – Я понижаю голос, копируя его интонации. – О, черт, эти пробки Фортуны, жесть! Когда все мы знаем, что в Фортуна-Бич не бывает никаких пробок.

– Короче, он не пунктуален. Но бывают недостатки и похуже.

Я вздыхаю.

– Ты не понимаешь. Никто не понимает. В качестве партнера по лабораторным работам он просто невыносим.

Ари вдруг ахает и резко выворачивает руль. Я хватаюсь за ремень безопасности и, обернувшись, вижу через заднее стекло свет фар. Не знаю, когда спортивный автомобиль появился сзади, но он в опасной близости от нашего бампера. Я наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть в боковое зеркало.

– Там был знак «Стоп»! – кричит Ари.

Спортивное авто виляет туда-сюда, двигатель ревет, набирая обороты.

– Чего он хочет? – Ари уже на грани истерики. Хотя у нее есть права, уверенности за рулем ей пока не хватает. Но что-то подсказывает мне, что, когда на хвосте висит подозрительная тачка, нервы могут дрогнуть даже у самых опытных водителей.

– Может, он хочет нас обогнать?

– Мы не на автостраде!

Мы едем по узкой улице жилого квартала, где и так тесно из-за припаркованных с обеих сторон автомобилей. Ограничение скорости здесь двадцать пять миль в час[13], и я уверена, что Ари точно соблюдала его. Теперь, когда она в панике, скорость падает до двадцати. Я подозреваю, что это еще больше бесит водителя позади нас.

Сигналит клаксон – дерзко, грубо.

– Что у них там стряслось? – кричу я.

– Я, пожалуй, припаркуюсь, – говорит Ари. – Может… может, там женщина рожает на пассажирском сиденье или еще что?

Я с изумлением смотрю на нее. Только Ари может оправдать такое непростительное поведение.

– Больница в той стороне. – Я показываю большим пальцем назад.

Ари съезжает на обочину. Она находит место между двумя припаркованными автомобилями и старается заехать под углом, что непросто, учитывая длину универсала. Тем не менее, остается достаточно места для проезда другой машины.

Двигатель взвизгивает, и спорткар проносится мимо. Я мельком замечаю женщину, высунувшуюся из пассажирского окна с зажженной сигаретой. Она показывает Ари средний палец.

Меня захлестывает ярость.

Кулаки сжимаются, и ногти впиваются в ладони. Я представляю себе, как кармическая справедливость настигает наглецов. Лопнет шина, и они слетят с дороги, врежутся в телеграфный столб, и…

БАХ!

Мы с Ари вскрикиваем. На мгновение кажется, что раздался выстрел. Но мы видим, как далеко впереди спорткар теряет управление.

Шина лопнула.

Я прижимаю ладонь ко рту. Все происходит словно в замедленной съемке. Автомобиль разворачивается на сто восемьдесят градусов, чудом не задевая припаркованные машины. Его выносит на тротуар, и он останавливается, когда передний бампер врезается – нет, не в телеграфный столб, а в гигантскую пальму. Капот сминается, как алюминиевая банка.

Мы с Ари ошеломленно рассматриваем покореженную машину. Наконец Ари кое-как отстегивает ремень безопасности и ногой распахивает дверь. Она бежит к месту аварии, прежде чем я успеваю опомниться и пошевелиться, да и то только для того, чтобы разжать кулаки.

Пальцы покалывает, как будто на грани онемения. В свете уличного фонаря они кажутся оранжевыми.

Совпадение.

Просто какое-то странное совпадение.

Я машинально выуживаю из кармана телефон и звоню в полицию. К тому времени, как я сообщаю оператору информацию, дрожь в руках утихает, и Ари возвращается.

– Все в порядке, – запыхавшись, говорит она. – Сработали подушки безопасности.

– Я позвонила в полицию. Они скоро будут здесь.

Она кивает.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Ари забирается на свое место.

– Думаю, да. Просто ужасно испугалась.

– Я тоже. – Я тянусь к ней и сжимаю ее ладонь.

Она поднимает на меня страдальческий взгляд:

– Это ужасно, но когда все случилось… в какое-то мгновение после того, как они разбились, моей первой мыслью было…

Она замолкает.

– … так им и надо, – заканчиваю я за нее.

Она виновато морщится.

– Ари, они вели себя как придурки. И черт знает что творили на дороге. Мне неприятно это говорить, но… так им и надо.

– Ты же не всерьез.

В том-то и дело, что всерьез, но я предпочитаю не отвечать и просто выпускаю ее руку.

– Хорошо, что никто не пострадал. Включая нас. – Я потираю затылок. Шишка, кажется, уменьшилась. – Не думаю, что моя голова выдержала бы сегодня еще один удар.

Семь

К утру головная боль проходит, но остается сонливость, и в черепной коробке висит туман. Я распечатываю свою статью о морском черте и заметку Джуда о гигантской акуле и одеваюсь.

– Последний день, – шепчу я своему отражению в зеркале ванной. Эти слова мотивируют меня, как мантра. Я чищу зубы и привычно расчесываю спутавшиеся волосы. Последний день. Последний день. Последний день.

Я проснулась на час позже обычного и слышу, что внизу уже царит хаос. Папа поставил альбом группы «Кинкс», и звучит одна из их жизнерадостных, оптимистичных композиций – «Давай потанцуем». У папы своя теория: утро, начинающееся приятной музыкой, гарантирует потрясающий день. Думаю, в этом что-то есть, и верю в то, что хорошее начало – залог успеха, но иногда его бодрые утренние мелодии скорее бесят, чем вдохновляют. Мы все при случае пытаемся сказать ему об этом, но он вечно отмахивается от критики. Не удивлюсь, если у него уже готов утренний плейлист на все лето.

Перекрикивая музыку, четырехлетняя Элли – сгусток энергии и эмоций – вопит бог знает что. Порой мне кажется, что жизнь Элли – одна сплошная истерика. Нет, я не полезу в ванну. Нет, я не хочу надевать носки. Нет, я ненавижу крекеры-рыбки. Эй, Люси ест мои крекеры-рыбки, это нече-е-естно.

Я слышу грохот падения с лестницы и пронзительный крик мамы:

– Люси! Я же просила, только не дома!

– Извини! – доносится не очень-то раскаивающийся голос Люси. В следующее мгновение я слышу, скрип задней сетчатой двери.

Тринадцатилетняя Люси удручена тем, что после каникул пойдет в девятый класс – начальный в старшей школе. То есть, снова опустится на низшую ступень школьной иерархии. Иногда нам с Джудом кажется, что ее подменили при рождении, перепутав с нашим настоящим братом. Начать с того, что Люси популярна. Даже чересчур. Но это не шаблонная популярность подросткового кино. Люси не ходит в школу на каблуках, не проводит все свободное время в торговом центре, она не капризная и не злая. Она просто нравится людям. Самым разным. Исходя из моих ограниченных знаний о светской жизни школы Фортуна-Бич, могу сказать, что Люси рады практически во всех компаниях. Она занимается почти всеми видами спорта. Активно участвует в организации благотворительных марафонов, фестивалей и других школьных мероприятий, которые мы с Джудом обычно избегаем. Меня коробит от этих зрелищ.

Единственная группа, с которой у нее, похоже, нет прочных связей – это мы. Она совершенно не интересуется музыкой, почти не слушает ее по радио, но довольно часто надевает наушники, чтобы слушать свежие подкасты о настоящих преступлениях, а не папины песни дня. Она единственная в нашей семье, кто никогда даже не пытался научиться играть на музыкальном инструменте.

Я два года брала уроки игры на фортепиано, а Джуд рьяно осваивал гитару. Правда, никто из нас не добился успеха, и мы оба сдались к концу средних классов. Бедный синтезатор, который родители подыскали мне в местном ломбарде, с тех пор собирает пыль в углу гостиной.

Наша девятилетняя сестра Пенни любит музыку, но не ту, которой нас пичкают, заставляя полюбить, родители. Она предпочитает поп, R&B и альтернативную музыку из хит-парадов Топ-40. Такого, как правило, не встретишь в музыкальном магазине. Только благодаря Пенни я знаю хоть что-то о современной музыке, и, честно говоря, мои познания пока еще слишком отрывочны. На самом деле, если бы родители не потащили нас смотреть фильм Yesterday, вдохновленный «Битлз», я, наверное, до сих пор не знала бы, кто такой Эд Ширан[14].

По иронии судьбы, Пенни – единственная из детей Барнетт, кто по-настоящему владеет музыкальным инструментом. Если можно так сказать. Она уже три года учится играть на скрипке. Можно было бы решить, что, даже будучи ребенком, она смогла добиться некоторого прогресса за три года, но звуки, которые она извлекает из струн, сегодня бьют по ушам так же, как и в первый день ее занятий. Сегодня мне необходим допинг. Подкрашивая губы самой яркой красной помадой из всех моих, я слышу, как она репетирует в комнате, которую делит с Люси.

Не могу сказать, пытается ли она подыграть «Кинкс» или просто зубрит урок. В любом случае, от ее скрипки у меня снова начинает болеть голова. Я сердито фыркаю и пытаюсь закрыть дверь ванной.

Из коридора просовывается нога, не давая мне это сделать. Дверь отскакивает обратно на меня.

– Привет. – Джуд прислоняется к дверному косяку. – Чувствуешь в воздухе запах свободы?

Я задумчиво причмокиваю.

– Забавно. На вкус она точно такая, как отбеливающая зубная паста «Крест».

Я закрываю тюбик губной помады и бросаю его в косметичку. Протискиваюсь мимо Джуда, чтобы вернуться в свою спальню.

– Ну, как, разработали планы по осаде пещеры гоблинов или что там у вас?

– Остров Гвендахир, если тебе действительно интересно. Я хочу, чтобы там были древние руины, среди которых спрятан ключ к мощному заклинанию, но если попытаться произнести заклинание не в том порядке, или вовсе не расшифровать его, тогда произойдет что-то действительно ужасное. Пока не знаю, что именно.

Он колеблется, а потом добавляет:

– Может, действительно, откроется подземелье, полное гоблинов.

Он идет за мной, но задерживается в дверях. В нашем доме существует негласное правило – никогда не входить в чужую комнату без приглашения. Вообще-то в нашей семье не существует жестких ограничений, но эту границу мы с Джудом охраняем любой ценой. Дом, в котором мы живем, не слишком подходит для семерых. Здесь всего три полноценных спальни: хозяйская – для родителей; общая у Люси с Пенни – с двухъярусной кроватью и отдельная – для меня. Комната Джуда внизу – в переоборудованном подвале. Но, поскольку малышка Элли все еще спит в спальне родителей – в детской кроватке и быстро вырастает из нее, в последнее время все чаще заходят разговоры о том, что надо бы сделать некоторую перепланировку. Я боюсь, что для меня это обернется потерей личного пространства. К счастью, мои родители слишком заняты в музыкальном магазине, чтобы возиться с перестановкой и ремонтом, поэтому статус-кво сохраняется. Пока.

– Ну, и как прошла караоке-вечеринка?

Я хмурюсь:

– Очень мило с твоей стороны спрашивать об этом, ведь кое-кто записал меня на исполнение «Мгновенной кармы» и даже не потрудился предупредить.

Он морщит лоб:

– Серьезно?

Я облизываю губы и качаю головой:

– Ладно. Все в порядке. Я не злюсь. На самом деле, было довольно весело. Но все же, в следующий раз предупреждай меня, договорились?

– Ты о чем? Я не вписывал твое имя.

Я перестаю заплетать косу и пристально смотрю на него.

Похоже, он совершенно сбит с толку.

Впрочем, так же отреагировала и Ари.

– Это не ты?

– Нет. Я бы не стал этого делать. Во всяком случае, без твоего согласия.

Я вплетаю в косу ленту и завязываю ее.

– Но, если ни ты, ни Ари этого не делали…

Помолчав, Джуд нерешительно спрашивает:

– Квинт?

– Нет.

Надо признаться, эта мысль пришла и мне в голову, но я ее отвергла. Квинт не мог слышать, как мы говорили об этой песне. И Карлоса тоже не было рядом.

– Может, это та женщина – ведущая караоке? Что, если она слышала наш разговор и решила, что меня нужно немного подтолкнуть?

– Это было бы непрофессионально с ее стороны.

– Вовсе нет. – Я беру со стула рюкзак. – В любом случае, думаю, это не имеет значения. Я пела. Танцевала. Вышло более-менее сносно, на мой взгляд.

– Жаль, что я это пропустил.

– Это точно. Кстати, я распечатала для тебя твою заметку. – Я протягиваю ему листок с текстом.

– Спасибо. Да, и еще. – Он барабанит костяшками по дверному косяку. – Я хотел бы сходить сегодня на костер в честь окончания года.

– Правда? Ты? – Ежегодная школьная вечеринка у костра одинаково касается и Джуда, и меня. В прошлом году мы не пошли, хотя многие девятиклассники там побывали. Помнится, некоторые из наших ребят ходили туда еще в средних классах. – С чего вдруг?

– Просто подумал, что надо бы посмотреть, что там и как. Ну, типа, не попробуешь – не узнаешь. А вы с Ари не хотите пойти?

Моя инстинктивная реакция – ни в коем случае, спасибо, нам и так хорошо. Но мне все-таки хочется понять мотивы Джуда. Я искоса поглядываю на него. Он старается казаться невозмутимым. Слишком старается.

– Ох! – Я присаживаюсь на край кровати и натягиваю носок. – Это потому, что там будет Майя, не так ли?

Он бросает на меня равнодушный взгляд:

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но я живу не по расписанию Майи Ливингстон.

Я вскидываю брови. Не слишком убедительно.

– Как бы то ни было, – ворчит он. – У меня все равно нет никаких планов на вечер, да и тебе без домашних заданий делать нечего. Соглашайся. Пойдем, посмотрим, что это такое.

Я мысленно представляю себе эту картину. Мы с Джудом и Ари потягиваем газировку у огромного костра и, по уши в песке, ослепленные солнцем, наблюдаем, как старшеклассники пьют дешевое пиво и борются друг с другом в волнах.

Должно быть, мое полное безразличие отражается на лице, потому что Джуд заливается смехом.

– Я захвачу с собой книжку, – говорит он. – На случай, если это будет ужасно. При худшем раскладе мы займем место рядом с едой и будем читать весь вечер. И я попрошу Ари принести гитару.

Мое представление о грядущей вечеринке меняется. Я вижу, как мы втроем слоняемся по пляжу, с книгами и сморами[15] в руках, и Ари наигрывает свою новую мелодию. Теперь вырисовывается поистине восхитительный вечер.

– Ладно, пойду. – Я закидываю рюкзак на плечо. – Но в воду не полезу.

– Даже не думал предлагать тебе, – замечает Джуд.

Он знает, что я ужасно боюсь океана, прежде всего из-за акул. Но я бы покривила душой, если бы сказала, что перспектива облачения в купальный костюм на глазах доброй половины учеников нашей школы не вселяет в меня вселенского ужаса.

Мы спускаемся вниз. Папа только что поставил новый диск, и жизнеутверждающие аккорды «Бич Бойз» заполняют гостиную. Я заглядываю в дверной проем и вижу, как папа пританцовывает вокруг кофейного столика. Он пытается увлечь своим танцем Пенни, но она лежит на полу, поглощенная видеоигрой на папином планшете, и мастерски игнорирует его приглашения.

Обычно я стараюсь обходить гостиную стороной, потому что с годами она стала чем-то вроде свалки. Уборка и порядок в доме давно перестали заботить наших родителей, и всякие бесполезные вещи, с которыми никто не знает что делать, как правило, скапливаются в гостиной. Это не только мой синтезатор, но и коробки с заброшенными поделками, и стопки непрочитанных журналов. Да, и еще пластинки. Море виниловых пластинок, устилающих все поверхности, сваленных кучами на древнем ковре. От одного вида этого бедлама у меня портится настроение.

Мы с Джудом поворачиваем в другую сторону, в кухню. Слава богу, Элли, кажется, закончила с дежурной истерикой и теперь завтракает за столом, одетая в свое любимое платье с вышитой пайетками обезьянкой на груди. Она бездумно запихивает в рот хлопья, глядя в раскрытый журнал. Она еще не умеет читать, но ей нравится рассматривать фотографии животных в «Нэшнл Джиографик» для детей. Из окна я вижу, как на заднем дворе Люси пинает футбольный мяч в стену дома.

Учебный год в начальных и средних классах закончился вчера, так что у Пенни и Люси первый официальный день летних каникул. Дошкольников из класса Элинор распустили еще на прошлой неделе. Мама сидит напротив Элли со стаканом томатного сока, ноутбуком и множеством квитанций, разбросанных вокруг, и одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, насколько она уже измотана изменениями в расписании.

– Я хотела приготовить на завтрак блинчики в честь окончания учебного года, – говорит она, когда мы с Джудом заходим в кухню, и тут же беспомощно пожимает плечами. – Но, видимо, не получится. Может, в выходные?

– Не беспокойся. – Джуд достает из шкафа миску. Он был бы рад жить на одних кукурузных хлопьях, если бы родители позволили.

Я включаю блендер на рабочем столе, чтобы приготовить свой обычный утренний смузи[16]. Достаю молоко и арахисовое масло, тянусь за фруктами… И замираю.

– Куда делись все бананы?

Никто не отвечает.

– Э-э, мам? Ты купила две связки бананов, кажется, пару дней назад?

Она едва отрывает взгляд от экрана.

– Не знаю, милая. В этой семье пятеро детей.

Мое внимание привлекает какое-то движение. Элли подняла журнал и прикрывает им лицо.

– Элли? – строго спрашиваю я и, подскочив к ней, выхватываю журнал у нее из рук. Она запихивает в рот последние кусочки банана. Ее щеки раздуваются, и она изо всех сил пытается жевать. Кожура зажата у нее в ладошке. Вторая банановая шкурка валяется рядом с пустой миской из-под хлопьев.

– Элинор! Серьезно? Это невежливо! Мама!

Мама поднимает глаза и смотрит с осуждением. На меня, конечно.

– Ей четыре года, и это всего лишь банан.

У меня вырывается стон, но я сдерживаюсь. Дело вовсе не в банане. Дело в принципе. Она услышала, как я спросила про бананы, и только поэтому сунула его в рот. Будь на моем месте Джуд, она бы преподнесла ему банан на серебряном блюдечке.

Я бросаю журнал на стол.

– Ладно, – бормочу я. – Найду что-нибудь другое.

Кипя от возмущения, я роюсь в морозилке, надеясь найти хотя бы пакет замороженных ягод. Но поиски тщетны, и я отхожу от холодильника, сжимая кулаки. Я бросаю на Элли испепеляющий взгляд через плечо, и вижу, как она глотает остатки банана. Тьфу. Маленькая эгоистка…

В окно влетает футбольный мяч и опрокидывает мамин стакан. Томатный сок заливает столешницу, мама вскрикивает и хватает стопку квитанций. Элли сидит в оцепенении с широко распахнутыми глазами, а река темно-красного сока льется через край стола прямо ей на колени.

Я изумленно моргаю, вспоминая вчерашних пьяных хулиганов из «Энканто». Вишенка. Пролитое пиво. Дежавю. Все это так странно.

– Люси! – кричит мама.

Люси стоит в дверях кухни, вытянув руки, словно все еще держит в них мяч. Она выглядит озадаченной.

– Я этого не делала!

– А, ну да. Я уверена, что сам Господь выбил мяч у тебя из рук и швырнул его на стол! – возмущается мама.

– Но…

– Не стой столбом! Возьми полотенце!

Я знаю, что она обращается к Люси, но Джуд опережает всех и приносит пачку бумажных полотенец, чтобы помочь с уборкой.

– Мама! – Голос Элли дрожит. – Это мое любимое платье!

– Я знаю, милая, – рассеянно отвечает мама, озабоченно осматривая ноутбук и проверяя, не попал ли на него сок. – Прю, ты не поможешь сестре переодеться?

Мама называет меня по имени, выводя из ступора. Это всего лишь пролитый сок. Всего лишь футбольный мяч. Это просто совпадение.

Но такое странное.

Я разжимаю кулаки – пальцы покалывает. Обхожу стол, и Элли послушно поднимает руки, позволяя стянуть с нее липкое мокрое платье.

– Это мое любимое. – Она надувает губы. – Его можно спасти?

Она не бьется в истерике, но я не могу избавиться от чувства вины. Хотя это не моя вина. Я даже не приближалась ни к стакану сока, ни к футбольному мячу, если на то пошло. Просто Люси нужно научиться быть более осторожной.

– Я нанесу на него пятновыводитель, и будем надеяться на лучшее, – успокаиваю я сестренку. – Иди и выбери что-нибудь другое на сегодня.

Она бросает злобный взгляд на Люси, которая его не замечает, потому что помогает маме и Джуду с уборкой. Элли ворчит и убегает наверх.

– Джуд, я закину это в стирку, а потом нам надо выходить, – говорю я. – Последний день в школе. Нельзя опаздывать.

Он кивает, выбрасывая кроваво-красные полотенца в мусорное ведро.

– Хочешь рогалик в дорогу?

– Ага, спасибо.

Я иду в прачечную, достаю пятновыводитель из пластикового контейнера рядом со стиральной машиной и наношу его на влажную ткань. Пятно тянется по всей длине платья, от уха блестящей обезьянки до самого подола.

Возможно, это лишь игра моего воображения, но, клянусь, у пятна совершенно точная форма банана.

Восемь

Едва я переступаю порог класса, мистер Чавес прикрикивает на меня:

– Работу на стол, пожалуйста, а потом заберите свой итоговый проект с оценкой. – Он указывает маркером на стопку бумаг на столе.

Я достаю свой отчет о морском черте и кладу его поверх остальных работ. Проходя по рядам, с удивлением замечаю, что мой стол не пустует. Квинт уже на месте. Рановато. Раньше меня.

Я замираю. Честно говоря, я не ожидала, что Квинт сегодня придет, даже если он и упоминал об этом накануне. Я думала, что в последний день перед летними каникулами он пополнит ряды отсутствующих, как и половина десятиклассников, а также одиннадцатый и двенадцатый классы почти в полном составе.

Но, подумать только, он здесь, листает папку с прозрачными вкладышами. Это отчет, который он сдал вчера. Наш отчет.

Я настороженно поглядываю на него и иду к столу мистера Чавеса, чтобы забрать диораму Мейн-стрит. Я осматриваю макет в поисках каких-то признаков оценки, но ничего не нахожу.

Я подхожу к нашему столу и ставлю модель на угол. Квинт поднимает на меня взгляд.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает он.

После его вопроса возвращается боль в затылке. Она почти не беспокоила меня все утро, но напоминание о падении заставляет меня инстинктивно ощупать шишку, которой уже практически нет.

– По-разному. – Я сажусь на свое место. – Ну, как мы справились?

Он пожимает плечами и, снимая с обложки отчета голубой стикер, и приклеивает его к столешнице между нами.

Сердце ухает вниз, когда я читаю то, что там написано.

Пруденс: В -

Квинт: B +

Общий балл: С[17]

– Что?! – едва ли не вскрикиваю я. – Это что, шутка?

– Я так и думал, что тебя это, скорее всего, не обрадует, – говорит Квинт. – Скажи, тебя больше огорчает общий балл «С» или то, что моя оценка выше твоей?

– И то и другое! – Я подаюсь вперед, вчитываясь в комментарий мистера Чавеса, оставленный под оценками.

Пруденс: образцовая работа, но мало прикладной науки. Квинт: впечатляющие концепции, но неряшливое исполнение и сумбурный текст. Проект демонстрирует общее отсутствие согласованности и последовательности в реализации ключевых идей. Обе оценки могли бы быть выше при условии лучшей коммуникации и командной работы.

– Что? – повторяю я, и у меня вырывается возмущенное рычание. Я качаю головой. – Так и знала, что надо было самой написать отчет!

Квинт смеется. Смеется от души, привлекая внимание одноклассников.

– Конечно, только такой вывод ты и могла сделать из этого комментария. Ясно, что мое участие создало проблему, хотя… – Он наклоняется вперед и постукивает пальцем по своей оценке «В +».

Я пристально смотрю на него.

– Это, наверное, ошибка.

– Естественно.

Сердце колотится. Дыхание становится прерывистым. Как такое возможно? Я никогда раньше не получала «С», ни по одному предмету. А мой макет! Мой великолепный макет, над которым я так долго и усердно работала, продумывая мельчайшие детали… И за это только «В» с минусом?

Что-то не так. Мистер Чавес просто запутался, не понял, кто и что делал. Видимо, накопилась усталость от проверки всех остальных работ, прежде чем он добрался до нашего проекта.

Это какое-то недоразумение.

– Ладно, а если серьезно, оценки не главное, – Квинт отдирает от стола стикер и возвращает его на обложку, – как твоя голова?

Я знаю, что в его вопросе нет подвоха. Вряд ли Квинт хочет подколоть меня или обидеть. Но все равно это звучит почти упреком, как будто я слишком остро реагирую на то, что он считает пустяком.

– С головой у меня полный порядок, – шиплю я.

Я резко отодвигаюсь от стола вместе со стулом, хватаю папку с отчетом и иду к учительскому столу. Те немногие, кто решил не пропускать последний день занятий, все еще подтягиваются, и Клодия отшатывается, когда я, как бульдозер, спешу по проходу.

Мистер Чавес видит, что я приближаюсь, и тотчас меняются его поза, осанка, выражение лица. Теперь он – сама собранность, ожидание и полное отсутствие удивления.

– Полагаю, тут какая-то ошибка. – Я протягиваю папку, чтобы он мог видеть свою дурацкую записку. – Такого результата просто не может быть.

Он вздыхает.

– Я предполагал, что услышу это от вас, мисс Барнетт. – Он сцепляет пальцы в замок. – Это сильная работа. Вы – непревзойденный докладчик, ваши идеи интересны, макет просто роскошный. Будь это курс по бизнесу, вы, безусловно, получили бы «А» с плюсом за такой проект.

Он выдерживает паузу, и на его лице появляется сочувствие.

– Но это не курс по бизнесу. Здесь класс биологии, и ваше задание заключалось в том, чтобы представить доклад по теме, имеющей отношение к тому, что мы изучали в этом году. – Он пожимает плечами. – Конечно, экотуризм и биология пересекаются во многих областях, но вы не затронули ни одной из них. Вместо этого вы говорили о потенциале, прибыли и маркетинговых кампаниях. И еще… если бы вы смогли убедить меня в том, что совместно разрабатывали хотя бы что-то из представленного отчета, это значительно повысило бы и ваши индивидуальные оценки, и общий балл. Но вы с Квинтом ясно дали понять, что не рассматривали проект как командную работу. – Он поднимает брови. – Я прав?

Я пристально смотрю на него. С этим не поспоришь, и он это знает. Конечно, это не было командной работой. Чудо, что Квинт вообще представил отчет. Но я же не виновата, что оказалась в паре с ним!

Я чувствую жжение в глазах. Слезы готовы брызнуть не только от досады и разочарования.

– Но я так много работала над этим. – Я безуспешно стараюсь говорить ровным голосом. – Я с ноября занималась исследованиями. Брала интервью у местных активистов, сравнивала эффективность аналогичных рынков, я…

– Знаю, – кивает мистер Чавес. Он выглядит грустным и усталым, и от этого мне становится еще хуже. – Мне очень жаль, но все это просто не соответствовало заданию. Это был научный проект, Пруденс. А не маркетинговая кампания.

– Я знаю, что это научный проект! – Я опускаю взгляд на папку. С фотографии на обложке на меня смотрит тюлень или морской лев или кто он там, опутанный рыболовной леской. Его печальный взгляд говорит больше любых слов. Качая головой, я поднимаю папку повыше, чтобы мистеру Чавесу было лучше видно.

– И вы поставили Квинту более высокий балл? Все, что он сделал – взял мои идеи и перенес их на бумагу, и, судя по вашей оценке, даже с этим он справился недостаточно хорошо!

Мистер Чавес ошеломленно хмурится и смотрит на меня так, словно я вдруг заговорила на чужом языке.

И тут я понимаю, что в классе царит тишина. Все вслушиваются в наш разговор.

И я уже не одна стою перед мистером Чавесом. Его взгляд скользит в сторону, и я, поворачивая голову, вижу Квинта. Он мнется рядом со мной, сложив руки на груди. Я не могу прочесть выражение его лица, но он как будто говорит нашему учителю: «Видите? Вот каково мне пришлось».

Я расправляю плечи и шмыгаю носом так сильно, что боль пульсирует в пазухах, но, по крайней мере, это сдерживает слезы.

– Пожалуйста, – говорю я. – Вы говорили, что от этого проекта на тридцать процентов зависит годовая оценка, и я не могу допустить, чтобы из-за него снизился мой средний балл. Должен же быть какой-то способ исправить это. Могу я переделать работу?

– Мисс Барнетт, – осторожно спрашивает мистер Чавес, – вы хотя бы читали свой отчет?

Я хлопаю ресницами.

– Мой отчет?

Он постукивает пальцами по обложке.

– Имя Квинта не единственное, что там значится. Теперь ясно, что вы оба не смогли работать сообща. Вы, похоже, оказались самой конфликтной командой за все время моего преподавания. Но вы хотя бы прочитали отчет? Не так ли?

Я молчу, не в силах выйти из ступора.

Взгляд мистера Чавеса, полный изумления, мечется между мной и Квинтом. Наконец учитель усмехается и потирает переносицу.

– Что ж. Это многое объясняет.

Я смотрю на отчет, который держу в руках, и мне впервые становится интересно, что же в нем написано.

– Если я позволю вам пересдать работу, – продолжает учитель, – тогда мне придется дать такой же шанс всем остальным.

– И что? – Я обвожу рукой класс, все еще полупустой. – Никто из них им не воспользуется.

Мистер Чавес хмурится, хотя мы оба знаем, что это правда. Он снова вздыхает, на этот раз еще тяжелее, и смотрит на Квинта.

– А вы что скажете, мистер Эриксон? Вы заинтересованы в пересдаче вашего проекта?

– Нет! – выкрикиваю я. А Квинт начинает хохотать, как будто ничего смешнее никогда в жизни не слышал. Я ошеломленно смотрю на него и пытаюсь повернуться к мистеру Чавесу так, чтобы не видеть Квинта.

– Я не имела в виду… я бы хотела переделать отчет. Но на этот раз в одиночку.

Учитель качает головой, а Квинт переводит дыхание и говорит:

– Нет-нет, меня вполне устраивает оценка, спасибо.

Я киваю на него:

– Видите?

Мистер Чавес пожимает плечами, не оставляя никакой надежды:

– Тогда нет. Извините.

Его слова бьют наотмашь, и теперь у меня такое чувство, будто мне не удается их перевести.

– Нет? Но вы только что говорили…

– Даю вам обоим возможность пересдать проект, если вы этого хотите. Как и всем, – он повышает голос, оглядывая класс, – кто чувствует, что не выполнил задание в полную силу и хотел бы получить еще один шанс. Но… это командный проект. Либо команда работает над тем, чтобы улучшить свой результат, либо никакой пересдачи.

– Но это же несправедливо! – Меня саму коробит от хныкающих ноток в голосе, совсем как у малышки Элли. Но я ничего не могу с собой поделать. Квинт говорит, что не станет переделывать работу. Мне не следует полагаться на него, отъявленного лентяя, чтобы повысить собственную оценку!

Квинт усмехается за моей спиной, и я поворачиваю к нему пылающее гневом лицо. Он тотчас замолкает и неторопливо возвращается к нашему столу.

Мистер Чавес начинает писать на доске. Я понижаю голос и подхожу ближе.

– Тогда мне нужен другой напарник. Я сделаю проект с Джудом.

Он качает головой.

– Мне очень жаль, Пруденс. Нравится тебе это или нет, но Квинт – твой товарищ по команде.

– Но я не выбирала его. И не должна быть наказана за отсутствие у него мотивации. Вы сами видите, что он вечно опаздывает. Ему определенно наплевать на этот класс, на морскую биологию, на наш проект!

Мистер Чавес отвлекается от доски и переводит взгляд на меня. Мне хочется верить, что он пересматривает свою позицию, но что-то подсказывает мне, что это не так. Он начинает говорить, и мое возмущение с каждым его словом лишь нарастает.

– В жизни, – неспешно объясняет он, – нам редко удается выбирать тех, с кем работать. Начальников, одноклассников, студентов, коллег. Черт возьми, мы даже семью не выбираем, кроме супругов. – Он пожимает плечами. – Тебе придется смириться. Этот проект в равной степени связан и с морской биологией, и с умением работать в команде. И мне очень жаль, но вы с Квинтом не справились с этой частью задания.

Он снова повышает голос, обращаясь к классу:

– Все желающие повторно представить свои проекты, могут отправить мне переделанные работы по электронной почте до пятнадцатого августа. Не забудьте включить краткое изложение того, как именно была разделена работа между членами команды.

Я стискиваю зубы и понимаю, что изо всех сил прижимаю папку к груди.

Мистер Чавес снова переводит взгляд на меня и на папку, наверняка замечая побелевшие костяшки моих пальцев.

– Хочешь совет, Пруденс?

Я сглатываю. Мне не нужны его советы, но разве у меня есть выбор?

– Это биология. Может быть, стоит потратить немного времени на изучение животных, которых ваш проект так упорно стремится защитить. И мест их обитания. И тогда ты сможешь объяснить людям, почему они должны заботиться о природе. Почему это должно волновать туристов. И… – Он указывает маркером на папку. – Может, все-таки найдешь время прочесть то, что написал твой напарник? Уверен, это удивит тебя, но на самом деле, у него есть несколько довольно хороших идей.

Он бросает на меня взгляд, граничащий с осуждением, и отворачивается к доске.

Аудиенция окончена, и я плетусь к своему столу. Квинт раскачивается на стуле, сцепив пальцы на затылке. Меня так и подмывает выбить из-под него стул, но я сдерживаюсь.

– Как тебе это? – весело спрашивает он, когда я плюхаюсь на свое место. – У меня есть несколько довольно хороших идей. Кто бы мог подумать?

Я не отвечаю. Кровь стучит в ушах.

Это. Так. Несправедливо.

Может, мне поговорить с директором? Нельзя же такого допускать?

Я испепеляю взглядом мистера Чавеса, а он обсуждает итоговые оценки с другими учениками. Никогда еще я не сталкивалась с таким предательством со стороны учителя. Сжимаю под столом кулаки. Мысленно представляю, как протекает авторучка мистера Чавеса, и темно-синие чернила заливают его рубашку. Или стакан с кофе опрокидывается на клавиатуру компьютера. Или…

– Доброе утро, мистер Ч.! – Эзра, проходя мимо мистера Чавеса, с размаху хлопает его по спине.

– Ой! – вскрикивает мистер Чавес, прикрывая рот рукой. – Эзра, полегче. Я из-за тебя язык прикусил. – Он отнимает руку ото рта, и, хотя издалека мне не слишком хорошо видно, но, кажется, его пальцы в крови.

Хм.

Не то чтобы я надеялась причинить ему физический вред, но, если подумать, почему бы и нет?

– Извини, дружище. Забыл, что ты старый и хилый, – хихикает Эзра, направляясь к своему столу, где Майя просматривает их работу.

Я откидываюсь на спинку стула. Гнев немного утихает, но я все еще переживаю из-за низкой оценки.

Эзра громко улюлюкает и предлагает Майе «отбить кулачок».

– «В» с плюсом! Есть!

У меня отвисает челюсть.

– Даже Эзра получил оценку выше, чем мы? Он только и делал, что рассуждал о вкусе супа из акульих плавников!

Нет. Это уже ни в какие ворота не лезет.

Тем временем Квинт невозмутимо просматривает фотографии в своем телефоне.

У меня голова идет кругом, и я обдумываю слова мистера Чавеса о моем макете, о моей презентации. Ума не приложу, что можно в ней изменить. Больше науки? Больше биологии? Больше внимания местной среде обитания? Но у меня всего этого в избытке.

Разве не так?

И все же, права я или нет, но с обложки на меня смотрит отметка «С», а рядом с моим именем стоит «В» с минусом. Я резко выдыхаю через нос.

– Квинт? – говорю я. Тихо. Размеренно. Не отрывая взгляда от ненавистного стикера.

– Да? – отвечает он отвратительно бодрым тоном.

Я сжимаю пальцами бедра. Мера предосторожности. Чтобы не задушить его.

– Ты сможешь… – я откашливаюсь, – … пожалуйста, переделать этот проект вместе со мной?

На мгновение мы оба замираем. Как статуи. Краем глаза я наблюдаю за ним. Он ждет, пока погаснет экран его телефона, но все равно молчит.

Мой взгляд скользит по краю стола. К рукам Квинта, сжимающим телефон. Я вынуждена повернуть голову. Слегка, просто чтобы встретиться с ним глазами.

Он пристально смотрит на меня. Безо всякого выражения.

Я задерживаю дыхание.

Наконец он произносит тягуче, нараспев:

– Заманчивое предложение. – В его голосе слышится сарказм. – Но… нет.

– О, перестань. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Ты должен!

– Я никому ничего не должен.

– Но ты же слышал, что сказал мистер Чавес! Это должна быть командная работа.

Он хохочет.

– О, и теперь мне нужно поверить, что мы станем командой? – Он качает головой. – Нашла мазохиста. Я – пас.

– Итак, класс! – Мистер Чавес хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание. – Считайте, что у вас свободный урок, а я пока проверю ваши работы.

Класс ликует, радуясь тому, что учитель не устроил напоследок какой-нибудь контрольной.

Квинт тянет руку вверх и, не дожидаясь разрешения, задает вопрос.

– Можно пересесть?

Мистер Чавес смотрит в сторону нашего стола, мимолетно взглянув прямо на меня.

– Можно, только не шумите, ладно? Мне надо работать.

Стул Квинта скрипит по линолеуму. Не глядя на меня, он собирает свои вещи.

– До встречи в следующем году, – говорит он и пересаживается к Эзре.

Они дают друг другу пять, радуясь высоким оценкам за проект, а я киплю от злости.

Этому не бывать. Не хватало еще, чтобы от Квинта зависели мои баллы, мой успех, мое будущее!

– Прю? Ты в порядке? – спрашивает Джуд, садясь на освободившееся место Квинта.

Я поворачиваюсь к нему. Внутри меня собирается грозовая туча.

– Что вы с Калебом получили за проект?

Джуд колеблется, прежде чем показать мне свой отчет. На обложке такой же голубой стикер, но с отличными оценками.

У меня вырывается стон досады. Понимая, как это звучит, я бросаю на Джуда завистливый взгляд.

– В смысле, рада за тебя.

– Очень убедительно, сестренка. – Он смотрит в затылок Квинту. – Ты, правда, хочешь попробовать пересдать?

– Да, но Квинт отказывается. Ладно, я что-нибудь придумаю. Он ведь не может помешать мне представить мою часть проекта, не так ли?

– Квинт или мистер Чавес?

– И тот и другой. – Хмурясь, я складываю руки на груди. – Видимо, моему проекту недостает науки. Что ж, тогда я под завязку напичкаю его научными выкладками. Туристический сектор Фортуна-Бич настолько погрязнет в науке, что жители по умолчанию получат степени магистров.

– Отлично. Это сэкономит мне кучу денег на оплату обучения.

Джуд достает альбом и начинает рисовать окровавленных, истерзанных сражениями эльфов. Он умеет расслабляться – еще бы, с такими-то оценками.

К концу урока мистер Чавес возвращает нам проверенные домашние задания. Последние оценки в этом году. За своего морского черта я получаю «А» с плюсом. Но это не успокаивает.

Как только раздается звонок, я бросаю Джуда, не дожидаясь, пока он уберет свой альбом в рюкзак, и бегу за Квинтом и Эзрой, спешащими к выходу.

– Подожди! – Я хватаю Квинта за предплечье.

Нет… за… бицепс?

Боже правый.

Квинт поворачивается ко мне. Он явно удивлен, но выражение его лица быстро сменяется невозмутимостью.

– Ты, кажется, в отчаянии.

Я его почти не слышу. Что там у него под рубашкой?

– Пруденс?

Возвращаясь к реальности, я отдергиваю руку. Жар приливает к щекам.

Квинт подозрительно прищуривается.

– Пожалуйста, – бормочу я. – Мне никак нельзя иметь «удовлетворительно» в табеле.

Квинт криво ухмыляется, словно мои мелкие проблемы его забавляют.

– Ты говоришь так, будто тебе светит тюрьма. Это всего лишь биология за десятый класс. Ничего, переживешь.

– Я все слышу! – кричит мистер Чавес, вытирая доску.

– Мистер Чавес, пожалуйста! – умоляю я. – Скажите ему, что он должен сделать эту работу со мной, или… или разрешите мне выполнить ее в одиночку!

Мистер Чавес поднимает глаза и пожимает плечами.

Черт.

– Послушай. – Я поворачиваюсь к Квинту. – Я знаю, что это не конец света, но у меня никогда не было троек. И я так усердно работала над макетом! Ты даже не представляешь, сколько труда я вложила в этот проект. – Глаза наполняются слезами, что застает меня врасплох. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь сдержать эмоции, чтобы не дать Квинту повода для новых насмешек над трудоголичкой Пруденс.

– Ты права, – говорит он.

От удивления я открываю глаза.

– Я действительно понятия не имею о том, сколько сил ты вложила в этот проект. – Он делает шаг назад, пожимая плечами. – Потому что мне не доверяли настолько, что просто к нему не подпускали.

Тебе не доверяли? Мне хочется кричать. Ты даже не пытался помочь!

– К тому же, – добавляет он, – у меня есть более важные планы на лето.

Я фыркаю.

– Что, например? Видеоигры? Или серфинг?

– Ага, – со злостью усмехается он. – Ты отлично меня знаешь.

Квинт поворачивается и идет прочь.

Я чувствую, что все возможности исчерпаны. Меня охватывает беспомощность, еще сильнее разжигая гнев. Не люблю чувствовать себя беспомощной.

Глядя на удаляющуюся спину Квинта, я сжимаю кулаки и представляю себе, как земля разверзается под ним и поглощает его целиком.

– О, постойте, мистер Эриксон! – окликает его учитель.

Квинт замедляет шаг.

– Чуть не забыл. – Мистер Чавес роется в бумагах и вытаскивает папку. – Вот ваше дополнительное задание. Отличная работа. Фотографии действительно впечатляют.

Лицо Квинта смягчается, и он с улыбкой забирает папку.

– Спасибо, мистер Ч. Хорошего вам лета.

Я ошеломленно смотрю, как Квинт выходит из класса.

Что это было?

Я поворачиваюсь к мистеру Чавесу.

– Подождите. Вы позволили ему выполнить дополнительное задание? Но мне нельзя ничего сделать, чтобы повысить свой балл?

Мистер Чавес вздыхает.

– У него были смягчающие обстоятельства, Пруденс.

– Что еще за обстоятельства?

Он открывает рот, но колеблется. И пожимает плечами.

– Может, тебе стоит спросить об этом своего напарника.

Я издаю разъяренный стон и иду обратно к столу, чтобы собрать свои вещи. Джуд смотрит на меня с беспокойством, вцепившись в лямки рюкзака.

Мы – единственные, кто остался в классе.

– Это была доблестная попытка, – говорит он.

– Лучше молчи, – бормочу я в ответ.

Джуд, как никто понимающий меня, больше ничего не говорит, просто ждет. Я запихиваю папку в сумку и хватаю макет.

Такое чувство, словно мироздание меня разыгрывает.

Девять

Остаток учебного дня не отмечен ничем особенным. Понятно, что учителя так же, как и мы, жаждут летних каникул и попросту отбывают последние часы. На уроке испанского мы смотрим какую-то дурацкую теленовеллу. На истории играем в то, что мистер Грюнер называет «полуобразовательными» настольными играми – «Риск», «Линкор», «Поселенцы Катана». На английском мисс Уайтфилд зачитывает нам несколько непристойных шекспировских цитат. Там много оскорблений и юмора ниже пояса, и ей приходится переводить это для нас со старомодного английского, но к концу урока мои одноклассники уже хихикают и обзывают друг друга нарывающими гнойниками и сметаннолицыми шутами.

Это действительно очень веселый день. Мне даже удается на время забыть о провале с биологией.

Провожая нас с последнего урока, миссис Данн вручает нам пакеты, полные мармеладных мишек и крекеров-рыбок, как будто мы шестилетки, отправляющиеся на пикник. Думаю, это приз за то, что мы потрудились прийти в школу в такой день.

– Sayonara! Adieu[18]! Пока! – распевает она на разных языках, в дверях вручая нам подарки. – Ведите себя хорошо!

Джуд ждет меня на крыльце. Ученики выплывают волнами, наэлектризованные свободой. Впереди ждут недели, полные возможностей. Солнечные пляжи, неспешные дни, марафоны Нетфликс, вечеринки у бассейнов и праздношатание по набережным.

Джуд, получив подарок миссис Данн раньше меня, жует крекеры-рыбки из пакетика. Я машинально протягиваю ему свои снеки, не вызывающие у меня ни малейшего аппетита. Мы сидим в дружеском молчании. Вот чем хороши близнецы. Мы с Джудом можем молчать часами, и у меня останется ощущение самого задушевного разговора. Мы не ведем светских бесед. Нам не нужно развлекать друг друга. Мы можем просто быть рядом, оставаясь самими собой.

– Полегчало? – спрашивает он. И, поскольку мы впервые видимся после урока биологии, я сразу понимаю, о чем он говорит.

– Ни капельки, – отвечаю я.

Он кивает.

– Я так и думал. – Доев крекеры, Джуд комкает пакетик и целится им в ближайшую урну, но промахивается и, ворча, подходит и поднимает его с земли.

Я слышу приближающуюся машину Ари, прежде чем она оказывается в поле зрения. Через несколько секунд бирюзовый универсал въезжает на парковку, не превышая установленного ограничения скорости – пяти миль в час[19]. Ари подъезжает к подножию лестницы и высовывается из открытого окна с праздничной свистулькой во рту. Она дует, и серебристо-полосатый язычок разворачивается со скрипучим, торжествующим ревом.

– Вы свободны! – кричит она.

– Свободны от властителей! – отвечает Джуд. – Мы больше не будем гнуть спину, вкалывая на черной нудной работе!

Мы садимся в машину – длинноногий Джуд впереди, я сзади. Мы планировали этот день в течение нескольких недель, полные решимости начать лето правильно. Мы выезжаем с парковки, и я даю себе слово забыть на время о Квинте и нашей провальной презентации. В конце концов, имею я право хотя бы один день насладиться летними каникулами, прежде чем ломать голову над решением этой проблемы. Завтра что-нибудь придумаю.

Ари везет нас на набережную, где мы можем побаловать себя мороженым в «Соленой корове», крутом кафе, которое славится смешением необычных вкусов, таких как «мятная лаванда» и «куркума с маком». Однако, подъезжая, мы видим длиннющую очередь у входа, и нетерпеливые взгляды на многих лицах говорят о том, что она не двигается.

Мы переглядываемся.

– Пойду, проверю обстановку, – говорю я, когда Ари и Джуд встают в хвост, и протискиваюсь в дверь. – Извините, я не пытаюсь пролезть без очереди, просто хочу посмотреть, что происходит.

Мужчина с тремя маленькими детьми, кажется, вот-вот взорвется.

– Вот что происходит. – Он сердито кивает на продавщицу.

Покупательница спорит – нет, кричит на бедную девушку за прилавком, которая на вид едва ли старше меня. Девушка вот-вот расплачется, но покупательница неумолима.

– Что за некомпетентность? Это всего лишь мороженое, а не ракетостроение! Я сделала заказ месяц назад!

– Простите, – умоляет девушка, заливаясь краской. – Не я принимала заказ. Я не знаю, что случилось. Нет никаких записей…

Не она одна на грани слез. Маленькая девочка с косичками стоит, опираясь ручонками о стеклянную витрину с мороженым, и смотрит то на разгневанную женщину, то на своих родителей.

– Почему так долго? – хнычет она.

– Я хочу поговорить с управляющим! – кричит женщина.

– Его здесь нет, – отвечает девушка за прилавком. – Я ничего не могу сделать. Мне очень жаль!

Не знаю, почему женщина так рассержена, и не уверена, что это имеет значение. Как она сама сказала, это же просто мороженое, и, очевидно, что бедная продавщица старается ей угодить. Женщина могла бы, по крайней мере, проявить вежливость. Не говоря уже о том, что она задерживает очередь и не дает этим бедным детям – и мне – получить наше мороженое.

Я делаю глубокий вдох, готовая обрушиться на женщину. Может, если подойти к проблеме рационально, нам удастся узнать номер телефона управляющего, пусть придет и разберется с этим.

Я сжимаю кулаки.

Делаю два шага вперед.

– Что здесь происходит? – раздается строгий голос.

Я замираю. Люди в очереди расступаются, и полицейский входит в кафе-мороженое.

Или… пусть он разбирается?

Женщина открывает рот, явно собираясь снова закричать, но ее перебивают люди из очереди. Присутствие полицейского ободряет их, и внезапно все они готовы встать на защиту продавщицы.

– Эта женщина всех достала.

– Она ведет себя грубо и нелепо.

– Пусть покинет заведение!

Женщина, кажется, искренне потрясена полным отсутствием поддержки со стороны покупателей, даже тех, кто стоит рядом и слышал всю историю.

– Прошу прощения, мэм, но, похоже, мне следует проводить вас к выходу, – говорит офицер.

Она выглядит подавленной. Ошеломленной. И все еще сердитой. Раздраженно ворча, она хватает со стойки визитную карточку кафе и презрительно смотрит на девушку, вытирающую слезы.

– Я позвоню вашему управляющему, я этого так не оставлю, – бросает она и выскакивает из кафе под громкий одобрительный гул очереди.

Я возвращаюсь к Джуду и Ари, потирая пальцы. Почему-то их опять покалывает. Я объясняю, что там произошло, и вскоре очередь снова начинает двигаться.

Покончив с мороженым, мы берем напрокат дорогущий суррей[20] под лимонно-желтым тентом и целый час крутим педали, гоняя по набережной. Ари без устали фотографирует нас. Мы корчим дурацкие рожицы и призываем ее перестать сачковать и начать работать ногами.

В какой-то момент нам приходится резко тормозить, чтобы не врезаться в группу туристов, которые занимают всю ширину тротуара и двигаются черепашьим шагом. Ари нажимает на клаксон.

Один из туристов оглядывается, замечает нас, но возвращается к прерванному разговору. Полностью игнорируя нас.

– Извините! – просит Джуд. – Можно мы проедем?

Нет ответа.

Ари снова сигналит. И снова. Но они не уступают дорогу.

Какого черта? Они что, возомнили себя хозяевами набережной? Прочь с дороги!

Костяшки моих пальцев на руле белеют.

– Дайте проехать! Не можем остановиться! Убирайтесь! – раздаются крики с другой стороны.

Туристы вскрикивают от неожиданности и разбегаются – прямо на них несутся пятеро подростков на скейтбордах. Одна из женщин теряет сандалию, которая тут же оказывается под колесами скейтборда. Мужчина отпрыгивает назад так резво, что теряет равновесие и катится на заднице с набережной в пляжный песок. Все дружно кричат на бесцеремонных малолетних хулиганов, а мы с Джудом и Ари лишь переглядываемся и пожимаем плечами и быстро проезжаем мимо туристов, прежде чем они успевают снова занять дорогу.

Вернув суррей, мы покупаем в передвижном киоске самую большую порцию картошки фри с чесноком и идем на пляж, за столик для пикника. Взметая ногами песок, мы отгоняем жадных чаек, которые так и норовят поживиться нашей едой. Когда одна из них подскакивает так близко, что Ари, взвизгнув, ныряет под стол, Джуд бросает птицам несколько подгоревших ломтиков со дна коробки, и пернатые бросаются в драку.

Один из работников закусочной замечает это и возмущается, потому что «каждый дурак знает, что нельзя кормить диких животных!». На лице Джуда появляется виноватое выражение. Он всегда тушуется, когда его отчитывают.

Продавец отворачивается, и я показываю ему в спину кулак. Как только я опускаю руку, к нему подлетает чайка и срывает с головы бумажную шляпу. Парень вскрикивает от удивления и испуганно пригибается, когда птица уносится прочь.

Я смотрю, как чайка и шляпа исчезают в закате.

Здорово.

Неужели это я, или?..

Я смотрю на свою руку.

Нет. Это просто смешно.

Солнце начинает клониться к горизонту, когда мы добираемся до бухты – в миле к северу от центра города – где каждый год устраивают вечеринку у костра. Неизвестно, как давно существует эта традиция. Сколько классов устраивали пьяные танцы вокруг костра, сколько старшеклассников плескалось в прибое прямо в одежде, сколько парочек целовалось в скалистых нишах, словно специально для этого созданных. Якобы. Я не могу утверждать, поскольку сама этим не занималась.

Мы не первые, кто прибыл на место, но одни из первых. Двое старшеклассников выгружают сумки-холодильники из кузова пикапа. Мальчик, знакомый мне по классу математики, раскладывает хворост для костра. Те, кто пришел раньше всех, уже занимают места на пляже, расстилая одеяла и полотенца, доставая волейбольные мячи и пивные банки из больших пляжных сумок.

Мы устраиваемся неподалеку от костра, разворачиваем одеяло и расставляем низкие шезлонги, которые Ари привезла с собой. Вскоре Джуда окликают наши одноклассники, и он уходит поболтать с ними.

Ари поворачивается ко мне.

– Я знаю ответ, но на всякий случай спрошу. Хочешь зайти в воду?

Я с отвращением морщу нос.

– Так я и думала. – Она удивляет меня, снимая через голову свой пестрый сарафан, под которым надет бледно-розовый купальник. Выходит, она была в нем весь день, и странно, что я даже не догадывалась об этом.

– Постой, ты собираешься плавать? – спрашиваю я.

– Не плавать, – говорит она. – Но это же пляжная вечеринка. Я решила, что надо хотя бы намочить ноги. Ты уверена, что не хочешь присоединиться?

– Нет уж. Спасибо.

– Ладно. Тогда присмотришь за моей гитарой?

Она не ждет ответа, потому что, конечно же, я присмотрю. Ари идет к воде. Она ни с кем не здоровается, но я замечаю, как некоторые бросают на нее любопытные взгляды, гадая, знакома им эта девушка или нет. Джуд говорит, что она без колебаний приняла его приглашение на эту вечеринку, хотя никого здесь не знает. Интересно, надеется ли она расширить круг знакомых, завести новых друзей. Наверное, мне следует представить ее нашим приятелям, когда она вернется, но…

Я осматриваюсь и хмурюсь. Честно говоря, я тоже мало кого здесь знаю. Пока что вижу, в основном, ребят из выпускного и одиннадцатого классов. И некоторых наших одноклассников вроде Майи и ее свиты, но я с ними не дружу.

Впрочем, Джуд гораздо общительнее. Хотя он вроде как ботаник, смотрит старые сезоны «Звездного пути», и у него целая полка фигурок Funko[21] – героев «Властелина колец», все относятся к нему с симпатией. Он обладает собственным неповторимым шармом. И с ним легко и спокойно.

И это еще одна причина, почему никто никогда не верит, что мы брат и сестра.

Так что, если Ари захочет с кем-нибудь познакомиться, от Джуда в этом смысле гораздо больше пользы.

Я протягиваю руку и пододвигаю поближе футляр с гитарой.

– Не полезешь в воду, Пруд?

Я поднимаю глаза и вижу ухмыляющегося Джексона Сталта. Обратив на себя внимание, он смеется и демонстративно хлопает себя по лбу:

– Не бери в голову, это был глупый вопрос. Я имею в виду, у тебя ведь аллергия на веселье, не так ли?

– Нет, у меня просто аллергия на идиотов, – отвечаю я и невозмутимо добавляю:

– Апчхи.

Он хихикает, машет рукой, завершая наше восхитительное общение, и возвращается к своим столь же несносным дружкам.

Ему удалось меня уколоть, хотя я знаю, что он не стоит моего внимания. В конце концов, я и так все знаю о Джексоне Сталте. Во-первых, больше всего на свете его заботят дизайнерские джинсы и модные фирменные рубашки. А во-вторых, он готов высмеивать все и вся, даже если обижает этим кого-то. Что он часто и делает.

Я бы еще больше обиделась, если бы нравилась ему.

Но все же.

Все же.

Это неприятно.

Впрочем, если Джексон собирался испортить мне вечер, я ему этого не позволю. Я ложусь на одеяло и смотрю на подсвеченные закатным золотом облака, проплывающие над головой. Стараюсь погрузиться в радость момента. Смех, парящий над пляжем. Ровный шум волн. Вкус соли и запах дыма от разгорающегося костра. Я слишком далеко, чтобы чувствовать его жар, но одеяло и песок подо мной еще хранят тепло солнечного дня.

Я расслаблена.

Я довольна.

Я не стану думать о проектах по биологии.

Я не стану думать о безмозглых хулиганах.

Я даже не буду думать о Квинте Эриксоне.

Я делаю долгий, медленный выдох. Я читала, что регулярная медитация помогает отточить концентрацию и со временем повысить работоспособность и продуктивность. С тех пор я пытаюсь медитировать. Кажется, это так просто. Вдох. Выдох. Все внимание на дыхании.

Но в эту безмятежность вечно вторгаются какие-то мысли. Всегда что-то отвлекает.

Вот и сейчас внезапно раздается испуганный визг.

Я приподнимаюсь на локтях. Джексон тащит Серену Макгинни к воде. Он смеется, маниакально откидывая голову назад, а Серена брыкается, пытаясь вырваться.

Я сажусь и хмурюсь. Все знают, что Серена боится воды. Это стало известно, когда в девятом классе она отказалась посещать обязательные уроки плавания, даже принесла записку от родителей с просьбой освободить ее от занятий в бассейне. У нее не просто легкая водобоязнь, как у меня. А настоящая фобия.

Чем ближе Джексон к кромке воды, тем громче она кричит. Он несет ее на руках, и до сих пор она пыталась вырваться. Но теперь она поворачивается, крепко обхватывает его за шею и пронзительно выкрикивает:

– Не смей, не смей!

Я прищуриваюсь и слышу, как кто-то из его дружков подначивает:

– Макни ее! Макни!

Я сглатываю. Не думаю, что он это сделает – но кто знает?

– Да ладно, здесь глубина по щиколотку! – кричит Джексон. Играет на публику.

Совершенно ясно, что Серена не находит это смешным. Она смертельно бледна, и, хотя я знаю, что сейчас она, должно быть, ненавидит Джексона, ее руки тисками сжимаются на его шее.

– Джексон Сталт, придурок! Отпусти меня!

– Опустить тебя? – спрашивает он. – Ты уверена?

Его друзья поддерживают его. Скандируют, подбадривают:

– Мак-ни. Мак-ни. Мак-ни!

Я вскакиваю на ноги и, сложив ладони рупором, кричу:

– Оставь ее в покое, Джексон!

Он встречается со мной взглядом, и я понимаю, что совершила ошибку. Теперь для него это вызов. Сможет или не сможет?

Я упираю руки в бока и пытаюсь воздействовать на него силой мысли – если у него есть хоть капля достоинства, он оставит ее в покое.

Он снова смеется – почти жестоко. Затем одним плавным движением отпускает ее ноги, а свободной рукой отцепляет ее от своей шеи. Пока она пытается обхватить его коленями, он бросает ее как можно дальше в волны.

Ее вопль режет уши. Его друзья гнусно хихикают.

Там не слишком глубоко, но, когда она с плеском падает на спину, вода доходит ей почти до шеи. Серена вскакивает на ноги и бросается к берегу. Мокрое платье, все в песке, прилипает к бедрам.

– Ты придурок! – Она толкает Джексона в живот, пробегая мимо.

Он замирает на месте и смахивает рукой песок, который она оставила на его рубашке.

– Эй, теперь это только в химчистку! – В его голосе слышится издевка.

Серена бросается прочь, одергивая мокрую юбку. Когда она пробегает мимо меня, я вижу в ее глазах злые слезы.

Стиснув зубы, я поворачиваюсь к Джексону. Он победоносно вскидывает руки вверх. Неподалеку, стоя по колено в воде, Ари наблюдает за ним с явным замешательством.

– Чувак, – говорит Соня Кализо с отвращением и достаточно громко, чтобы слышал почти весь пляж, – она чуть не утонула, когда была маленькой.

Джексон усмехается.

– Она не могла здесь утонуть. Господи, тут же глубина по щиколотку.

– Разве ты не видел, как она испугалась? – спрашивает Ари. Я потрясена. Ари, кажется, не из тех, кто может дать отпор, тем более совершенно незнакомому человеку. Но у нее обостренное чувство справедливости, так что, возможно, мне не стоит удивляться.

В любом случае, Джексон игнорирует ее замечание. Выражение его лица по-прежнему злорадное, без малейшего раскаяния.

Я выдыхаю и, когда Джексон делает шаг к берегу, представляю, как он спотыкается и падает мордой в песок. Я мысленно вижу его дорогущие шмотки, пропитанные соленой водой и грязью.

Я сжимаю кулак.

Джексон делает еще один шаг, и я задерживаю дыхание, в ожидании.

Ничего не происходит. Он не спотыкается. И не падает.

Мои плечи поникают. Я чувствую себя глупо из-за того, что надеялась, хотя бы на секунду, что странные совпадения, произошедшие за последние сутки, как-то связаны со мной. Каким образом? Каким-то космическим возмездием, дарованным мне мирозданием?

Ага, размечталась.

И все же на меня волной накатывает разочарование.

Как… как эта волна.

Смех дружков Джексона обрывается, когда они тоже замечают ее. Волна, самая высокая из всех, что я когда-либо видела, вырастает за спиной Джексона, поднимая над ним пенистую корону.

При виде ужаса на лицах своих друзей он оборачивается. Слишком поздно. Волна обрушивается на него, сбивая с ног. Но это не все. Вода бьет его о берег, обдавая брызгами парней, накрывая полотенца и стулья, сметая банки с пивом и унося их за собой.

Вода все прибывает. Направляется прямо ко мне.

У меня отвисает челюсть. Мне даже в голову не приходит сдвинуться с места, я просто смотрю, как волна разбивается. Пена поглощает сама себя. Волна теряет напор и уже не рвется вперед, а медленно подползает.

Кромка воды, покрытая белой пеной, приближается к пальцам моих ног и футляру с гитарой Ари. И на миг замирает, словно в нерешительности, прежде чем отхлынуть и вернуться в море.

Ошеломленная, я провожаю ее взглядом. Подняв голову, я встречаюсь глазами с Ари. Она выглядит такой же озадаченной – может, даже сильнее. Потому что самое странное не то, что вода подошла так близко ко мне и все же не тронула. Куда более странно то, что Ари стояла так близко к Джексону, но волна прошла мимо нее.

На самом деле, несмотря на гигантские размеры волны, она задела только Джексона и его приятелей.

Десять

Моему мозгу требуется время, чтобы осознать, что произошло. Чтобы недоумение медленно рассыпалось и исчезло, а затем перестроилось в нечто почти правдоподобное.

Я разжимаю кулак и сгибаю пальцы, чувствуя каждый сустав. Ладонь горяча. Костяшки пальцев ноют, как после нескольких часов, а не секунд напряжения.

Вокруг меня все заходятся от истерического смеха, глядя на то, как Джексон выкарабкивается из прибоя. Мокрый насквозь. Одежда липнет к нему как вторая кожа, облепленная грязным песком. Нити водорослей свисают с плеча. Спутанные волосы лезут в глаза.

Выражение его лица бесценно.

– Ха! – кричит девичий голос. – Карма – злая сука!

Я хлопаю ресницами и оборачиваюсь. Это Серена. Ее платье все еще мокрое, но слез как не бывало. Она сияет. Щеки полыхают румянцем.

Карма.

Мгновенная карма.

– Ради всего святого, – бормочу я себе под нос, когда что-то начинает обретать смысл. Как бы. Да и есть ли в этом смысл? Может ли это быть правдой?

Я размышляю.

Автомобильная авария.

Пролитый томатный сок.

Мистер Чавес прикусывает язык.

Кафе-мороженое. Туристы на набережной. Грубый продавец закусочной…

А теперь еще и это. Волна, невесть откуда взявшись, обрушивается только на Джексона и его придурковатых друзей. На многолюдном пляже.

Конечно, это не может быть совпадением. Во всяком случае, не все вместе.

Но, если это не совпадение, тогда что?

Слова песни Джона Леннона эхом отдаются в голове. Я тихо бормочу себе под нос:

– Мгновенная карма настигнет тебя, стукнет прямо в темечко…

Рука тянется к затылку, где все еще чувствуется небольшая болезненная шишка от падения. Я перебираю события вчерашнего вечера. Встреча с Квинтом и его подружкой. Те парни, что насмехались над Ари, когда она пела. Наш разговор о карме. Мое имя, объявленное ведущей, хотя никто так и не признался, что включил его в список. Мое пение. Танец. Изумленный взгляд Квинта. Падение в пивную лужу. Удар головой об пол…

Если это не совпадение, значит, так или иначе, по какой-то причине… это все из-за меня. Я порицаю неблаговидные поступки. И… взываю к карме.

– Прю? Ты в порядке?

Я поднимаю взгляд, и я вижу, что Ари идет ко мне по песку. Она берет полотенце со спинки шезлонга и обматывает его вокруг талии. Она почти не намокла, хотя ее лодыжки облеплены песком.

– Да. – Я чувствую, как внутри все дрожит. – Это было странно, правда?

Она смеется.

– Очень странно. Но так кстати! Он всегда такой?

– Почти. Джексон всегда был задирой. Приятно хоть раз увидеть, как он получает по заслугам. – Я наклоняюсь к ней, понижая голос. – Держу пари, его рубашка стоит не меньше пары сотен долларов. Он будет делать вид, что ему все равно, но, поверь мне, это его убивает.

Ари садится на одеяло и достает газировку из сумки-холодильника. Она открывает банку и, поворачиваясь к воде, приветственно поднимает ее:

– Отличная работа, океан!

Она оглядывается по сторонам.

– Надеюсь, с той девушкой все в порядке.

Я не отвечаю, разглядывая пляжные полотенца, одеяла и шезлонги, заполонившие берег. Мое внимание привлекает Джексон, уголком полотенца вытряхивающий воду из ушей.

– Сейчас вернусь. – Я бреду по песчаному пляжу в сторону скалистого утеса, где надеюсь побыть в одиночестве. Еще слишком рано для печально известных поцелуев, и я без труда нахожу пустующую нишу среди высоких скал. Я прислоняюсь к валуну и прижимаю руку к груди, чувствуя, как колотится сердце.

– Я просто принимаю желаемое за действительное, – шепчу я. – Это иллюзия. Всему виной стресс последних дней учебного года; фантазии о возмездии, когда виновные того заслуживают… И, возможно, легкое сотрясение мозга.

В ответ на мои рациональные объяснения мозг выдает множество контраргументов.

Песня.

Автомобильная авария.

Волна.

Но, как только я позволяю себе думать о том, что, возможно, это моих рук дело, рождается самокритика. Неужели я всерьез полагаю, что после выступления в караоке во мне проснулось… что? Магические силы? Космический дар? Нелепая способность вершить вселенское правосудие?

– Совпадения, – повторяю я, расхаживая взад-вперед. Песок попадает в сандалии, и я сбрасываю их, продолжая бродить между скал. – Вот и все. Просто несколько странных совпадений.

Но…

Я замираю.

Слишком много совпадений – и это что-то да значит.

Обеими руками я откидываю волосы с лица. Я должна все проверить и убедиться. Мне нужны доказательства.

Надо выяснить, смогу ли я сделать это снова, на этот раз намеренно.

Покусывая нижнюю губу, я выглядываю в щель между скалами, осматривая переполненный пляж. Я не совсем понимаю, что хочу найти. Вдохновение, наверное. Кто-нибудь из присутствующих наверняка заслуживает наказания за что-либо.

Взгляд останавливается не на ком ином, как на Квинте. Он помогает ребятам устанавливать волейбольную сетку.

Ха! Идеально. Если кто и заслуживает кармического возмездия за свое поведение в этом году, так это определенно Квинт Эриксон.

Я вспоминаю, как часто он опаздывал. Отлынивал от работы. Бросил меня на произвол судьбы в день презентации.

И категорически отказывается помочь мне переделать наш проект.

Я крепко сжимаю кулак.

Жду.

– Привет, Квинт! – К нему подходит девочка из нашего класса. Я оживляюсь. Что она собирается сделать? Дать ему пощечину за какую-то таинственную мелодраму, о которой я не знаю?

– Как дела? – Квинт улыбается в ответ.

– Хорошо. Я принесла домашнее печенье. Хочешь? – Она протягивает ему жестяную коробку.

– Да, черт возьми, еще как хочу. – Он берет печенье. – Спасибо.

– На здоровье. – Она лучезарно улыбается ему и уходит.

Я ошеломлена.

Может, печенье отравлено? Но я сильно в этом сомневаюсь.

Квинт жует печенье и заканчивает натягивать сетку.

Я наблюдаю еще с минуту, совершенно сбитая с толку. Вскоре становится ясно, что ничего страшного с Квинтом не происходит. Более того, как только начинается игра, он зарабатывает первое очко для своей команды, получая шквал одобрительных криков и восторженных аплодисментов.

Надув губы, я наконец разжимаю кулак.

– Вот так-то, – бормочу я. Разочарование велико, но я не уверена, в чем больше разочарована – в мироздании или в себе, почти поверившей в нечто настолько абсурдное.

Я расправляю плечи. Довольно глупостей. Остаток вечера я собираюсь провести за книгой, которую взяла с собой. Буду есть сморы и слушать, как Ари пытается собрать воедино последовательность аккордов своей новой песни. Короче, буду расслабляться.

Я беру сандалии и начинаю обуваться.

– Я тебя умоляю. Он такой зануда. Ты ведь знаешь, что он играет в «Подземелья и драконы»?

Я замираю. Мне не нужно выглядывать, чтобы понять, чей это голос. Джанин Юинг. Я не вижу ни ее, ни того, с кем она разговаривает, но могу сказать, кого они обсуждают. Джуда или его друзей – Мэтта и Сесара, тоже из десятого класса, – или девятиклассника Рассела, присоединившегося к их группе несколько месяцев назад.

– Серьезно? – произносит другой девичий голос. Кэти?

– В эту дурацкую ролевую игру из восьмидесятых? Как те малыши в «Очень странных делах»[22]?

– Вот-вот, – говорит Джанин. – Как тебе это нравится? Неужели больше нечем заняться?

Я выглядываю в расщелину между скалами и вижу Джанин и Кэти всего в нескольких шагах от утеса. В бикини и солнцезащитных очках, они лежат на ярких пляжных полотенцах. Ох… и Майя с ними. Они выглядят как на рекламной картинке солнцезащитного крема, причем смотрятся неплохо. Майя так и вовсе похожа на голливудскую старлетку. Она из тех девушек, которые словно сошли с рекламного плаката косметики. Глаз не оторвать от ее загорелой кожи, согретой закатным солнцем, густых черных волос в естественных кудрях, обрамляющих лицо, и россыпи веснушек, таких очаровательных, что могли бы вдохновить на сочинение сонетов.

Неудивительно, что Джуд – не единственный парень в школе, влюбленный в нее без памяти.

– А разве «Демоны и драконы» – не игра в поклонение дьяволу? – спрашивает Кэти.

Я закатываю глаза, и, к чести Майи, она опускает очки на кончик носа и бросает на Кэти взгляд, в котором читается, что она согласна со мной в том, насколько неуместна эта реплика.

– «Подземелья и драконы», – поправляет она. – И я почти уверена, этот слух запущен теми, кто считает Гарри Поттера злом.

Должна признать, что, хотя я частенько недоумеваю по поводу безумной преданности Джуда этой девушке, у Майи бывают просветления.

Она возвращает очки на место.

– Как бы то ни было. Отстань. Мне нравится Джуд.

Я широко распахиваю глаза. Пауза. Перемотка назад. Ей нравится Джуд?

Неужели она хочет сказать, что он ей действительно нравится?

У меня кружится голова. Я напрягаю слух, пытаясь уловить каждое слово. Если бы я смогла вернуться к Джуду с эмпирическими доказательствами того, что его чувства все-таки не безответны, меня бы номинировали на звание «Лучшей сестры года».

– Конечно, он тебе нравится, – говорит Джанин. – А кому он не нравится? Он такой милый.

– Очень милый, – решительно соглашается Кэти. Так решительно, что это звучит почти как оскорбление.

– Но при этом он… – Джанин замолкает. Она довольно долго подыскивает нужные слова. – Ну, типа, так в тебя влюблен. Даже немного жутковато.

У меня вырывается усмешка. Нашла тоже жутковатого! Джуд вовсе не такой.

Я снова скрываюсь за скалой, пока они не оглянулись и не увидели меня, но их разговор не прерывается.

– Да, порой он слишком пристально смотрит на меня, – соглашается Майя. – Раньше мне это льстило, но теперь… не знаю. Не хочу быть злюкой, но как ты думаешь, он поймет намек на то, что я не заинтересована?

Я морщусь.

Вот тебе и план.

– Это действительно похоже на одержимость, – добавляет Кэти. – Но в приятном смысле?

Я снова выглядываю в расщелину, хмурясь. Джуд не одержимый!

По крайней мере, не настолько одержимый.

Он просто влюблен в нее. Это не преступление! Она должна быть на седьмом небе от счастья, что привлекла внимание такого доброго и замечательного человека, как Джуд!

– Говорю же, мне нравится Джуд, – повторяет Майя. – Но я чувствую себя немного виноватой, зная о том, что он неровно ко мне дышит, когда… ну, это просто никогда не случится.

– Тебе не в чем себя винить! – заявляет Джанин. – Ты ничего плохого не сделала.

– Да, я знаю. Наверное, не моя вина, что он меня не интересует.

Кэти внезапно шикает на нее, но с какой-то жестокой усмешкой.

– Тише, Майя. Господи, вон он. Еще услышит.

– Ой! – спохватывается Майя, прижимая ладонь ко рту. – Я не знала.

Но Джанин подталкивает ее локтем.

– Да ладно. Может, он поймет намек.

Я оглядываюсь и замечаю проходящего мимо Джуда. Я едва успеваю рассмотреть выражение его лица, а он уже поворачивается, чтобы вернуться к нашему месту на пляже. Трудно сказать, слышал он их разговор или нет. А тень, пробежавшая по его лицу – от смущения она или от боли… Или просто отброшена заходящим солнцем.

На самом деле, это не имеет значения. Просто подло с их стороны – говорить такие вещи. Весь этот разговор пропитан жестокостью. Пустой и ненужный, предназначенный лишь для того, чтобы посмеяться над Джудом и потешить раздутое эго Майи Ливингстон.

И надо же ей было выбрать для своих насмешек не кого-нибудь, а Джуда. Терпеливого, вдумчивого, всеми любимого Джуда. У которого и врагов-то нет. Который может вступить в любой разговор, сесть за любой столик в школьной столовой, прийти на любую вечеринку.

И да, может, он и играет по выходным в «Подземелья и драконы», читает книги с драконами на обложках. И да, он по-детски волновался, собираясь прошлым летом на первую в своей жизни средневековую ярмарку. Он даже надел тунику и, на мой взгляд, выглядел в ней прямо-таки по-рыцарски. Но мне страшно подумать, что сказали бы Майя или ее подруги, если бы увидели те фотографии.

Я впиваюсь убийственным взглядом в макушку Майи. Как она посмела так обидеть его?

Мой кулак сжимается.

Теперь я это чувствую. Едва уловимый толчок внизу живота. Как при кувырке под водой, но чуть более мягкий.

Но все равно ничего не происходит.

Я жду. И жду.

Солнце садится, окрашивая небо в сиренево-розовые тона. Мигают и мерцают первые звезды. Скалы освещены оранжевыми отблесками костра.

Майя садится и тянется за длинным свитером, лежащим рядом с полотенцем. Я смотрю, как она продевает руки в рукава. Мне горько и даже немного досадно. Я злюсь на нее. На себя. На мироздание.

Я вздыхаю и покидаю безопасное убежище. Хватит глупостей. Я не получила никакой магической силы для восстановления вселенской справедливости. Для наказания нечестивых и недостойных.

Пора двигаться дальше.

Джуд и Ари сидят на одеялах. Ари играет на гитаре, и несколько человек даже остановились, чтобы послушать, а некоторые сидят рядом на песке. Но Джуд, в угрюмой позе, смотрит на океан. Мне не нужно видеть его лицо, я и так знаю, о чем он думает. Должно быть, он все-таки услышал слова Майи.

Это снова выводит меня из себя.

Я уже подхожу к ним, когда слышу вздох ужаса и изумления.

– Нет! Нет, нет, нет. Ты же не всерьез.

Я медленно оборачиваюсь. Майя, на четвереньках, отчаянно роется в песке.

– Что случилось? – спрашивает Кэти, отступая назад, когда Майя поднимает край полотенца. – В чем дело?

– Моя сережка, – говорит Майя. – Я потеряла сережку! Перестань пялиться и помоги мне искать!

Ее подруги все еще выглядят немного озадаченными, но не возражают. И вот уже все трое копаются в песке. Время от времени Майя отвлекается, ощупывая ухо, похлопывая по свитеру и поправляя волосы. Вскоре становится понятно, что поиски напрасны.

На моих губах появляется улыбка, и мне кажется, я что-то понимаю.

Мгновенная карма.

Возможно, она и должна быть мгновенной. Как немедленное возмездие за проступок. С Квинтом ничего не случилось, потому что наша ссора произошла несколько часов назад.

Но Майя совершила подлость только что.

Она прекращает поиски, и ее лицо искажено страданием, граничащим со слезами, но я не чувствую ни малейшего сожаления. Ее сережка, наверняка, изысканная и дорогая. Я вижу ее пару, свисающую с другого уха. Это каплевидная серьга с крупным камнем, похожим на бриллиант. Возможно, серьги принадлежат ее маме, и та ужасно разозлится, узнав, что одна сережка потерялась. А может, это какая-то памятная вещь в честь одного из многочисленных достижений Майи – скажем, звания «Лучший ученик недели» или донора «Я сдал кровь!» или чего-то в этом роде. Но для меня это не имеет значения. Она обидела моего брата и заслуживает наказания.

Повернувшись, я возвращаюсь к своим друзьям. Моя походка становится легкой и пружинистой. Пальцы рук покалывает, как будто неведомая космическая сила бурлит в моих венах.

Я настолько поглощена собой, что почти не замечаю, что волейбольный мяч летит мне навстречу. Инстинкт берет верх, и я, вскрикнув, пригибаюсь.

Какая-то фигура появляется в поле зрения, отбивает мяч, отправляя его обратно к сетке.

Я поднимаю взгляд, хлопая ресницами, все еще прикрывая голову руками.

Губы Квинта сжаты, в глазах пляшут искорки. По всему видно, что он изо всех сил старается не смеяться надо мной.

– А ты думала, это акула?

Я роняю руки. Пытаюсь сохранить лицо лучшим из известных мне способов – явным презрением.

– Просто задумалась. – Я бросаю на него сердитый взгляд. – Твой мяч застал меня врасплох.

Он коротко усмехается.

– Нам нужен еще один игрок. Но вряд ли тебя это заинтересует.

Меня разбирает смех. Если и есть вид спорта, к которому у меня есть склонность, то мне еще только предстоит выяснить, какой именно. Определенно ничего из того, чем нас заставляют заниматься на уроках физкультуры.

– Нисколько не интересует. Но спасибо… за это.

– За то, что спас тебя? – произносит он достаточно громко, чтобы все услышали. Ему явно весело. – Не могла бы ты повторить, но на этот раз громче? – Он наклоняется ко мне, прижимая ладонь к уху.

Я стараюсь смотреть еще презрительнее.

– Ну, давай, – подзадоривает он. – Мне кажется, именно эти слова ты ищешь: «Спасибо, что спас мне жизнь, Квинт. Ты – лучший!»

Я фыркаю. Тут меня осеняет идея, и я, усмехаясь, шагаю к нему. Наверное, его немного пугает выражение моего лица, потому что он отшатывается. Веселье в его глазах сменяется недоверием.

– Я скажу спасибо после того, как ты согласишься переделать со мной проект по биологии.

Он стонет.

Позади него девчонка из одиннадцатого класса кричит:

– Квинт, давай! Ты ведь еще играешь, да?

– Да, да. – Он раздраженно отмахивается. Я бросаю взгляд на девушку. Она смотрит на меня, обиженно надув губы.

Не волнуйся. Я мысленно успокаиваю ее. Он весь твой.

Квинт пятится назад, к сетке. И тычет в меня пальцем.

– Ответ по-прежнему отрицательный, – говорит он. – Но я ценю твою настойчивость. – Он поворачивается и трусцой возвращается на волейбольную площадку.

Я резко выдыхаю. Попытаться стоило.

– Эй, Пруденс, – раздается голос.

Я не сразу понимаю, что это Эзра Кент. Он стоит по другую сторону волейбольной сетки, ожидая продолжения игры. Встретив мой взгляд, он кивает мне за спину.

– А кто эта красотка с гитарой?

Я недоуменно моргаю и оглядываюсь, на мгновение забывая, что делаю и куда шла. И тут я вижу Ари – она сидит по-турецки на нашем одеяле, с гитарой на коленях, но не играет. Болтает с ребятами из нашей школы – среди них одна девчонка из джазового оркестра и пара выпускников, с которыми я никогда не общалась. Джуд тоже там, но держится немного в стороне, все еще дуется. Его босые ноги зарыты в песок.

Я оборачиваюсь и угрожающе смотрю на Эзру.

– Кое-кто, но не из твоей лиги.

Он с преувеличенным энтузиазмом потирает руки.

– Мне нравятся сложные задачи.

Я приторно улыбаюсь.

– А ей нравится порядочность, так что не трать время.

Он хмыкает.

– О, черт. Я буду все лето по тебе скучать.

– Ну, здесь мы различаемся, – бормочу я, закатывая глаза. Я уже собираюсь уйти, но меня осеняет идея.

Я отбрасываю сомнения, оборачиваясь как раз в тот момент, когда Квинт собирается подавать.

– Эй, Квинт!

Он замирает и смотрит на меня. Я подхожу ближе, чтобы не кричать на весь пляж, и его огромная бровь взлетает вверх, словно одно мое присутствие вызывает подозрения.

– Знаешь, Джуд неплохо играет в волейбол. Если вам еще нужен игрок.

Может, я и привираю. А может, и нет. Мы в разных группах по физкультуре с шестого класса, так что, честно говоря, я понятия не имею, насколько Джуд хорош в волейболе.

Квинт смотрит мимо меня, ища глазами моего брата.

– Да, круто. Эй, Джуд! Будешь играть?

Я ухожу, стараясь выглядеть непринужденно, чтобы Джуд не догадался об инициаторе приглашения. И моя уловка срабатывает. Через пару секунд Джуд уже бежит к площадке. Он кивает мне, возможно, осознавая, что мы впервые видимся с тех пор, как приехали сюда.

– Все в порядке, сестренка? – спрашивает он, пробегая мимо. Мне ли не знать, что кроется в этом вопросе. Его истинный смысл. Я вообще не хотела идти на эту вечеринку. Джуд буквально потащил нас с Ари за собой.

Но я думаю о волне, которая обрушилась на Джексона, и о панике Майи, когда она искала свою пропавшую сережку, и о ребятах, что остановились послушать гитару Ари, и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Искренне. На моих губах играет нелепая, восторженная, абсолютно беззаботная улыбка.

– Честно? Я отлично провожу время. – Я киваю в сторону волейбольной площадки. – Будешь играть?

– Ага, попробую. Постараюсь не облажаться.

– У тебя все получится. – Я ободряюще хлопаю его по плечу, и мы расходимся.

Песок облачками взметается из-под ног, я спешу к Ари, окрыленная сознанием того, что вся сила мироздания – на кончиках моих пальцев.

Одиннадцать

На следующее утро я просыпаюсь рано, и запах древесного дыма, пропитавший волосы, убеждает меня в том, что вечеринка у костра была наяву. Что мне это не приснилось. Голос разума по-прежнему настаивает на том, что вся эта кармическая справедливость – не более чем принятие желаемого за действительное, но я упорно стараюсь его заткнуть.

Я лежу в постели и перебираю в памяти эпизоды, когда меня бесила несправедливость жизни. Когда нерадивым ученикам удавалось заслужить похвалу учителей. Когда задиры и хулиганы выходили сухими из воды. Когда придурки поднимались на вершину социальной лестницы.

Нет уж, хватит. Такого больше не случится. По крайней мере, в Фортуна-Бич.

Теперь в городе новый судья.

У меня кружится голова, но я встаю с кровати и занимаюсь обычной рутиной: заправляю постель, чищу зубы, одеваюсь. День сулит столько возможностей! Да что там день – моя жизнь полна возможностей.

Я смотрю на часы: без пяти семь утра. Первый полноценный день летних каникул. Я одета и во всеоружии – помада и все такое, – но остальные члены семьи еще спят. Наверное, мне следовало бы чувствовать себя измотанной, поскольку мы с Джудом вернулись домой только после полуночи, но нет – сна ни в одном глазу.

Я присаживаюсь на край кровати и барабаню пальцами по коленкам. Мне нравится это время суток, когда в доме бодрствую только я. Безмятежность и одиночество ощущаются как редкий дар, который нужно ценить. Когда это возможно в течение учебного года, я стараюсь встать пораньше, чтобы успеть кое-что сделать, пока не пристают родители или сестры, но сейчас я словно в подвешенном состоянии.

Никаких домашних заданий. Никаких проектов. Делать совершенно нечего.

Я оглядываю книжную полку, раздумывая, не почитать ли что-нибудь, но знаю, что не смогу сосредоточиться.

Взгляд падает на стопку папок и тетрадей, которые я вытащила из рюкзака ночью. Все они аккуратно сложены на углу письменного стола.

Папка Квинта лежит на самом верху, и несчастный тюлень смотрит на меня с обложки.

Я беру папку в руки. Ненавистный стикер с оценками приветствует меня, и я морщусь. Мне не хочется открывать папку. Я бы с удовольствием порвала этот отчет на мелкие кусочки и выбросила в окно, но мусорить не позволяет совесть. Я сталкиваюсь с чем-то почти похожим на страх, когда забираюсь с папкой на кровать и устраиваюсь на подушках.

Но страх перед чем? Что я могла ошибаться все это время? Что Квинт, как бы дико это ни звучало, действительно сделал хорошую работу? Что идеи на этих страницах изложены грамотно, подкреплены тщательными исследованиями и, кроме того, гениальны? Что, возможно, я оказалась слабым звеном в нашей команде?

Я снова перечитываю слова мистера Чавеса, но на этот раз сосредоточиваюсь на его критике в адрес Квинта. Неряшливое исполнение. Сумбурный текст. Вот оно что. Я понимаю, что передо мной отнюдь не литературный шедевр. Я знаю, что есть недостатки.

И все же его оценка выше моей, выше нашей общей.

Собравшись с духом, я открываю папку.

Просматривая отчет Квинта, я удивлена, даже слегка впечатлена. Как известно, первое впечатление очень важно, но первое впечатление от его работы превосходит все мои ожидания. Вместо типичной для курсовых разметки с двойным межстрочным интервалом и шрифтом Times New Roman, Квинт представляет отчет как статью в журнале – в две колонки, cо вставками изображений дикой природы и морской среды обитания. Каждый раздел выделен жирным аквамариновым заголовком, а подписи под фотографиями аккуратные и стилизованные. Он даже включил бледно-бежевый нижний колонтитул на каждой странице: Сохранение природы Фортуна-Бич через экотуризм / Пруденс Барнетт и Квинт Эриксон.

Общий вид приятный. Элегантный. Даже профессиональный. Это застает меня врасплох, и я чувствую укол сожаления. Выходит, он способен на такую качественную работу, а я и не догадывалась?

Эффект усиливают иллюстрации. На каждой странице помещена как минимум одна фотография, и они настолько же захватывающие, насколько и ужасающие. Морские птицы, облитые нефтью. Тюлени с глубокими порезами по бокам. Морские львы с десятками рыболовных крючков, застрявших в шкуре. Я никогда не придавала большого значения утверждению, что картинка стоит тысячи слов, но должна признать, что эти иллюстрации бьют наотмашь. Внутри все сжимается, и я возвращаюсь к первой странице.

Я начинаю читать текст, и… мое воодушевление спадает.

Опечатки. Орфографические ошибки. Заезженные фразы. Сумбурные, почти бессвязные суждения.

Позор. Как этот парень сдал экзамен по английскому за девятый класс?

Впрочем, те разделы, которые я читаю, не морщась и не жалея о том, что под рукой нет красного карандаша, проникнуты страстью и на удивление полны фактов и статистики. Квинт убедительно описывает пагубное влияние вмешательства человека в местные экосистемы. Он подробно рассказывает о снижении популяций ряда морских видов, страдающих от вредных отходов, загрязнения окружающей среды и чрезмерного лова. Квинт рассматривает проблему гораздо шире, чем я. Но, в конце концов, доклад посвящен экотуризму, а не ухудшению состояния экологии. Правда, надо отдать ему должное, в его отчете много науки. Я даже открываю для себя новые факты, что вызывает желание заглянуть в первоисточники и уточнить, насколько они достоверны. Скажем, статистические данные, свидетельствующие о том, что экотуризм, если пустить его на самотек, может принести больше вреда, чем пользы для тех самых сред, которые защитники природы надеются сохранить.

Моя оценка Квинта и его работы снова растет, когда я наконец добираюсь до заключительного раздела, где излагаются наши предложения по созданию мощной индустрии экотуризма в Фортуна-Бич. Я ожидаю, что следующие несколько страниц будут мне знакомы. Ведь именно это мы обсуждали в те редкие моменты, когда мистер Чавес давал нам время в классе для совместной работы над проектом. Я настраиваюсь на чтение текстовой версии моего тщательно продуманного плана. Курорт. Морские приключения. Пляжные вечеринки. Все, чем будет привлекать туристов Фортуна-Бич, куда они будут стремиться ради веселья, исследований и щедрой филантропии.

Вот только… ничего этого нет. Ни слова о курорте. Как и о моих блестящих идеях: о турах на лодках и подводном плавании. И где спа-центр с процедурами на основе натуральных органических продуктов?

Вместо этого, по словам Квинта, туристы будут приезжать в Фортуна-Бич, чтобы… работать волонтерами в Центре спасения животных.

С громким стоном я откидываюсь на изголовье кровати. Боль в затылке напоминает о недавнем падении.

Он что, серьезно? Во всех наших разговорах Квинт настаивал на том, что нужно сосредоточиться на Центре спасения морских животных Фортуна-Бич. Он говорил, что те, кто действительно хочет помочь океану, с удовольствием приедут в наш центр. Чтобы помогать ухаживать за животными, осваивать программы реабилитации, открывать для себя полезные привычки, меняющие стиль жизни.

Всякий раз, когда он поднимал эту тему, я закатывала глаза, точно так же, как делаю это сейчас. Зачем нашей общине вкладывать деньги в строительство реабилитационного центра для животных, когда можно создать спа-курорт? Мы хотим привлечь миллионеров, а не хиппи!

Я киплю от злости, просматривая заключительные абзацы и открывая последнюю страницу. По крайней мере, он потрудился включить библиографию, хотя я замечаю, что отсутствуют источники фотографий, что, на мой взгляд, недопустимо.

Мое внимание привлекает один из пунктов библиографии, и я замираю. В отличие от других источников – в основном, вебсайтов, разбавленных парой журналов и книг для солидности, – это интервью по теме.

Роза Эриксон, основатель и хозяйка Центра спасения морских животных Фортуна-Бич. Интервью провел Квинт Эриксон.

– Держите меня, – бормочу я, выпрямляясь. – Выходит, спасательный центр – это реальное место?

Я хватаю телефон, отсоединяя его от зарядного устройства на тумбочке, и ввожу быстрый поиск. И вот он – не официальный сайт, а название в бизнес-каталоге с адресом в паре миль к северу от центра города. Я копаю чуть глубже – и всплывает имя владельца. Роза Эриксон.

– Ну и придурок! – Отбрасывая телефон в сторону, я вскакиваю с кровати и начинаю расхаживать по комнате. Не знаю, кем приходится Квинту эта Роза – мамой, тетей, бабушкой или кем-то еще, но они, скорее всего, родственники. Как он мог не сказать мне о том, что спасательный центр, на котором он так настаивал, является реально существующим местом? И что у него к нему личное отношение? Если бы я знала это, то полностью переработала бы свой план проекта. Мы могли бы сосредоточиться на развитии центров спасения животных, сделать их «фишкой» нашего курорта, провести какую-нибудь практическую демонстрацию работы Центра. Могли бы пригласить ту же Розу прийти и побеседовать с классом или, может, даже получить разрешение на потрясающую экскурсию для наших одноклассников.

Мы могли бы сделать блистательную презентацию!

Как мог Квинт держать это в секрете? И, что еще важнее, почему? Почему он мне ничего не сказал?

Я останавливаюсь, впиваясь ледяным взглядом в папку с отчетом. Я захлопнула ее, когда вскакивала с кровати, и перед глазами снова маячит злосчастный стикер с оценками. Буква «С» словно насмехается надо мной.

По крайней мере, теперь я лучше понимаю комментарий мистера Чавеса. Между моим макетом улицы и докладом Квинта нет почти ничего, что указывало бы на командную работу. Но это не моя вина, и я не могу допустить, чтобы рухнул мой средний балл только потому, что Квинт не соизволил поделиться со мной чрезвычайно важной информацией.

Я снова беру телефон и уточняю адрес Центра спасения животных.

Мне плевать на мистера Чавеса и его правила. Я собираюсь переделать этот проект и представить настолько блестящую работу, что у него не будет другого выбора, кроме как наградить меня оценкой, которую я действительно заслуживаю.

Двенадцать

В кухне я застаю папу. Он сидит в одиночестве за столом с чашкой кофе и свежим номером журнала «Роллинг Стоун».

Папа поднимает на меня глаза и переводит взгляд на часы на плите.

– Еще и восьми нет! Разве ты не на каникулах?

– Папа, ты когда-нибудь видел, чтобы я вставала позже восьми, даже на каникулах или в выходные?

Я закидываю ломтик хлеба в тостер. На рабочем столе лежит гроздь бананов, но сегодня мне не хочется возиться с блендером.

– Знаешь, у меня есть дела.

– Серьезно? – слегка усмехается папа. – Надеюсь, их не слишком много. У нас с мамой появились кое-какие идеи насчет того, чем занять вас этим летом.

Тотчас настораживаясь, я хмуро поглядываю на него.

– Например?

– Ну… – Он вставляет вместо закладки подписную открытку и закрывает журнал. – Мы хотели подождать и обсудить это с вами за ужином, но, раз уж ты спросила. Мы думаем, что вам с Джудом пора начать помогать в магазине.

Я пристально смотрю на него.

Помогать в магазине?

В музыкальном магазине?

Я живо представляю себе ближайшие три месяца: толпы невежественных туристов, для которых олдскульный магазин виниловых пластинок – это вау, какая экзотика. Несносные aficionado[23], разглагольствующие о том, что у цифровой музыки нет души, дружище. Желающие продать коллекцию деда – недоумевающие, почему мы платим всего пятьдесят центов за убитый экземпляр «Отеля Калифорния».

Я смотрю на отца и понимаю, что рассмеяться в голос – неверная тактика, поэтому просто восклицаю:

– Ха!

Это все, что приходит в голову. Ха.

Отец чувствует полное отсутствие интереса с моей стороны, и его бодрый и веселый тон сменяется упреком.

– Ты же знаешь, это семейный бизнес. И вы – часть семьи.

– Да нет, я знаю, – быстро отвечаю я. – Просто…

Я замолкаю, подыскивая оправдание. Любое, кроме того, что у меня нет никакого желания все лето торчать за прилавком вашего убогого, пропахшего нафталином магазина, и говорить завсегдатаям, что нет, извините, мы не получали ничего нового из «хэйр-метал»[24]с прошлой недели.

– Просто… я… подумываю о волонтерстве, – слышу я свой голос.

Постой-ка. Что?

Папа приподнимает бровь и сардонически усмехается:

– Волонтерство? И где же? На променаде?

Во мне вспыхивает негодование. Что такого удивительного в моем желании посвятить себя достойному делу? Еще в средних классах я занималась репетиторством с парой детсадовцев и первоклашек, после уроков, два раза в неделю. Пусть это сводилось к тому, что я просто читала им книжки с картинками, но все же. Я верю в добрые дела и благотворительность. Возможно, в последнее время мне было не до этого, но сама идея филантропии не должна вызывать подозрений.

– Нет, не на променаде, – укоряю я его за насмешку. – Это место называется… э-э… Центром спасения животных Фортуна-Бич. Там принимают и лечат несчастных и раненых животных. Морских львов и прочих. Возвращают их к полноценной жизни.

По крайней мере, я так думаю. Я лишь бегло просмотрела большую часть доклада Квинта и пока имею лишь смутное представление о целях и задачах этого Центра.

– О! – восклицает папа.

Мне знакомо это «о». В нем столько всего намешано. О, я и не знал, что ты любишь животных. О, ты так давно не заговаривала о волонтерстве. О, я думал, ты планируешь провести все летние каникулы с Ари, поедая мороженое и считая дни до того момента, когда можно начинать зацикливаться на поступлении в колледж. (Очевидно, не раньше начала одиннадцатого класса, хотя у меня уже готов контрольный список колледжей.)

Но папа ничего из этого не говорит. Звучит совсем другое:

– Никогда о нем не слышал.

– Я тоже. Мне о нем друг рассказал. – Я заметно вздрагиваю при мысли о том, что Квинт – мой друг, но возвращаюсь к своему хлебу, который только что выскочил из тостера, и сосредоточенно намазываю его арахисовым маслом.

– Это для школы?

Я медлю.

– Вроде того. И еще, просто… ну, понимаешь, я подумала, что было бы неплохо сделать что-то для общества и наших местных… морских… обитателей.

Я бросаю нож в раковину.

– Хотела сегодня съездить туда, узнать, нужна ли им моя помощь. – Я робко улыбаюсь. – Как ты на это смотришь?

Он задумчиво сдвигает брови.

– Ну… – тянет он медленно, неуверенно.

Я представляю себе, как крутятся шестеренки в его голове, пока он пытается выработать наилучший родительский подход. Настаивать на том, чтобы ребенок помогал в семейном бизнесе, чтобы сформировать личную ответственность и крепкую трудовую этику, или поощрить этот неожиданный интерес к альтруизму и спасению животных? Наконец он откашливается.

– Вот что я тебе скажу. Ты съезди к ним сегодня, посмотри, подходит ли тебе это, а я поговорю с твоей мамой. Мы встретимся за ужином и еще раз все обсудим.

Он заканчивает это заявление довольным кивком. Я практически вижу, как он поздравляет себя с тем, что очередная родительская дилемма разрешена. Или, по крайней мере, отложена до тех пор, пока мама не скажет своего слова.

– Отвезти тебя туда?

– Нет, спасибо. Я поеду на велосипеде. Это всего в паре миль отсюда.

Он снова кивает, но потом, кажется, что-то обдумывает.

– Знаешь, Прю, я просто пошутил про шатание по набережной. Ты много трудилась в этом году. И заслуживаешь того, чтобы отдохнуть во время каникул. Так что… волонтерствуй в этом спасательном центре или приходи потусоваться со мной в магазине. В общем, на твое усмотрение. Но не забывай, что иногда нужно бывать и на солнышке, ладно?

Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Его голос звучит абсолютно невинно, но я не могу не уловить скрытого смысла в его словах: «Не усердствуй в работе настолько, чтобы забыть о развлечениях».

Почему все так обеспокоены тем, что я не умею развлекаться? Расслабляться? Да, я много работаю. Да, я верю в практический смысл и эффективность и стараюсь быть лучшей в любом деле. Что в этом плохого?

Но я ничего этого не говорю, а вместо этого натянуто улыбаюсь папе.

– Спасибо за совет. Приму к сведению.

Он вздыхает:

– Сделай милость. – И снова утыкается в журнал и кофе, наслаждаясь последними мгновениями покоя, прежде чем проснутся все остальные.

Я беру свой бутерброд и иду к дверям.

Надевая велосипедный шлем и запихивая в рот последний кусочек тоста, я еще не знаю, как отнестись к этой маленькой лжи во спасение.

Никогда в жизни я не думала о том, чтобы провести летние каникулы, волонтерствуя в какой-нибудь некоммерческой организации – по крайней мере, я предполагаю, что центр некоммерческий, хотя даже это пока загадка.

В любом случае, если бы я намеревалась стать волонтером, то выбрала бы что-нибудь вроде написания информационных бюллетеней для нашего местного отделения YMCA[25]. Или открытия небольшой бесплатной библиотеки на Мейн-стрит. Или организации распродажи выпечки, чтобы собрать деньги на учебу для ребенка из бедной страны третьего мира, или… что-нибудь в этом роде. Но морские черепахи и каланы… Или с кем они там работают? Я ничего не имею против морских животных. И мне действительно нужно переделать наш проект для мистера Чавеса, а это, похоже, самый верный путь к цели.

Но все же. Не могу сказать, что иду работать туда по зову сердца.

Возможно, если сегодняшняя вылазка пройдет неудачно, я смогу подыскать другой вариант. Волонтерскую организацию, более соответствующую моим интересам. Тогда скажу родителям, что планы изменились.

А что? Курировать небольшую бесплатную библиотеку – это прикольно…

Я хмурюсь от этой мысли. Что-то подсказывает мне, что очень немногие согласились бы с таким мнением. Возможно ли, что мои представления о развлечениях, отдыхе и приятном времяпрепровождении совершенно не соответствуют общепринятым?

Но значит ли это, что со мной что-то не так? Или все-таки с остальными?

Я качаю головой. Где бы я ни решила трудиться, волонтерство, по крайней мере, украсит мое заявление на поступление в колледж. Лето в Центре спасения морских животных, возможно, и не входило в мои планы, но я вижу в этом долгосрочную выгоду. Я представляю себе трогательное эссе, приложенное к заявлению, с рассказом о том, как самоотверженной преданностью благому делу мне удалось сделать мир лучше. Мое резюме побьет всех других кандидатов, поскольку я посвятила себя столь впечатляющей работе.

Это хорошо, – мысленно повторяю я снова и снова, нажимая на педали.

Это к лучшему.

Во всяком случае, это не идет ни в какое сравнение с летними каникулами в музыкальном магазине.

Соленый ветер освежает мои щеки, треплет волосы. Утро теплое, но приятное. Я проезжаю мимо многочисленных собачников, выгуливающих своих питомцев, мимо детей, резвящихся под струями разбрызгивателей на лужайках перед домами. Какой-то старик косит траву, бригада маляров устанавливает строительные леса. Мне навстречу едут велосипедисты – кто в костюмах, кто в пляжных шортах. Мы по-соседски улыбаемся друг другу.

Я останавливаюсь у круглосуточного магазина, ожидая зеленого сигнала светофора. Окна машины рядом со мной открыты, и я улыбаюсь, когда из динамиков доносится «Добрый день солнечному свету». Я постукиваю пальцами по рулю, напевая себе под нос. Я даже представляю, как исполняю эту битловскую песню на вечеринке караоке – если мы когда-нибудь вернемся туда.

Если не считать хулиганов и пролитых напитков, это было довольно весело.

Я все еще размышляю, подумывая о том, чтобы спеть дуэтом с Ари, когда светофор на перекрестке загорается желтым. Я уже собираюсь тронуться с места, но мой взгляд падает в сторону парковки у магазина, куда заезжает сверкающий внедорожник.

Я прищуриваюсь.

Это парковочное место для инвалидов. Но ни на номерном знаке машины, ни на зеркале заднего вида нет эмблемы с инвалидной коляской.

Я поворачиваю переднее колесо велосипеда к обочине. Осматриваю машину более внимательно, выискивая любой признак того, что водитель по праву занял удобное место у самого входа. Оно предназначено только для тех, кто действительно в этом нуждается.

Водительская дверь открывается, и я вижу, как из машины выходит мужчина средних лет и спешит в магазин. Насколько я могу судить, у него нет никаких увечий. Он даже не прихрамывает.

И пассажира нет.

Я возмущенно качаю головой. Кем он себя возомнил? Кто-то, кому действительно нужно это место, может появиться в любую минуту! Неужели он собирается заставить какую-нибудь бедную старушку пробираться через парковку с ходунками или тростью?

Я шевелю пальцами, чувствуя покалывание. В какой-то момент закрадывается мысль: ты обманываешь себя, Пруденс, ничего не выйдет.

Но я отбрасываю сомнения и крепко сжимаю кулак.

В тот же миг чайка роняет идеально белое пятно экскрементов на лобовое стекло внедорожника, прямо в поле зрения водителя.

У меня вырывается удивленный хриплый смешок, и я прикрываю рот ладонью. В яблочко.

Мужчина выскакивает из магазина секундой позже, в руках у него лишь банка энергетика. Он бросает взгляд на свою машину и чертыхается.

Я разворачиваю велосипед и вылетаю обратно на улицу. Все тело покалывает от удовольствия.

После этого поездка становится еще интереснее. Я, как радар, выискиваю несправедливость. Моя новообретенная сила подрагивает на кончиках пальцев, готовая вырваться наружу. Я жажду еще одного шанса увидеть ее в действии, и возможности внезапно появляются повсюду.

Пара мальчишек-подростков крушит торговый автомат у гастронома «Айкс».

Я сжимаю кулак, и украденные банки газировки взрываются у них перед носом.

Маленькая девочка кидает камешки в белку. В следующее мгновение она спотыкается, ударившись пальцем на ноге, и с плачем убегает к матери.

Я вижу, как мужчина на автобусной остановке отпускает скабрезные шуточки в сторону пробегающей мимо женщины. Она игнорирует его, сохраняя полную невозмутимость. Когда он подается вперед, чтобы полюбоваться ее задницей, джинсы на его собственном заду лопаются по шву.

Я вся горю. Дрожу от восторга. Чувствую себя всемогущей. Я не просила об этом даре и думаю, что, должно быть, чем-то его заслужила.

В нескольких кварталах от Центра спасения морских животных мне на глаза попадается рекламный щит, мимо которого я наверняка проходила сотни раз, не обращая внимания. Но теперь к нему приставлена лестница, и на верхней площадке стоит человек в мешковатой толстовке и зеленой кепке, с баллончиком краски в руках.

Я останавливаюсь, озадаченная тем, что вандалы осмеливаются портить билборд средь бела дня.

На щите размещена реклама закусочной «Блюз Бургерс», самого популярного заведения в нашем городке с шестидесятых годов. Справа крупным планом изображен их фирменный чизбургер с солеными огурчиками и салатом-латуком, истекающий сливочным соусом. На заднем плане – зеленое пастбище с парой пятнистых черно-белых коров, мирно жующих траву. Слоган «Блюз» написан в речевых пузырях над их головами: МЫ СЧАСТЛИВЫЕ КОРОВЫ, А ВАШЕ СЧАСТЬЕ В БУРГЕРАХ!

Но вандал уже перечеркнул крестом слоган и разрисовывает краской самих коров.

Во мне вспыхивает негодование. Это местный бизнес. Это общественная собственность. И теперь кто-то должен отчистить эту мазню или оплатить замену рекламного щита.

Я возмущенно фыркаю и сжимаю кулак.

Вандал тянется за баллончиком краски другого цвета… и оступается.

Лестница качается. Я слышу вопль и с удивлением осознаю, что кричит девушка.

А потом она падает.

Все происходит как в замедленной съемке. Ее руки шарят в поисках опоры и ничего не находят. Она летит с высоты не меньше десяти футов[26]. Внизу клочок травы, заросшей сорняками – не асфальт, но все же падение сопровождается противным хрустом.

У меня внутри все переворачивается, желчь подступает к горлу от этого ужасного звука и крика боли.

Кепка сваливается с ее головы. У девушки блестящие черные волосы, собранные в два хвостика за ушами.

Сердце колотится. Это же Морган, подружка Квинта.

Я прислоняю велосипед к дереву, готовая броситься через дорогу ей на помощь, но у обочины тормозит машина, и женщина уже бежит с мобильником в руке.

– Господи, вы в порядке? Я вызову «скорую»!

Я сглатываю и отступаю назад. Меня все еще мутит. Шея покрылась холодным потом, и велосипедный шлем кажется слишком тяжелым, слишком тесным. Я стараюсь не думать об ощущениях и сажусь на велосипед.

Я стартую и кручу педали так быстро, как только могу.

Тринадцать

Я заезжаю в ближайший парк, бросаю велосипед и буквально падаю на деревянную скамейку. Сорвав шлем, я прижимаюсь к нему лбом. Перед глазами одна и та же картинка – момент, когда соскальзывает нога девушки. Когда она теряет опору. Когда вскрикивает и летит вниз.

Это моих рук дело. Я это сделала.

Я могла убить ее.

Мне нескоро удается успокоиться.

Наконец сердце перестает колотиться, и я могу рационально обдумать то, что произошло.

Но проходит еще больше времени, прежде чем мне удается убедить себя в том, что не я, конечно же, не я это сделала.

Наказания, которые я раздавала, исходили не от меня. Возможно, я думала о том, что могло бы случиться с этими людьми, но мироздание само решает, кого и как покарать. Я никогда бы не толкнула человека с лестницы, пусть даже он нарушил закон. Возмездие приходит свыше.

К тому же, если кого и следует винить, так только саму Морган. Она подвергала себя опасности, забираясь на лестницу. Скорее всего, она даже не подумала ее закрепить. А может, она от природы неуклюжая.

И, видимо, она получила по заслугам, поскольку своими действиями причиняла вред кому-то другому. Наносила ущерб владельцу местного бизнеса. Разрушала красоту нашего милого прибрежного городка. Да и вообще она какая-то заносчивая – в «Энканто» только и делала, что пялилась в свой телефон, даже когда люди выступали на сцене.

Мироздание знает, что делает. Так и должно быть. Это мироздание.

Постепенно дрожь в руках стихает.

Я знаю, что пытаюсь найти оправдание случившемуся, но что еще мне остается? Приходится верить, что мироздание меня прикрывает.

Наконец, после недолгой медитации, выдохнув всю негативную энергию, я снова сажусь на велосипед.

Оказывается, я ближе к цели, чем думала, и оставшаяся часть пути проходит по двухполосной улице, обсаженной кипарисами и разросшимися кустами ежевики. Я не только не вижу, чтобы кто-то вел себя неподобающе – я вообще никого не вижу. Это тихая дорога, и, похоже, я никогда здесь не ездила. Она находится достаточно далеко от Мейн-стрит и пляжа, чтобы привлекать туристов. За деревьями мелькают редкие дома – фермерского типа, с курами, козами и земельными участками.

Я едва не проезжаю мимо Центра. В последнюю минуту успеваю нажать на ручной тормоз и убрать ногу с педали.

Я и сама не знаю, что ожидала увидеть. Но передо мной оказывается здание, не соответствующее никаким ожиданиям. Теперь понятно, почему Квинт не удосужился включить в отчет фотографии этого реального «туристического» объекта по спасению животных. Наверное, мое воображение рисовало аквариум. Что-то стильное и современное, с громадным паркингом, способным вместить школьные экскурсионные автобусы. Я представляла себе образовательный центр с табличками, рассказывающими о хрупких экосистемах наших океанов и о том, как люди могут им помочь, покупая меньше бутилированной воды и выбирая рыбу, выловленную по экостандартам. Я представляла себе огромные стеклянные аквариумы, полные тропических рыб, среди которых мелькают и редкие представители фыркающих морских львов; может быть, даже гигантские вольеры для китов и дельфинов. А еще бассейн, где можно потрогать шершавые спины морских звезд и позволить ежам обернуть свои колючие иглы вокруг вашего пальца.

Сворачивая на гравийную стоянку, я вдруг понимаю, что представляла себе Институт морской жизни из пиксаровского[27] мультфильма «В поисках Дори». Хай-тек. Мир фантазий. Поучительные комментарии Сигурни Уивер, звучащие из динамиков каждые несколько минут.

Но это было нереалистичное ожидание. В конце концов, если бы в Фортуна-Бич существовало такое учреждение, я бы об этом знала.

Но реальность такова, что Центр спасения морских животных Фортуна-Бич такой… крошечный. И – по крайней мере, внешне – совершенно непримечательный.

Вонь дохлой рыбы ударяет в нос прежде, чем я перестаю крутить педали. Не найдя велосипедной стойки, я прислоняю велосипед к перилам лестницы у входа. Снимаю шлем, вешаю его на руль и осматриваю небольшое двухэтажное здание. Длинное, но узкое, с плоской крышей и бетонными стенами. Стиль индустриальный. Утилитарный. Весьма неприветливый. Хорошо хоть кто-то попытался оживить фасад, выкрасив его в коралловый цвет.

На гравийной парковке два белых фургона с названием Центра и номером телефона. Надписи на боковых панелях призывают звонить, если кто-то видит застрявшее в сетях или раненое животное. У забора куча ящиков, а рядом – большие клетки вроде тех, что можно увидеть в собачьем приюте. Немного поодаль – пара временных складских навесов, запертых на висячие замки. Слышен лай, и до меня не сразу доходит, что я нахожусь не на псарне. Должно быть, эти звуки издают тюлени или морские львы.

В какой-то момент всплывает вопрос, что я здесь делаю. Мне нужно написать доклад – лучший, чтобы утереть нос мистеру Чавесу с его дурацкими правилами, – и еще утром я убедила себя в том, что это место – мой шанс выполнить поставленную задачу. Я смогу выяснить, как Квинт связан с Центром, и переделать свою часть презентации, чтобы привести ее в соответствие с его докладом. Если все сделать с умом, возможно, мне удастся представить переработанный проект как совместную работу, и мистер Чавес не догадается о том, что я обошлась без Квинта. В конце концов, он все же… участвует в этом деле. Ну, разве что не впрямую.

Думаю, у меня получится.

Я снова оглядываю здание и морщу нос, когда вонь тухлых морепродуктов перебивает запах соли и рыбы.

Но я пока еще ни на что не подписывалась. Просто пойду, посмотрю, что и как, поговорю с людьми, выясню, кто такая Роза Эриксон, кем она приходится Квинту, соберу все, что смогу, для будущего проекта. Потом уйду отсюда, и на этом все закончится. А что рассказать родителям о своей новой волонтерской работе… придумаю, когда дойдет до этого.

Я наношу свежий слой помады, разглаживаю складки на рубашке и иду к главному входу – выцветшей желтой двери с щелью почтового ящика. Я медлю, раздумывая, стоит ли постучаться. Конечно, это учреждение, но, насколько я могу судить, закрытое для публики.

Я все-таки постукиваю костяшками пальцев по двери. Жду, но все, что я слышу – непрекращающийся рев какого-то морского зверя.

Потеряв терпение, я нажимаю на ручку. Дверь открывается, и я заглядываю в небольшую комнату, которая, наверное, могла бы сойти за вестибюль, хотя она меньше, чем моя спальня. Над единственным деревянным столом, заваленным бумагами, жужжат мухи. Одна стена отделана фальшпанелями под дерево, почти как у нас в подвале, отремонтированном в семидесятых. Тут же целая коллекция фотографий в рамках – мужчины и женщины, со шлангами и метлами в руках, улыбаются в камеру; взявшись за руки, позируют на пляже; рассматривают морскую черепаху на металлическом столе.

Напротив – открытая дверь, ведущая в длинный узкий коридор. Беглый взгляд наводит меня на мысль о конюшне – те же ряды невысоких перегородок, отделяющих животных друг от друга. Но на полу вместо сена – линолеум, и пахнет здесь не навозом, а рыбой.

Рядом с дверью висит знаменитый постер к фильму «Челюсти».

Однако приблизившись, я вижу, что это пародия. Гигантская акулья голова, высовывающаяся из глубин, на самом деле – серая быстроходная лодка, снятая сверху, а вместо девушки в море плавает безобидная на вид акула. Под заголовком «Законы» подпись: ЛЮДИ УБИВАЮТ ОДИННАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЧЕТЫРЕСТА АКУЛ В ЧАС. АКУЛЫ УБИВАЮТ ДВЕНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК В ГОД. ПЕТИЦИЯ ОБ ИЗМЕНЕНИИ ЗАКОНА ОБ ОТЛОВЕ АКУЛ.

– В час? – бормочу я. Неужели это реальная статистика?

Я не могу не содрогнуться и от второй цифры. Мысль о том, что меня схватит в океане огромная белая акула, буквально не дает мне спать по ночам, и я даже ни разу не смотрела «Челюсти».

Мне бросается в глаза лист белой офисной бумаги. Кто-то распечатал еще один пародийный плакат в стиле «Челюстей» и прикрепил его рядом с постером. На этот раз заголовок гласит «Соломинки». Купальщицу заменяет морская черепаха, а «монстр», поднимающийся из глубин, чтобы сожрать ее, – пучок пластиковых трубочек для коктейлей в форме акульей головы.

Я хихикаю. На самом деле, довольно остроумно.

Лай морских животных внезапно усиливается, и я поворачиваюсь к сетчатой задней двери. За ней открывается просторный двор с проволочными заборами, голубыми пластиковыми бассейнами и… Ага, я нашла источник шума.

Я осторожно огибаю стол, стараясь не задеть шаткие стопки документов, и подхожу к сетчатой двери.

Во дворе нет никаких причудливых ванн. Никаких гигантских аквариумов. Зато чертовски много тюленей. Или, может, морских львов? Или каланов? Я не знаю. Но все они блестящие и довольно милые. Они по очереди плещутся в пластиковых бассейнах и гоняются друг за другом по бетонному покрытию, залитому водой.

Кроме небольших пластиковых детских бассейнов, наподобие тех, что продаются в магазине на Мейн-стрит, вдоль дальней стороны двора тянутся большие бассейны, вкопанные в землю. Множество навесов, откидных тентов и брезентовых накидок, привязанных сверху к забору из сетки-рабицы, создают пятнистую тень, когда солнце поднимается над стеной здания. Мотки шлангов вьются от платформы к платформе, и в каждом углу громоздится оборудование: холодильники, сетки для бассейнов, щетки для мытья полов, а пластиковых ведер больше, чем в местном хозяйственном магазине.

Справа от меня хлопает дверь, и я вздрагиваю от неожиданности. Из задней двери Центра выходят две женщины в одинаковых желтых футболках. Они подходят к одному из детских бассейнов, где сидит одинокий зверек. Он наблюдает за женщинами, смешно подергивая усами.

– Прошу прощения? – Я толкаю сетчатую дверь, и она со скрипом открывается.

Женщины поворачиваются ко мне. Одна из них похожа на ровесницу моей мамы, с тонкими черными волосами, заплетенными в растрепанную косу. Другая постарше и коренастее – лет семидесяти, наверное, – с седыми волосами, убранными в пучок, и ниткой жемчуга на шее, которая совсем не сочетается с обычной футболкой.

– Добрый день, – говорит женщина помоложе. – Я могу вам помочь?

– Да, наверное. Меня зовут Пруденс Барнетт, и я занимаюсь проектом по местному экотуризму. Я хочу узнать больше о вашем Центре. Чем вы здесь занимаетесь, какую пользу это приносит местной дикой природе и нашей общине. Может, я даже могла бы… поработать у вас? Скажем, волонтером? Неполный рабочий день… или задать вам несколько вопросов, если вы не слишком заняты?

Пожилая женщина смеется и засовывает под мышку планшет.

– О, милая. Мы всегда заняты. – Она вздыхает и смотрит на коллегу. – Попробую откопать прошлогодние брошюры, чтобы отдать ей.

Но темноволосая женщина не слушает. Ее взгляд прикован ко мне, брови сдвинуты к переносице.

– Ты сказала – Пруденс?

– Да, мэм. – Я осмеливаюсь отойти на несколько шагов от двери и поглядываю в сторону ближайшего бассейна за одним из ограждений. Животные там, кажется, не замечают приближения чужака. Или им просто все равно.

– Я не отниму у вас много времени…

– Ты учишься в школе Фортуна-Бич? – перебивает она.

Я останавливаюсь.

– Да.

– Хм. – Женщина окидывает меня взглядом с головы до ног, но я не могу понять, что она пытается оценить. – Думаю, ты знаешь моего сына. Квинта.

Я замираю. Выражение лица остается профессионально невозмутимым, но в душе разгорается пожар. Так это мама Квинта? И он что же… рассказывал обо мне? Своей маме?

Черт. Могу только представить ужасные обвинения, которые он бросал в мой адрес. Если он говорит обо мне хотя бы половину того, что говорю о нем я, мне предстоит долгая и тяжелая битва за то, чтобы завоевать расположение этой женщины.

На мгновение я решаю извиниться и уйти, но что-то меня останавливает. Нет, буду стоять на своем. Моя улыбка становится ярче, и я пытаюсь забыть, что мы с Квинтом в течение последних девяти месяцев были смертельными врагами. Может быть, пусть только может быть, он упомянул лишь о том, что мы были в одной команде по лабораторным работам и вместе готовили итоговый проект.

– Да, верно, – говорю я, добавляя голосу уверенности. – В этом году мы были партнерами по лабораторным работам по биологии. Вы, должно быть, Роза?

– Да-а, – тянет она. И выглядит растерянной. – А это наш офис-менеджер, Шона.

Шона улыбается мне, и на ее круглом лице появляются ямочки.

– Так приятно познакомиться с подругой Квинта. Мне всегда было интересно, когда же он начнет приводить сюда девушек. Надеялась, что это только вопрос времени.

Я неловко усмехаюсь. О, если бы она только знала!

– Приятно познакомиться с вами обеими.

– Ты должна выполнить задание на лето? – спрашивает Роза.

– О, нет. Просто… – Я замолкаю. Как много можно ей рассказать? – Я просто хочу написать кое-какую дополнительную работу. Все говорят, что нельзя быть такой неутомимой, но я ничего не могу с собой поделать! И… курс мистера Чавеса помог мне иначе взглянуть на местную морскую жизнь. Мне ужасно хочется узнать об этом побольше.

Впервые мой ответ, кажется, порадовал маму Квинта.

– Но ты ведь знаешь, что у нас не государственное учреждение? – вступает Шона. Она достает авторучку и постукивает ею по планшету. – Но мы, конечно, можем запланировать встречу. Роза, пойду, проверю твое расписание на неделю. – Она возвращается в здание, бормоча себе под нос.

– Простите, – говорю я Розе. – Я не хотела вам мешать. Если бы я могла задать лишь несколько вопросов, скажем, о местной морской среде обитания и, возможно, о том, как туризм влияет на жизнь этих замечательных животных?

У Розы вырывается невеселый смешок.

– Ну, по этой теме я могла бы предоставить тебе массу информации, – сухо говорит она. – Но Шона права. Сегодня не самый удачный день. Извини. Один из наших волонтеров не явился, а мы только что едва привели в чувство морскую львицу – ее уже второй раз привозят, и это… – Стон, который она издает, полон разочарования.

Она взмахивает рукой, словно отгоняя печальные мысли.

– Не обращай внимания. Это грустная история. Может, мы запланируем разговор по телефону? Или вот, я дам тебе свою визитку, и ты просто пришлешь свои вопросы по электронной почте?

– Конечно, – соглашаюсь я. Роза проходит мимо меня в вестибюль и начинает рыться в ящике стола. – Это подойдет. Вообще-то, это было бы замечательно.

Она находит визитку и протягивает ее мне, затем отступает назад, прижимая два пальца к губам. На ее лице снова появляется озабоченное выражение.

– Знаешь, – неуверенно произносит она, – Квинт, наверное, мог бы рассказать тебе об этом месте столько же, сколько и я. Может, ты с ним поговоришь?

Я смеюсь. Просто не могу сдержаться. Если она предлагает это, значит, ей неизвестны подробности нашего далеко не звездного партнерства.

– Нет. – Я жалею о том, что позволила себе рассмеяться. – В смысле, я уверена, что он… просто думаю, что для моего проекта будет лучше, если я смогу поговорить с… – я опускаю взгляд на карточку. – Владельцем и директором. А не с ее сыном.

– Ну, как бы то ни было, я знаю, что ваш учитель биологии очень поддерживал Квинта в его работе здесь. Если ты все-таки решишь вернуться, может быть, мы обсудим возможность волонтерства, о котором ты упоминала. Честно говоря, мы давно не привлекали новых помощников, и я даже не знаю, что с тобой делать. Разве что после некоторой подготовки. Вообще-то нам пригодилась бы лишняя пара рук.

– Хорошо. – Я кладу карточку в карман. – Волонтерство. Да. Мне очень жаль, что никого нет рядом, чтобы… обучить меня? Я уверена, что это требует много времени и усилий. Знаете, наверное, мне не стоит задерживать вас. Но я обязательно отправлю вам по электронной почте несколько вопросов. Спасибо.

Она улыбается, и лучики морщинок собираются в уголках ее глаз. Как странно, что, улыбаясь, можно выглядеть одновременно и моложе, и старше. Я ловлю себя на том, что ищу в ее лице сходство с сыном. Волосы и кожа у нее темнее, а брови достаточно аккуратные… хотя, полагаю, тут дело не только в уходе, но и в генетике. Она красивая женщина, и я вижу, что в молодости она была еще красивее. Думаю, тогда у них с Квинтом было больше сходства. Но нельзя не отметить, что выглядит она усталой, измотанной. Как будто на ее плечах лежит тяжелый груз, и она тащит его на себе уже очень давно. В то время как Квинт излучает беззаботную уверенность, будто ничто в мире его не волнует.

– Спасибо, что заглянула, – говорит она.

– Конечно. Я дам вам знать… – Я благодарно киваю, пятясь к двери, и врезаюсь спиной в кого-то, кто хватает меня за предплечье, чтобы удержать от падения.

Я оглядываюсь через плечо и замираю.

Так же как и он, все еще сжимающий мою руку.

– О! Квинт. – Я осмеливаюсь улыбнуться. – Как тесен мир!

Четырнадцать

– П-Пруденс? – заикается Квинт.

На нем тоже желтая футболка, и теперь я вижу весь логотип на груди: ЦЕНТР СПАСЕНИЯ ЖИВОТНЫХ ФОРТУНА-БИЧ в кольце из черепах, тюленей и дельфинов.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, хотя ответ у меня перед глазами.

Он здесь работает.

Но это значит, что у Квинта Эриксона есть работа. Или, по крайней мере, волонтерская работа. Интересно, платит ли мама ему зарплату за то, чтобы он приходил сюда? Почему-то эту мысль проще переварить. В любом случае, при полном отсутствии ответственности, которое он демонстрировал весь год, невозможно представить, чтобы он долго продержался на какой бы то ни было работе.

Может быть, у его мамы просто не хватает духу уволить его.

Квинт вскидывает бровь и отпускает мою руку. Он проходит мимо меня в вестибюль, теперь слишком тесный для нас троих.

– Я здесь работаю. – Он прищуривается, бросая на меня взгляд, поначалу скептический, а потом почти самодовольный. – Ты прочитала доклад, я так понимаю?

Я складываю руки на груди.

– Возможно.

Жаль, что его мама рядом, и я не могу прямо сейчас накричать на него. Шквал обид и обвинений снова захлестывает меня. Я опять негодую из-за того, что он поступил по-свински с нашим проектом, даже не потрудившись сообщить мне такую важную и, возможно, полезную информацию о том, что его мама руководит Центром спасения животных.

– Ну, и что? Ты пришла сюда, чтобы покритиковать мою орфографию?

– Это было бы не первое мое замечание, но, раз уж ты заговорил об этом… ты ведь знаешь, что «Фортуна» пишется с буквой «а» на конце, а не «е»[28]?

Он стискивает зубы.

– Автозамена, – невозмутимо отвечает он.

– А как насчет корректуры? – возражаю я.

– Ладно! – едва ли не кричит он. – Это была забавная встреча. Спасибо, что заглянула к нам.

Его мама откашливается, привлекая к себе внимание. Она выжидающе смотрит на Квинта.

Его плечи поникают, словно у обиженного ребенка, и он лениво переводит взгляд с меня на маму и обратно.

– Мама, это Пруденс. Пруденс, это моя мама. Кажется, я упоминал о ней… однажды. Или дважды.

– Да, мы познакомились несколько минут назад. – Роза улыбается мне. – Квинт говорил мне, что ты исключительно предана учебе.

Квинту как будто неловко от этой формулировки. Мы оба знаем, что он называл мое рвение вовсе не «преданностью». Скорее, описывал меня как властную и деспотичную особу, которой невозможно угодить. А если он не стесняется ругаться при маме, возможно, выбрал слова и покрепче.

В любом случае, я уверена, что про мою «преданность учебе» он маме не говорил.

– О! – восклицает Роза, внезапно оживляясь. – Это мысль! Ты можешь быть ее наставником!

Я снова поворачиваюсь на ней.

– Что?

– Все просто идеально. Вы уже знакомы, работали вместе… Не знаю, почему мне это раньше не пришло в голову. – Она вздыхает и заправляет за ухо выбившуюся из косы прядь. – Я такая рассеянная в эти дни.

– Стоп, стоп. – Квинт мечется взглядом между нами. – Вы о чем?

– Пруденс, – объясняет она, жестом указывая на меня, – пришла сегодня, потому что выполняет дополнительное задание для вашего научного класса. Она хочет получить некоторую практическую информацию, может быть, даже поработать у нас волонтером.

Квинт бросает на меня выразительный взгляд. Я робко улыбаюсь в ответ.

– У меня совершенно нет времени обучать новичков, – продолжает Роза, – но было бы неплохо иметь летом лишнюю пару руку. И тут появляешься ты, и… я не знаю. Это просто чудесное совпадение.

Квинт поднимает бровь.

– Дополнительное задание, да?

Я пожимаю плечами:

– Мне же нужно как-то исправить оценку.

– О, и еще, Квинт… – Роза кладет руку ему на плечо, и по ее лицу пробегает тень. – Я собиралась отправить тебе сообщение, когда выдастся минутка, но… в общем, сегодня опять привезли Луну. Ее нашли на Девонском пляже, сильно обезвоженной.

Совершенно очевидно, что Квинт расстроен новостью. Я подозреваю, что Луна – это морская львица, о которой она упоминала, но меня удивляет реакция Квинта. Он даже не пытается скрыть своего ужаса.

– Неужели она?..

– Опал сейчас с ней. Пока неясно, что будет дальше. Ты же знаешь, первые часы критические…

Квинт кивает:

– Она будет бороться. В прошлый раз она справилась.

Роза, однако, не выглядит столь уверенной.

– Похоже, она все еще не может сама справляться с пропитанием. Я боюсь… – Она издает горловой звук, выдающий безнадежность и отчаяние. – Возможно, мы не сможем ее реабилитировать. Если она выкарабкается, нам, наверное, придется рассмотреть другие варианты. Я не знаю. Давай подождем, посмотрим, что выяснит Опал.

Квинт пробегает рукой по волосам, взлохматив челку.

Между ними воцаряется тоскливое молчание.

Я делаю шаг вперед.

– Хм. Кто такая Луна?

Квинт закрывает глаза, как будто забыл, что я здесь, или, может, просто надеялся, что я волшебным образом исчезну.

– Никто.

Но Роза отвечает:

– Морской лев. Ее выбросило на берег в прошлом году. Мы держали ее у себя пять месяцев и думали, что она готова вернуться в природу, поэтому отпустили ее несколько недель назад. Но… – Она качает головой. – Сегодня утром ее опять привезли.

– Откуда вы знаете, что это она?

– Мы помечаем всех наших животных, чтобы следить за ними даже после того, как они возвращаются в океан, – говорит Роза. – И… она была любимицей Квинта. Я бы узнала ее и без всякой метки.

Квинт хмурится, глядя на нее, и досадливо бросает мне:

– Наверное, тебе лучше уйти. У нас полно работы, и я уверен, что, на самом деле, ты не собираешься волонтерствовать.

Я расправляю плечи.

– Ты не можешь этого знать.

– О, я тебя умоляю. Ты? Будешь работать с морскими животными?

– Квинт… – вмешивается Роза, но он не дает ей договорить.

– Это плохая идея, мама. Поверь мне. Мы с Морган прекрасно справимся и с кормлением, и с мытьем. Тем более, теперь у меня каникулы.

– Морган сегодня не придет, – отвечает Роза. – Утром с ней произошел несчастный случай, и ей пришлось лечь в больницу.

– В больницу? – переспрашивает Квинт.

– Кажется, она сломала ногу, и будет отсутствовать, как минимум, несколько недель.

– Сломала ногу? Как?

Роза пожимает плечами.

– Она сказала, что раскрашивала что-то и упала с лестницы.

Мое сердце пропускает удар.

Держись. Морган.

Черт!

– Ладно, ладно. – Квинт машет рукой. – Я сам разберусь. Иди, занимайся бассейнами. А я начну кормить.

– А… – Роза кивает в мою сторону.

Квинт мрачнеет.

– Посмотрим.

Роза, должно быть, знает, что больше ничего от него сейчас не добьется. И наверняка чувствует враждебность между нами. Она благодарно улыбается Квинту и выходит во двор. Я замечаю Шону около одного из бассейнов, где она записывает что-то в блокнот.

– Ну, – говорит Квинт, как только Роза оказывается вне пределов слышимости. – У меня много дел. Увидимся, Пруденс.

Он поворачивается в сторону длинного коридора.

– Постой! – Я бросаюсь следом за ним. – Я переделаю этот проект, нравится тебе это или нет, и я не уйду отсюда, пока не получу необходимую научно обоснованную информацию, чтобы составить наилучший план развития экотуризма, какого еще не видели в Калифорнии.

Он поворачивается так стремительно, что я едва не врезаюсь в него второй раз за утро. Его густые брови плотно сдвинуты, отчего выражение лица кажется почти суровым. Я с удивлением понимаю, что он злится. Не бесится. Не сердится. В нем бушует настоящая злость.

Но Квинт Эриксон никогда не злится!

Я отступаю на шаг назад, хотя и не могу этим гордиться.

– Ты когда-нибудь слушаешь то, что говорят другие?

Я недоуменно моргаю.

– Так вот, если ты плохо слушала: сегодня мы приняли нового подопечного! А это значит, что маме и ветеринарному врачу есть чем заняться. Также внезапно выяснилось, что нам не хватает персонала, так что мне нужно вычистить два десятка бассейнов и накормить почти сотню животных, и мы с тобой оба знаем, что ты пришла сюда не для того, чтобы возиться с ведрами рыбьих потрохов.

Я морщусь.

– Кроме того, мистер Чавес очень ясно дал понять, что согласится на пересмотр нашей презентации только в том случае, если это будет коллективная работа, а никакая сила во вселенной не заставит меня потратить еще хотя бы минуту на работу с тобой.

Я теряю дар речи. Его дыхание прерывается, щеки багровеют. Такого Квинта я еще никогда не видела, и я не сразу понимаю, что… он не просто злится, хотя я явно чем-то его расстроила. Нет. Он переутомлен.

Беззаботный, беспечный Квинт Эриксон действительно серьезно относится к этой работе.

Я стою столбом. И тогда он поворачивается и уходит. Его слова эхом отдаются вокруг. Никакая сила во вселенной…

Я пытаюсь разбудить собственный гнев. Квинт не может вот так просто уйти. Он должен помочь мне с проектом. Должен хотя бы дать мне шанс.

Я сжимаю кулак, призывая ту самую силу, потому что он ошибается. Может быть, мироздание убедит его переделать этот проект вместе со мной. Или, по крайней мере, накажет его за то, что он такой придурок.

Мои плечи напряжены, кулаки сжаты. Я жду.

Пока… что-то твердое не обрушивается мне на голову.

– Ой! – испуганно вскрикиваю я. Щетка с длинной ручкой, которая висела на паре настенных крючков, падает на пол. Я потираю ушибленное место.

– Что такое? – раздается голос Квинта.

Я оборачиваюсь и вижу, что он остановился и хмуро смотрит на меня. Как будто думает, что я сама ударила себя, чтобы привлечь его внимание.

Если бы.

– Эта щетка только что напала на меня.

Он фыркает. Довольно-таки издевательски, и я нахожу это явно несправедливым. В конце концов, это его инвентарь ударил меня. И больно!

На самом деле, я знаю, что это была не щетка. За этим стоит нечто гораздо большее.

Что ты затеяло, мироздание?

– Может, вызвать врача? – предлагает Квинт.

Я хмуро поднимаю щетку и вешаю ее обратно на крючки, проверяя, надежно ли она закреплена, прежде чем поспешно отступить. Убедившись в том, что щетка не делает резких движений, я перевожу взгляд на Квинта.

– Послушай. Я знаю, учебный год был ужасным. Мне так же, как и тебе, не хочется переделывать этот проект. Но я не могу иметь в аттестате тройку!

– Это не моя проблема. – Он снова поворачивается, чтобы уйти.

– Я предлагаю тебе сделку! – уже почти кричу я.

Квинт останавливается, потирая лоб.

– Меня не интересует…

– Ты поможешь мне с докладом. Немного, но достаточно, чтобы показать, что мы работали вместе. Расскажи мне подробнее о Центре, а потом мы потратим несколько минут на мозговой штурм, чтобы у нас появились идеи, как привязать его к местному туризму…

Он закатывает глаза.

– Отлично. Мозговой штурм. Мое любимое занятие.

– Взамен, – продолжаю я с колотящимся сердцем, – я буду работать здесь… неделю. Каждый день. Бесплатно.

Он искоса смотрит на меня.

– Именно. Потому что… волонтерам обычно не платят. Тебе это известно, надеюсь?

Я вздрагиваю:

– Конечно, известно. Я просто хочу сказать… у вас не хватает людей, вы зашиваетесь…

– Я не зашиваюсь.

– Но твоя мама определенно измотана.

На это у него не находится возражений.

Я прижимаю руку к груди.

– Я здесь. Я могу работать. Ты же знаешь, в работе на меня можно положиться. – Я решаюсь. – Я могу таскать ведра с рыбьими потрохами, да все что угодно.

Он пристально смотрит на меня, и я чувствую, что лед тронулся.

Я пытаюсь улыбнуться. Я опасно близка к мольбе, но для меня сейчас важнее всего услышать его «да».

Но он не говорит «да». Вместо этого он заявляет:

– Четыре недели.

Я усмехаюсь.

– Четыре недели? Каждый день? Хм, нет. Я думаю, что законы о детском труде…

– Не каждый день. – Он задумывается. – Четыре дня в неделю.

– Два.

– Это всего лишь восемь дней, на один день больше, чем в твоем первоначальном предложении.

Я пожимаю плечами.

– Четыре дня в неделю, – повторяет он. – Столько работала Морган. Надеюсь, к концу твоего тюремного срока она вернется.

Я кривлю рот. Четыре недели. С Квинтом.

Кошмар. Ну да ладно, зато впереди приз.

– И что взамен? – спрашиваю я.

Квинт вздыхает.

– Можем переделать этот дурацкий проект.

Улыбка расползается на моих губах, и я уже готова завизжать от радости, когда он делает гигантский шаг ко мне и поднимает палец.

– Но на этот раз мы действительно будем работать вместе.

О, поверить не могу. Это он собирается читать мне лекцию о командной работе? Тот, кто даже не появлялся в половине случаев?

Но я так близка к цели, поэтому не решаюсь затронуть эту тему. Посмотрим, насколько он будет вовлечен в работу, когда мы начнем. Все, что мне нужно, это чтобы он поставил свою подпись под окончательным проектом, но сейчас не время обсуждать детали.

– Хорошо. – Я хлопаю в ладоши. – Договорились.

Он смотрит на меня, кажется, целую вечность, прежде чем что-то меняется в его лице. Его губы слегка кривятся. Взгляд темнеет и становится почти жестоким.

Он жестом приглашает меня следовать за ним.

– Идем. Найдем тебе фартук.

Пятнадцать

Квинт объясняет, что мы начнем с приготовления завтрака.

Хорошо бы все свелось к приготовлению сэндвичей с сыром для персонала, но что-то мне подсказывает, что вряд ли мне так повезет. Мы идем по длинному коридору, где я вижу еще полдюжины работников в одинаковых желтых футболках. А то я уже было подумала, что трудиться будем только мы с Квинтом, Розой и Шоной. Ах, да, говорили, что есть еще Опал – ветеринар, кажется. Интересно, эти люди – волонтеры или получают зарплату? Все выглядят занятыми, старательно ухаживают за животными внутри небольших кабинок, которые сначала я приняла за стойла. Некоторые улыбаются и кивают Квинту, с любопытством поглядывая на меня, но, в основном, люди сосредоточены на работе и не отвлекаются.

Я внимательно осматриваю помещения, пытаясь понять, чем Центр спасения животных может быть полезен для моего доклада, но все, что меня окружает, невообразимо далеко от туристического направления. На некоторых стенах установлены душевые насадки, а по полу тянутся водостоки. В ряде отсеков стоят пластиковые детские бассейны. По всему коридору разбросаны ящики с одеялами и полотенцами, металлические тележки, нагруженные чистящими средствами, ножницами, коробками с латексными перчатками, пластиковыми трубками, мерными стаканчиками, жгутами, инструментами и разнообразным медицинским оборудованием.

К стене рядом с каждым отсеком прикреплен лист бумаги в пластиковом кармашке с указанием имени животного и заметками по уходу. Я пытаюсь прочитать парочку, вникнуть в график кормления и приема лекарств, но Квинт быстро уводит меня в конец коридора.

Мы сворачиваем в комнатушку не больше чулана, где установлены три глубокие раковины. Квинт снимает с крюка на стене холщовый фартук и протягивает мне. Я надеваю его на шею и завязываю пояс вокруг талии. Сверхпрочная ткань усеяна коричневато-ржавыми пятнами, о природе которых я не хочу думать.

Квинт открывает гигантский холодильник, и запах рыбы усиливается на порядок.

Я отшатываюсь, чувствуя, как протестует желудок. Я смотрю на ведра, наполненные дохлой рыбой с тусклыми выпученными черными глазами.

Я зажимаю рукой рот и нос.

– Фу, гадость.

– Что, передумала? – Квинт натягивает латексные перчатки. Не дожидаясь моего ответа, он хватает ведро и со стуком опускает его на ближайший разделочный стол. – В общем, многие животные, оказавшиеся здесь, не умеют заботиться о пропитании.

– Похоже на изъян эволюции, – бормочу я, вспоминая биологию девятого класса и все эти разговоры о выживании сильнейших. Я не говорю этого вслух и не думаю, что Квинт улавливает подтекст. Пусть умные, научившиеся добывать рыбу, живут дальше, а остальные станут пищей акул. Круговорот жизни, верно?

Он берет миску из нержавейки и ставит ее на электронные весы рядом с ведром.

– Ну, порой это происходит потому, что они слишком рано отрываются от матери. Прежде чем она успевает научить их охотиться.

Я держу язык за зубами и ненавижу себя за то, что у него нашлось совершенно разумное и удручающее объяснение.

– Они должны есть рыбу с головы, – продолжает он, – потому что, если начнут с хвоста, чешуя поцарапает им горло. – Он вытаскивает рыбу из ведра, осматривая каждую, прежде чем бросить ее в миску. – Мы также проверяем каждую рыбину на предмет порезов на теле, чтобы к животным не попали вредные бактерии. Потом сортируем их по размеру. Эта миска – для Джой из четвертого загона. Она еще довольно юная, поэтому получает мелкую и среднюю рыбешку, а более крупная рыба пойдет более взрослым животным во дворе.

Он указывает на этикетку на миске, где значится: Джой – загон 4–5 фунтов[29].

– Кажется, все достаточно просто, – бормочу я.

Как только весы показывают отметку в пять фунтов, Квинт включает кран и подставляет под струю воды каждую рыбку, руками в перчатках счищая… ну, видимо, то, что нужно. Соль? Песок? Чешую?

– И, наконец, мы счищаем чешую, – говорит он, и я съеживаюсь. Во мне до сих пор теплилась надежда, что обойдется без этого.

– В основном для того, чтобы не засорять канализацию и не загрязнять воду. Вот и все.

Он ставит миску Джой на стойку и тянется к другой, предназначенной для Божьей Коровки из загона номер пять.

– Их кормят три-четыре раза в день, в зависимости от потребностей. Мы с тобой приготовим еду на утро, а после обеда волонтеры займутся следующей партией.

Как только миска Божьей Коровки готова, он поворачивается и смотрит на меня.

– Тебя ведь не стошнит?

– Нет, – с вызовом отвечаю я, хотя подозреваю, что мое лицо приобрело зеленоватый оттенок.

– Тогда чего ты ждешь? Ты же сказала, что хочешь помочь.

– Да, но, может, нужна какая-нибудь помощь типа… не знаю. Научить какого-нибудь милого маленького тюленя удерживать мячик на носу или что-то в этом роде?

В его взгляде столько насмешки, что я сникаю.

– Здесь не цирк. Мы спасаем полумертвых животных, делаем все возможное, чтобы вылечить их, а потом выпускаем обратно в дикую природу. Вот чем мы здесь занимаемся. Ты ведь это знаешь, верно?

– Да? – полувопросительно отвечаю я, хотя имею лишь смутное представление обо всем этом.

– Так что толку тогда учить их цирковым трюкам?

– Расслабься, Квинт. Это была шутка.

Я вдруг начинаю защищаться. Меня коробит от того, как он разговаривает со мной, как смотрит на меня. Словно я какая-то чопорная особа, полная снобизма, явившаяся сюда только для того, чтобы получить хороший материал для своей статьи и смыться. Как будто я из тех, кому все безразлично.

Мне далеко не безразлично все, что происходит вокруг. Я переживаю за многое.

Просто я не слишком интересовалась морскими животными.

Но он немного смягчается и, кажется, даже выглядит слегка виноватым. Он резко выдыхает через нос, качает головой и закрывает глаза. Лицо расслабляется.

– Ого! – Он открывает глаза. – Никогда бы не подумал, что ты будешь призывать меня расслабиться.

– Да, но ты и впрямь какой-то напряженный. Они всего лишь животные.

Он бросает на меня взгляд, и я не могу понять, о чем он думает. Впрочем, это быстро проходит. Он жестом показывает на ведро.

– Так ты будешь помогать или нет?

Я сглатываю.

– А перчатки мне положены?

Он лезет в коробку, прибитую к стене, и достает еще одну пару латексных перчаток. Я жадно хватаю их и натягиваю на руки. Это мой первый опыт, и мне ужасно не нравится, как они липнут к коже, но, когда я лезу в ведро за своей первой дохлой рыбой, понимаю, что в них мое спасение. И все равно мне кажется, что я чувствую эту слизь, эту скользкую чешую. Я не могу спокойно смотреть на выпученные мертвые глаза, пухлые, безжизненные рыбьи губы. Я не могу скрыть отвращения, даже сознавая, что Квинт наблюдает за мной, осуждает меня, смеется надо мной.

– Удивительно, что, когда ты приходишь в школу, от тебя не пахнет рыбой, – замечаю я, когда мы опустошаем первое ведро.

– Честно говоря, иногда меня это беспокоит, – говорит он, – так что сочту это за комплимент. Тебе определенно захочется принять душ после нескольких часов работы. Запах надолго остается с тобой.

– Ты привык к этому запаху?

– Да, вроде того, – отвечает он. – Но, если пропускаю пару дней, он снова ударяет в нос, как в первый раз.

Приходит еще один волонтер и ставит готовые миски на металлическую тележку, чтобы увезти ее по коридору. Я с ужасом смотрю, как исчезают плоды нашего тяжелого труда.

– Подожди. А мы что же, не будем их кормить?

– Мы на дежурстве по приготовлению пищи, а не по кормлению.

Я возмущена.

– Но как бы мне стать тем волонтером? Чтобы видеть их милые мордочки, тянущиеся за едой?

– Ты волонтерствуешь всего двадцать минут, – говорит Квинт. – Если продержишься здесь четыре недели, ближе к концу сможешь кормить их.

Я хмурюсь. Ясное дело, он считает меня человеком временным, и я не могу его винить. Несмотря на нашу сделку, я не уверена, что смогла бы приходить сюда каждый день. Мне кажется, что я уже видела достаточно, чтобы связать Центр и его миссию со своим планом развития экотуризма. Не думаю, что туристы будут платить за удовольствие сортировать вонючую дохлую рыбу, но вот кормление животных наверняка может иметь некоторую привлекательность.

Но как же мне заставить Квинта подписаться под этим планом?

– Так, – говорю я, пытаясь изобразить интерес, – сколько еще ведер нам нужно очистить?

– Все эти.

Я замираю, вцепившись рукой в холодное скользкое тельце.

– Все? Ты имеешь в виду все… что там? – Я указываю рыбиной в сторону холодильника.

– Совершенно верно. – Его глаза снова жестоко поблескивают. – Каждую неделю мы перебираем тонны рыбы. Нам доставляют ее контейнерами.

Я смотрю на холодильник. На ведро. На рыбину в руке.

– Ничего себе.

Квинт ухмыляется.

– Не такую гламурную жизнь волонтера ты себе представляла? Может, тебе лучше было бы податься… – он задумывается, – в отряд герлскаутов или что-то в этом роде?

– К сожалению, не думаю, что это поможет мне с мистером Чавесом.

Он хмыкает.

– Скажи, ты вообще любишь животных?

Я открываю было рот, но не решаюсь ответить. Я не испытываю к ним неприязни, но знаю, что это не то же самое. Наконец я признаюсь:

– Когда я была маленькой, у нас была песчанка. Мне очень нравился этот зверек.

Квинт замирает на мгновение. Он не сводит с меня глаз, словно ждет продолжения. Потом он запрокидывает голову и смеется.

– Потрясающе, – говорит он. – Ты – лучшая.

Я ощетиниваюсь, но добавить мне нечего, и мы возвращаемся к работе. Теперь, когда я знаю, что нужно опустошить все ведра, я заставляю себя двигаться быстрее. Как мне ни противно этим заниматься, я не дам Квинту повода назвать меня лентяйкой. В конце концов, это моя прерогатива.

– Так вот, – продолжает он, когда мы заканчиваем с пятым ведром, – более здоровые животные получают целую рыбу. Это те, кто живет здесь уже некоторое время и более или менее научился захватывать еду. Но, когда они попадают сюда, обычно ослабленными и обезвоженными, им нужна дополнительная помощь. Так что шаг второй – рыбные смузи.

Я бледнею.

– Скажи мне, что это не то, о чем я думаю.

Он усмехается и указывает на промышленный блендер.

– Именно это.

Это отвратительно, иначе не скажешь. Следующие сорок минут мы с Квинтом рубим рыбьи головы и хвосты, закидываем их в блендер, добавляя кукурузный сироп и педиалит[30], и наблюдаем, как все это превращается в кашицу из кишок, чешуи и острых маленьких костей. Запах, как ни странно, становится еще хуже. Когда мы передаем последнюю партию другому волонтеру, который скормит это месиво недавно спасенным животным, я снова переосмысливаю свое решение. Нет, это не стоит хорошей оценки. И целого лета.

Скажу папе, что ничего не вышло. Найду другой способ исследовать среду обитания животных и наши чувствительные экосистемы.

Квинт вытирает разделочный стол, искоса бросая на меня странные, понимающие взгляды.

– Готова к обеденному перерыву?

Меня мутит от одной только мысли о еде. Мое отвращение, должно быть, заметно, потому что он снова усмехается, бросая полотенце в мусорное ведро. Видно, что он наслаждается моментом, пыткой, которую мне устраивает.

– Просто не верится, что ты все еще здесь.

– Я же сказала, что помогу, разве нет?

Меня бесит то, что он как будто видит меня насквозь. Как я умираю от желания броситься к выходу при первой же возможности. Но пока держусь. Может, чтобы доказать что-то самой себе, или родителям, или даже мистеру Чавесу, хотя подозреваю, что отчасти – и Квинту.

Он все еще смотрит на меня, не пытаясь скрывать подозрительности. Смотрит как бы свысока. Ждет, когда я сдамся и признаю, что это совсем не то, на что я подписывалась. И что с меня довольно. Спасибо, счастливо оставаться.

Я упираюсь рукой в бедро, словно предлагая ему испытать мою решимость.

– Ну? – Я нарушаю молчание. – Что дальше? Может, испечем им пирог с осьминогами? Или крабовый торт?

У него дергается щека.

– Крабы – это слишком дорого. Но они обожают кальмаров.

Я подавляю рвотный позыв.

– Пальчики оближешь.

– Ты что, никогда не ела кальмаров? Это очень вкусно.

– Все вкусно после долгой обжарки.

– Да ладно. Если тебя еще не отпугнуло это место, тогда, наверное, мне следует устроить тебе экскурсию.

У меня такое чувство, что все это могло быть испытанием и, похоже, я его прошла. Как бы невероятно это ни звучало. Мы выходим в коридор, и Квинт показывает мне разные помещения и рабочие станции, объясняя их назначение. Вот здесь животные проходят первичный осмотр – исследуют их жизненно важные органы, берут анализы крови, проверяют на наличие ран. Это хирургический кабинет. Прачечная. Посудомойка. А здесь содержатся животные, находящиеся в критическом состоянии, нуждающиеся в постоянном наблюдении. Кладовка и административные кабинеты наверху, там же комната отдыха и маленькая кухонька, потому что, по словам Квинта, аппетит рано или поздно ко мне вернется. Я не очень-то в это верю, ну да ладно.

Его поведение немного сбивает с толку, учитывая, насколько он вежлив. Насколько вежлива я.

И тут меня осеняет.

Мы действительно кое-чего добились вместе.

Конечно, если можно считать достижением пюре из рыбьих потрохов, но одно то, что у меня лишь изредка возникало желание задушить его, говорит о многом.

Все признаки Злобного Квинта исчезли. Он снова стал прежним, непринужденным парнем. Хотя нет, не совсем. Это не тот Квинт Эриксон, который весь год сводил меня с ума. У меня такое чувство, будто я общаюсь с клоном Квинта. Никогда, даже через миллион лет, я бы не смогла представить себе, что он работает в таком месте. На пляже – запросто. На серфинге – конечно. За видеоиграми в подвале маминого дома, лет до сорока – определенно. И теперь мне открылась та сторона Квинта, о существовании которой я не подозревала, да и не думала, что она может существовать.

Но его уверенность профи, знания, умение делать то что нужно – все это приводит меня в смятение.

И бесит.

Почему этот парень не стал моим партнером по лабораторным?

– Готова встретиться с некоторыми пациентами? – спрашивает Квинт, не обращая внимания на мое молчаливое волнение.

Я натянуто улыбаюсь.

– Весь день только этого и жду.

Мы возвращаемся в длинный коридор. В большинстве вольеров – по трое-четверо животных; имена пациентов написаны фломастерами на белой доске рядом с каждой дверцей, но Квинту нет необходимости сверяться с записями.

– За сезон мы получаем до двухсот животных, – объясняет он на ходу, – и трудно придумывать новые имена для всех, поэтому мы объединяем их в группы. В последнее время у нас мода на супергероев, так что здесь у нас Питер Паркер, Лоис Лейн и Железный Человек. Мститель и Халк там, во дворе.

– Имена придумывает твоя мама?

– Нет, обычно мы оставляем это на усмотрение бригад спасателей или тех, кто находит животных и вызывает нас. Люди с удовольствием придумывают имена для своих найденышей, и так появляются совершенно неожиданные персонажи. В этом году кто-то назвал морского слона Вин Дизель, и это вдохновило нас на создание группы героев экшн-фильмов – Брюс Уиллис, Лара Крофт, Джеймс Бонд… Есть целая команда Гарри Поттера, потому что один из наших волонтеров – мегафанат поттерианы. На сегодня у нас… – Он делает глубокий вдох и поднимает глаза к потолку, пытаясь перечислить всех. – Гарри, Хагрид, Перси, Джордж, Фред, Виктор Крам, Драко, Макгонагалл, Дамблдор, Том Риддл… – он делает паузу, бросает на меня таинственный взгляд и шепчет: – …самый большой задира. И… – Он оживляется и присаживается на корточки у дверцы одного из вольеров. Грустное животное лежит на боку и смотрит на нас немигающими глазами. – Луна Лавгуд.

Он качает головой.

– Ты не должна была возвращаться сюда. Что случилось? – сокрушается он. – Бедная девочка. Ты выглядишь ужасно.

Я смотрю на животное. Не сказала бы, что она выглядит ужасно. Просто усталой. И не такой упитанной, как большинство других.

– Она сильно похудела с тех пор, как мы ее отпустили, – говорит он, словно читая мои мысли, и вздыхает. – Придется начинать все сначала.

– Вы снова попытаетесь выпустить ее на волю? После того, как ей станет лучше?

– Не знаю. – Он поднимается. – Наша цель всегда – вернуть их в океан, но, если она не сможет выжить самостоятельно… – Он пожимает плечами. – Посмотрим, что скажет Опал.

– Опал – ветеринар?

Он кивает:

– Извини, наверное, мне следовало бы познакомить тебя с другими сотрудниками. – На его лице неуверенность, и я знаю, что он, видимо, считает это пустой тратой времени. Вряд ли он надеется на то, что я вернусь сюда.

Но впервые за весь день я понимаю, что вовсе не горю желанием сбежать. Если отбросить в сторону рыбьи потроха, на самом деле, здесь довольно интересно.

– Так все животные здесь, они… что? Их выбросило на берег? И кто-то позвонил вам?

– Обычно – да. Люди сразу замечают, если что-то не так. Чаще всего это очевидные вещи – раны от зубов акулы или что-то в этом роде, а бывает, что животные опутаны сетями. – Лицо Квинта мрачнеет. – Однажды мы спасли морского льва, у которого в шкуре застряло девятнадцать рыболовных крючков.

Я вздрагиваю, вспоминая фотографию в его отчете.

– Какой кошмар. С ним все в порядке?

– Да, он справился. Мы выпустили его пару лет назад. Капитан Крюк, так мы его называли.

Я смеюсь.

– А Питер Пэн тоже был?

– Нет, – отвечает Квинт таким тоном, как будто я задала самый нелепый вопрос. Но потом ухмыляется. – Но у нас были Мистер Сми и Динь-Динь.

Я опираюсь на низкую стенку, отделяющую вольер от прохода, и смотрю вниз, на Луну.

– Что это за отметины у нее на боку?

– Так мы их различаем. Это как код. В офисе есть таблица, которая его расшифровывает, но почти каждая отметка означает цифру. Мы сбриваем мех, но легче сделать прямые линии, чем кривые, поэтому ставим «V» вместо цифры пять и два тире вместо девятки. Как-то так.

Код Луны – две стрелки, направленные к голове.

– А сколько у вас волонтеров? – спрашиваю я. – Помимо персонала.

– В штате всего три человека. Мама, Шона и Опал – доктор Джиндал. Еще у нас… – Он делает паузу, считая в уме. – Шестнадцать волонтеров, включая меня и Морган. Мама хотела бы нанять больше людей, но все упирается в деньги… – Он замолкает. – Я имею в виду, мы в значительной степени зависим от государственных субсидий, которых едва хватает, чтобы накормить животных, а уж про зарплату служащих и речи нет. Но волонтеры – это здорово. Что-то вроде семьи, и все действительно работают с душой.

Он смотрит на меня, и я снова читаю в его взгляде легкий упрек: а ты что здесь делаешь? Но это быстро проходит.

– Я хочу сказать, посмотри в эти глаза. Разве в них можно не влюбиться?

Я вздрагиваю. Сердце екает, и я не сразу понимаю, что он показывает на Луну. Но ее глаза закрыты. Наверное, она спит.

– Ладно, – говорит Квинт. – Мне нужно работать. Я тебя освобождаю.

– Боже, как великодушно. – Я хмурюсь. – Но почему ты не хочешь, чтобы я помогла тебе?

Он качает головой.

– В одиночку я быстрее управлюсь. Завтра мы продолжим твое обучение. Конечно, если ты все еще планируешь вернуться. Потому что, если это не для тебя…

– Я приду, – твердо говорю я. – А к концу лета мы представим мистеру Чавесу убойный доклад. Таков уговор, верно?

Квинт сжимает зубы, но, помедлив, протягивает мне руку.

Я сглатываю, но, замешкавшись лишь на мгновение, подаю ему свою.

И мы обмениваемся решительным рукопожатием.

Шестнадцать

– Это так противно! – Я плюхаюсь на диван в комнате Ари. – Представь себе рыбное пюре. К тому же мне пришлось отрубать рыбьи головы! Брр, мне дурно от одной только мысли об этом. И потом, почему бы просто не скормить это животным, верно? Так нет. Нужно давать им это через зонд. – Я содрогаюсь.

Ари что-то бормочет, словно с пониманием относится к моим жалобам, но я знаю, что она почти не вникает в суть. Она сидит на полу, скрестив ноги, с гитарой на коленях и, склонившись над телефоном, что-то читает.

Я вздыхаю и смотрю в потолок.

– Но я должна вернуться, – говорю я скорее себе, чем Ари. – Если хочу переделать проект, придется потерпеть. Целых четыре недели.

Ари бренчит по струнам, хмурится и качает головой. Наконец она поднимает на меня взгляд.

– Почему ты не можешь просто согласиться на тройку?

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

Она пожимает плечами.

– Просто спрашиваю. Любой другой так и сделал бы.

– Но только не я. «Удовлетворительно»! Эта оценка будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, если я не пересдам.

– Да так ли уж она важна? – мягко замечает Ари. – Вряд ли тебе понадобится высокий балл по биологии, если ты будешь поступать в школу бизнеса. Ну, сама подумай. Никого, кроме тебя, не волнует этот проект и оценка, которую ты получила.

– Вот именно. Меня волнует, а это самое главное.

Она задумывается.

– Пожалуй, ты права. Значит, ты официально устраиваешься волонтером в Центр спасения животных на следующий месяц. Какая самоотверженность, дорогая Пруденс.

– Эй, я умею быть бескорыстной, – говорю я, отмечая сухость в ее тоне.

Она смеется.

– Я знаю, что можешь, но разве ты не видишь иронии? Ты же это делаешь только из-за оценки.

– Ну и что? – Я напрягаюсь, занимая оборонительную позицию. – Хорошим человека делают поступки, а не мотивы.

– Не уверена, что согласна с этим, – задумчиво говорит она. – Но это неплохая идея для песни. Хорошо или плохо, правильно или неправильно… оправдывают ли средства цель и наоборот… – Ари погружается в свой сочинительский транс, но ненадолго. Она опять склоняется над телефоном, и длинные пряди темно-каштановых волос занавесом опускаются ей на лицо. Одной рукой она откидывает их назад, закручивая на затылке, но они постепенно выбиваются и ложатся на плечи. Я знаю, что через несколько минут они снова упадут, и подумываю предложить ей свой ободок, но Ари никогда им не пользуется, так что я и не пытаюсь.

Ари морщит лоб, перебирая струны. И недовольно хмыкает.

– Кроме рыбных смузи… Как тебе работалось с Квинтом?

– Такое чувство, что меня за что-то наказывают. – Я выдерживаю паузу, задумавшись. – Хотя, наверное, все оказалось не так ужасно, как могло бы быть.

Она приподнимает бровь, и я хватаю подушку, чтобы швырнуть в нее. Она наклоняется вперед, защищая собой гитару.

– Перестань. Он меня не интересует. Я просто хочу сказать, что, очевидно, он может быть вполне приличным человеком, когда занимается тем, что ему небезразлично. А Центр спасения животных ему далеко не безразличен, теперь я это точно знаю. И все равно его это не оправдывает, если вспомнить, сколько крови он мне попортил в этом году. И, поверь мне, когда дело дойдет до сдачи проекта, опять начнется та же тягомотина, что и в прошлый раз. Для меня идеальный сценарий – сделать все самой, а потом просто отправить проект с адреса электронной почты Квинта, чтобы у нашего учителя не возникло сомнений насчет его участия.

– Ты, кажется, говорила, что одной из причин плохой оценки было как раз отсутствие командной работы?

Я усмехаюсь.

– Опять же, не по моей вине. Попробовала бы ты поработать с ним.

– И все же ты подписалась на это, – хихикает Ари.

– Знаю. – Я со стоном заваливаюсь набок.

Ари снова теребит струны, наигрывая одну и ту же мелодию, пока и у нее не вырывается стон разочарования.

– Никуда не годится! Тот, кто сочинил эту аранжировку, понятия не имел, что делает.

Она встает и идет к полкам с виниловыми пластинками. Бегло просматривая корешки, она достает пластинку из бумажного конверта и ставит ее на допотопный проигрыватель, который живет в этой комнате со дня нашего знакомства. А может, и с тех пор, как ее семья переехала в этот дом. Коллекция пластинок Ари впечатляет: это целая стена стеллажей от пола до потолка, забитых под завязку. Все подчинено строгой системе, но я никак не могу ее разгадать. Жанры? Эпоха? Я знаю, что где-то есть секция мексиканской музыки – когда-то Ари познакомила меня с рок-группой из восьмидесятых под названием «Мальдита Весиндад»[31], и я пришла в восторг, хотя так и не поняла, где хранятся их записи.

Зато я знаю, где найти «Битлз».

Но сейчас Ари выбирает не их.

Звучит красивая мелодия, но я не сразу понимаю, чья.

– Элтон Джон?

– Просто послушай, – шикает на меня Ари. – О, обожаю это вступление. Флейта! Кто бы мог подумать? Я бы и сама никогда не догадалась. Но это то, что надо!

Я строю рожицу. Как скажешь, Ари. Но она не обращает на меня внимания.

Вступает Элтон Джон с песней о некоем Дэниеле, улетающем в Испанию.

– Да, кстати, – вспоминаю я, – Джуд говорил тебе насчет работы в магазине пласти…

– Да! Пруденс, помолчи!

Я поджимаю губы. Ари снова берет гитару, но не играет. Просто сосредоточенно слушает песню.

Мои мысли возвращаются к Центру спасения животных и фотографиям в докладе Квинта. Рыболовные крючки. Леска. Укусы акул. Печальные, трагические глаза.

Я думаю о Квинте, о том, каким сердитым он выглядел при встрече.

И как оживился, загорелся, когда рассказывал мне о животных-пациентах.

Я ловлю себя на том, что вспоминаю его улыбку. Открытую, неизменную улыбку. Сегодня она была немного другой. Более задорной, что ли.

Да ладно тебе, мозг. Тратишь драгоценные клетки на анализ улыбки Квинта? Прекращай это.

Мои мысли возвращаются к тому, какими занятыми казались Квинт и другие волонтеры, какой усталой выглядела Роза. Почему бы им не нанять дополнительный персонал?

Песня заканчивается, и Ари подскакивает к проигрывателю, чтобы выключить его, пока не зазвучала следующая песня. Она хватает гитару, и я понимаю, что ей не терпится попробовать воспроизвести вступительную партию флейты.

– Я думаю, у них проблемы, – говорю я.

Ари перестает играть.

– Что? У кого?

– У Центра. Мама Квинта выглядела очень напряженной, и, может быть, это потому, что у них сегодня не хватало рабочих рук, но не уверена. Просто у меня такое чувство, что дела там идут не очень хорошо. Большая часть денег поступает из грантов, и, похоже, этого едва хватает, чтобы держать их на плаву. – Я потираю лоб. – Могу только представить, сколько они тратят на рыбу, не говоря уже обо всем остальном, что необходимо для функционирования этого комплекса.

– А они занимаются сбором средств? – спрашивает Ари.

– Не знаю.

Я задумываюсь. На столе в вестибюле было полно бумаг. Что это – финансовые отчеты? Информация о спонсорах? Заявки на гранты? Если они и занимаются сбором средств, то, похоже, у них это очень плохо получается.

– Арасели! – кричит из кухни ее отец. – Пруденс останется на ужин?

Ари переводит взгляд на меня.

– Абуэла готовит?

– Не думаю.

Я надуваю губы, но все равно это лучшее предложение из всех возможных.

– Да, хорошо. Если только не рыба.

Ари откладывает гитару и бежит наверх. Возвращаясь ко мне, она кивает.

– Он заказывает пиццу. Никаких морепродуктов.

Я поднимаю вверх большие пальцы.

– Так как тебе идея поработать в музыкальном магазине?

– Шутишь?! – Взвизгивает она. – Это работа моей мечты! Ну, во всяком случае, на лето. Я начинаю на следующей неделе.

– Лучше ты, чем я.

Она поднимает иглу проигрывателя.

– Кстати, о работе мечты. Ты знала, что Элтон Джон не писал тексты своих песен? Он сочинял музыку, но слова почти все написаны парнем по имени Берни Топин. Можешь себе представить? Я ужасно хочу быть им.

Она снова ставит песню, но на этот раз не берет гитару. Вместо этого она ложится на пол и закрывает глаза. Ее лицо выражает полную сосредоточенность. Вступает флейта, и вскоре к ней присоединяются рояль и печальный голос Элтона.

– Послушай это. – Пальцы Ари танцуют в воздухе. Я вижу красные сигнальные огни, летящие в Испанию… Она вскидывает руку вверх, обозначив крещендо, а затем опускает ее, слегка сжатую в кулак.

– Вот! Ты слышала этот Е-7? Недиатонический доминантный аккорд, но затем он разрешается прямо в ля минор. Блестяще. Честно говоря, пианисты сочиняют лучшие аккорды. – Она прижимает обе ладони ко лбу и тяжело вздыхает.

Я понятия не имею, о чем она говорит.

– Может, мне стоит взяться за фортепиано? – размышляет она.

– У меня есть синтезатор, могу тебе отдать.

Она поворачивает голову и смотрит на меня.

– Серьезно?

– Конечно. Он стоит у нас в гостиной, заброшенный и нелюбимый. Можешь забирать хоть сейчас. Ну, правда, инструмент не суперкласса. Наверное, твоя мама могла бы купить тебе что-нибудь получше, но, если хочешь…

Ари морщится. Она терпеть не может, когда кто-то упоминает о достатке ее семьи, и я, пожалуй, могу это понять. Она не хочет, чтобы ее ценили за то, что у нее есть деньги, как и я не хочу, чтобы меня осуждали за то, что у меня их нет.

– Я бы с удовольствием взяла. Спасибо, – говорит она. – И обещаю, что буду обращаться с ним очень бережно. А теперь, тише, слушай. Эта часть…

Элтон поет о шрамах, которым не зарубцеваться; о глазах, которые погасли. Ари в полной эйфории, ее руки снова взлетают вверх, словно к небесам. Дэниел, ты – звезда…

– О, – задумчиво бормочет она. – Послушай эту высокую ноту! Он берет тонику, замещая модальный аккорд. Так просто и в то же время гениально. Как это… – Она вздыхает, прижимая руки к сердцу, и начинает подпевать, но ее голос еле слышен.

Честно говоря, я нахожу эти пассажи из теории музыки занимательными, но у меня такое впечатление, будто она говорит на другом языке, мне совершенно не знакомом. Ее музыкальные описания понять труднее, чем быстрый испанский, на котором она общается со своей семьей. Беседуя со мной о музыке, она как раз ожидает от меня понимания. Но, если в испанском я еще кое-как ориентируюсь, потому что три года учила его в школе, то из уроков фортепиано помню только, как играть «Мерцай, мерцай, звездочка». (С чувством.)

Элтон поет, а мои мысли снова блуждают. Вокруг экотуризма. И Центра спасения животных.

Я думаю о Квинте Эриксоне и его маме. О том, что им нужно больше сотрудников. О том, как убого выглядит их здание.

Центру необходимо, прежде всего, поменять стратегию. Стать не просто некоммерческой организацией, ориентированной на помощь несчастным животным, попавшим в беду, а самостоятельным бизнесом. Им нужен дальновидный и предприимчивый управляющий. Кто-то, кто поможет создать прибыльное предприятие. Ну, по крайней мере, прибыльное в некоммерческом смысле. Если так можно выразиться. Я не знаю можно ли, но это не имеет значения, потому что шестеренки в моей голове уже вращаются, и мне вдруг становится ясно, что…

Центру нужен кто-то вроде меня.

– Вот именно! – Я резко вскакиваю и смотрю на Ари. – Экотуризм! Я могу… я…

Я хмурюсь.

– Ты что, плачешь?

Ари смущенно вытирает щеки, залитые слезами.

– Нет, – отвечает она и шмыгает носом. – Да! Ничего не могу с собой поделать! Просто это так печально.

Я слушаю последний куплет.

Боже, это, наверное, Дэниел. Или просто слезы застилают мне глаза.

Я пожимаю плечами.

– Черт возьми, да кто такой этот Дэниел?

Ари хохочет.

– Понятия не имею!

Я со стоном поднимаюсь с дивана, чтобы выключить проигрыватель, как раз под финальную партию флейты.

– Так вот, пока мы с Квинтом работали над проектом по биологии, он все время говорил об этом Центре спасения животных. Возможно, он был прав. Что, если Центр станет местом притяжения туристов? Тогда можно будет зарабатывать деньги! Я имею в виду, они все равно останутся некоммерческой организацией, но ведь руководители некоторых НКО – миллионеры. Дело даже не в деньгах. Я просто говорю, что могла бы использовать все то, что узнала, пока готовила этот дурацкий проект, и… Что, если я спасу этот Центр спасения?

Ари садится и, недоуменно моргая, смотрит на меня. Ее щеки все еще пылают, но эмоции, навеянные песней, кажется, угасают.

– Извини. Что ты задумала?

– Я собираюсь составить бизнес-план! Для Центра спасения!

Ари, кажется, приходит в замешательство.

– Знаешь, я всегда восхищаюсь твоими амбициями, но ты пробыла там ровно один день.

– И это замечательно, потому что – как человек со стороны – я могу дать объективную оценку. Я не погрязла в их повседневной рутине. Им как раз необходима инъекция свежих идей, которые вдохнут новую жизнь в их организацию и ее миссию. Что-то, что сделает Центр… ну, как сказать… ценным активом.

– Ты не думаешь, что спасение животных ценно само по себе?

Я закатываю глаза.

– Ты рассуждаешь так же, как Квинт. Это не то, что я имею в виду. Им нужно найти способ зарабатывать, а у тюленей и черепах, как выясняется, с деньгами туго.

Я начинаю расхаживать по комнате, потирая руки, что, наверное, может показаться слегка маниакальным. Мой мозг работает на десятках уровней, фонтанируя идеями и возможностями.

– Идеально. Это может быть реальным примером того, как экотуризм приносит пользу туристам, обществу, местной экономике и окружающей среде. Работа практически пишет сама себя, и, если я добьюсь успеха – если я спасу некоммерческую организацию от банкротства, – только представь, как это обогатит мое портфолио для колледжа! Я выберу любую бизнес-школу, какую захочу.

– Ты точно знаешь, что они на грани банкротства, или просто фантазируешь?

– Считай, что это обоснованное предположение. И перестань пытаться охладить мой пыл. Это гениально. Ох, мне не терпится рассказать Квинту. – Я хмурюсь. – Только не говори ему, что я так сказала.

– Твой секрет умрет вместе со мной.

Я продолжаю расхаживать по комнате, не в силах избавиться от ощущения, что само мироздание подтолкнуло меня к этому решению. Все на это указывало, и пазл сложился. Партнерство с Квинтом, плохая оценка, падение Морган с лестницы, предложение Розы, чтобы Квинт обучал меня как волонтера. Сначала я, может, и сопротивлялась, но теперь это обретает смысл, тем более что все происходит вскоре после обретения мною новой космической силы. Это должно что-то значить. Что-то большее, чем я; большее, чем Квинт.

Может, это знак того, что я на пути к своей судьбе.

Теперь мне остается только следовать этим путем и смотреть, куда он приведет.

Семнадцать

Я приезжаю в Центр спасения рано утром, как велено, но на этот раз с папкой под мышкой. Я почти не спала прошлой ночью. Меня переполняли идеи, и я допоздна составляла планы, изучала принципы работы некоммерческих организаций и методы фандрайзинга[32]. У меня есть идеи. Множество идей. И теперь меня несет, как бочку несет течением. Я совершенно не чувствую усталости, когда вхожу в вестибюль. Я словно наэлектризована. Я готова изменить мир.

Но останавливаюсь как вкопанная, лишь только переступаю порог. Квинт и его мама стоят у стола вместе с Шоной и еще одной женщиной в белом халате – доктором Джиндал? Рядом слоняются двое волонтеров. Лица у всех мрачные, руки скрещены поверх одинаковых желтых футболок.

Квинт округляет глаза при виде меня.

– Ты вернулась, – бормочет он, явно удивленный.

Я ощетиниваюсь, сдвигая солнцезащитные очки на макушку.

– Конечно, вернулась. – Я демонстративно смотрю на часы, подарок Ари на прошлый день рождения. – И ты в кои-то веки не опоздал?

Он почти улыбается.

– Наверное, чудеса случаются.

– Спасибо, Опал. – Роза протягивает ветеринару лист бумаги. – Я сегодня же начну обзванивать учреждения. – Она печально пожимает плечами, глядя на ожидающих распоряжений волонтеров. – Думаю, пора выносить игрушки. Давно мы этим не занимались. Надеюсь, все эти пляжные мячи не сдулись.

Волонтеры и доктор Джиндал уходят. Я хмурюсь, не смея шелохнуться.

– Что происходит?

– У Луны когнитивное расстройство, – говорит Квинт. – Она никогда не сможет прокормить себя, а это значит, что мы не можем отправить ее обратно в океан.

– О! – Я даже не пытаюсь скрыть замешательства. Мне стоит больших усилий сдержаться и не спросить, что в этом такого, когда очевидно, что для всех остальных это трагедия.

– Значит, она поедет в океанариум или зоопарк, или еще куда-нибудь?

– Когда будет готова, – отвечает Роза. – Это займет несколько месяцев. Я так рада, что мы нашли ее, и что она выживет. Просто… мы всегда надеемся, что рано или поздно они вернутся в естественную среду обитания.

– Нет худа без добра, – говорит Квинт. – Когда наши животные оказываются в зоопарках и океанариумах, они могут многое рассказать людям о дикой природе и важности ее сохранения. Они становятся своего рода защитниками других животных и нашего Центра.

Мне все еще кажется, что я что-то упускаю. По-моему, лучше жить в красивом зоопарке, где целый день кормят рыбой и можно резвиться в воде под радостные возгласы и аплодисменты очаровательных детишек, чем охотиться за едой в океане, рискуя запутаться в сетях. Но полагаю, я здесь единственная, кто так думает, поэтому помалкиваю.

– Мы найдем хорошее место. – Шона сжимает плечо Розы. – Лучшее для нее. С ней все будет в порядке.

Сегодня Шона надела вместо нитки жемчуга яркие массивные украшения – серьги-кольца размером с бейсбольный мяч и брошь из горного хрусталя в форме бабочки, которую приколола к футболке. Полагаю, что, когда на работе приходится носить такую жуткую униформу, как эти желтые футболки, возникает естественное желание продемонстрировать личное чувство стиля. Для меня это губная помада. Для Шоны, очевидно, это шикарная бижутерия. Во всяком случае, ее аксессуары соответствуют ее образу крутой бабули.

– Наверное, сейчас неподходящее время? – Я подхожу ближе к столу. – Но у меня появились кое-какие идеи, которыми я хотела с вами поделиться.

Роза смотрит на меня.

– Какого рода идеи?

– Да. – Квинт настораживается. – Что еще за идеи?

– Просто кое-что пришло в голову. Насчет того, как организовать бизнес и все здесь устроить…

Квинт фыркает и поднимает глаза к небу, словно умоляя послать ему терпения.

– Даже не сомневался в этом, – бормочет он.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду.

– В основном, просто идеи по фандрайзингу, – продолжаю я, игнорируя его реплику. – И некоторые соображения по рекламно-информационной деятельности. Думаю, это поможет привлечь больше внимания к Центру, сформировать сознательное отношение к животным… надеюсь, даже увеличить доход. Я так понимаю, с деньгами пока туго.

Роза устало стонет:

– Это еще мягко сказано. – Она показывает на шаткие стопки бумаг на столе. – Мы пытаемся собирать средства на протяжении многих лет. Но не слишком успешно.

Она выглядит подавленной. Как будто это просто удел любой некоммерческой организации. Может, так оно и есть. Но я убеждена, что так быть не должно. По крайней мере, для этого Центра.

– К счастью, нас выручают гранты.

– Хорошо. Это я тоже слышала, – продолжаю я. – Но, вы же знаете, мы с Квинтом работали над проектом по биологии в этом году.

Я старательно избегаю взгляда Квинта. Я чувствую, как хмуро он смотрит на меня, и это заставляет меня нервничать. Отчасти потому, что не понимаю, из-за чего ему расстраиваться.

– Я думаю, что смогу использовать свои исследования, чтобы помочь Центру, что, в свою очередь, поможет мне с моим дополнительным заданием. В общем, что-то вроде симбиотических отношений. Как между акулами и теми крошечными рыбками-присосками, которые очищают их от паразитов.

Я ухмыляюсь, гордая собой – надо же, еще помню тот урок по биологии, – и невольно бросаю взгляд на Квинта. Он, кажется, нисколько не впечатлен. Его голос лишен всяких эмоций, когда он задает вопрос:

– В этом сценарии ты кто? Акула, рыба-присоска или паразит?

Его слова задевают очень сильно, и я изумленно смотрю на него, даже когда Роза отчитывает его:

– Квинт!

Но я не нуждаюсь в защитниках. Я делаю шаг к нему.

– Прости, но в чем твоя проблема? Вчера я сделала все, что ты велел, сегодня пришла вовремя, хотя ты явно не ожидал этого. Так в чем же дело?

Его глаза сверкают, и он открывает рот, чтобы заговорить, но не решается. Он переводит взгляд на маму, и его лицо мрачнеет. Сложив руки на груди, он встряхивает головой.

– Неважно. Я просто умираю от желания услышать твои идеи.

– Квинт, – снова вмешивается Роза. – Ты ведешь себя грубо. И, видит Бог, любой финансовый толчок будет здесь очень кстати.

– Спасибо.

Я выдерживаю взгляд Квинта, прежде чем повернуться к Розе. Крепче сжимая папку, я выступаю с речью, которую раз десять репетировала перед зеркалом прошлой ночью.

– Считайте меня своим новым бизнес-консультантом. Во-первых, я хочу начать с общественного мероприятия, которое поможет нам вовлечь местных жителей. Я живу в Фортуна-Бич с самого рождения и только недавно узнала об этом Центре, так что совершенно очевидно, что нам не хватает наглядной агитации, и это нужно исправить. Кроме того, люди хотят быть частью чего-то большего. Им приятно думать, что своими действиями они могут на что-то повлиять, изменить ситуацию. Дело ведь не только в том, чтобы нажать кнопку с суммой пожертвования на Kickstarter[33]? Как только они увидят, какая важная и нужная работа здесь проводится, еще больше людей захочет внести свой финансовый вклад, я в этом уверена.

Роза смеется, перебивая меня.

– Ну, Квинт не преувеличивал. Ты, конечно, большая энтузиастка. Пруденс, я ценю твой оптимизм. – Она почесывает затылок. – Но вынуждена прервать тебя, потому что, честно говоря, мы уже перепробовали все, что можно, и ничего не выходит. У нас каждый год проходят благотворительные акции, но деньги, кажется, испаряются быстрее, чем поступают. Мы пробовали устраивать мероприятия, у нас есть аккаунт в Facebook, хотя мы давно не размещали обновлений.

Она спохватывается, словно понимая, насколько безысходно все это звучит.

– Дело в том, что ни у кого из тех, кто работает здесь, нет на это времени. Включая меня. В первую очередь, у меня. – Она вздыхает и встает из-за стола. – Не хочу тебя расстраивать, но давай поговорим позже. А сейчас мне нужно проведать Луну и других наших пациентов. И я знаю, что у вас обоих сегодня тоже много работы. Извини, Пруденс. Мне ужасно неловко от того, что не могу выслушать тебя до конца, но…

Что бы она ни говорила, ее взгляд действительно расстраивает.

– Мы еще вернемся к этому разговору, но позже, хорошо?

Не думаю, что она это всерьез. Не думаю, что она пытается охладить мой творческий порыв. Но она выглядит измученной, а ведь ее рабочий день только начинается. Возможно, она настолько сломлена ежедневной борьбой за выживание этого места, что просто не в силах принять идею, связанную с новыми заботами.

А это значит, что, если я хочу чего-то добиться, мои планы не должны вращаться вокруг Розы или, по крайней мере, зависеть только от ее одобрения.

Я совершенно не собираюсь сдаваться. На самом деле, все складывается к лучшему. Мне не нужно, чтобы она контролировала каждый мой шаг, пока я буду делать все возможное, чтобы вдохнуть новую жизнь в это место.

Роза уходит в отсек, который они называют отделением интенсивной терапии, и я чувствую руку на своем плече. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. На меня с улыбкой смотрит Шона, и ее глаза утопают в море морщинок.

– Не сердись, она просто переживает сильный стресс. У нас был тяжелый сезон, – говорит она. – Что до меня, то я думаю, новые кампании по сбору средств могли бы здорово помочь. Надеюсь, ты попробуешь что-то сделать.

Я киваю:

– Спасибо.

Шона тоже уходит, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Я постукиваю уголком папки по ладони и поворачиваюсь к Квинту. Глаза у него темные, губы плотно сжаты.

– Что? – рявкаю я. – Почему ты на меня так смотришь? – Мои щеки и без того раскраснелись, а мы еще даже не ругаемся. Пока. Но я чувствую его враждебность и сразу занимаю оборону, хотя понятия не имею, из-за чего мы ссоримся.

– Просто так, – говорит он, и это вопиющая ложь. – Ладно, мне надо работать.

Он поворачивается и толкает сетчатую дверь.

Я иду за ним, прижимая папку к груди. Квинт хватает щетку, прислоненную к стене, и принимается за чистку одного из пластиковых бассейнов. Вчера здесь плескались морские львы, но к утру его освободили. Интересно, как часто приходится чистить бассейны? И сколько времени уходит на то, чтобы пересадить животных? Я имею в виду, так ли уж это необходимо? В конце концов, их естественная среда обитания – морская вода со множеством всяких примесей и водорослей.

– Так в чем проблема? – переспрашиваю я.

Двое волонтеров, которые кормят рыбой животных в соседнем бассейне, удивленно оборачиваются к нам, но мы не обращаем внимания.

– Ответь мне честно. Я думала, ты будешь в восторге от моей идеи!

– О да, я в восторге. – Квинт брызгает немного жидкости для мытья посуды прямо в пустой бассейн. – Хорошо мыслишь, напарник. Я так рад, что ты в нашей команде. – Он берет щетку и начинает яростно скрести пластик.

Я машу рукой.

– Ты еще даже не выслушал меня до конца! Разве ты не хочешь, чтобы это место приносило больше денег? Стало успешным предприятием?

Он замирает и обеими руками вцепляется в черенок, словно борется с желанием запустить в меня щеткой.

– Ты пробыла здесь всего один день, Пруденс. Один. День. Ты хоть знаешь, как отличить морского котика от морского льва?

Я растерянно хлопаю ресницами и перевожу взгляд на ближайший бассейн, где пухлые лоснящиеся существа ныряют в воду и шумно выныривают.

– Тюлени. – Я машу папкой в их сторону.

– Ответ неверный.

Наповал.

– У морских львов, помимо прочих отличий, есть ушные клапаны.

Что? Какие еще клапаны?

Я приглядываюсь.

О, у них действительно торчат какие-то забавные ушки. Кто бы знал?

– Ты знаешь, кто такие ластоногие?

Я недовольно морщу нос.

– Нет. Но держу пари, что могу написать это слово без ошибок, не в пример некоторым!

Он сердито смотрит на меня, и да, я знаю, что это грязный прием. Но я не понимаю, почему он так себя ведет!

– Ластоногие – это млекопитающие, которые в процессе эволюции приобрели ласты вместо ног. Как, например… тюлени! И морские львы!

Я упираюсь рукой в бедро.

– Допустим, я не сильна в терминологии. И какое это имеет значение?

– А с какой рыбой мы вчера работали? Ты даже не поинтересовалась.

– Это рыба! Причем, отвратительная. Они ее едят. И что с того?

– А то, что тебе все равно. Все, что тебя волнует, это возможность разнюхать тут обстановку и взяться за другой проект, чтобы доказать всем, насколько ты, – он показывает на меня пальцем, – гениальна или что-то в этом роде. Но ты ничего не смыслишь ни в этих животных, ни в том, чем мы здесь занимаемся. В то время как моя мама управляет этим местом почти двадцать лет. Почему ты решила, что знаешь больше, чем она? Чем я? Чем волонтеры, которые годами вкладывали в свою работу сердца и души? Постой-ка! – Он хлопает себя ладонью по лбу. – Ты говоришь, мы должны зарабатывать больше денег? О, Пруденс, да ты гений! Как же мы сами до этого не додумались?

Он закатывает глаза. Никогда еще на меня не нападали с таким откровенным презрением, и на мгновение я теряю дар речи, хотя все во мне клокочет. Квинт возвращается к чистке бассейна. Мышцы на его плечах напрягаются. Волонтеры в соседнем вольере уже скормили ведро рыбы, но я вижу, что они медлят. Видимо, не знают, стоит ли им вмешиваться в наш спор, или простое любопытство мешает им уйти.

– Ладно. Может, ты и прав. – Мой голос звучит на полтона тише.

Квинт продолжает скрести. Я чувствую, что к тому времени, как он закончит, это будет самый чистый бассейн, который когда-либо видели эти животные.

– Мне мало что известно об этом месте. До вчерашнего дня я даже не знала о его существовании. Но последние полгода я проводила исследования как раз по этой теме – как сделать прибыльными организации, занимающиеся охраной животных и окружающей среды. Сейчас это бурно развивающаяся индустрия, и, судя по тому, что я увидела – да, действительно, всего за один день, – Центр вообще не использует эти возможности. Вы даже не обновляете свою страницу в Facebook! Квинт, именно об этом шла речь в нашем докладе. Мы говорили о том, что люди с удовольствием вложат средства, чтобы приобщиться к чему-то хорошему. Чему-то важному. Но для начала нам нужно, чтобы все узнали о существовании Центра. Нам нужно, чтобы люди прониклись его заботами.

Он бросает на меня быстрый взгляд. Никаких признаков смягчения.

– Нам?

Я хмурюсь, улавливая намек на то, что меня он не считает частью этой команды, этой семьи.

– Тебе. Твоей маме. Этим волонтерам. Я лишь хочу помочь.

– Конечно. Потому что ты готовила доклад по экотуризму. – Он склоняет голову набок. – Напомни, какую оценку ты получила?

Я рычу. Это удар ниже пояса, и я чувствую, что он мстит мне за замечание об орфографии.

– Я получила плохую оценку не потому, что не владею материалом, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. – Я получила плохую оценку, потому что… – Мое внимание возвращается к группе морских львов. Они плещутся в воде, но, как только ловят мой взгляд, один из них выскакивает наружу, и через несколько секунд остальные бросаются следом за ним на палубу бассейна. Пожалуй, это самая умилительная версия игры «Следуй за лидером».

Я сглатываю.

– Потому что не знала, что это необходимо, – слышу я собственный голос. – Я знаю, как наша община может заработать на экотуризме, просто… в докладе не смогла объяснить, почему это важно. Почему эти животные и среда их обитания так много значат.

– А ты действительно думаешь, что они много значат? – Он ставит щетку на дно бассейна и опирается на рукоятку. – Скажи честно: считаешь ли ты спасение этих животных достойным делом? Или это просто еще один пункт в твоем списке достижений? Приятное дополнение к резюме Пруденс Барнетт?

У меня вырывается стон разочарования.

– Послушай. Я не собираюсь лгать и говорить, что мне все равно, будет это в резюме или нет. Но в данном случае, если я добьюсь успеха, то и ты тоже. И твоя мама. Неужели ты не можешь позволить мне хотя бы попытаться?

– Я уверен, что не смог бы остановить тебя, даже если бы захотел.

– А зачем тебе это? – Мой голос снова взвивается. Я не хочу кричать, но, черт возьми, неужели он не может дать мне хотя бы шанс? Меня так и подмывает вырвать у него из рук эту щетку и врезать ему по лбу.

Он шумно выдыхает через нос и пропускает мой вопрос мимо ушей. Отбросив щетку в сторону, он берет шланг и начинает ополаскивать маленький бассейн.

Проходит вечность. Он трижды промывает емкость, прежде чем выключить воду и снова взглянуть на меня. Я все еще киплю, впиваясь пальцами в бедро. Но он, по крайней мере, кажется, успокоился.

Я даже не смею надеяться на то, что мне удалось его убедить. И, только когда понимаю, что это произошло, начинаю задаваться вопросом, почему вообще так распиналась перед ним. Это учреждение его матери. И только ее мнение имеет значение.

С другой стороны, не могу же я постоянно сражаться с Квинтом. Может, он мне и не нужен, но, конечно, будет проще, если он присоединится.

– Хорошо, – наконец говорит он глухо, и я чувствую, что ему нелегко пойти на такую уступку. Но мне плевать. Мне уже гораздо легче.

– Я выслушаю тебя, – продолжает он. – Но не сегодня. У нас завал с работой.

– Отлично, нет проблем. Пойду, надену фартук, а потом помогу… с уборкой. Или с чем там еще?

На его щеке дергается мышца.

– Может, поговорим об этом, – я встряхиваю папку, – завтра? Я имею в виду, чем скорее мы начнем, тем лучше. Верно?

Он вздыхает. Тяжело, почти как в мелодраме.

– Да, прекрасно. Жду не дождусь.

Восемнадцать

В «Энканто» имеется то, что Карлос гордо называет «патио». На самом деле, это всего лишь три маленьких столика на огороженном участке тротуара вдоль фасада кафе, где можно провести время, наблюдая за прохожими. Здесь я и сижу, поджидая Квинта. У меня с собой моя папка и куча новых материалов, в основном, онлайн-презентации, статистика и отчеты других некоммерческих организаций, которые я нашла в Интернете. Я обнаружила даже благотворительный фонд по исследованию рака с годовой прибылью почти в миллиард долларов. Зарплата руководителя составила почти два с половиной миллиона долларов! Не то чтобы я надеюсь хотя бы приблизиться к таким цифрам, тем более за одно лето, но приятно знать, что такое возможно. И вообще это вдохновляет, когда видишь, насколько щедрыми могут быть люди и как при их финансовой поддержке можно изменить мир к лучшему.

Ну, не то чтобы мы вылечили рак. Но я полагаю, что благотворительная организация сделала хоть что-то стоящее со всеми этими деньгами.

У меня все готово к встрече с Квинтом – бумаги аккуратно разложены, маркированный список вопросов под рукой. Я смотрю на часы. Мы встречаемся в полдень. Я пришла на пять минут раньше.

Ко мне подходит официант, и я заказываю газированную воду и несколько тостонов – фирменную закуску Карлоса и коронное блюдо пуэрториканской кухни. По сути, это плантаны – овощные бананы – раздавленные, обжаренные и подсоленные, и они просто бесподобны. Хрустящие снаружи, нежные внутри. К тому же Карлос подает их с соусами чимичурри и чипотле с майонезом, и у меня слюнки текут при одной только мысли об этом. Мы с Джудом обычно берем отдельные порции, потому что тостоны слишком хороши, чтобы ими делиться.

Я подумываю заказать что-нибудь и для Квинта, но это может показаться странным, поэтому я не решаюсь. Официант уходит. Я снимаю солнцезащитные очки и краем юбки оттираю пятнышко. Возвращая очки на нос, я откидываюсь на спинку стула и расслабляюсь в ожидании.

Туристический сезон еще не развернулся в полную силу, но в городе уже царит оживление, не то что пару недель назад. Владельцы магазинчиков и сувенирных лавок стирают пыль со своих товаров, моют витрины, выставляют на тротуары стеллажи, набитые прошлогодним барахлом, заманивая прибывающих покупателей вывесками ТОТАЛЬНАЯ РАСПРОДАЖА.

Я беру телефон и проверяю ленты новостей в социальных сетях, но никто из тех, кто мне небезразличен, не опубликовал ничего нового, поэтому довольно скоро мне становится скучно.

Официант приносит воду, и я залпом выпиваю почти полстакана. В носу щекочет от газировки. Я снова смотрю на часы. Такое чувство, что я жду целую вечность, но на часах всего три минуты первого.

Я стараюсь чем-то занять свой мозг, пытаясь вычислить среди прохожих тех, кто, возможно, нуждается в кармическом наказании. Я ловлю себя на том, что, как только начинаю выискивать зло, оно оказывается повсюду – вот девушка приклеивает жвачку к столешнице соседнего столика. А тот мужчина не убирает за своей собакой.

Ухмылки и сжатого кулака достаточно, чтобы девушка со жвачкой капнула сальсой на платье, а мужчина, отвлекшись, наступил ботинком на кучку собачьих экскрементов.

Поиск предосудительного поведения становится игрой. И возможностей открывается немало. Я невольно задаюсь вопросом: моя странная сила сама притягивает грешников, подставляя их мне, чтобы они могли почувствовать гнев мироздания, или в этом мире действительно так много нерадивых людей?

Кстати, о нерадивых…

Я смотрю на часы. Уже без двадцати час!

Я стискиваю зубы. Увлекшись раздачей наказаний, я даже не притронулась к тарелке с тостонами, которую давно принес официант. Я спешно запихиваю в рот кусочек. Стоит ли удивляться, что мое лакомство уже порядком остыло.

И в этом тоже виноват Квинт.

В какой-то момент я прибегаю к тактике Ари, пытаясь придумать ему оправдание.

Может, он застрял в пробке?

Хм, нет. Если только не какой-нибудь фестиваль или другой городской праздник, трафика в Фортуна-Бич, по большому счету, не существует.

Может, он забыл, на какое время мы договаривались? Или вообще забыл, что мы собирались встретиться?

Это кажется вероятным, но легче не становится.

Может, заболел?

Пожалуйста. Это было бы очень кстати.

Честно говоря, увидев его вчера ровно в восемь утра на рабочем месте, я уже начала думать, что, возможно, ошибалась в нем. Может, ему все-таки не чужда ответственность. И серьезное отношение к обязанностям. Может, он не безнадежен.

Как только стрелка переваливает за час дня, показывая опоздание на целый час, я чувствую, что закипаю от злости. Одно дело – опоздать на урок. Да, неплохо иметь надежного партнера по лабораторным, в любом случае, я справлялась самостоятельно. Но вот чтобы так меня подставлять? В мой выходной? Когда я из кожи вон лезу, пытаясь помочь его маме и ее Центру.

Это непростительно!

Эта тирада крутится в голове еще десять… пятнадцать… двадцать две минуты, и я уже готова кричать на обнаглевших чаек, которые налетают стаями, подбирая остатки еды.

И тогда… тогда… я вижу его.

Он идет по набережной, его глаза скрыты солнцезащитными очками, и темные волосы поблескивают в лучах послеполуденного солнца. На нем шлепанцы, пляжные шорты и белая футболка с изображением осьминога-серфера. Он не торопится. И ни в коей мере не выглядит встревоженным или виноватым. Он выглядит расслабленным. Слишком расслабленным.

Почему так получается, что я требую слишком многого от себя и окружающих, в то время как Квинт умудряется быть таким… Квинтом. Весь последний год я даже снижала планку ожиданий для него, но он все равно разочаровывал. Я ведь практически ничего от него не требовала. Просто приходи вовремя, чтобы мне не приходилось объяснять тебе задание каждый божий день. Просто прочитай заранее главу из учебника, чтобы иметь представление, о чем идет речь. Просто запиши кое-какие данные или сделай расчеты или еще что-то полезное, а не взваливай все на мои плечи.

И почему-то ему это не удавалось. Снова и снова, снова и снова. А теперь это. Мало того, что опаздывает, так еще и относится к этому настолько небрежно.

Я почти взрываюсь от злости, когда Квинт замечает меня и приветливо улыбается.

Улыбается.

Этот! Придурок!

Моя рука сжимается в кулак под столом, и я чувствую пульсацию крови в костяшках пальцев.

Квинт останавливается, натыкаясь на что-то взглядом. Пожалуйста, о, пожалуйста, пусть чайка пролетит мимо и уронит огромную кляксу прямо ему на голову.

Или пусть какой-нибудь малыш ткнет рожком шоколадного мороженого прямо ему в задницу с гавайским узором. (Не то чтобы меня волновала его задница. О, мерзость, прекрати, мозг!)

Или… или… черт, мне все равно, пусть случится что-то ужасное!

Пока я буравлю его взглядом, сжимая до боли кулак, и в голове крутятся варианты возмездия, Квинт наклоняется и подбирает что-то с тротуара. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, что это.

Бумажка? Зеленая бумажка?

Стоп. Он что, нашел деньги?

Квинт подходит к хозяину соседней лавочки, который подметает крыльцо, и показывает ему бумажку. Мужчина отрицательно качает головой. Квинт отступает, оглядывается по сторонам, но спросить больше не у кого. Не с кем поговорить. И он с удивленным лицом подходит ко мне.

Я медленно разжимаю кулак. Что происходит?

– Смотри, – говорит он, усаживаясь напротив меня. – Я только что нашел двадцать баксов.

Я таращусь на банкноту в его руке. Что?

– Назовем это нашим первым анонимным пожертвованием. – Он протягивает мне бумажку и ухмыляется. – Видишь? Из нас уже получается хорошая команда.

Мой мозг словно перегрелся. Я не могу понять, что происходит. Такое чувство, будто мироздание предает меня. Слегка ошеломленная, я беру двадцатку и разглядываю ее. Может, это подделка, и его арестуют, если он воспользуется ею?

Но нет. Я вижу, что банкнота настоящая. И понимаю, что по какой-то неведомой причине он только что получил вознаграждение – и это после того, как опоздал на нашу встречу почти на полтора часа. Что это – знак свыше или совпадение?

Это было бы самым простым объяснением, за исключением того, что после некоторых событий я больше не верю в совпадения.

Я кладу деньги на столик между нами.

– Ого! – Мой голос звучит слегка отрешенно. – Круто. Я… заведу бухгалтерскую книгу.

– Ага. Или можно просто заплатить за обед. Я умираю с голоду.

Не спрашивая разрешения, он берет тостон с моей тарелки, макает его в соус чипотле и отправляет в рот.

– М-м-м, как вкусно. – Он, кажется, не замечает, что они холодные. Еще бы, ведь их подали больше часа назад.

– Итак, – начинаю я, и во мне снова закипает гнев. – Ты ведь умеешь определять время, верно? Не просыпал уроки в начальной школе?

Он поднимает бровь. Медленно жует. Наконец глотает. И наклоняется ко мне через стол.

– А попробуй начать разговор как-то иначе. Скажем, так: «О, Квинт, ты сегодня опоздал. Что-то случилось?»

Я стискиваю зубы и подаюсь вперед.

– Или ты мог бы начать с извинений. Я здесь торчу уже полтора часа. Думаешь, мне больше нечего делать, кроме как ждать тебя? Ты не мог прислать сообщение или…

– У меня же нет твоего номера.

Я киваю на окна «Энканто».

– Ты знал, где мы встречаемся. Мог бы позвонить в кафе.

Это, кажется, приводит его в некоторое смятение. Он слегка отстраняется, открывая рот. Проходит пара секунд, прежде чем он говорит:

– Я об этом не подумал.

Я фыркаю и складываю руки на груди.

– Ладно. Извини.

– Конечно, как скажешь. Я просто надеюсь, что ты хорошо провел время, установил личный рекорд в… «Пакман»[34]… или во что ты там режешься.

Его глаза становятся щелками, выдавая нечто среднее между удивлением и досадой.

– «Пакман»?

Я отмахиваюсь.

– У Ари есть старый… неважно.

Он отрицательно качает головой.

– А, да! Я побил свой личный рекорд в «Пакмане». Сразу после того, как помог нашей спасательной команде вытащить калана из рыболовной сети. Ты не будешь доедать?

Не дожидаясь ответа, он проглатывает еще два тостона.

И это мне на руку, потому что я лишаюсь дара речи.

Мне хочется верить, что он все это выдумал, но… похоже, нет.

Официант возвращается, и Квинт заказывает рутбир[35].

– С ним все будет в порядке, – продолжает Квинт, когда официант уходит. – С каланом. На случай, если тебе интересно.

Я откашливаюсь, стараясь не выглядеть совсем уж побитой.

– К твоему сведению, у меня не было абсолютно никакой возможности узнать об этом.

– Да, я знаю. – Квинт пожимает плечами. – Но было бы неплохо, если бы хоть иногда ты не считала меня кретином.

– Я вовсе так не считаю. Просто думаю, что ты…

Он выжидающе улыбается.

– Продолжай. Ты меня не обидишь.

– Безответственный, – говорю я.

Он задумчиво бормочет, уплетая остатки тостонов.

– И это все?

Он как будто издевается надо мной, но… позвольте. Это мне пришлось целый год терпеть его детские выходки.

– Достаточно, – говорю я. – Когда человек вечно опаздывает на занятия, его приоритеты становятся довольно очевидными.

Он не спеша слизывает соль с пальцев. Официант приносит рутбир, и Квинт заказывает порцию начос с пернил асадо[36].

Как только мы остаемся одни, Квинт улыбается мне так, словно… жалеет меня.

– К твоему сведению, – начинает он, и я снова слышу насмешку в его голосе, повторяющем мои слова, – почти каждое утро я работаю в Центре. Даже в течение учебного года. Вот почему я так часто опаздываю, особенно весной, потому что именно в это время года многие животные отлучаются от матерей и вынуждены выживать самостоятельно, но не все с этим справляются. Поэтому у нас оказывается много новых пациентов. Осенью бывает полегче. Впрочем, вряд ли тебя это волнует.

Я пристально смотрю на него.

– Мистер Чавес это знает, – продолжает Квинт. – Он понимает, что у меня есть обязанности, – он произносит это слово чуть ли не по слогам, словно впервые, – и поэтому дает пропуск на урок в случае опоздания. В свою очередь, каждые две недели моя мама заполняет форму с описанием того, чем я занимался в Центре, и это служит оправдательным документом, а мистер Чавес ставит мне оценки за выполненную работу. Это что-то вроде… как ты там выразилась вчера? Ах, да… симбиотические отношения. – Он заговорщически понижает голос. – Между нами говоря, полагаю, что я-то как раз – рыба-присоска.

Я останавливаю его жестом.

– Постой. Ты хочешь сказать, что все это время просто водил меня за нос, позволяя думать, будто спишь подолгу… Или просиживаешь за видеоиграми, когда на самом деле чистил бассейны и готовил рыбное пюре?

– Не забудь о спасении детенышей каланов, – подсказывает он.

Я качаю головой:

– Ты не сказал, что это был детеныш.

Он пожимает плечами:

– В этот раз – не детеныш.

Я всплескиваю руками.

– Но почему ты мне не рассказывал?

– Я пытался.

– Когда?

– Прошлой осенью, после того как опоздал в третий или четвертый раз, не помню. Я видел, что ты бесишься, начал что-то объяснять, но ты просто… – он взмахивает рукой, подражая английской королеве, – отмахнулась от меня. Не захотела выслушать. На самом деле ты сказала буквально следующее: «Я не хочу этого слышать».

– Но… Но это не значит, что я не хотела слышать!

– Ты ведь знаешь, что означает каждое из этих слов, верно?

– Заткнись. – Я пинаю его под столом.

Его усмешка переходит в откровенный смех.

– Ладно, ладно. Может, мне следовало быть более настойчивым. Но ты была… в общем, тоже не подарок. Разозлила меня не на шутку. Я подумал, если ты не хочешь дать мне шанс, с какой стати мне пытаться что-то объяснять?

– Потому что мы должны были стать командой!

Его улыбка меркнет, и он бросает на меня взгляд, словно проверяя на прочность.

– Пруденс Барнетт. Мы с тобой никогда не были командой, и ты это знаешь.

Я хочу поспорить с ним. Очень хочу.

Но… не могу.

Мы никогда не были командой. Это правда.

Но в этом он виноват не меньше меня. Стиснув зубы, я вспоминаю те ужасные минуты, когда мне стало понятно, что он не придет на нашу презентацию. Что он бросил меня в самый ответственный день.

– Ты даже не потрудился прийти на нашу презентацию, – мрачно говорю я. – После того, как я… практически умоляла тебя прийти вовремя. Но ты и этого не сделал.

– В тот день в Центре был аврал, не хватало рабочих рук. Мама без меня не справилась бы.

Но и мне нужна была твоя помощь, хочу я сказать. Но не могу. Только не ему. Вместо этого я прикусываю щеку изнутри и отвожу взгляд. Воспоминания о том утре возвращают тот же гнев, тот же страх, и Квинт, должно быть, чувствует, что наш спор перешел на иной уровень, потому что, когда снова начинает говорить, в его голосе угадывается оттенок беспокойства.

– Послушай, я знал, что ты справишься без меня. Ты… – Он замолкает и жестом указывает на меня, описывая рукой круг в воздухе.

Я бросаю на него холодный взгляд.

– Что я?

– Ты молодец! – говорит он с неловким смешком. – Ты, типа, лучший докладчик в классе. Ты не нуждалась во мне.

– Но я нуждалась! – кричу я.

Потрясенный, он откидывается на спинку стула.

Я резко выдыхаю через нос. Руки дрожат. Мне нужно, чтобы он понял. Все его прошлые опоздания – бог с ними. С этим я смогла смириться. Но в тот день… В тот день. Это было предательство. Неужели он не понимает?

– Я ненавижу выступать на публике, – начинаю я, но тут же замолкаю. Потом крепко зажмуриваюсь и встряхиваю головой. – Нет, не то чтобы… В общем, не сам процесс. Но эти минуты перед выходом! Когда я представляю себе, как все будут смотреть на меня. Это кошмар. Я справляюсь с выступлениями только потому, что репетирую до одури. Помнишь, я просила тебя прогнать со мной доклад заранее, а ты сказал, что слишком занят, хотя, очевидно, просто не хотел тратить на это свое драгоценное время, или, может, не хотел общаться со мной больше положенного. В общем, неважно, я все понимаю. – Я всплескиваю руками. – Но я не могу пускать все на самотек, как это делаешь ты! Так что мне пришлось все делать самой. Составить речь без тебя, репетировать без тебя, но, по крайней мере… Я надеялась, что ты хотя бы будешь рядом в самый ответственный момент. Я думала, ты принесешь наши бумаги, и тогда никто не будет пялиться на меня, и, кроме того, ты мог бы… ну, сам знаешь. Делать то, что ты умеешь. – Теперь моя очередь неопределенно махнуть рукой в его сторону. – Заставить людей смеяться. Создать непринужденную обстановку. Тогда я смогла бы провести нашу презентацию, и получилось бы отлично. Но тебя там не было! И знать, что ты не придешь – это было ужасно!

Я умолкаю.

Впрочем, я еще не закончила. И могу еще много чего сказать. Напомнить, как он перебил меня, явившись в класс посреди моего выступления. Как нарочито медленно раздавал бумаги. Но глаза уже щиплет, и я не решаюсь продолжать.

Я не могу смотреть на него, поэтому утыкаюсь взглядом в стол, почесывая висок авторучкой.

Квинт прыскает от смеха, что одинаково возмутительно и неожиданно, и я понимаю, что я черкаю на лице пером авторучки. Я морщусь и пытаюсь стереть каракули пальцами.

– Так задумано, – бурчу я.

– Тоже мне, трендсеттер, – бормочет он в ответ. Потом берет салфетку, макает ее в стакан с водой и тянется ко мне через стол.

– Так лучше, – говорит он, стирая чернила с моей кожи.

Закончив, он бросает скомканную салфетку на стол. Наши взгляды встречаются. Я не могу понять выражения его лица, но он как будто что-то обдумывает. Что-то важное.

Нас разделяет всего лишь маленькая столешница. Наверное, он мог бы перегнуться и…

– Прости, – говорит он, заставляя мои мысли свернуть со скользкой дорожки. – Я не знал. Я думал… Ты всегда выглядишь такой уверенной, когда выступаешь перед классом. Я даже не догадывался…

На его лице отражается искреннее раскаяние.

Он делает глубокий вдох и продолжает:

– Помнишь тот вечер, когда здесь устраивали караоке?

Я киваю. Последние несколько дней я почти не думала о караоке, но теперь воспоминания захлестывают меня. Первые мощные аккорды «Мгновенной кармы». И как для меня исчезло все вокруг, пока я пела. Все, кроме Квинта. Его взгляда, прикованного ко мне, его чуть удивленной улыбки…

Я смотрю в стол, внезапно смутившись, и… Боже, я краснею.

Какого черта?

– Я видел, как те люди выходили на сцену, – продолжает Квинт, и я снова смотрю на него. – И думал, что, наверное, нет ничего мучительнее, чем петь перед такой толпой. Я бы предпочел пломбировку зубного канала. – Он преувеличенно содрогается. – В общем, я понимаю. В каком-то смысле. Боязнь сцены и все такое. И ты права. Мне следовало быть рядом. Ты так просила меня об этом. – Он замолкает. – Честно, мне очень жаль.

Какое-то время мы сидим молча. Мимо проходят туристы и отдыхающие с пляжа. Птицы кричат, надеясь, что мы оставим им немного еды.

– У меня есть прием, – тихо говорю я.

Брови Квинта взлетают вверх.

– Когда мне нужно выступать перед людьми, я говорю себе, что это всего лишь пять минут моей жизни. Или десять, или двадцать, неважно. В масштабе Вселенной пять минут – это ведь ничто, верно? И мне нужно просто пережить эту малость, а потом все вернется на круги своя.

Его губы кривятся.

– Если я когда-нибудь решусь на караоке, что крайне маловероятно, буду иметь это в виду.

– Большинство песен длится меньше четырех минут.

Он кивает и, наконец, улыбается. Его улыбка такая знакомая, но она редко бывает адресована мне.

Я сглатываю.

– Послушай, Пруденс. Я не хочу, чтобы лето было таким же несчастным для нас, как курс биологии в этом году. Как думаешь, мы можем попытаться это изменить?

Я не отвожу взгляда, потому что уже не боюсь заплакать.

– Во всяком случае, это заманчивая альтернатива.

Девятнадцать

Официант приносит заказ, заменяя опустевшую тарелку с тостонами гигантским блюдом начос, доверху наполненным жареной свининой, расплавленным сыром и всякой всячиной. Квинт благодарит его, и, как только тот уходит, подталкивает блюдо ко мне, отодвигая в сторону мои бумаги.

– Угощайся, если хочешь.

– Спасибо, – бормочу я. – Учитывая, что ты опустошил мою тарелку…

Квинт ухмыляется. Он не хуже меня знает, что, если бы я хотела доесть тостоны, они бы исчезли еще до его появления.

Я фыркаю и беру начос.

Квинт довольно постанывает, отправляя в рот первый кусок и запивая его газировкой.

– Гораздо лучше, чем рис с фасолью.

– Рис с фасолью? Странное сравнение.

Он хмыкает.

– В этом меню есть только три блюда для Морган. Чаще всего она приходит сюда за тостонами, и они действительно потрясающие, но парню иногда нужно кое-что посытнее. Поэтому мы берем рис с фасолью, но по-пуэрторикански. Как это называется?

– Рис с голубиным горошком.

Он щелкает пальцами.

– Точно. Но обычно его делают с ветчиной или беконом, поэтому она заказывает вегетарианский вариант. Неплохо, но разве сравнить с этим? Он кивает на тарелку.

– Господи, как вкусно.

– Она вегетарианка?

– Веган. И, хотя она говорит, что не имеет ничего против, когда рядом с ней люди едят мясо и молочные продукты… – Он выразительно смотрит на меня. – Поверь, на самом деле она осуждает. Сурово. Поэтому я решил, что проще заказывать то же, что и она.

– Хм. Думаю, это объясняет атаку на билборд, – говорю я, представляя коров на зеленом пастбище и большой крест, перечеркивающий их счастливые мысли. Это, конечно, не оправдывает ее поступка, но, если она противница мяса, то, видимо, выступает и против местной бургерной.

– Какой еще билборд?

Я моргаю, понимая, что Квинт, вероятно, не знает о граффити.

– Хм. Я как раз вспомнила тот билборд с рекламой «Блюз Бургерс». Кто-то залил его краской, и я подумала, что для меня чизбургер – это не совсем вопрос морали. Но Морган, вероятно, не согласится со мной.

– О, еще как не согласится. Испепелит тебя адским пламенем, – подтверждает Квинт и пожимает плечами. – Вообще-то она классная. Мне очень нравится Морган. Она умная, и с ней очень весело работать. Но, когда речь заходит о мясной промышленности и гуманном обращении с животными, тут она, – он не сразу находит нужное слово, – очень страстная.

Что-то подсказывает мне, что, описывая Морган как страстную, он пользуется тем же приемом, которым описал меня как энтузиастку.

– Как интересно, – замечаю я. – Честно говоря, в тот вечер она показалась мне грубоватой.

Он морщится.

– Ты тоже заметила? Я знаю, что не должен извиняться за других, но обычно она не такая отстраненная. Думаю, что там просто собирали подписи под онлайн-петицией, чтобы заставить правительство закрыть некоторые агропромышленные фермы, где негуманно относятся к животным. Поэтому она отправляла имейлы всем нашим местным политикам и пыталась вести агитацию в соцсетях.

Агропромышленные фермы? Это тоже как-то связано с инцидентом с рекламным щитом?

Но «Блюз Бургерс» получают мясо от коров, которые весь день счастливо пасутся на зеленых лугах. Во всяком случае, в этом нас много лет убеждает их реклама. Они не имеют никакого отношения к теневым агропромышленным фермам.

И даже если это не так, Морган все равно совершила преступление. И мироздание наказало ее за это.

Квинт выглядит слегка смущенным, добавляя:

– Конечно, она могла бы прерваться на пару секунд, чтобы уделить внимание твоей подруге. Поаплодировать. И тебе тоже, если уж на то пошло.

Я пожимаю плечами и тоже смущаюсь, вспоминая, как он смотрел на меня, как поднял бокал с «Ширли Темпл» в мою честь, когда я уходила со сцены.

– Кстати, ты действительно хорошо спела.

Я не сразу понимаю, что Квинт меня хвалит.

– Сам не верю, что говорю это, – продолжает он. – Но это действительно так.

Он вдруг сосредоточивается на начос, словно выбор чипсов с идеальным соотношением сыра, свинины и халапеньо[37] – это вопрос жизни и смерти.

Я снова краснею, жар охватывает шею и грудь.

– Спасибо, – тихо говорю я. Мне приходится откашляться. – Но я знаю, что у меня не очень сильный голос. Тебе не обязательно…

– Нет, я знаю. Это не… – Он запинается. – Я хочу сказать, у тебя красивый голос.

– Красивый, – откликаюсь я со смешком, – это значит чуть выше сносного.

– Я не это имел в виду. Ты была… – Он замолкает.

– Я польщена, – невозмутимо отвечаю я.

Он качает головой.

– Я просто хочу сказать, ты была… – Он машет рукой, словно пытаясь ухватить нужное слово или, может, передать его смысл жестом, но я не понимаю.

Наверное, мне стоит еще больше ценить нашу с Джудом телепатию близнецов. Совершенно очевидно, что общение не мой конек.

– Я была?..

Его пальцы зависают в воздухе, затем на мгновение сжимаются, прежде чем опуститься в тарелку с чипсами.

– Неважно.

Колено начинает тревожно подрагивать под столом. Я ловлю себя на том, что продолжаю смотреть на него, даже когда он поворачивает голову и внимательно рассматривает полоску пляжа между домами на другой стороне улицы.

Его щеки. Они тоже как будто раскраснелись.

Но, очевидно, это игра моего воображения. Или, может, он просто забыл нанести солнцезащитный крем – непростительная ошибка здесь, в Фортуна-Бич.

Видимо, так и есть.

– Ты казалась очень уверенной там, на сцене, – вдруг вырывается у него почти скороговоркой.

– Я вообще довольно уверенный в себе человек.

– Поверь, я это заметил. Но дело не только в этом… ты выглядела так, словно тебе было очень весело. Вот и все.

О. Вот оно. Ключевое слово. Нотка удивления. Подтекст: Надо же! Пруденс Барнетт умеет веселиться? Кто бы мог подумать?

– Ну конечно! Я же могу только усердно трудиться, получать хорошие оценки и учиться.

Он бросает на меня свирепый взгляд, и мы снова готовы поссориться.

– Честно? Я так и думал.

Это ужасно, но его слова ранят. Квинту невдомек, что он бьет по самому больному. Я знаю, что немного помешана на контроле. Знаю, что ко всему отношусь слишком серьезно. Я не хохотушка, не звезда вечеринок и не одна из тех беззаботных «крутых девчонок», которых изображают в фильмах как мечту любого брутального парня.

Я знаю, как обычно описывают девчонок вроде меня такие, как Квинт.

Зануда. Гордячка. Ханжа.

Но он ошибается.

– Я умею веселиться. И веселюсь. К твоему сведению, у меня есть друзья, которым нравится тусоваться со мной. Им нравится моя компания. Может, я и не занимаюсь серфингом и не устраиваю танцев на столах или… что там еще…

– Стоп, стоп, стоп, – перебивает меня Квинт. – Это не то, что я… все, проехали. Просто забудь, ладно?

Я резко вдыхаю через нос. Кровь стучит в висках, но я подавляю гнев, загоняя его внутрь. Я вынуждена признаться самой себе, что, возможно, перегнула палку, отреагировала чересчур остро. Хотя я никогда не порадую его этим признанием.

– Хорошо, – ворчу я. – Забыто.

– Отлично.

– Ладно.

– Прекрасно.

И… вдруг возникает какое-то странное ощущение неловкости. Как будто что-то осталось недосказанным, но никто из нас не хочет этого говорить, и – если честно, – я понятия не имею, что это. Но оно словно висит над нашими головами, заставляя нас обратить на него внимание.

– Ладно! – повторяю я так громко и неожиданно, что Квинт вздрагивает. – Итак. Давай поговорим о стратегии фандрайзинга? У меня много идей. Меня прямо распирает. Вот, смотри. Я составила список, организованный в порядке возрастания суммы расходов, от самой низкой до самой высокой, а в этой колонке я отметила, каким, по моему мнению, может быть потенциальный доход. – Я переворачиваю лист и передаю его Квинту. Он бегло просматривает мои записи, жуя начос. Концом авторучки я указываю на верхнюю строчку списка, где значится продажа выпечки. – Очевидно, что продажа выпечки была бы невероятно дешевым и простым способом, но сколько мы можем заработать на продаже брауни[38]?

– Не знаю. Вообще-то людям нравится брауни.

– Верно. И у меня также есть страница дополнительных идей, где в разделе продажи выпечки я предусмотрела тематические изделия. Например, печенье в форме дельфинов и тому подобное. Но, в любом случае, я думаю, нам под силу нечто большее, чем выпечка. – Я показываю еще несколько пунктов в списке. – Другие экономически эффективные варианты: создание рассылки, просветительская работа в местных школах, и нам определенно нужно активизировать работу в соцсетях. Единственная цена здесь – это наше время. На другом конце спектра, здесь, внизу, у нас такие вещи, как…

– Подарки для спонсоров? – спрашивает Квинт.

– Да! Как в нашем проекте. Помнишь? Многоразовые сумки и бутылки для воды. Все – с логотипом Центра. Просто небольшой стимул, в зависимости от суммы пожертвований. Но нам придется платить за производство этих вещей, и лучше заказывать их оптом, чтобы снизить цену за единицу товара.

– Экскурсии?

– Правильно! Я подумала, что, если мы сможем увлечь детей Центром, они придут домой и расскажут родителям. Мы сможем приглашать классы прийти посмотреть на животных, увидеть, как мы их кормим; может быть, смастерить своими руками какие-то забавные поделки вроде санкетчеров[39] в виде морских черепах – я видела на Pinterest, такие милые, из папиросной бумаги, – потом еще…

– Пруденс. Притормози.

Я замолкаю.

– Прежде чем браться за что-либо из этого списка, мы должны определиться с месседжем. С нашей миссией. Скажем, я знаю, почему мама основала Центр и почему волонтеры жертвуют ради него своим временем, но нам нужно донести эту идею до тех, кто никогда не слышал о нас. Кто, может, и не в курсе, что морские животные в опасности. Потому что никто не даст нам денег, если не будет знать, почему это так важно.

– Конечно, это важно, – говорю я в некотором замешательстве.

Квинт смеется.

– Ты так не думаешь.

– Неправда. Я ведь здесь, не так ли?

– Ты здесь, потому что хочешь получить лучшую оценку за этот проект.

Во мне просыпается гнев, и я уже готова лезть в драку, но Квинт примирительно поднимает руки:

– Просто выслушай меня. Мы спасаем и реабилитируем морских животных. Почему?

– Потому что… – Я открываю рот, но слов не находится. – Потому что… потому что люди считают их милыми?

Он закатывает глаза.

– Люди. Но не ты?

– Я не знаю. Они не так уж плохи.

– Ты когда-нибудь видела детеныша калана?

Теперь я закатываю глаза.

– Нет, но я уверена, что они симпатичные. Но это дикие животные. Они же не щенки.

– О! Значит, ты собачница.

Я корчу гримасу.

– Еще чего! Нет!

Квинт хохочет, откинувшись на спинку стула и раскачиваясь на задних ножках. Меня так и подмывает выбить из-под него стул. Я впервые замечаю, какие идеальные у него зубы. Ему бы зубную пасту рекламировать.

– Прекрати, – шиплю я. – Не выставляй меня чудовищем. Я нахожу щенков очаровательными, и уверена, что детеныши каланов тоже очень милые. Но… мне нравятся люди. Я люблю детей.

Он выглядит удивленным.

– В самом деле?

– Ну да, конечно. Я имею в виду даже не родственников. Когда-то я учила малышей из детского сада читать, и они были чудесными.

Он пристально смотрит на меня.

– Хм.

– Не хмыкай. – Я тычу пальцем ему в лицо. – Я не только учебой занята, знаешь ли.

Он склоняет голову набок, и я вижу, что для него это новая информация. Но я вижу и то, как он изо всех сил старается не показать этого.

– Ты говоришь, что любишь детей, причем даже не родственников. Джуд – не единственный твой брат?

– Если бы. У нас еще три младшие сестренки. Люси – тринадцать, Пенни – девять, а Элли – четыре.

– Элли, – с любопытством повторяет он. – Сокращенно от Элинор?

Я киваю.

– Ух ты. Ваши родители – настоящие битломаны, верно?

Мои глаза распахиваются. Он слишком быстро разгадал этот ребус.

– Ты хорошо знаком с «Битлз»?

– Еще бы. Когда я был маленьким, мой отец, кажется, только их и слушал.

Его отец? Я впервые слышу об отце Квинта. Не помню, чтобы я видела обручальное кольцо у Розы, но не то чтобы высматривала его. Да и с такой работой она наверняка сняла бы его.

И тут я улавливаю скрытый смысл в словах Квинта. Когда он был маленьким, отец все время слушал «Битлз».

Но не сейчас?

Неужели он умер?

Любопытство переполняет меня, но я знаю, что не следует спрашивать. Вместо этого я пожимаю плечами, изображая невозмутимость.

– Да, и я рада, что у моих родителей рождались девочки, потому что в песнях «Битлз» не так уж много приятных мужских имен. Я не беру Максвелла, убивающего людей молотком. Или Роки, в которого стреляют в салуне… Выбор невелик.

Квинт снова смеется, но, по крайней мере, на этот раз не надо мной, что уже хорошо.

– Здорово. Мне всегда хотелось иметь младшего брата или сестренку.

– Все так говорят, потому что понятия не имеют, какая это головная боль.

Он пожимает плечами.

– Думаю, я был бы довольно крутым старшим братом.

Я хочу поспорить, разнести в пух и прах эту теорию, но… возможно, он прав. Я имею в виду, что из Джуда получился отличный старший брат. Он гораздо терпимее относится к нашим сестрам, охотнее играет с ними, помогает с домашними заданиями или присматривает, когда родителей нет дома. Не то чтобы мы соревнуемся в этом, просто оба знаем, кто из нас лучший старший брат или сестра.

– А старшие братья и сестры у тебя есть? – спрашиваю я.

– Нет. Только я и мама. – Он делает паузу, прежде чем добавить:

– И, поскольку я вижу, что тебя распирает от любопытства, сразу скажу: мой отец жив. Они развелись, когда мне было девять.

– О. – Я стараюсь ничем не выдать того, что представляла себе детскую трагедию, связанную с внезапной и ужасной смертью отца. Что-то вроде облегчения захлестывает меня, хотя я знаю, что и развод может быть очень тяжелым испытанием для ребенка.

– Он живет в Сан-Франциско с новой женой, – продолжает Квинт. – Я провожу с ним две недели каждое лето и некоторые большие праздники. Я не страдаю. Не травмирован. Все в порядке.

Я плотно сжимаю губы. Так заманчиво поддразнить его за эту речь, которую он явно повторял не раз и не два, но я сопротивляюсь желанию. Целых три секунды.

– И сколько лет ты потратил на психотерапию, чтобы достичь этой стадии полного принятия?

Его взгляд испепеляющий, но добродушный. Я ловлю себя на мысли, что, как ни странно, этот разговор постепенно превратился в некое подобие… дружеского.

– Смешно, – говорит он. – Так тебе нравится твое имя? Мне всегда было интересно.

Я пожимаю плечами.

– Во всяком случае, меня от него не тошнит. Было время, когда я его ненавидела, особенно в сочетании с близнецом по имени Джуд, потому что шутки напрашивались сами собой. Ханжа Пруд[40] и ее странный братец Джуд… В средних классах только это и слышала.

Квинт морщится.

– Твои родители об этом не подумали?

– Не понимаю, как они могли не заметить. Но «Дорогая Пруденс» – красивая песня, одна из моих любимых на самом деле. Так что… неважно. Люди – придурки. Я к этому привыкла.

– Тебе это имя вроде как подходит, не так ли?

Я напрягаюсь, словно меня ударили под дых. Я прищуриваюсь:

– Потому что я такая ханжа?

Он выглядит потрясенным.

– Нет, вовсе нет… Почему ты все время так реагируешь?

Я закатываю глаза.

– Да ладно. Я знаю, что обо мне думают. И могу это понять. Я же не идиотка. Да, я ко всему отношусь слишком серьезно. Но я же совсем зануда.

Я сглатываю, понимая, что не могу выдержать его взгляда. Я не говорю этого вслух, но на самом деле это один из моих самых больших страхов. Что я действительно та самая зануда. И мои аргументы звучат как оправдание даже в моей собственной голове. Я кусаю щеку изнутри, чтобы не огрызнуться в ответ. Если бы ты когда-нибудь пришел вовремя на урок, мог бы потратить пять секунд, чтобы получше узнать меня, а не просто спрашивать, что ты пропустил, и списывать мои конспекты…

– Я знаю, что бываю слишком прямолинейной. И да, я не… кокетливая дурочка или что-то в этом роде, но…

– Ладно, хватит! – Квинт наклоняется над столом. – Ты только что приписала мне миллион слов, которых я не говорил. Извини. Я не подозревал, что задел за живое.

– Ты не задел за живое.

– Пруденс. – Он выглядит растерянным. – Десять минут назад ты чуть не снесла мне голову за то, что я предположил, что ты от души веселилась в караоке. Подожди. Секунду. – Он достает телефон и что-то проверяет.

– Вот. Благоразумный. Прилагательное. Осторожный, предусмотрительный, проявляющий заботу и думающий о будущем. – Он поворачивает телефон экраном ко мне, чтобы я могла видеть определение из онлайн-словаря. – Ты проявляешь заботу. Да, принимаешь все всерьез. Но кто тебе сказал, что это плохо?

Я сглатываю, чувствуя себя одновременно смущенной и… как ни странно, польщенной.

– В любом случае, – говорит он, убирая телефон. – Это лучше, чем быть названным в честь угрюмого капитана, старого морского волка.

– Морского волка?

– Ага. Квинт. – Он с любопытством смотрит на меня. – Капитан Квинт!

Я качаю головой.

– Охотник на акул из «Челюстей»!

Я пожимаю плечами.

– Подожди. Ты что, не смотрела «Челюсти»?

– Постой-ка. Твоя мама, любящая морских животных, назвала тебя в честь охотника на акул?

– Сначала ответь на мой вопрос.

Я бросаю на него сердитый взгляд и взмахиваю рукой в сторону пляжа.

– Нет, я не смотрела «Челюсти». Мы живем на побережье. Я и так боюсь акул. Зачем усугублять?

Он проводит рукой по волосам.

– Вот именно! Мы живем на берегу океана! Это же лучший пляжный фильм всех времен!

– Нет, спасибо. Обойдусь.

– Нет, я этого не потерплю. Это же классика. Ты должна посмотреть!

– Ничего я не должна. Меня вполне устраивает моя жизнь и без «Челюстей». – Я хлопаю ладонью по стопке бумаг. – Так мы вернемся сегодня к нашим делам, или ты заманил меня сюда, просто чтобы поесть начос?

– Кстати… – Квинт указывает на тарелку, которую опустошил, по меньшей мере, на две трети. – Ты платишь? Потому что, если нет, мне придется забрать у тебя ту двадцатку.

Я недовольно фыркаю, но Квинт тут же заходится смехом:

– Шучу. У меня есть деньги. Я оплачу и эти твои банановые штуки.

– Как великодушно. Учитывая, что ты практически все их и умял.

Его глаза поблескивают.

– Ладно. На чем мы остановились?

Я пытаюсь вспомнить наш разговор. Мы обсуждали продажу выпечки и социальные сети…

Квинт щелкает пальцами.

– Ты когда-нибудь занималась снорклингом[41]?

Я смотрю на него с подозрением. Совершенно очевидно, что он просто пытается меня разозлить.

– Снорклингом?

– Ага. Ну, знаешь, с трубкой и очками…

– Я знаю, что такое снорклинг. И нет, никогда. Какое это имеет отношение к…

– Я так и думал. Пойдем. Сегодня. У тебя, наверное, нет с собой купальника?

Его взгляд скользит по моей одежде – не так, чтобы раздевая, но все же, – и он, кажется, улавливает подтекст и быстро поднимает глаза на мое лицо.

– Нет, у меня нет с собой купальника, и нет, я не собираюсь нырять с маской. Разве я не сказала пару минут назад, что боюсь акул?

Он фыркает.

– Ты знаешь, какова вероятность нападения акулы?

– Двенадцать человек гибнет каждый год! – выпаливаю я, вспомнив статистику с плаката в Центре.

– Из скольких миллиардов людей на планете?

Я указываю на пляж.

– Да, но насколько увеличиваются шансы, когда плаваешь там, где водятся акулы?

– Пруденс, я буду защищать тебя от акул.

У меня вырывается громкий смех.

– Спасибо. На самом деле, я рассчитывала на демонстрацию шовинизма.

Его брови взлетают вверх.

– Я предпочитаю слово «рыцарство», но продолжай.

– Это потому, что тебя назвали в честь охотника на акул?

– Ты меняешь тему. Я серьезно. Как далеко отсюда ты живешь? Мы можем встретиться здесь через… час?

– Нет! – Я почти кричу. – Черт. Опять как на биологии. – Я хватаю первую попавшуюся папку и размахиваю перед ним, едва сдерживая желание швырнуть ее ему в лицо. – Нам нужно дело делать, а ты собираешься валять дурака, и все кончится тем, что я буду тащить все на себе! Попробуй убедить меня в том, что эти полдня не стали колоссальной тратой моего времени.

В ответ Квинт протягивает руку и выхватывает у меня папку.

– Бога ради, Пруденс, хотя бы раз ты могла бы не спорить со мной? И просто поверить, что, возможно, моя идея не так уж плоха?

– Твоя идея. Снорклинг.

– Да! Если ты хочешь помогать Центру, тебе нужно понять, чем он занимается. А это невозможно без изучения здешней морской жизни, ее обитателей. И не только тюленей и морских львов, но и всех прочих. Это неразделимо. Ты должна увидеть все своими глазами.

– Я видела это своими глазами. В аквариуме!

– Пруденс. – Он протягивает руку через стол и накрывает ладонью мое запястье. Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения. Его ладонь на удивление теплая и шершавая от мозолей. – Ты, может, и разбираешься в бизнесе, но я знаю Центр вдоль и поперек. И помни, на этот раз мы должны быть командой.

Я сглатываю. Мне больше не хочется слушать эти упреки.

Он не отнимает руки, пока я раздумываю, стараясь унять волнение и прогнать назойливую мысль о том, чтобы перевернуть ладонь. И переплести наши пальцы. Что выглядело бы очень странно. Еще более странно, чем этот момент, который растягивается до бесконечности…

– Хорошо, – бормочу я.

Он улыбается. Демонстрируя идеальные зубы.

– Но если меня съест акула, клянусь папиным оригиналом «Белого альбома» [42], что мой окровавленный обглоданный труп будет преследовать тебя до конца дней.

Двадцать

Хотя вся моя жизнь проходит на берегу океана, я никогда не понимала одержимости людей водой. Даже когда мы были детьми, и наши родители приводили меня, Джуда и Люси на пляж, я окунала в воду пальцы ног, плескалась несколько раз, а потом проводила остаток дня, собирая ракушки и строя замки из песка на безопасном островке своего пляжного полотенца с изображением Рапунцель.

Я ненавидела то, как песок забивался в мой купальник, вызывая зуд в интимных местах. Мне не нравилось, как вода толкала и тянула меня, если я заходила слишком далеко. Мне не нравилось, как все шутили об акулах, хотя каждый год появлялись репортажи о реальных нападениях акул.

Конечно, абсолютное большинство – в том числе и Квинт, – думает, будто я лишаю себя многих радостей, которые дарит жизнь на океанском побережье. Серфинга. Бодибординга. Дайвинга. И да, снорклинга. Но я просто знаю, что вода – это не мое. И не вижу в этом ничего плохого.

Поэтому я немало озадачена, когда натягиваю купальник, практически новый, хотя и купленный более двух лет назад, чтобы пойти на снорклинг с Квинтом Эриксоном. Такое ощущение, что меня дурачат.

Рассматривая себя в зеркале своей спальни, я испытываю сомнения. Вообще-то я мало думаю о своем теле, а, если и думаю, то беспристрастно. Я знаю, что не похожа на модель с обложки, и меня это вполне устраивает. Я спокойно отношусь к своим формам. Они мягкие и приятные, и они мои. Я никогда не рассматриваю их как сексуальные или аппетитные, но и не называю себя жирной или отвратительной, в отличие от других девчонок, которые вечно стонут из-за своих размеров в раздевалке после урока физкультуры.

Однако сейчас я чувствую себя неловко. Прошло много времени с тех пор, как я появлялась в купальнике перед кем-либо из сверстников, а плаваю лишь когда бываю в гостях у Ари, потому что у них есть бассейн. Повторюсь, мы с океаном попросту не дружим. Так сложилось исторически.

И теперь я собираюсь заняться подводным плаванием? С Квинтом? Вот уж абсурд так абсурд.

Пробегая рукой по корсету купальника, я невольно задаюсь вопросом, как он относится к пышным формам. Так же спокойно, как и я?

Вопрос тут же перестает меня занимать, сменяясь унизительным пониманием того, что мне не все равно, что я даже стесняюсь надеть купальник, хотя вся эта затея придумана им. Что с него взять? Это же Квинт.

Я надеваю поверх купальника широкое голубое платье и просовываю ноги в сандалии. Беру губную помаду, скорее по привычке, но сомневаюсь. С накрашенными губами – на снорклинг? Не странно ли?

Вздохнув, я бросаю помаду обратно в сумку и, прежде чем успеваю передумать, выхожу из комнаты.

Квинт ждет на пляже, именно там, где мы договорились встретиться. Он снял футболку, но теперь я вижу, что под ней была серая майка для серфинга, и чувствую укол разочарования, когда понимаю, что во время этой экскурсии он не будет топлес.

Какого черта, Пруденс?

– Я уже начал думать, что ты меня кинула, – говорит он.

Я отвечаю убийственной улыбкой.

– А я подумывала о том, чтобы заставить тебя ждать полтора часа.

– И почему не заставила? – спрашивает он, протягивая мне снаряжение для снорклинга.

– О, ты сам знаешь. Я ценю такие мелочи, как пунктуальность. К тому же кое-кто уже спас всех детенышей каланов, так что мне нечем было заняться.

Он фыркает:

– Знаешь, а ты забавная.

Я отвлекаюсь от осмотра маски и трубки и бросаю на него суровый взгляд.

Понимая, что он снова подобрался слишком близко к моему больному месту, Квинт дает задний ход.

– Что вполне ожидаемо и во всех отношениях неудивительно.

Я все еще хмурюсь, но больше не цепляюсь к нему.

– Они продезинфицированы?

Он смеется, принимая вопрос за шутку.

– Я рад, что ты пришла. Будет весело.

Не могу сказать, шутит ли он, но совершенно очевидно, что он проигнорировал мой вопрос. Но я хочу добиться ответа. В конце концов, откуда мне знать, где валялись эти штуки. Но его реакция заставляет меня осознать всю нелепость такого беспокойства, а я и без того чувствую себя достаточно неловко.

– Ты обещал, что будет познавательно, – вместо этого говорю я. – Не разочаруй меня.

– Весело и познавательно, – подтверждает он. – Я покажу тебе, как пользоваться маской и трубкой, когда мы зайдем в воду. Ты ведь умеешь плавать?

– Конечно, умею.

– Я должен был спросить. Ты удивишься, когда узнаешь, какое огромное количество народа не умеет плавать. – Его взгляд скользит по моему платью, и я чувствую легкий толчок внизу живота. Он что, оценивает меня? Он словно собирается что-то сказать, но потом, кажется, передумывает и отворачивается.

– Пойдем, там есть отличное место чуть дальше.

Я молча иду за ним, шлепая сандалиями по песку. И только когда вижу на камнях впереди два аккуратно сложенных пляжных полотенца, понимаю, что забыла взять свое. Квинт, вероятно, тоже это замечает, но ничего не говорит и, сбросив сандалии, идет к воде.

Я тоже снимаю сандалии и подсовываю их под камни рядом с полотенцами. Сердце сбивается с ритма. Я все отчетливее осознаю, насколько непродуманным оказалось мое решение.

Я в купальнике. В океане. С Квинтом Эриксоном.

Одна.

Почему это начинает напоминать свидание?

Это не свидание. Очевидно. Он не сказал и не сделал ничего, что могло бы намекнуть на романтический характер прогулки, и… совершенно ясно, насколько я ему несимпатична. Он здесь только потому, что я фактически вынудила его помочь мне с нашим проектом в обмен на мою помощь Центру.

И это к лучшему, потому что он мне совсем не нравится. Ну, в этом смысле. Да во всех смыслах.

Мысли путаются, и я пытаюсь отключить мозг.

Квинт заходит в воду по колено и удивленно оборачивается на меня.

– Ты в порядке? – кричит он.

– Ага, – кричу я в ответ. И для пущей убедительности поднимаю вверх большой палец.

– Чего же ты ждешь?

Я крепче сжимаю снаряжение, словно оружие. Мое легкое платье вдруг становится щитом. Я не хочу его снимать. Я не хочу быть здесь. Я не хочу заходить в воду.

О чем я только думала?

Квинт хмурится, возвращаясь ко мне. Он выглядит искренне обеспокоенным.

– Ладно, мне не следовало дразнить тебя акулами. Но я проверял, вдоль этого участка пляжа никогда не было замечено акул. Все будет в порядке.

– Это не… – Я качаю головой.

Он задумывается, искоса поглядывая на меня.

– Ты боишься воды?

– Нет, – отвечаю я, пожалуй, чересчур поспешно, и только потом сообразив, что утвердительный ответ был бы идеальным способом выпутаться из этой ситуации.

– Пруденс, это нормально, если ты боишься. Но ты должна сказать…

– Я не боюсь воды!

Он поднимает руки. Маска и трубка свисают с его пальцев.

– Ладно, ладно. Так в чем проблема?

Я открываю рот, но что сказать? Что я слишком застенчива, чтобы снять платье? Что я не хочу, чтобы он видел меня в купальнике, когда половина жителей нашего городка практически живет в купальниках в это время года?

– Просто… – Я снова качаю головой. – Ничего. Не обращай внимания.

Я откладываю маску и отворачиваюсь от него, поскольку это единственная возможность уединиться здесь, на открытом пляже. Я делаю глубокий вдох и, прежде чем успеваю отговорить себя от этого и усугубить нелепость ситуации, стягиваю платье через голову и кладу его на камень рядом с нашими полотенцами. Я хватаю снаряжение для снорклинга и прохожу мимо Квинта, не встречаясь с ним взглядом.

Понятия не имею, смотрит ли он на меня. Пялится ли.

И не хочу этого знать.

Никогда еще я не заходила в воду так стремительно.

Песок проседает под моими босыми ступнями. Волны бьют меня по ногам и бедрам, и вскоре пена закручивается вокруг талии.

– Держи трубку над водой, – говорит Квинт, и я вздрагиваю от неожиданности. Я и не подозревала, что он стоит так близко, и теперь его рука прямо под моей рукой, защищает снаряжение от небольших волн. – Ничто так не портит впечатления, как полный рот морской воды.

Он улыбается, его глаза ловят свет, отражающийся от воды, и они вовсе не те скучные, невзрачные, обычные карие глаза. Они глубокие и завораживающие.

Во рту пересыхает.

Боже милостивый, что со мной? Почему я начинаю ощущать это как… как…

Как начало влюбленности.

Ха! Нет! Исключено. Буря беззвучного смеха проносится сквозь мои мысли. Это абсурд.

Это же Квинт Эриксон. Он совсем не в моем вкусе. Полная противоположность моему типу.

Ладно, допустим, я не могу описать, как выглядит мой тип, но точно знаю, что это не он.

– Готова? – Квинт натягивает очки, и я радуюсь тому, что моя внутренняя истерика резко обрывается.

Должно быть, я выгляжу растерянной, потому что он забирает у меня очки и поправляет крепление трубки.

– Вот так. – Он надевает на меня маску, растягивая ленту так, чтобы закрепить ее под волосами, собранными в хвост.

Я задерживаю дыхание, пока он не опускает руки, и мне остается только поправить очки, чтобы они плотно прилегали к лицу, герметично защищая глаза.

– Теперь эта часть трубки идет в рот – не поверх губ, а внутрь, хорошо? Тебе только нужно будет следить, чтобы конец трубки торчал из воды. Вот и все. – Он снова ухмыляется, прежде чем просунуть мундштук между губами, заставляя их раздуться, что придает ему ужасно смешной вид.

Он наклоняется вперед и, оттолкнувшись, погружается в воду, выпуская воздух через трубку рядом с ухом.

– Возьми себя в руки, Пруденс, – шепчу я себе, прежде чем запихнуть мундштук в рот. Ощущение не из приятных, потому что пластик давит на десны.

Ладно. Надо просто пережить эту пытку и двигаться дальше. Квинт будет доволен, ему больше не придется кричать на меня, обвиняя в нежелании быть «командой», и мы сможем приступить к настоящей работе.

Я захожу на глубину, где волны уже окатывают грудь, и, наклонившись вперед, опускаю лицо в воду.

Требуется небольшой психологический тренинг, чтобы убедить мое тело сделать вдох, и я все время проверяю, торчит ли из воды другой конец трубки. Но после первых нескольких вдохов становится легче, хотя все инстинкты и напоминают о том, что дышать под водой – противоестественно.

Я вглядываюсь в подводные глубины.

И вижу… себя.

Свои ноги, мертвенно-бледные, с зеленоватым оттенком морской воды.

Купальник – сплошной черный.

Пальцы ног с ярко-розовыми ногтями, покрытые слоем песка.

Я поворачиваюсь по кругу, замечая горсть ракушек, разбросанных по морскому дну.

Какая… красота. Безмятежность. Мне нравится, как свет, просачиваясь сквозь воду, отбрасывает завитки вокруг…

Ох, ничего себе!

Я выплевываю мундштук и кричу, размахивая руками. Голова высовывается из воды.

– Квинт!

Он футах в тридцати от меня. Резко выныривая, он вытаскивает изо рта трубку.

– Да?

– Сюда! Быстрее!

Не задавая вопросов, он плывет ко мне идеальным кролем, что так далеко от моего фирменного стиля «по-собачьи».

– Смотри, смотри, смотри! – Я хватаю его за руку и показываю. Не снимая очков, он опускает голову в воду. Я вставляю в рот мундштук и присоединяюсь к нему, не отпуская его руки, потому что при всем моем возбуждении я еще и слегка напугана.

Теперь он тоже это видит.

На дне лежит морская черепаха. Она огромная. Не меньше четырех футов в ширину, если только это не игра света и воды. Если она и знает, что мы здесь, то виду не подает и не обращает на нас никакого внимания.

Квинт встречается со мной взглядом под водой, и мы обмениваемся восторженными улыбками. По крайней мере, я в восторге. В его улыбке скорее читается: я же тебе говорил!

Хотя я не уверена, что именно он имеет в виду.

Квинт выныривает из воды. Я следую за ним и только тогда обнаруживаю, что у него нет мундштука. Ему требуется минута, чтобы отдышаться, но он сияет.

– Здорово, правда?

Я выплевываю трубку.

– Ну не чудо ли? Она же… прямо здесь, под нами!

Он кивает.

– Я постоянно их здесь вижу.

Я изумленно смотрю на него, потрясенная не только зрелищем морской черепахи, но и осознанием того, что для некоторых людей это обычное явление.

Я все еще держусь за него, как за спасательный плот, удерживающий меня на плаву. И удивлена, что он до сих пор не стряхнул меня.

Слизывая соль с губ, я разжимаю руки и нащупываю ногами песчаное дно. Течение унесло нас дальше, и вода теперь мне по грудь. Мы стоим, две пучеглазые головы, улыбаясь друг другу, как жизнерадостные придурки.

– Это все еще сводит меня с ума, – говорит Квинт. – Когда смотришь на воду сверху, никогда такого не увидишь.

Я смотрю вниз, и он прав. Вода прозрачная – по крайней мере, я всегда считала ее чистой, – но все равно просматриваются лишь смутные очертания наших тел. Нет той ясности и того сияния, что поражают там, внизу.

Мы снова ныряем под воду. Морская черепаха продвинулась на несколько шагов, но она все еще там, слоняется по морскому дну. Я вижу, как Квинт достает из кармана шорт что-то вроде телефона, только побольше. Помассивнее. Телефон в боевой броне.

Я смотрю, как он ныряет глубже, подплывая к черепахе так близко, что мне даже становится страшновато за него. Он проплывает вокруг нее несколько раз, и я понимаю, что он фотографирует. Черепаха словно не замечает его. Я уже беспокоюсь, не задохнется ли Квинт, если пробудет под водой еще немного, но тут черепаха поворачивается, поразительно быстро и грациозно, и плывет прямо на меня. Я вздрагиваю от страха и поднимаю ноги, уступая ей дорогу. Она проплывает подо мной, продолжая свой путь к мелководью.

Мы с Квинтом снова выскакиваем из воды. Он тяжело дышит, волосы прилипли к лицу. Он возится с трубкой, сливая морскую воду, но счастливая улыбка не сходит с его губ.

– Это что, камера? – спрашиваю я.

– Нет, просто телефон, – отвечает он, показывая странную штуковину. Она выглядит как шикарный гаджет из любимых научно-фантастических фильмов Джуда.

– Мама подарила мне на день рождения водонепроницаемый футляр. Я коплю на более широкий объектив, но пока и этого хватает. Ну, как? Что скажешь о своем первом настоящем наблюдении за дикой природой?

Я задумываюсь. Конечно, я видела морских черепах в зоопарке, но, когда сталкиваешься с ней буквально нос к носу, под водой, это совсем другое дело. Бесконечный восторг.

– А есть еще что посмотреть? – спрашиваю я.

Он смеется.

– Давай выясним.

Я рассчитывала, что наш эксперимент со снорклингом продлится минут пятнадцать, может быть, двадцать, но в итоге мы с Квинтом пробыли в воде больше двух часов. К тому времени, когда мы наконец выходим на берег, подушечки моих пальцев сморщены как чернослив, на щиколотке порез от острого камня, и я чувствую себя так, словно только что совершила путешествие на чужую планету и вернулась, чтобы рассказать свою историю.

Квинт знал все лучшие места. Он проводил меня к скалистым выступам и показал подводные сады из водорослей и ламинарий. Мы видели так много рыб, что у меня голова идет кругом, когда я пытаюсь вспомнить их все. Калейдоскоп красок, мелькающих в камнях, кружащих вокруг моих колен, мерцающих, как драгоценные камни. Для грандиозного финала, который, как я подозреваю, Квинт планировал с самого начала, мы проплыли дальше вдоль берега, к скоплению больших скал, которые не были видны ни с одного общественного пляжа. Здесь, на огромных валунах, расположилась целая армия тюленей – ухающих, лающих, лениво греющихся на послеполуденном солнце.

Я прожила здесь всю свою жизнь. Как я могла не знать, какое великолепное царство находится здесь, всего в нескольких милях от моего дома?

Я и не вспоминаю о своем недавнем смущении, когда мы с Квинтом бредем обратно по пляжу. Начинается отлив, и путь к нашим полотенцам кажется бесконечным. Песок прилипает к подошвам. Квинт то и дело поглядывает на меня, ухмыляясь, почти заговорщически.

– Ну, как? – спрашивает он, когда я заворачиваюсь в одно из пляжных полотенец.

– Это было… – Я с трудом подбираю слова. Ужасно хочется пить, и я чувствую солнечный ожог на спине, но все это меркнет на фоне нашей послеполуденной эпопеи.

– Я знаю, – говорит Квинт, избавляя меня от необходимости подыскивать подходящие эпитеты. – Но тут встает вопрос на миллион долларов.

По тому, как он это произносит, я догадываюсь, что вся наша экскурсия была поводом к тому, что должно сейчас прозвучать.

Мгновенно настораживаясь, я встречаюсь с ним взглядом. Вокруг его глаз залегли глубокие красные следы от очков. Наверное, я выгляжу так же глупо. Мои волосы, высыхая, вьются вокруг лица. Но после чудесного дня все это, кажется, не имеет значения.

Квинт бросает на меня многозначительный взгляд с оттенком самодовольства.

– Заслуживает все это спасения?

Я замираю.

Внезапно мне открывается смысл его слов.

Потому что никто не даст нам денег, если не будет знать, почему это важно.

Я помню, как он это говорил, но только сейчас действительно понимаю. Теперь я как никогда чувствую сильную связь с нашим маленьким участком океана. Волшебные косяки рыб, мерцающие раковины, морские черепахи. Я плавала с черепахами, и они переворачивались на спину!

И мне вдруг стало не все равно.

Стоит ли все это спасать? Стоит ли все это охранять?

Самым чертовски радикальным образом!

– Вопрос засчитан, – бормочу я.

Он сияет. Мы обсыхаем, отряхиваем ноги от песка. Он отворачивается, и я спешно натягиваю платье. Квинт берет мое полотенце и снаряжение, складывает все в сумку, и мы идем обратно по берегу в сторону набережной.

– Проголодалась? – спрашивает он.

– Зверски, – машинально отвечаю я.

– Круто. Может, возьмем тако[43] и обсудим остальные твои идеи?

Он идет немного впереди меня, глядя на горизонт. Жаль, что я не вижу его лица, потому что во мне снова всплывает прежняя неуверенность, и все кажется таким же невероятным, как и раньше.

Это не должно быть чем-то романтическим. Я имею в виду, что это просто невозможно.

Или… возможно?

– Я… э-э… оставила папку дома.

– Это далеко? – Он оглядывается на меня.

– Нет, – через паузу отвечаю я. – Мы живем на Сансет.

– Ладно. Я схожу с тобой. Или могу пойти и заказать нам столик где-нибудь?

Он ведет себя так непринужденно. И, наверное, от этого мое волнение еще заметнее.

– Знаешь, я немного устала. Может, поговорим об этом завтра? В Центре?

Если он и разочарован, то хорошо это скрывает, спокойно пожимая плечами.

– Как скажешь.

Мы останавливаемся на набережной. Пляж здесь многолюдный, и велика вероятность встретить кого-нибудь из нашей школы, но, если Квинт и опасается, что его засекут со мной – очевидно, что именно со мной, судя по нашим одинаково влажным волосам и отпечаткам масок на лицах, – виду он не подает. Когда становится ясно, что наши пути расходятся, мы оба неловко переминаемся с ноги на ногу.

– Ладно, тогда до завтра. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Эй, можно просто услышать, как ты это говоришь? – останавливает он меня. Я оглядываюсь. В его глазах вспыхивает огонек. – Хотя бы раз?

– Что говорю?

– Я просто хочу, чтобы ты признала, что это… – он жестом показывает на океан, – была не пустая трата времени. Что я подкинул классную идею. – Он постукивает себя по груди.

Я скрещиваю руки на груди и машинально повторяю:

– Это была не пустая трата времени. Ты подкинул классную идею.

– И ты рада, что пошла со мной.

Я вздыхаю, отбрасывая механические интонации. И честно признаюсь:

– И да, я рада, что пошла с тобой.

– И ты никогда больше не будешь сомневаться во мне и спорить со мной.

Я показываю на него пальцем.

– Слишком далеко заглядываешь.

Его зубы сверкают в улыбке.

– Попытка – не пытка. Да, чуть не забыл. У меня для тебя кое-что есть.

Он начинает рыться в сумке, отодвигая в сторону влажные полотенца и очки. Наконец он выуживает желтую футболку с логотипом Центра спасения морских животных Фортуна-Бич.

Я удивлена, но не знаю, то ли чувствовать себя польщенной, то ли рассердиться на то, что мне не вручили ее в первый же день. После беглого осмотра футболки я говорю:

– Я не совсем уверена, что желтый – мой цвет.

– Я вообще не уверен, что это чей-либо цвет, но это был самый дешевый вариант. – Все еще ухмыляясь, он добавляет: – К тому же мне кажется, ты себя недооцениваешь. Увидимся в понедельник, Пруденс.

Я улыбаюсь и машу ему рукой на прощание.

Хотя эти волонтерские футболки действительно ужасные, я прижимаю свою к груди всю дорогу до дома.

Двадцать один

Я в ударе, очерчиваю новый раздел для нашего обновленного проекта по биологии: образовательные занятия снорклингом для туристов! Гости могли бы заняться подводным плаванием с квалифицированным специалистом, который расскажет им, каких рыб и животных они видят, объяснит хрупкий баланс наших мелководных экосистем. С гидом они обсудят такие вопросы, как…

И тут раздается визг скрипки. Я вскрикиваю от неожиданности и затыкаю уши обеими руками.

– Пенни! – кричу я через стену.

– Извини! – кричит она в ответ, хотя за ее извинениями тотчас следует еще один визг струн.

Вздыхая, я встаю и закрываю дверь спальни. Вернувшись в постель, я снова кладу ноутбук на колени, стараясь не обращать внимания на дикие звуки, доносящиеся из соседней комнаты. С какой стати родители до сих пор оплачивают ее уроки? Ясно, что скрипачки из нее не получится, и я уверена, наши родители могут потратить свои ограниченные средства на что-то более полезное.

Ладно. На чем я остановилась?

С гидом они обсудят такие вопросы, как… верно. Пищевая цепочка и важность биоразнообразия. Как хищники – те же каланы – помогают держать под контролем популяцию морских ежей, что предотвращает чрезмерное поедание ежами ламинарий, которые служат пищей и укрытием для многих других видов животных. Можно рассмотреть более широкую картину воздействия экологических факторов на…

Дверь моей спальни распахивается, и под оглушительный вой скрипки Пенни вваливается Элинор, в своей любимой пижаме с ламой.

– Элли, надо стучаться!

– Ты поиграешь со мной?

– Нет. Я занята. Закрой дверь.

Она выпячивает нижнюю губу.

– Никто не хочет со мной играть. Пенни репетирует на скрипке, Люси болтает по телефону, а мама снова смотрит это дурацкое шоу про выпечку.

– Все это не мои проблемы. Иди, поговори с Джудом.

– Он поехал с папой за ужином.

Я со стоном вылезаю из постели. Элли оживляется, но сдувается, как только я хватаю ее за плечо и вывожу за дверь.

– Самодостаточность – важный навык, и тебе пора его развивать.

Она недовольно фыркает и топает ногой.

– Что это вообще значит?

– Это значит: иди поиграй со своими куклами.

– Джуд всегда говорит «да», а ты всегда говоришь «нет»!

– Ну, думаю, Джуд просто более вежливый, чем я.

Я захлопываю дверь.

– Вот именно! – Кричит Элли с другой стороны.

Я жестом изображаю, как душу ее, а затем вскидываю руки вверх. Надо бы повесить на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», но… бесполезно. Элли все равно еще не умеет читать.

Я возвращаюсь к докладу и просматриваю последний абзац. Неплохо. Можно двигаться дальше.

Я смутно припоминаю, как мистер Чавес говорил что-то о том, как морские растения вроде ламинарий и других водорослей более эффективны в очистке воздуха, чем все дождевые леса мира. Но, хоть убей, не могу вспомнить ни подробностей, ни того, как это работает.

Я захожу в Интернет и начинаю вводить поисковый запрос.

Раздается сердитый топот шагов по коридору, и прямо за моей дверью слышится крик Люси.

– Мам! Ты не могла бы заставить Элли спуститься вниз? Я разговариваю по телефону, а она мне мешает!

– Я складываю одежду и смотрю свое шоу! – кричит в ответ мама. – Просто дай ей поиграть со своей косметикой или еще с чем-нибудь!

– Что? Нет! Она все портит!

Я плюхаюсь на спину и накрываю голову подушкой.

Квинт неправ. Хуже всего – братья и сестры. Моя жизнь была бы бесконечно лучше, если бы в ней были только я и Джуд.

За стеной по-прежнему визжит скрипка. Люси все еще кричит. Элли начинает плакать, закатывая очередную фальшивую истерику, которая действует на нервы.

Пальцы подрагивают. Я могла бы наказать их всех. За грубость, за пренебрежение, за горластость.

Но, прежде чем сжимается кулак, я замираю и заставляю себя разжать руку и широко развожу пальцы. Что, если в попытке наказать сразу всю мою семью за варварское поведение мироздание решит сжечь наш дом дотла или придумает еще что-то в этом роде?

Я с ворчанием вылезаю из постели и иду искать свои шумоподавляющие наушники. Я проверяю свой стол, ящики, школьный рюкзак. Наушников нет ни в одном из тех мест, куда я обычно их кладу.

Я фыркаю, точно зная, у кого они.

В коридоре никого. Я захлопываю дверь общей спальни Пенни и Люси как раз в тот момент, когда снова взвизгивает скрипка. И прохожу мимо ванной, где Элинор сидит на коврике, роясь в моей косметичке.

– Нет! – Я выхватываю у нее косметичку.

– Люси разрешила! – Вопит она.

Я тянусь к полке, хватаю косметичку Люси и вручаю Элли. Она сияет. Если у меня можно поживиться только яркими губными помадами, косметический арсенал Люси со всевозможными блестками и настоящими щипцами для завивки ресниц определенно предпочтительнее моего или даже маминого. По крайней мере, для четырехлетнего члена нашей семьи.

Поскольку комната девочек превращена в пыточную для ушей, Люси находит убежище в родительской спальне. Я распахиваю дверь и вижу, что она валяется на кровати, болтая по телефону.

– Где мои наушники?

– Подожди, – говорит она в трубку и, прижимая мобильник к груди, бросает на меня полный ненависти взгляд. – Что?

– Мои наушники. Где они?

– Откуда мне знать? Проваливай.

– Это не твоя спальня.

– Мама не против.

Я начинаю злиться. Неужели ей так трудно ответить на простой вопрос?

– Люси, ты всегда берешь их без спроса. Говори, где они?

– Не знаю! – кричит она. – Посмотри в моем рюкзаке!

Я поворачиваюсь и, выходя в коридор, слышу, как Люси жалуется подруге:

– Серьезно, мои сестры – такая головная боль.

И да, возможно, это покажется лицемерием, учитывая, что я только что сама ворчала по этому поводу, но, по крайней мере, мне хватило вежливости держать эти мысли при себе. Как бы то ни было, моему терпению приходит конец.

Я останавливаюсь прямо за дверью и сжимаю кулак.

– Алло? Джейми? Алло? – Голос Люси взвивается, и она стонет от отчаяния. – Отлично. А теперь у меня сел аккумулятор. Спасибо, семья!

Я с безмятежной улыбкой заглядываю в комнату.

– Это значит, что у тебя есть время поискать мои наушники.

Она находит их в своем рюкзаке и вручает мне с ледяным взглядом.

Я возвращаюсь к себе и едва успеваю устроиться на кровати, как внизу хлопает входная дверь.

– Мы вернулись! – кричит папа. – И не с пустыми руками!

Мама сопровождает это собственным криком, как будто папе нужен переводчик.

– Девочки, пора ужинать!

Элли взвизгивает и бросается вниз по лестнице, и это наверняка означает, что папа и Джуд собиралась купить что-нибудь вкусненькое, потому что обычно ее только силой можно усадить за стол. Мы с Пенни и Люси следуем за ней с куда меньшим энтузиазмом. Люси все еще хмурится.

Пенни, кажется, не замечает, что между нами произошел конфликт.

– О, «Блюз Бургерс»! – восклицает она, когда мы заходим в кухню. – Ура!

Мама с папой раздают салфетки и разливают напитки. Джуд вытаскивает из белых бумажных пакетов упаковки с жареной картошкой и бургерами и расставляет их на столе.

– Ого, Элли, – как всегда искренне улыбается он. – Ты как кинозвезда.

Она сияет, демонстрируя полосы блестящих фиолетовых теней вокруг глаз и на щеках. На самом деле она выглядит так, будто побывала в пьяной драке с феей-крестной, но малышка так довольна собой, что я не решаюсь произнести это вслух.

– Мы подумали, что должны внести свой вклад в поддержку одного из флагманов нашей общины. – Папа садится за стол и берет у Джуда гамбургер. – В последнее время на них льются ушаты помоев в прессе, и вандалы портят их рекламные щиты.

Я удивленно вскидываю брови, усаживаясь на свое место.

– Что, это было несколько раз?

Папа кивает:

– Думаю, пять или шесть. Кто-то написал на них слово «Обман», а коровам нарисовал печальные морды. Ходят слухи, что «Блюз» получает мясо с каких-то ужасных ферм, где коров держат в тесных загонах и кормят отбросами или чем попало. Все, что я знаю, это то, что «Блюз Бургерс» работает здесь с шестидесятых годов, и бургеры у них и сейчас такие же вкусные, как в годы моего детства. Ума не приложу, зачем кому-то понадобилось преследовать именно их. Маленькому семейному бизнесу и без того трудно удержаться на плаву. Всегда найдутся те, кто захочет его разрушить или прибрать к рукам.

– В самом деле, что не так с некоторыми людьми? – причитает мама, раздавая бумажные салфетки.

Я разворачиваю свой бургер, переполненный помидорами, солеными огурчиками и умопомрачительным секретным соусом «Блюз». У меня уже слюнки текут. Но что-то заставляет меня задуматься. Я вспоминаю, что говорил Квинт о том, как Морган собирает подписи под петицией с требованием к правительству закрыть промышленные фермы, и что-то о бесчеловечном обращении с животными. Но это не имеет никакого отношения к «Блюз Бургерс». Их коровы выращены на органике, пасутся на зеленых лугах… и все такое, как сказано в их рекламе.

Разве нет?

И даже если это не так, неужели это так важно для меня? Я не вегетарианка. Мне никогда даже в голову не приходило становиться кем-то еще, кроме как довольным мясоедом. Я считаю, что человек находится на вершине пищевой цепи не просто так. И вряд ли мои родители могут себе позволить дорогие натуральные продукты из лавки мясника, поэтому, скорее всего, то мясо, что я ем на протяжении многих лет, привозят как раз с тех ферм, где коров кормят помоями или чем попало, как метко высказался папа.

Это ничего для меня не значит. Они просто коровы.

Они просто еда.

Но Морган. Независимо от моих представлений, эта история явно что-то значит для нее. Настолько, что она не побоялась взобраться на самый верх шаткой лестницы, чтобы рассказать об этом людям.

Выбор, за который она поплатилась.

– Все в порядке, Прю? – спрашивает мама.

Я хлопаю ресницами. Улыбаюсь.

– Да, да. – И пытаюсь выбросить эти мысли из головы. Моя семья пристально смотрит на меня. Я откашливаюсь. – Я как раз думала… э-э… о проекте, над которым работаю. А вы знали, что каланы играют жизненно важную роль в сохранении здорового баланса лесов ламинарий?

– А что такое лес ламинарий? – спрашивает Пенни.

Я вздыхаю.

– Это лес. Из водорослей. Подводный.

Глаза Элли широко распахиваются.

– Под водой есть леса?

– Да, вроде того, – говорю я.

Мама макает жареную картошку в кетчуп.

– Ты узнала об этом на своей новой волонтерской работе?

– Хм. Да, – отвечаю я, потому что не собираюсь рассказывать о том, как провела день, занимаясь снорклингом с Квинтом Эриксоном. Джуд уже бросает на меня подозрительные взгляды.

– Должен сказать, я был очень расстроен, когда ты отказалась работать в музыкальном магазине, – говорит папа. – Но, похоже, дела в этом спасательном Центре пока идут хорошо?

Я пожимаю плечами.

– Все не так уж плохо.

– И Ари – просто прелесть, правда? – говорит мама. – Я слышу о ней только хорошее.

– О да. Замечательная девочка! – Папа подхватывает маринованный огурчик, выпавший из бургера. – Думаю, она знает о музыке больше, чем я! И, конечно, я рад, что и Джуд с нами.

Джуд молча улыбается с набитым ртом.

– Кстати. – Я откладываю нетронутый чизбургер и вытираю руки бумажной салфеткой. – Я сказала Ари, что отдам ей свой синтезатор. Вы ведь не возражаете?

Мама и папа перестают жевать и обмениваются взглядами.

– Что такое? – спрашиваю я. – Мы им не пользуемся. Никто здесь даже не умеет играть.

– Может быть, Элли захочет научиться, – вмешивается Люси, но, кажется, только мне назло. Я хмуро смотрю на нее, потом перевожу взгляд на Элли.

– Элли, ты хочешь научиться играть на пианино?

Элинор кривит губы в глубокой задумчивости. Она делает глоток молока, все еще размышляя. Отставив чашку, она наконец отвечает:

– Я хочу играть на барабанах.

– Хороший выбор! – восторженно восклицает папа, в то время как остальные морщатся. Этого нам только не хватало в дополнение к скрипке Пенни.

– В любом случае, – продолжаю я, – если Элли или кто-нибудь другой решит, что им нужен синтезатор, Ари его сразу вернет. Но пока, я гарантирую, она извлечет из инструмента больше пользы, чем мы.

– Видишь ли, в чем дело, – говорит мама, вытирая губы салфеткой. – Мы бы с удовольствием отдали его Ари, если бы знали, но… В общем, у нас больше нет синтезатора.

Я недоуменно моргаю, глядя на нее.

– В смысле?

И резко отодвигаюсь от стола.

Элли, которой вечно достается от нас за то, что она выскакивает из-за стола во время еды, тут же тычет в меня пальцем и кричит:

– Нельзя выходить из-за стола!

Я не обращаю внимания и, выбежав из кухни, заглядываю в гостиную.

Конечно же, синтезатор исчез, оставив после себя зияющую пустоту посреди хлама.

Я возвращаюсь назад.

– И куда он делся?

– Мы его продали. – Мама виновато, хотя и не очень убедительно, разводит руками. – Ты все равно им не пользовалась. Я думала, ты даже не заметишь.

И она права. Я бы и не заметила, если бы не собралась отдать его Ари.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Могли бы и спросить.

– И ты могла бы больше практиковаться, когда брала уроки, – говорит папа, хотя я не уверена, что этот аргумент имеет отношение к разговору.

– Надеюсь, Ари найдет себе хороший инструмент, – продолжает мама. – Она действительно милая девушка, и мы очень ценим ее помощь в магазине.

Я прищуриваюсь.

– Вы ведь ей платите, верно?

– Конечно! – обиженно отвечает папа.

Но я не могла не спросить. Я почти уверена, что Ари согласилась бы работать и бесплатно, но не собираюсь говорить этого родителям. Она заслуживает того, чтобы ей платили за ее старания и время.

– А как дела в магазине? – спрашивает Люси. – В смысле финансов.

Меня удивляет ее вопрос. Вернее, его прямота. Люси задевает больную струну, и мы все это чувствуем. Должна признаться, я восхищаюсь сестрой, решившейся заговорить об этом, в то время как даже мы с Джудом предпочли бы и дальше делать вид, будто все в порядке.

Мама и папа снова переглядываются. Пенни выглядит напряженной. Только Элли остается в стороне, слишком увлеченная постройкой башни из ломтиков картофеля.

– Все хорошо, – говорит папа. – Правда, продажи идут медленно. Но так всегда бывает в это время года. Туристический сезон на подходе. Так что спрос поднимется.

Папа говорит это с уверенностью, но что еще он может сказать? Музыкальный магазин обречен, и нам всем пора паниковать?

Мама улыбается и меняет тему разговора, спрашивая Люси, как прошла тренировка по софтболу.

Я беру свой бургер и откусываю кусочек. Я уверена, что он бесподобен, как всегда, но почему-то в этот раз кажется безвкусным.

Двадцать два

– Нет. Я не хочу этого говорить. Один раз уже сказала, хватит. Пожалуйста, не заставляй меня.

Квинт прислоняется к стене. Я чувствую его самодовольную ухмылку, чувствую его взгляд. Но вижу только существо в маленьком вольере.

– Ну же, Пруденс. Ты можешь это сделать. Вот, я помогу тебе начать. Повторяй за мной: Квинт, ты был…

Я закрываю глаза руками и яростно трясу головой. Но это длится недолго. Мне приходится разжать пальцы. Я должна выглянуть.

Боже! Эта пушистая мордочка, этот подергивающийся носик, эти милые лапки, прижатые к животу, когда он перекатывается по полу…

У меня вырывается стон, и я чувствую, что сдаюсь.

– Ладно. Квинт, ты был… – Я морщусь, стараясь продержаться как можно дольше, – прав.

Он победоносно вскидывает вверх сжатый кулак.

– Каланы просто очаровательны. Но ты меня обманул! Сказал, что это не детеныш.

– Это не детеныш. Он вроде как… не знаю, наверное, наш ровесник. Но по меркам каланов. Их детеныши не так чтобы крошечные, но меньше, чем этот. – Он заговорщически наклоняется ко мне. – Пару лет назад мы выхаживали беременную каланиху, и она родила у нас на глазах. Каланенок был размером с баскетбольный мяч. Пушистый, умилительный баскетбольный мячик.

– Прекрати.

– Мне пару раз давали кормить его из бутылочки.

– Я тебя ненавижу.

– Я знаю.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Он смотрит на калана, но на его губах играет улыбка.

Я сглатываю и отвожу глаза, рассматривая маленького калана. Зверек плюхается на живот и сворачивается калачиком поверх голубого полотенца, оставленного для него в углу. Его раны почти незаметны – несколько порезов на спине и на боку и один – на задней лапе. Я бы их не заметила, если бы Квинт мне не показал. – С ним все будет в порядке?

– О да, его скоро переведут во двор, а потом снова в море.

Мы наконец отходим от нового пациента. Сегодня у нас вторая смена, и приготовление кормов прошло намного быстрее, чем раньше. Мы с Квинтом тратим чуть больше часа на уборку кухни и мытье посуды, а потом сортируем новую партию рыбы для завтрашнего кормления.

– А чем занимается Джуд, пока ты здесь в рабстве? – спрашивает Квинт, когда я вытираю бутылки и ставлю их в шкаф.

– Этим летом он работает в музыкальном магазине.

Квинт удивленно смотрит на меня.

– В «Венчерс»[44]?

– Ага.

– Серьезно? Место немного… хипстерское. Для Джуда.

Я смеюсь, отчасти потому, что еще никто не называл магазин моих родителей «хипстерским».

– О да, Джуд туда совершенно не вписывается. Но магазин принадлежит нашим родителям. Ты этого не знал?

Он опять удивленно смотрит на меня.

– Нет. Это круто. Я уже много лет туда не заходил.

– Ты и девяносто восемь процентов населения города.

Я вздыхаю, думая о несгибаемом оптимизме моего отца, его уверенности в том, что бизнес начнет набирать обороты с наступлением туристического сезона. Но я все чаще замечаю трещины в броне его энтузиазма.

– Ты знаешь, что за последнее десятилетие произошло возрождение виниловых пластинок? Они вдруг снова вошли в моду, и фанаты часами разглагольствуют о превосходном качестве звука, о коллекционной ценности, о том, как цифровая музыка… – я сжимаю кулак для усиления эффекта, – высасывает жизнь из музыки.

Квинт смеется.

– Но, к сожалению, рост продаж винила совпал с самым быстрым ростом цен на недвижимость за всю историю Фортуна-Бич. Мои родители на самом деле не очень-то любят обсуждать это с нами, но иногда я слышу их разговоры и могу сказать, что они обеспокоены. Магазин существует уже семнадцать лет. Возможно, это не самое популярное заведение в городе, но они ведут достойный бизнес, и это своего рода достопримечательность, верно? Но, если аренда снова вырастет… – Я качаю головой и бросаю на Квинта виноватый взгляд. – Извини. Я вовсе не собиралась жаловаться.

Но он сочувственно кивает.

– Какая ирония, правда? Экономика процветает, но для простого человека это всегда борьба.

Он произносит это тоном мудреца, и я невольно задаюсь вопросом, не принадлежат ли эти слова его маме. В конце концов, накопление ресурсов в обществе должно приносить пользу всем. Но, если эти ресурсы не распределяется…

У меня голова идет кругом. Я не могу дождаться, когда приступлю к изучению экономики в колледже, чтобы все это действительно начало обретать смысл.

– В любом случае, я не хочу полностью оправдывать родителей. У них была возможность выкупить здание давным-давно, но мама снова забеременела, и они сомневались, что смогут свести концы с концами. Однако если бы они сделали другой выбор, сейчас сидели бы на золотой жиле недвижимости, а не переживали о выплате аренды в следующем месяце.

Квинт пожимает плечами.

– В ретроспективе подобные решения всегда выглядят иначе. К тому же они хотели детей. Не могу винить их за это.

Я морщусь.

– У них уже были близнецы. Неужели им действительно нужно было завести еще троих?

– Помни, я завидую, что у тебя есть братья и сестры. От меня ты не получишь никакого сочувствия.

Я убираю в шкаф последнюю бутылку и закрываю дверцу, прежде чем окинуть его выразительным взглядом.

– Хочешь сестренку? Могу уступить тебе Люси с большой скидкой.

– Это самая младшая?

– Нет, младшая – Элли. А Люси тринадцать.

Он вздрагивает:

– Ой. Не думаю, что мои навыки старшего брата сгодятся для подростка.

– Ни у кого нет таких навыков. Поверь мне. Если только этот подросток – не я. Потому что я – образцовая дочь.

– Ужасно хочется подколоть тебя за такое заявление, – говорит Квинт, когда мы вешаем фартуки на стену, – но что-то подсказывает мне, что это, скорее всего, правда.

Мы поднимаемся по лестнице в комнату отдыха персонала, большую часть которой занимают разномастные стулья и стол. Мой рюкзак висит на крючке на стене, и я снимаю его и достаю те же папки и бумаги, что приносила на вчерашнюю встречу, хотя прошлой ночью два часа вносила в них изменения.

Квинт устраивается за столом. Кто-то принес коробку пончиков, и Квинт какое-то время изучает ее содержимое, прежде чем берет один, обсыпанный корицей и сахарной пудрой.

– Так ты, когда закончишь здесь, направишь свои бизнес-знания на помощь родителям? Ты могла бы провести общественную кампанию «Спасем «Венчерс Винил!».

Я протягиваю Квинту бумаги и сажусь напротив.

– Не знаю. В смысле… думаю, я смогла бы. Я просто всегда рассматривала это как их проблему, которую они сами должны решить.

– Но Центр тоже не твоя проблема.

– Да, но… – Я замолкаю.

– Ах, да. Правильно. Ты здесь только ради хорошей оценки.

– Это не так. – Я выдерживаю паузу. – Уже не так.

На его лице вспыхивает улыбка, но он быстро прячет ее за листом бумаги, начиная читать мои записи. Я все еще думаю о музыкальном магазине, гадая, смогу ли что-то изменить. Не своей работой за минимальную зарплату, а применяя те же инструменты, что я предлагаю для спасения Центра. Маркетинг. Рекламу. Социальные сети. Я знаю, что некоторые магазины пластинок работают с хорошей прибылью, а не выкраивают последние деньги, чтобы оплачивать счета за аренду.

Почему бы «Венчерс Винил» не стать одним из них?

– Пруденс?

Мое внимание снова переключается на Квинта.

– Извини. Просто отвлеклась.

Давай все по порядку, говорю я себе. Я уже посвятила свое лето Центру спасения морских животных Фортуна-Бич. Магазин моих родителей как-то существовал до сих пор; продержится и еще несколько месяцев.

– Выглядит знакомо, – говорит Квинт, жуя пончик.

Он просматривает список идей по сбору средств, составленный мною пару дней назад.

– Да, но мы толком не обсудили ни один из этих вариантов.

– Гала-прием? – зачитывает он. – Это что-то вроде вечеринки с девушками?

– Гала – это один из способов заставить модную публику раскошелиться. Организаторы предлагают вино и закуски, устраивают аукцион, и, когда кругом столько именитых гостей, каждый хочет выглядеть щедрым, так что богатые люди сходят с ума, повышая ставки, чтобы перещеголять друг друга.

Он слизывает сахар с кончиков пальцев.

– И во что нам обойдется такой роскошный прием?

Я задумываюсь.

– Пять-десять тысяч долларов?

Он пристально смотрит на меня.

– Ладно, можно обойтись и без гала-приема. – Я беру копию списка, которую оставила для себя, и вычеркиваю этот пункт. – А как насчет того, чтобы открыть Центр для публики? Скажем, один день в неделю люди смогут приходить и смотреть на животных, а волонтеры расскажут им об экологических проблемах и посильном участии в деле охраны природы. Можно установить входную плату…

Я замолкаю. Квинт качает головой.

– Когда-то мы это делали. – Сцепив руки на затылке, он откидывается на стуле так далеко назад, что не падает только вопреки силе тяжести. – Мы были открыты для публики по субботам и воскресеньям. Но нужно много волонтеров, чтобы это работало, и наши сотрудники были недовольны, поскольку у них не оставалось времени, чтобы выполнять свои прямые обязанности.

– Мы найдем волонтеров.

– Как?

– Разместим рекламу.

– На какие шиши?

Я всплескиваю руками.

– Ладно, я понимаю, что происходит. Самоисполняющееся пророчество[45]. Никто не знает о Центре, поэтому не может оказать ему поддержку. А если Центр никто не поддерживает, то он и не зарабатывает никаких денег. И если Центр не приносит денег, вы не можете проводить мероприятия, размещать рекламу или как-то еще информировать людей о Центре!

– Вот именно. – Квинт показывает на мои записи. – К счастью, у нас есть Пруденс Барнетт. Генератор идей. Каковы твои идеи?

– Вот уже три дня я пытаюсь рассказать тебе о них, но каждый раз меня либо спускают с небес на землю, либо заставляют заниматься водными видами спорта.

Квинт морщит нос.

– Снорклинг – это не совсем спорт.

Я вздыхаю.

– Ты не очень-то помогаешь. – Постукивая кончиком авторучки по губам, я утыкаюсь взглядом в свой список. Нет, я не доставлю ему удовольствия услышать это снова, но Квинт, возможно, прав. Или, по крайней мере, высказывает обоснованную точку зрения, хоть я и воюю с ней с тех пор, как идея фандрайзинга впервые пришла мне в голову. Будь у нас свободные деньги, открылось бы гораздо больше возможностей.

Теперь до меня начинает доходить смысл пословицы: Чтобы делать деньги, нужны деньги.

Поняв, что Квинт непривычно затих, я поднимаю глаза.

Его взгляд прикован к… моим губам? У меня что, помада размазалась? Я подношу руку ко рту, и в тот самый момент, когда Квинт понимает, что я смотрю на него, его внимание тут же переключается на коробку с пончиками. Он выбирает еще одни пончик – с ягодной начинкой, в сахарной пудре, – но на этот раз режет его пополам, вместо того чтобы съесть целиком. Он откусывает большой кусок, все еще не глядя на меня. Сахарная пудра сыплется на его желтую футболку.

Я смущенно опускаю руку, сжимая авторучку.

– Твоя… э-э… твоя мама сказала, что в прошлом вы занимались сбором средств. Ты не знаешь, сохранились ли какие-то записи? Может, посмотрим, что сработало, а что нет?

Он обдумывает это, пока жует.

– У Шоны, наверное, кое-что осталось. Насколько я помню, фандрайзинг действительно помогал с деньгами, просто… их никогда не было достаточно. И у нас есть давние спонсоры – те, кто каждый год выписывает нам солидные чеки. Но опять же…

– Никогда не бывает достаточно, – заканчиваю я за него. – Что вы делаете, чтобы развивать эти отношения?

– В смысле?

– Скажем, твоя мама посылает этим людям рукописные благодарственные письма? Приглашает их на специальные экскурсии по Центру? Может, мы позволим им давать имена некоторым животным?

Квинт пристально смотрит на меня.

– Но эти люди и так уже дают нам деньги.

– Да, пока дают. Но такие знаки внимания едва ли будут стоить денег, зато помогут уберечь вас от потери основного источника дохода. Кругом полно всяких благотворительных организаций. Если кто-то из них привлечет внимание ваших спонсоров, и те подумают, что их пожертвования принесут больше пользы в каком-то другом месте…

В глазах Квинта зажигается понимание. Он хватает ручку и что-то царапает внизу страницы.

– Я скажу об этом маме. Но вряд ли это поможет собрать больше денег.

– Нет, но приятно знать, что люди, которые вкладываются в Центр, остаются с вами. Наличие постоянных спонсоров означает, что вы не будете начинать каждый год с нуля. Так что перед нами две задачи: как подвигнуть людей на пожертвования, в первую очередь, и как поддержать их интерес к Центру, чтобы они хотели и дальше помогать нам?

Квинт молчит. Он доедает пончик и вытирает руку салфеткой.

– Я думаю, нам все-таки нужно сосредоточиться на работе с местной общиной, – продолжаю я. – Потому что, если кто-то, скажем, в Милуоки захочет спасать морских животных, он отдаст свои деньги Всемирному фонду дикой природы или другому гиганту. Кому хочется возиться с крошечным Центром спасения в Фортуна-Бич? Но люди, которые живут здесь и приезжают сюда… им не все равно. Во всяком случае, не должно быть все равно. Нам нужно позиционировать Центр как часть местной общины.

Квинт комкает салфетку и бросает ее в мусорное ведро в дальнем углу комнаты. Он ничего не говорит, и у меня возникает отчетливое ощущение, что он ждет, когда я раскрою какую-то грандиозную, блестящую стратегию. Что, в общем-то, я и обещала в самом начале. Но, хотя у меня и появилось много идей, ни одна из них не выглядит прорывом. Ни одна не обладает потенциалом для привлечения достаточных средств, чтобы оправдать наши затраты времени или денег.

Мое внимание привлекает ряд фотографий в рамках на стене позади Квинта. Я замечала их и раньше, но было некогда присмотреться внимательнее. Я задумчиво прищуриваюсь и, отодвигаясь от стола, подхожу к ним.

Изучая первую фотографию, я чувствую на себе взгляд Квинта. Сердце сжимается от боли, но я заставляю себя смотреть. Передо мной морской лев на дне пластикового детского бассейна – возможно, из тех, что я видела во дворе, – накрытый одеялом. Плоть вокруг его рта проколота таким количеством рыболовных крючков, что кажется, будто над ним поработали мастера пирсинга со всего света.

– Это ужасно, – шепчу я.

– Это Капитан Крюк, – говорит Квинт.

Я перехожу к следующей фотографии. На ней – морской слон, выброшенный на берег. Леска опутывает его горло и одну из ласт, впиваясь в кожу так глубоко, что видны резаные раны. Я с некоторой гордостью за себя могу определить, что это самец, хотя с морскими слонами это несложно, поскольку только у самцов есть странный хоботообразный нос, которому они и обязаны своим названием. На мой взгляд, они наименее симпатичные из всех животных, которых мы здесь выхаживаем, и все же я не могу не чувствовать укола в сердце, когда вижу беднягу в такой жуткой ситуации.

На третьей фотографии как будто бы обычная куча мусора на пляже – пластиковые пакеты и рыбацкие сети. Только при ближайшем рассмотрении можно понять, что под всем этим почти погребена запутавшаяся в сетях морская черепаха. Пальцы невольно сжимаются в кулак, и мне жаль, что я не могу наказать того, кто выбросил этот хлам в океан или оставил на берегу. Но мироздание молчит. Я не ощущаю мягкого толчка в животе, как бывало раньше, когда срабатывала магия. Что объяснимо, ведь эти животные пострадали давно. И мусор могли выбросить за много недель, месяцев… даже лет до того, как из-за него случилось такое.

И тут меня осеняет идея. Задыхаясь от волнения, я поворачиваюсь к Квинту. Должно быть, он что-то улавливает в выражении моего лица, потому что опускает ноги на пол и выпрямляется на стуле, полностью сосредоточившись.

– Уборка пляжей! – восклицаю я. – Давай организуем кампанию по уборке пляжей.

Двадцать три

В отличие от меня, охваченной внезапным вдохновением, Квинт настроен скептически. – Ты хочешь, чтобы люди пришли собирать мусор?

– Да! Помнишь? Люди хотят быть вовлеченными в большое и важное дело, но сначала мы должны показать им простой и удобный путь к этому.

– Как великодушно с их стороны, – замечает он с каменным выражением лица.

– Я серьезно. – Хлопнув Квинта по плечу, я плюхаюсь на стул рядом с ним. Перегнувшись через стол, я беру свой блокнот и наверху пустой страницы пишу: «Уборка пляжа».

– У большинства людей благие намерения, им просто не хватает инициативы. Если организовать все так, чтобы это выглядело забавным и простым, заинтересовать людей, они сделают гораздо больше, чем можно было бы ожидать.

Квинт начинает перечислять, загибая пальцы.

– Первое: это самый пессимистический взгляд на человечество. Второе: нам нечего предложить людям, потому что, опять-таки, нет денег. И третье: как именно уборка пляжей может принести деньги Центру? Потому что… смотри пункт два.

Я не обращаю на него внимания. Мысли неудержимо мчатся вперед. Идеи и возможности встают перед глазами, и я стараюсь побыстрее их записать.

Квинт наклоняется ко мне и читает, заглядывая через плечо.

– Совсем необязательно предлагать им материальное поощрение, – говорю я, как только первый порыв вдохновения спадает. – Если мы представим это как великое дело, общее дело, люди придут, следуя примеру своих соседей, друзей, знакомых. В конце концов, никто не захочет оказаться единственным человеком в общине, не пришедшим на помощь. Все-таки публичный позор еще что-то да значит.

– И снова: пессимистический взгляд на человечество.

– Но есть и другие способы вознаграждения. Может быть, нам удастся найти спонсоров в местных магазинах. Скажем… каждый, кто наполнит мусорный мешок, получит бесплатный рожок мороженого от «Соленой коровы». Ну, что-то в этом роде.

Квинт хмыкает, но я могу сказать, что он видит в этом потенциал, хотя и не говорит этого вслух.

– А что касается сбора денег для Центра, мы установим ящики для пожертвований, и все желающие смогут делать взносы, но это не главная цель. Главное – работа с населением. В конце концов, я прожила здесь всю жизнь, но, когда ты заговорил о Центре, подумала, что это выдумка. Так что прямо сейчас нам нужно сосредоточиться на том, чтобы донести информацию. Кто мы, чем занимаемся… Может, вдохновим кого-то стать волонтерами Центра? У нас будет стол с листом регистрации, где люди смогут оставить свои контакты для списка рассылки.

– У нас нет списка рассылки.

– Теперь будет. – Я подмигиваю ему. Он выглядит растерянным, но я уже возвращаюсь к своим заметкам. – Однако все это теряет смысл, если мы не сможем заставить людей прийти. Нам придется предложить больше, чем бесплатное мороженое, если мы хотим, чтобы они пожертвовали несколькими драгоценными часами своего уикенда.

– Согласен.

Я так загораюсь, что приходится прикусить губу. Квинт бросает на меня любопытный взгляд, и мне даже хочется подержать его в напряжении, но идея уж слишком хороша, можно сказать, блестящая идея.

Я отодвигаю стул и поворачиваюсь к нему лицом. Чувствуя, что я подвожу к чему-то важному, он тоже поворачивается ко мне.

– Как часто мы выпускаем животных обратно в океан?

Он задумывается и пожимает плечами.

– Ну, пару недель назад выпустили партию. Наверное, будем готовы отпустить Пеппер и Тириона через несколько дней… – Он замолкает, распахнув глаза. – Господи, Пруденс. Это гениально.

Я сияю.

– Мы скажем людям, что они смогут прийти и стать свидетелями возвращения этих восхитительных животных обратно в океан. Мы устроим грандиозный праздник. Люди будут выстраиваться в очередь, чтобы увидеть это.

– Ты права, – соглашается Квинт. – Я, наверное, побывал на сотнях выпусков еще с тех пор, как был маленьким, и каждый раз – это незабываемое событие.

Удивительно, но меня бросает в счастливую дрожь при мысли о том, что на моих глазах выздоровевшие животные вернутся в море.

Квинт щелкает пальцами.

– Фестиваль.

– Что?

– Фестиваль свободы на День независимости. До субботы еще неделя, а пляж после субботних толп всегда загажен, так что мы должны сделать это в воскресенье. Там будут тонны мусора, и мы сможем продать идею уборки, сообщив, что у нас есть животные, готовые вернуться в океан, но мы не можем их выпустить, когда вокруг столько хлама. Поэтому мы все вместе поработаем над тем, чтобы очистить пляж, а, когда закончим, отпразднуем Большое освобождение животных.

Я улыбаюсь ему.

– Идеально. Мы дадим рекламу фестиваля. Можем даже обыграть его название. Что-то вроде: «В этот День независимости празднуйте не только свою свободу… но и их свободу» с изображением животных, которых мы выпускаем. Мы подготовим флаеры, плакаты и все остальное для фестиваля.

– Мне нравится. – Квинт вскидывает руку, чтобы дать мне пять, но, когда я хлопаю по его ладони, обвивает пальцами и сжимает мою ладонь. У меня екает сердце.

– Хороший мозговой штурм.

Я смеюсь:

– Хорошая командная работа.

Вокруг его глаз собираются морщинки, и я знаю, что он думает о наших провальных лабораторных работах. Я знаю, потому что тоже думаю об этом, и задаюсь вопросом, не в том ли дело, что я просто не дала нам – нашей команде – шанса.

Квинт отпускает мою руку.

– Я могу разработать дизайн флаеров и плакатов.

Я качаю головой.

– Нет, все в порядке. Я могу это сделать. И еще поговорю кое с кем из местных торговцев. Может быть, нам удастся найти спонсоров для уборки. И свяжусь с фестивальным комитетом, узнаю, найдется ли у них место для еще одного шатра, и, может, они сделают нам скидку, учитывая наш некоммерческий статус. И да! Я закажу значки, чтобы раздать всем продавцам! Можно сделать надпись: «Я поддерживаю дикую природу Фортуна-Бич! Узнай, как ты можешь помочь!». Я снова начинаю строчить в блокноте, записывая свои мысли. Они рожаются так быстро, что к тому времени, как я ставлю точку, у меня ноет запястье.

– Хорошо, – тихо говорит Квинт. – А мне ты что поручишь?

– Пока ничего. С этим я справлюсь. Знаешь, что еще? Я сделаю несколько вариантов стикеров. Интересно, успеем ли мы доставить их сюда вовремя? Но мы можем наклеить их на все фестивальные мусорные баки, с милыми вдохновляющими…

– Пруденс.

Я бросаю на него взгляд.

– Да?

Он протягивает ко мне руки, вопросительно глядя на меня.

Я недоуменно моргаю.

– Что?

– Я прекрасно справлюсь с дизайном флаеров и плакатов. И со значками и стикерами тоже.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не решаюсь. Делаю еще одну попытку.

– Все в порядке. Я сделаю это сегодня вечером. Все закажу, и тогда…

– А я в это время что буду делать?

В его голосе больше не слышно радости. Пожалуй, в нем пробиваются нотки обиды.

Слегка озадаченная, я указываю в сторону окон, выходящих на задний двор, полный тюленей и морских львов. Их крики давно превратились для меня в белый шум, едва заметный, но время от времени что-то будоражит их там, во дворе, и они все разом поднимают настоящий рев.

– У тебя здесь полно дел, не так ли? Бассейны чистить и все такое?

– О. Значит, я всего лишь человек ручного труда?

Я хмурю брови.

– О чем ты? Я просто говорю…

– Ты говоришь, что не доверяешь мне.

У меня отвисает челюсть.

– Ты говоришь, что можешь сделать работу лучше. Самостоятельно. Без моей помощи.

Я в ловушке. Я знаю, что попала в ловушку. И он это знает.

– Ну… но это не так…

Он отталкивается от стола и вскакивает.

– Я знал, что это плохая идея. Знал, что пожалею об этом.

Я изумленно смотрю на него.

– Квинт, перестань. Я просто делаю то, что умею. Планирую. Готовлюсь. Я – перфекционистка. Мне нравится все контролировать. Ты это знаешь! А если серьезно, в чем проблема? Ты свободен! Иди, помогай маме или… или делай, что хочешь. Я справлюсь сама. Все окажутся в выигрыше.

– Нет! – Он поворачивается ко мне. – Ты что, не понимаешь? Вот в чем проблема. Проблема в тебе!

Воздух уходит из легких, как будто меня ударили в грудь.

Квинт проводит рукой по волосам.

– Нет… не в тебе самой, – поправляет он себя. Издав неясный гортанный звук, он снова подходит ближе и берется за спинку стула. – Ладно. Тебе нравится все контролировать. Ты не доверяешь другим, потому что боишься, что они все испортят. Я могу это понять… более или менее. Но я согласился работать с тобой этим летом не для того, чтобы наступать на те же грабли. Это, – он жестом изображает то, что происходит между нами, – не пройдет.

Это? Что он имеет в виду?

Проект по биологии? Уборку пляжа? Нас?

– Извини. – Я говорю это медленно, но с металлом в голосе, потому что, черт возьми, еще не пришла в себя от комментария насчет проблемы во мне. – Но я не понимаю, в чем дело. Две минуты назад я думала, что у нас есть план. Мы наконец-то пришли к чему-то. И вдруг… что? Я слишком помешана на контроле, и тебе не нравится работать со мной или…

– Вроде того. Да. На самом деле, об этом и речь.

Я застываю с открытым ртом. Жар заливает шею, и я закрываю рот, стискивая зубы. Мы смотрим друг на друга в упор, и, возможно, он хочет, чтобы я уступила первой, но это смешно. Я беру на себя всю работу. Хочу убедиться, что все пройдет идеально. Ну и что с того, если это задевает его гордость? Надо думать о том, что лучше для Центра, а не для него!

Я отворачиваюсь и начинаю собирать бумаги, складывая их в аккуратную стопку так быстро, как только могу.

– Прекрасно. Я тоже не была в восторге от идеи снова работать с тобой.

– Пруденс…

– Нет. Как хочешь. Желаю тебе и Центру удачи во всем.

Квинт протягивает руку и выхватывает у меня стопку бумаг.

– Может, ты перестанешь копаться в бумажках и выслушаешь меня?

– А почему я должна тебя слушать? – кричу я, вскакивая на ноги. – Чтобы больше узнать о том, насколько со мной трудно? Как ты ненавидел работать со мной? Тоже мне новость, Квинт! Последние девять месяцев для меня тоже не были веселой прогулкой!

– Не я в этом виноват! – кричит он в ответ.

– Это полностью твоя вина! – Я сердито фыркаю и крепко сжимаю кулаки. Пожалуйста, мироздание. Пожалуйста, обрушь на него свой гнев. За то, что он говорит со мной в таком тоне. За то, что заставляет меня чувствовать, что со мной что-то не так. За то, что отвергает мои идеи, мою помощь, меня.

– Если бы ты не был таким ненадежным и безответственным, тогда, наверное, я могла бы тебе доверять! Но откуда мне знать, что ты не облажаешься и на этот раз? – Я топаю ногой, немного истерично, но мне все равно. – Просто будет лучше, если я все сделаю сама! – Я выхватываю у него бумаги. Острый край листа проходится бритвой по пальцу. – Ой!

Я швыряю бумаги обратно на стол и осматриваю ранку. Конечно, это всего лишь порез, но довольно глубокий и болезненный. Я бросаю недовольный взгляд на потолок, на небо, на мироздание.

– Серьезно? – кричу я.

Квинт фыркает и поворачивается ко мне спиной. Я думаю, что он собирается уйти, и это бесит меня еще больше. Это я должна бежать отсюда!

Но он не уходит. Вместо этого он открывает ящик стола, с минуту копается в нем и возвращается с аптечкой в руках. Не глядя на меня, он открывает коробку, достает пластырь и, сняв защитный слой, протягивает мне.

Я выхватываю пластырь и наматываю его на палец. Я все еще киплю от злости. Могу сказать, что и он тоже. Но наши последние резкости постепенно рассеиваются в тишине, и, когда Квинт наконец нарушает молчание, его голос звучит ровно, хотя и с некоторым напряжением.

– Я хотел помогать тебе в наших лабораторных работах. Но в первые же пару недель ты убедила себя в том, что я бесполезный партнер. Я делал заметки – ты их исправляла. Я рисовал графики, а ты шла домой и строила цифровые круговые диаграммы. Я измерил уровень соли… в том давнем эксперименте с соленой водой, помнишь? И ты тут же начала перепроверять. Ты по два-три раза проверяла все, что я делал. В какой-то момент стало ясно, что ничего из того, что предлагаю я, не будет использовано, так зачем пытаться? – Он пожимает плечами, но этот жест отнюдь не беспечный. – Я перестал помогать тебе с лабораторными работами, потому что ты не принимала помощи.

Я молчу, стиснув зубы. Возникает ощущение, что над нами нависла грозовая туча, готовая выпустить молнию, но неизвестно, в кого из нас она ударит.

– И да, – продолжает он, – я знаю, что у меня плохо с орфографией, и я не мастер слова и все такое, но это не значит, что я безнадежен. Взять хотя бы дизайн? Такие вещи, как флаеры и постеры? Вообще-то у меня это неплохо получается. Ты же видела, как оформлен доклад?

Мои плечи слегка расслабляются, когда я вспоминаю его доклад. Эти колонки, колонтитулы, шрифты.

– Да, но я подумала…

Он ждет, пока я закончу фразу.

– Я подумала, ты просто скачал бесплатный шаблон или что-то в этом роде.

– Конечно, что еще ты могла подумать? – Он качает головой. Глубоко вздыхает. И тяжело опускается на стул. Но не на тот, на котором сидел раньше. Тот он оставляет пустым – преградой между нами.

Я надавливаю на пластырь, чувствуя под ним боль от пореза, и неловко опускаюсь на свое место.

– Это был не шаблон, – говорит он. – Я же не совсем никчемный.

– Я и не говорила, что ты никчемный.

Он устало смотрит на меня.

– Ну да. Еще как говорила. Может, не словами, но всем своим поведением на протяжении всего года.

Я тяжело сглатываю. Чувство вины царапает мне горло, и трудно злиться, когда я не могу полностью отрицать того, что он говорит. Если честно, я действительно считала его никчемным. Или, по крайней мере, не дотягивающим до моих стандартов. И, возможно, я все еще так думаю.

– Послушай. – Я стараюсь говорить спокойно. – Я не пытаюсь командовать. Я просто знаю, что, когда делаю что-то сама, могу быть уверена в результате. Мне не нужно переживать из-за этого, беспокоиться о том, будет ли это сделано так, как я хочу, как должно быть, и точно в срок. И да, я знаю, что моя жизнь, вероятно, была бы намного проще, если бы я рассуждала иначе. – Да плевать. Это же просто флаеры и плакаты. Не велика важность. Пусть этим займется кто-нибудь другой. Но я так не могу. Не могу принять… – Я с трудом подбираю нужные слова.

Квинт находит их для меня:

– Дерьмовую работу?

Я вздрагиваю.

– Я пыталась выразиться изящнее.

Он прикрывает глаза, явно разочарованный.

– К твоему сведению, – добавляю я, – твой доклад действительно впечатляет. Ты оформил его, наверное, даже лучше, чем это сделала бы я.

Его губы невесело кривятся.

– И на том спасибо, – бормочет он. – Уверен, тебе нелегко далось это признание. – Он вздыхает и снова переводит взгляд на меня. – Пруденс, я не призываю тебя принимать любую халтуру. Я просто прошу тебя принять тот факт, что, может быть, только предположим, некоторые вещи у меня получаются лучше, чем у тебя. Скажем… та же доска для презентаций, которую ты придумала? Ты определенно должна была позволить мне заняться этой частью проекта.

Я хмурюсь.

– Что не так с моей доской?

Он смотрит на меня так, словно я задала глупый вопрос.

– Начать с того, что ты использовала для заголовков шрифт Papyrus.

– И что? Что с ним не так?

Он делает вид, что его тошнит.

Я обиженно скрещиваю руки.

– Моя доска была что надо.

– Мне очень жаль, но я бы сделал лучше. И тогда мы могли бы воспользоваться моими фотографиями. Связать это с отчетом. Проект в целом получился бы намного интереснее, если бы ты не настаивала на том, чтобы все делать самой. Но если ты этого не понимаешь… – Он качает головой, в отчаянии всплескивает руками и снова встает. – Неважно. Мы просто ходим кругами.

– Твоими фотографиями? – Я тоже поднимаюсь и снова смотрю на стену, на фотографии в рамках. Хотя этих трех фотографий не было в отчете, они похожи на те, что я там видела. – Квинт. Так это ты снимал?

Он поворачивается к стене, словно хочет вспомнить, что там находится.

– Я думал, ты знаешь.

– А те, что в отчете, тоже твои?

Он не отвечает, да в этом и нет необходимости.

Мой взгляд скользит вдоль ряда фотографий в аккуратных рамках. Они ошеломляют, вызывают шквал эмоций, западают в душу. Они достойны экспозиции в художественной галерее. Или, по крайней мере, определенно заслуживают чего-то лучшего, чем эта убогая комната отдыха.

– Вот! Вот! – Квинт заглядывает мне в лицо.

Я вздрагиваю от неожиданности.

– Что?

– Именно об этом я и прошу. Просто немного одобрения. Неужели это так трудно?

Я смеюсь, но смех звучит натянуто. Потому что… может, это отражение моего состояния. Я действительно впечатлена, что для меня внове, даже если это кажется странным.

– Квинт, они великолепны. Правда.

Он пожимает плечами.

– Да это не то чтобы моя заслуга. Я имею в виду, тема сама по себе острая, так что…

– Нет, дело не только в этом. В средних классах я ходила на недельный курс фотографии, и преподаватель все время говорил о свете, тени, ракурсах и… не знаю. Я мало что понимала. На самом деле, у меня просто не было к этому чутья, понимаешь? Но эти…

– О, черт. Ты вгоняешь меня в краску.

Я поворачиваюсь к нему, и, хотя он пытается обратить это в шутку, видно, что ему действительно неловко от моей похвалы.

– Ты – мастер, – говорю я, немного сбитая с толку.

Он от души хохочет:

– Хм, нет. Это просто хобби. Я имею в виду… не знаю. Я думал, что было бы здорово стать фотографом, может, когда-нибудь. Мне бы очень хотелось заняться подводной съемкой. – Он отмахивается. – Но, скорее всего, этого никогда не случится.

Я медленно поднимаю взгляд, встречаясь с ним глазами. С глазами мальчишки, которого, как выясняется, я почти не знаю. Мы просидели за одной партой целых два семестра, а у меня такое чувство, будто передо мной стоит совершенно незнакомый человек.

Художник. Волонтер. Парень, в свободное от учебы время спасающий каланов.

Сунув руки в карманы, он разглядывает собственные работы, словно оценивая их заново. И если у меня перехватывает дыхание от этих фотографий, то он мысленно их критикует. Что-то подсказывает мне, что он понятия не имеет, насколько они хороши.

Но дело и в том, что я не могу сказать с абсолютной уверенностью, насколько они хороши. Тут нужен наметанный глаз художника. Я же ничего не смыслю в светотени, ракурсах и мизансценах. Но точно знаю одно: когда я смотрю на эти фотографии, они вызывают во мне бурю эмоций. Они заставляют меня чувствовать.

– Прости, – говорю я. – Мне жаль, что я не доверяла тебе и не принимала твоей помощи.

Возникает пауза, но, когда он наконец отвечает, его голос звучит легко, даже жизнерадостно. Старый добрый весельчак Квинт возвращается.

– Прощаю. – Вот так просто. – Но ты можешь повторить свои слова, чтобы я записал их на телефон? На будущее, вдруг пригодится.

Я хмурюсь, но без всякой злости, и снова смотрю на фотографии.

– Знаешь, ты мог бы их продать.

Он фыркает.

– Я серьезно. На самом деле… – Я указываю на фото морской черепахи, запутавшейся в мусоре. – Думаю, этот образ можно взять для наших плакатов по уборке пляжей. Хотя… – я пожимаю плечами, поворачиваясь к нему, – ты дизайнер, тебе и решать.

Двадцать четыре

– Привет всем! С вами Центр спасения морских животных Фортуна-Бич. Завтра мы устраиваем генеральную уборку нашего пляжа, откуда потом выпустим четырех тюленей обратно в океан. Надеюсь, вы присоединитесь к нам!

Я столько раз повторяю разные варианты этой речи, что она начинает терять смысл. Слова сливаются. Путаются во рту. Но я продолжаю улыбаться, продолжаю двигаться. У меня в руках сумка, полная голубых флаеров с подробным описанием предстоящего мероприятия, и… да, Квинт почти справился. Вернее, мы справились, поскольку я настояла на том, чтобы он позволил мне отредактировать текст, прежде чем отдавать листовки в печать, и в итоге я нашла две опечатки и одну орфографическую ошибку. Однако должна признать, что готовый продукт намного лучше того, что мог бы получиться у меня, если бы я сама взялась за это.

Флаеры бросаются в глаза. Все просто, но эффективно. На обратной стороне каждого флаера Квинт разместил сведения о тюленях, которых мы будем выпускать – где и как их обнаружили, в каком состоянии, – обрисовал их характеры и вставил фотографии каждого. Даже в черно-белом и слегка зернистом качестве эти снимки производят потрясающее впечатление и никого не оставят равнодушным. Реакция людей предсказуема: удивленное «Ах», приглушенное «Боже», переходящее в сочувственный вздох. Реакция, может быть, и не оригинальная, но могу сказать, что искренняя. Людей трогают истории несчастных животных. Я надеюсь, что это выльется в поддержку и пожертвования.

Я делаю паузу, чтобы глотнуть воды из бутылки. Фестиваль начался в девять утра, но гости все еще резвятся на пляже и будут прибывать до захода солнца, чтобы посмотреть на фейерверк, который обещают запустить с баржи в заливе.

С того места, где я стою, мне видна вереница машин, которая тянется вдоль Мейн-стрит. Люди отчаянно ищут места для парковки, которых уже не осталось. У домовладельцев в радиусе двух миль отсюда урожайный день: они хорошо подзаработают, позволяя парковаться на своих лужайках и взимая по двадцать баксов за машину.

Вдоль скал и набережной выстроились длинные ряды палаток, где торгуют всякой всячиной, от самодельных кормушек для птиц до пакетиков со специями. Я утопаю в ароматах солнцезащитных кремов и запахе шипящих на угольном гриле сосисок из ларька хот-догов. Вдоль палаток натянуты веревочные ограждения, чтобы люди могли свободно подходить к прилавкам, но в остальном пляж забит одеялами, полотенцами, стульями и зонтиками. Такого многолюдья я еще никогда не видела.

Я замечаю Джуда в отдалении на берегу, он ловит мой взгляд и машет рукой. Ари стоит позади него, беседует с женщиной, торгующей крашеными саронгами и футболками. Я привлекла их к раздаче флаеров. Даже Эзра, лучший друг Квинта, пришел помогать, хотя и утверждает, что явился лишь потому, что на уикенд Четвертого июля съезжаются самые симпатичные девчонки. Я напомнила ему, что сегодня он представляет Центр, и умоляла обойтись без домогательств к туристкам. Я нагрузила всех троих голубыми листовками и подробно рассказала как о завтрашней уборке, пытаясь вбить им в головы такие фразы, как общественная работа, повышение сознательности и свобода для обитателей нашей дикой природы. Пока Джуд – взглядом, который он оттачивал годами – не заставил меня замолчать. Так братец дает мне понять, что я перехожу от обмена полезной информацией к тому, что он называет «Прю-сплейнингом». Что, по его словам, ничуть не лучше менсплейнинга[46].

В общем, я на подъеме. Несмотря на то, что у нас с Квинтом было меньше двух недель на подготовку, я рада, что наш план наконец-то осуществляется. И чувствую, что нас ждет успех.

К тому же мироздание на моей стороне.

Я вручаю несколько флаеров шумному семейству, по-королевски разместившемуся под навесом. Они явно закоренелые пляжники, вооруженные всем необходимым, от портативного Bluetooth-динамика до раскладных столиков и ведерка со льдом, откуда выглядывает бутылка розового игристого, хотя алкоголь на пляже запрещен. Впрочем, за соблюдением этого правила никто особо не следит. Семейство с энтузиазмом откликается на мой призыв, заверяя, что они с удовольствием придут на уборку.

Я вприпрыжку двигаюсь дальше.

Мой взгляд падает на Квинта, и только тогда я осознаю, что какая-то частичка меня искала его с тех пор, как… ну, с тех пор, как потеряла его из виду. В руках у него фотоаппарат. Не телефон, а настоящая камера, с большим объективом и маленькими кнопками сверху, назначение которых мне неизвестно. Такую технику в школу не принесешь – похоже, камера весит тонну и наверняка очень хрупкая, – и все же мне кажется странным, что я никогда раньше не видела его с ней. Глядя на него сейчас, я понимаю, что он в своей стихии. Так легко и уверенно он настраивает объектив. Квинт приседает, чтобы сфотографировать что-то на песке, и мне ужасно хочется узнать, что там такого интересного. Вот он встает, оглядывается вокруг и делает снимок горизонта. Фотографирует ребятишек, подталкивающих краба прутиком. Фотографирует пляжные зонтики, пустые полотенца и брошенные сумки-холодильники; серфера с доской под мышкой и взглядом, устремленным на волны.

Квинт замирает на мгновение, а потом поворачивается, описывая почти полный круг, окидывая окрестности наметанным глазом художника. Может, выбирает ракурс или оценивает освещение.

Его взгляд останавливается на мне.

Я цепенею, смущенная тем, что меня застукали за столь откровенным подглядыванием. Но он лишь усмехается и поднимает камеру. Я закатываю глаза, но подыгрываю ему, вскинув руку со знаком мира и улыбаясь в объектив. Хотя он стоит слишком далеко, мне кажется, что я слышу щелчок затвора.

Я показываю ему язык.

Он сияет. Я не слышу его, но моя память с легкостью воспроизводит непринужденный смех.

– Ты права, – вдруг раздается рядом голос Ари. Я не видела, как она подошла. Она наблюдает за Квинтом с понимающей улыбкой. – Я думала, ты преувеличиваешь, но нет. Он и в самом деле отвратителен.

– Я никогда не говорила, что он отвратителен, – ворчу я.

– Я почти уверена, что говорила.

– Нужны еще флаеры? – спрашиваю я, когда вижу, что в руках у нее ничего нет.

Она достает еще одну стопку из моей сумки на бедре и уходит.

Я стараюсь не смотреть на Квинта и иду в другую сторону. Улыбаясь. Вступая в разговоры. Рассказывая людям о Центре и завтрашнем празднике освобождения животных.

И вдруг мне на глаза попадается мальчонка лет десяти. Он топает ногой, разрушая песчаный замок своей младшей сестры.

Я задыхаюсь от негодования. И, прежде чем понимаю, что делаю, сердито сжимаю кулак.

В следующее мгновение мальчишка получает по голове пляжным мячом и, сбитый с ног, валится на песок.

Я вздрагиваю. Мне не хотелось, чтобы его ударило так сильно, но все же. Особенно жаль их бедную мать, которой теперь приходится утешать двоих рыдающих детей.

Я разжимаю кулак, но после того, как волна космической энергии пронеслась сквозь меня, мой внутренний радар уже настроен. Я иначе оцениваю окружающих меня людей и их далеко не образцовое поведение.

Вскоре я вижу, как девушка студенческого возраста пролезает без очереди к прилавку с фруктовым льдом. Она едва успевает попробовать мороженое, как на сладкий рожок слетается рой черных мух. Девушка с отвращением пытается стряхнуть их, и большая часть лакомства оказывается на земле.

Мужчина средних лет берет у Джуда голубой флаер. Но, как только мой брат отворачивается, мужчина корчит гримасу, комкает флаер и выбрасывает его через плечо. Листок, подхваченный ветром, подпрыгивает на песке, прежде чем зацепиться за чей-то кулер.

Возмущение бушует в моей груди. Этот флаер рекламирует уборку пляжа, а ты, придурок, только мусоришь!

На этот раз сжимаются оба кулака.

Внезапно появляется малышка, ковыляет к мужчине. На ней лишь подгузник да розовый бантик в тонких волосах. Ребенок замирает и поднимает недоуменный взгляд на мужчину. Он пытается обойти ее, но в этот момент она сгибается пополам и, ее тошнит прямо ему на ноги.

Он в шлепанцах, так что его босым ступням достается.

Он брезгливо вскрикивает. Подбегает мама девочки, приносит извинения, но ущерб уже нанесен.

Я морщусь, но меня распирает от смеха.

Джуд, между тем, ничего не заметив, пробираясь дальше сквозь толпу. С довольной ухмылкой я бегу за смятой листовкой, которую ветер гонит как перекати-поле между рядами пляжных полотенец.

Вокруг полно людей, но, если кто и заметил клочок бумаги, то не потрудился его поднять. Может, это и мелочь, однако меня возмущает их лень. Подхватить бумажку – секундное дело. Вдоль набережной через каждый десяток шагов стоят урны!

Я упорно преследую скомканный флаер, хотя ветер уносит его все дальше и дальше. Наконец, когда я уже близка к цели, откуда ни возьмись появляется длинная палка для захвата мусора и подцепляет бумажку.

Я останавливаюсь и встречаюсь взглядом с женщиной. На вид она ровесница моей бабушки – от семидесяти до ста, невозможно сказать наверняка. В левой руке она держит металлоискатель, в правой – палку-хваталку. На бедрах болтается пояс с инструментами для прочесывания песка и уборки пляжа. Там же резиновые перчатки, маленький совок, многоразовая бутылка с водой, большой мешок для мусора.

Женщина подмигивает мне:

– Я ее поймала, – говорит она, сбрасывая голубую бумажку в мешок.

Она поворачивается и идет дальше по пляжу, удаляясь от толпы и фестиваля, обшаривая металлоискателем песчаный берег. Время от времени она останавливается, чтобы подобрать мусор и сунуть его в мешок.

Я переминаюсь с ноги на ногу, с недоумением понимая, насколько это зрелище редкое и неожиданное. Мне еще не доводилось видеть, как кто-то делает доброе дело не ради славы и наград, а просто потому, что это правильно.

И да, я знаю, что сбор мусора – мелочь. Возможно, большинство даже считает это не стоящим внимания.

Но один этот поступок поднимает мне настроение и ободряет, особенно если учесть, что в последнее время я то и дело сталкиваюсь с грубостью и невнимательностью людей.

В голову приходит мысль.

Я смотрю на свои руки, и задумчивая улыбка трогает губы. А что, если…

Я помню, как Квинт нашел двадцатидолларовую купюру, когда я пыталась наказать его за опоздание. Я тогда не знала о калане… но мироздание знало.

Так, может быть…

Я смотрю вслед той женщине. Она подбирает банку из-под пива. Переворачивает ее, вытряхивая остатки на песок, прежде чем бросить в мешок.

На этот раз, вместо того чтобы сжать руку в злой кулак, я делаю глубокий вдох и щелкаю пальцами.

В тот же миг я слышу сигнал.

Он доносится издалека, но я знаю, что его издает металлоискатель в руках женщины.

Она останавливается и водит детектором вокруг себя. Он снова пищит, когда обнаруживает точное место захоронения некоего сокровища. Сердце бешено колотится, но женщина даже не проявляет любопытства. Мне интересно, как часто «сокровище» оказывается не более чем закопанной бутылочной крышкой, алюминиевой банкой, монеткой.

Я подхожу ближе, прикусив нижнюю губу. Потому что я знаю. Знаю, что это не мусор. И не какой-нибудь пенни.

Женщина приседает на корточки, отцепляет от пояса маленькую ручную лопатку и начинает копать.

Раскопки занимают больше времени, чем я думала. Она работает медленно, аккуратно снимая песок слой за слоем, периодически обследуя его металлоискателем, чтобы убедиться, что ничего не пропустила.

И вдруг она замирает.

Ее пальцы зарываются в песок и извлекают что-то маленькое и блестящее. На мгновение меня охватывает разочарование. Может, это все-таки пенни.

Но вещица искрится на солнце, и у меня перехватывает дыхание.

На лице расплывается улыбка.

Я думаю, это сережка.

С бриллиантом.

– Ты когда-нибудь занималась поиском сокровищ с металлоискателем?

Я вскрикиваю. Нет, скорее, издаю по-настоящему дикий вопль, когда резко оборачиваюсь, врезаясь в плечо Квинта.

– Ой! – Пошатнувшись, он отступает назад, потирая ушибленное место.

– Ты меня до смерти напугал! – Я прижимаю руку к груди. – Почему ты стоишь так близко?

Он смотрит на меня так, словно я только что спросила, почему рыбы плавают в море.

– Пришел узнать, как дела. Извини. Я не хотел напугать тебя до смерти.

Он поддразнивает меня, но мое сердце еще не успокоилось, и у меня нет сил, чтобы злиться. Или смеяться.

– Ты… видел что-нибудь? – Меня вдруг охватывает смущение. Могу себе представить, как это выглядело со стороны: я щелкаю пальцами, наблюдая за какой-то бродяжкой, словно одержимый сталкер. А потом она находит что-то столь драгоценное…

Но Квинт озадаченно смотрит на меня.

– Я видел там, на набережной, ларек с гирос[47] и теперь умираю с голоду.

Он, наверное, разочарован, потому что я даже не улыбаюсь.

– А почему ты спрашиваешь? Что происходит?

– Ничего! Ничего.

Он вскидывает брови. Забавно, как его брови будто говорят на своем собственном языке, и, кажется, я начинаю их понимать.

– Два «ничего» всегда что-то значат.

– О, так ты теперь психолог? – Я оглядываюсь через плечо. Женщина уходит прочь, все так же терпеливо поводя металлоискателем из стороны в сторону. Интересно, мне это только кажется, или в ее походке появилась некая легкость?

– Так что? – спрашивает Квинт.

– Что?

– Ты когда-нибудь искала клады с металлоискателем?

– О, нет. – Я заправляю за ухо выбившуюся прядь. Голова кружится от осознания того, что моя сила работает в обоих направлениях. Наверное, мне следовало догадаться об этом раньше – когда Квинт нашел деньги, но тогда я была слишком занята своей злостью.

Но теперь – о, какие возможности! – я могу и наказывать, и вознаграждать. Я вижу в этом великий смысл. Просто раньше я так стремилась исправлять ошибки, что не задумывалась о том, как карма работает в обе стороны.

Я чувствую, что Квинт пристально смотрит на меня, и краснею. Я переключаю внимание на него, стараясь сосредоточиться, стараясь вести себя как обычно.

– Так о чем мы говорили?

– О металлоискателях, – невозмутимо отвечает он.

– Ах, да. Не знаю. Похоже, требуется много времени и терпения, чтобы раскопать какое-нибудь барахло.

Он пожимает плечами:

– Мой дядя очень увлекался этим. Я ходил с ним несколько раз. Это забавно. Никогда не знаешь, что найдешь. В основном, конечно, попадается всякий мусор, но однажды я нашел часы. Получил за них сорок баксов в ломбарде.

– Ух ты. Зачет.

– Врать не буду, я чувствовал себя так, словно откопал сокровище Черной Бороды.

– Ты никогда не думал, что тебе слишком легко угодить?

В его глазах загорается вызов:

– А ты никогда не думала, что тебе слишком трудно угодить?

Я закатываю глаза.

– Я не люблю тратить время попусту. Ты же знаешь.

– То, что один человек считает пустой тратой времени, для другого… – Квинт долго размышляет, как закончить фразу, – хобби, наверное.

Я ухмыляюсь.

– Этот афоризм можно вышить на подушке.

– Ха-ха. Я просто думаю, что это нормально – радоваться, когда на твоем пути появляется что-то хорошее и неожиданное. Даже если это всего лишь часы. Черт возьми, даже если всего лишь пенни. Это как… добрый знак. Верно?

Я хочу посмеяться над ним и, возможно, раньше так бы и сделала. Его слова созвучны тому, что сказала бы абуэла Ари, которая, как я понимаю, очень суеверна. Добрые знаки, язык вселенной, сила интуиции.

Вот только теперь я тоже, кажется, должна верить в эту чушь, не так ли?

Интересно, что подумала та старушка, когда откопала сережку? Полагает ли она, что это не более чем счастливое совпадение, или на каком-то более глубоком уровне верит, что это награда, благодарность мироздания за помощь в поддержании чистоты нашего пляжа?

Я качаю головой:

– Я бы даже не потрудилась подобрать пенни.

– Счастливый пенни? Серьезно?

– Это всего лишь пенни.

Его лицо становится печальным, словно он услышал что-то ужасно грустное. Как будто его разочарование во мне достигло высшей точки. Но потом его взгляд проясняется.

– Возможно, это и к лучшему. Может быть, человеку, который пройдет следом за тобой, очень нужно найти счастливый пенни в этот день.

– Значит, случайный пенни – это подарок мироздания, но не подобрать его – это все равно что… передать добро дальше?

– Кто мы такие, чтобы рассуждать о высших силах?

Мне приходится прикусить щеку, чтобы не рассмеяться.

С момента моего падения в «Энканто» я и есть высшая сила. Эта мысль опьяняет.

– Как бы то ни было. – Квинт тянется к сумке у меня на боку и достает большую стопку флаеров. – Я пришел за этим. – Он пробегает пальцами по стопке и хлопает ею по ладони. Мне кажется, он тянет время, придумывая, что бы еще сказать. – Но дай мне знать, когда проголодаешься. Гирос пахнут потрясающе.

Двадцать пять

Я смотрю вслед Квинту, зачарованная сиянием его волос в лучах солнца. Все во мне трепещет.

Нееееет, протестует разум. Почему это происходит? Как это возможно?

Я хочу все отрицать. О, я так отчаянно хочу отрицать.

Но доказательство прямо здесь, в моем предательском маленьком сердце, которое все еще колотится, хотя он уже ушел.

Черт возьми. Кажется, мне начинает нравиться Квинт Эриксон.

Я морщусь и злюсь на себя. Влюбиться в ленивого, безответственного, тупоголового Квинта? Уму непостижимо!

Вот только… так ли это? Я видела, как он работает в Центре. Он не лентяй. Он не безответственный. Он все такой же непринужденный, добродушный и веселый. Он обаятельный, дружелюбный со всеми. И все такой же шутник.

Но даже если по иронии судьбы окажется, что Квинт в некотором смысле в моем вкусе… я-то уж точно не соответствую его идеалу.

Ты никогда не думала, что тебе слишком трудно угодить?

Сердце сжимается. Не думаю, что он хотел меня обидеть, но все же его слова ранят.

Суматоха на пляже отвлекает меня от грустных мыслей. Я поворачиваюсь, щурясь на солнце.

Бревно прибило к берегу, и дети, побросав свои пенопластовые доски, толпятся вокруг. Чья-то мама кричит: «Не трогайте его!». Я хмурюсь. Ноги сами несут меня вперед. Двое взрослых что-то обсуждают, показывая пальцами. Кто-то нежно воркует над бревном, как будто это… как будто это…

Животное.

Беспомощное, испуганное, чертовски милое животное, только что выброшенное на берег.

Я перехожу на бег. Не знаю, что я собираюсь делать, но фотографии Квинта мелькают в памяти, как кадры трагедий и драм. За те недели, что я работаю в Центре, мне довелось слышать бесчисленные истории о том, как находили раненых животных. Некоторые случаи кажутся неправдоподобными – скажем, когда тюлень завалился в местный паб через заднюю дверь и был обнаружен в одной из кабинок на следующее утро. Но чаще всего животных прибивает к берегу, как сейчас. Если им повезет, кто-нибудь заметит их и позвонит в Центр спасения. Но иногда люди хотят помочь. Иногда им хочется потрогать животное.

Иногда это плохо кончается – для животных или для людей.

– Назад! – кричу я, взметая ногами песок. Мой крик пугает всех, кто толпится вокруг животного. Я вижу, что это детеныш морского льва. Дыхание сбивается, но мозг мыслит ясно, оценивая состояние пострадавшего. Все как на фотографиях Квинта, и я уже могу отличить здоровое и сильное животное от обезвоженного, голодающего и, вероятно, находящегося на грани смерти. Мне кажется, что-то не так с его глазами. Они выглядят мутными, и под одним скопилась какая-то густая желтоватая жидкость. При моем приближении морской лев вздрагивает.

– Он умер? – спрашивает маленькая девочка, готовая ткнуть его палкой.

Я выхватываю палку у нее из рук, и она возмущенно фыркает, но мне все равно.

– Я из Центра спасения морских животных. – Я указываю на логотип на своей желтой футболке. Теперь во мне видят представителя власти. Все вокруг проникаются ко мне уважением. Внезапно я становлюсь экспертом и вижу облегчение в глазах некоторых взрослых, когда они понимают, что кто-то другой взял на себя ответственность.

И тут я замираю.

Что же делать дальше?

Квинт, охотно подсказывает разум. Квинт знает, что делать.

Я стою над морским львом, как защитница… мама… львица? Проклятье, у меня даже нет подходящего слова для такой ситуации. В конце концов, приготовление рыбного пюре не делает меня знатоком морских животных.

– Не трогайте его, – говорю я зевакам, не переставая искать взглядом Квинта. Но на пляже так много народу. Он может быть где угодно.

– Это мальчик? – спрашивает кто-то, а другой голос отвечает: – Откуда нам знать?

– Я не могу сказать… не знаю. Но я точно знаю, что, хотя это не жестокий хищник, он может наброситься, если напуган. Пожалуйста, просто отойдите. Дайте ему немного пространства.

Никто не спорит.

Я замечаю вышку спасателей и вспоминаю, что подготовка местных спасателей включает в себя умение обращаться с выброшенными на берег животными. Иногда у них даже есть клетки для временного содержания животных, нуждающихся в реабилитации.

– Ты! – Я указываю конфискованной палкой на девочку, которая хотела ткнуть ею морского льва. Она отскакивает, широко распахнув глаза. – Ты здесь главная. Держи всех на расстоянии, как минимум, десяти шагов, хорошо?

Выражение ее лица меняется, теперь она преисполнена чувством долга. Так бывает и с Пенни, когда ей поручают что-то важное. Девочка решительно кивает.

Я возвращаю ей палку и поворачиваюсь к ее маме.

– Пойду, узнаю, не помогут ли нам спасатели. Вы можете позвонить в Центр спасения животных? Они пришлют грузовик.

Я жду, пока она наберет номер, указанный на моей футболке, и убегаю. У меня болят ноги, колет в боку, но вскоре я уже стою у подножия спасательной вышки.

Там – никого.

– Какого черта? – взрываюсь я. Им вообще разрешено покидать пост?

Я осматриваю пляж еще несколько секунд, которые кажутся часами, и замечаю белую форменную майку и ярко-красные шорты. Спасатель стоит у воды и ругает ребятишек, которые заплыли за буйки. Я бросаюсь к нему.

– Мне нужна помощь!

Он поднимает взгляд, и я с удивлением узнаю парня из выпускного класса нашей школы, хотя не знаю его имени.

– Там морской лев, выброшенный на берег, – указываю я направление. – Его нужно отвезти в Центр спасения животных. У вас есть клетка?

Его взгляд скользит по берегу, но с того места, где мы находимся, зверя не видно.

Толпа вокруг него стала слишком плотной. Я очень надеюсь, что девочка хорошо справляется с заданием и держит всех на расстоянии.

Он оглядывается, чтобы убедиться, что дети плывут к берегу, и кивает.

– Я сейчас приду. Не позволяй никому прикасаться к нему.

Я усмехаюсь, показывая на логотип на груди.

– Не волнуйся. Я знаю свое дело.

Первое, что я замечаю, вернувшись к морскому льву – его глаза закрыты. Меня охватывает ужас. Он мертв?

– Я никому не позволяла его трогать, – говорит девочка, все еще сжимая палку, как оружие.

– Вот! – кричит ее мама и сует мне под нос мобильник. – Они хотят поговорить с тобой.

Я беру трубку. Пот течет по моей шее. Я приседаю на корточки в паре шагов от морского льва, облегченно вздыхая, когда он приоткрывает глаза, все еще затуманенные. Возможно, это мои фантазии, но мне кажется, что лев рад, что я вернулась.

– Алло? – говорю я в трубку напряженным голосом.

– Пруденс? – Это Роза.

– Ага. Привет. Морской лев выброшен на берег. Это к северу от нас…

– Знаю, знаю, – говорит Роза. – Слушай. Спасательная машина не сможет доехать быстро. При таком трафике, это займет несколько часов.

Сердце сжимается. Морской лев снова закрывает глаза.

Не думаю, что мы протянем так долго.

– Что же делать? – Меня охватывает паника. Я вдруг чувствую, что сейчас для меня это самое важное в жизни. Это существо. Беспомощное, невинное, страдающее животное. Я помню, как Квинт говорил мне на третий, кажется, день моей работы в Центре, что не все, кого привозят, выживают. Около десяти процентов животных умирают в течение первых суток, уже слишком запущенные и не поддающиеся реабилитации, несмотря на все усилия.

Нет, так не пойдет. Я должна спасти морского льва.

– Если бы ты нашла какой-нибудь транспорт, чтобы перевезти его, – говорит Роза. – Может, у кого-нибудь найдется автомобиль, которым ты сможешь воспользоваться. Будет гораздо легче выехать из центра города, чем нам добраться до вас.

Какое-то движение привлекает мое внимание, и я вижу, как спасатель спешит к нам с большой клеткой в руках.

– Пруденс? – доносится голос Розы.

– Я поняла. – Меня наполняет отчаянная решимость. – Мы приедем к вам.

– Мы будем готовы встретить вас.

Я заканчиваю разговор и отдаю телефон женщине. Она неловко тянется за мобильником, едва успев поймать его, прежде чем он упадет на песок.

– Прю! – Квинт пробирается сквозь толпу, его лицо горит, как будто он только что пробежал милю. – Я слышал, здесь… – Он замирает, увидев морского льва. Ему хватает пары секунд, чтобы оценить ситуацию, и, прежде чем я успеваю опомниться, он берет на себя ответственность, крадет мои профессиональные обязанности, раздавая уверенные приказы собравшимся:

– Видишь то ведро? Наполни его водой. Да, из океана подойдет. Нужны мокрые полотенца. Мы можем позаимствовать ваши? И еще вон тот зонтик, дадим ему немного тени, надо постараться, чтобы он не перегрелся на солнце.

На мгновение меня охватывает злость от того, что он подрывает мой авторитет, но ее заглушает прилив облегчения. Как это не похоже на уроки биологии, где всегда командовала я, указывая ему, что делать. Перемена долгожданная и приятная, особенно в такой ситуации, и… честно говоря, как лидер он выглядит очень сексуально.

Я сглатываю, внезапно смущаясь.

– Квинт? – окликает его спасатель.

Квинт поднимает взгляд, и на его лице отражается радость узнавания.

– Стивен! Привет! Как проводишь лето?

– Работы выше крыши, – отвечает Стивен.

Я изумленно таращусь на них.

– Прошу прощения! – Я вклиниваюсь в их разговор и жестом указываю на морского льва. – Пожалуйста, сосредоточься.

Квинт бросает на меня взгляд, в котором читается: Эй, что я могу поделать, если у меня в друзьях вся школа?

– Чем мы можем помочь?

Я поднимаю глаза и вижу Ари, Джуда и Эзру. На моем лице расплывается улыбка. Они все в одинаковых желтых футболках, и вместе мы выглядим как официальная команда спасателей.

Когда я вижу пачки голубых листовок в руках брата, мне приходит в голову, что лучшей рекламы и не придумаешь.

– Джуд, помогай Квинту и… э-э… Стивену, – говорю я, забирая у Джуда флаеры и распределяя их между Ари и Эзрой. – Раздайте их.

Пока Квинт, Джуд и Стивен осторожно перекатывают морского льва на одеяло, чтобы перенести его в клетку, я отхожу в сторону, чтобы не мешать, и поворачиваюсь лицом к толпе. Люди вокруг нас щелкают камерами телефонов, наблюдая за нами с нетерпением и тревогой.

Я делаю глубокий вдох. У меня нет времени репетировать, но и нет времени на мандраж.

– Друзья, мы – сотрудники Центра спасения морских животных Фортуна-Бич, – начинаю я. – Разумеется, никто не мог предполагать, что это животное прибьет к берегу во время сегодняшнего фестиваля, но то, что сейчас происходит на ваших глазах – яркий пример того, чем мы занимаемся изо дня в день. Наш Центр неустанно работает над спасением раненых и выброшенных на берег животных – морских львов, как этот бедняга, но также и морских слонов, морских котиков, тюленей, морских черепах и даже каланов.

– А дельфинов? – спрашивает девочка с палкой.

Я улыбаюсь ей:

– К сожалению, наш Центр слишком мал, чтобы выхаживать дельфинов, но в прошлом мы имели опыт спасения и транспортировки дельфинов в более крупный Центр неподалеку от Сан-Франциско.

Ее глаза широко распахиваются:

– Круто.

– Когда животные попадают к нам, мы их откармливаем, устраняем обезвоживание. Наш штатный ветеринар залечивает их раны. Реабилитация может растянуться на несколько недель и даже месяцев. Но наша цель, с каждым из наших пациентов, состоит в уходе за ними, пока они не станут достаточно здоровыми и сильными, чтобы вернуться в свою естественную среду обитания. – Я взмахиваю рукой в сторону разбивающихся о берег волн.

Закрепив морского льва на одеялах, Квинт и остальные готовятся перенести его в клетку.

– Мы надеемся, что этот молодой морской лев недолго пробудет с нами в Центре и очень скоро вернется сюда, в свой родной дом. На самом деле, в это время года мы выпускаем реабилитированных животных обратно в океан почти каждую неделю. И, если вы хотите принять участие в одном из таких событий, мы приглашаем всех вас присоединиться к нам завтра после полудня – прямо здесь! Мы проводим общегородскую уборку местных пляжей, начиная с десяти утра, и, как только этот берег станет чистым и безопасным для наших друзей-животных, выпустим в океан четырех тюленей, которые недавно окончательно выздоровели. Я буду счастлива видеть всех вас, пришедших поддержать наш пляж, нашу организацию и этих великолепных животных.

Морской лев испуганно и растерянно смотрит на меня из клетки. Квинт приседает перед ним на корточки, чтобы сделать несколько снимков, прежде чем спасатель закрывает дверцу и опускает щеколду.

К моему удивлению, толпа ликует.

Я сияю.

– Возьмите флаер, если у кого-то его еще нет, и вы узнаете больше о завтрашнем празднике чистоты и освобождения! А если вы не сможете поучаствовать в нем, мы принимаем денежные пожертвования! Друзья, эти животные съедают тонны рыбы, что стоит недешево.

Раздаются смешки, но теперь, когда морского льва больше не видно, некоторые из наименее заинтересованных отдыхающих уже возвращаются к своим пляжным полотенцам.

– Отличная речь, – говорит Квинт, опираясь на клетку, и вытирает влажный лоб. – Далеко отсюда наш грузовик?

Я хлопаю ресницами, глядя на него, и он, должно быть, видит, как ужасное осознание пронзает меня. Его взгляд наполняется пониманием.

– Они не приедут.

– Пробки, – лепечу я. – Твоя мама сказала, что было бы проще, если бы мы сами нашли транспорт для перевозки…

Квинт поворачивается к Стивену:

– Ты на машине?

– Нет, старик. Я на велике. – Он указывает на забитую стойку для велосипедов на набережной.

– У меня универсал, – говорит Ари. – Он наверняка подойдет.

Я поворачиваюсь к ней. В ее широко распахнутых глазах видна тревога, и у меня сжимается сердце.

– Спасибо, Ари. Где ты припарковалась?

Она показывает, и я вижу бирюзовую машину. Ари приехала довольно рано, чтобы занять лучшее место, а не за полквартала отсюда.

– Развернись, – говорит Стивен. – Нужно, чтобы ты подъехала к нам задним ходом. Я помогу тебе.

Он кивает Квинту:

– Сдерживай толпу, хорошо?

Пока мы ждем, я опускаюсь на колени рядом с клеткой. Морской лев совсем сник, его глаза снова закрыты. Я ужасно беспокоюсь за него. В крови бурлит разбуженный страхом адреналин.

– Мы делаем все, что в наших силах, – шепчу я. – Пожалуйста, не умирай, ладно?

Если он и слышит меня, то не подает никаких признаков.

Чья-то рука скользит между моих лопаток. Квинт присаживается на корточки рядом со мной, и я вижу, что его лицо искажено тем же беспокойством. Интересно, сколько раз он проходил через это? Скольких животных вывез с берега? Скольких видел умирающими, несмотря на отчаянные попытки их спасти?

Не думаю, что смогла бы это вынести.

– Я видел случаи и похуже, – говорит он, убирая руку и рассеянно пробегая пальцами по ремешку фотоаппарата. – Думаю, с ним все будет в порядке.

Он смотрит мне в глаза.

– Знаешь, тебе придется дать ему имя.

Мое сердце подпрыгивает при мысли об этом. Я уже чувствую ответственность за этого льва, хотя прошло не больше двадцати минут с тех пор, как я впервые увидела его. Дать ему имя – слишком большая честь, к которой я пока не готова.

– Не сейчас, – шепчу я. – Сначала мне нужно убедиться, что с ним все будет хорошо.

Он кивает, и я знаю, что он понимает.

– Ты можешь сказать, мальчик это или девочка?

Квинт качает головой.

– Он еще слишком мал. Когда они подрастают, у самцов на голове появляется гребень, которого нет у самок. Кроме того, самцы крупнее, и мех у них, как правило, темнее. С этим малышом пока неясно. – Он смотрит на меня. – Но в Центре Опал проведет осмотр. И сможет нам сказать.

Размышляя об этом, я слышу серию коротких, почти вежливых гудков. Я поднимаю глаза и вижу, как по пляжу медленно едет универсал. Джуд и Эзра сдерживают толпу, пока Ари пробирается к нам. Могу представить, как она напугана, если ей и на городских дорогах пока неуютно. Но ее лицо исполнено отваги, и это видно даже сквозь разделяющее нас ветровое стекло.

Я думаю, что и у меня такое же выражение лица.

К моему удивлению, Квинт берет меня за руку и торопливо пожимает ее. Прикосновение короткое, потому что он тотчас вскакивает на ноги, не глядя на меня.

– Идем. Нужно отвезти твоего морского льва в Центр.

Двадцать шесть

Я сижу на переднем пассажирском сиденье и подсказываю Ари дорогу, а Квинт, Эзра и Джуд втиснулись сзади. Роза была права. Нам навстречу тянутся вереницы машин, которые пытаются пробиться в центр города на фестиваль. Долгое время мы остаемся единственной машиной, двигающейся в противоположном направлении.

– Похоже на бегство от зомби-апокалипсиса, – замечает Джуд.

Никто не отвечает, и вскоре Эзра наклоняется вперед, опираясь подбородком на спинку переднего сиденья между мной и Ари.

– Мне нравится твоя тачка. Фалькон’62[48]?

Ари смотрит на него в зеркало заднего вида:

– Э-э. Да. Верно.

– Никогда не думала поставить на него движок V8? Будет помощнее.

– Хм… – Ари хмурится, пытаясь сосредоточиться на вождении. – Нет. Никогда об этом не думала. – Она переключается на более высокую передачу, но делает это неловко, отчего машина пару раз дергается. Я морщусь, переживая за морского льва в задней части кузова.

– Дай мне знать, если надумаешь. – Эзра поглаживает кремовую обивку сиденья. – По выходным я подрабатываю в гараже Маркуса. Был бы не прочь покопаться под этим капотом.

Я морщусь и оглядываюсь на него через плечо, пытаясь разобраться в его эвфемизмах.

– И какая твоя основная работа? – спрашиваю я.

Эзра удивленно смотрит на меня, словно забыл, что я тоже здесь.

– Что?

– Ты сказал, что подрабатываешь в гараже Маркуса, а это значит, что это твоя вторая работа. Тогда первая какая?

Он задерживает на мне взгляд, прежде чем на его лице медленно расползается улыбка.

– Жить в свое удовольствие, Пруденс. Это занимает все время.

Я закатываю глаза, и он снова обращается к Ари.

– Не тебя ли я видел на вечеринке у костра? С гитарой?

– Да, это была я, – отвечает Ари.

– Ты здорово играешь. Я не узнал ни одной песни.

– О! Я сама написала большинство из них. Ну, в смысле, некоторые. Не все. Кажется, в тот вечер я еще играла что-то из Дженис Джоплин и Кэрол Кинг, если мне память не изменяет… Они определенно не мои. Понятное дело.

Я поглядываю на Ари. Она краснеет. Мой взгляд возвращается к Эзре, но тому, кажется, невдомек, что он заставляет ее нервничать. Я никогда особо не задумывалась о внешности Эзры Кента, да и Квинта тоже… до недавнего времени. Наверное, Эзру можно было бы назвать красавчиком. В нешаблонном смысле. Он худой, бледный, веснушчатый, но не ярко-рыжий – его волосы на оттенок темнее. Он не стрижется коротко – волосы у него длиной чуть ниже ушей. Образ завершает улыбка смутьяна.

Только теперь я это замечаю.

Мне интересно, с каких пор это замечает Ари. Похоже, я что-то пропустила.

Я откашливаюсь.

– Эзра, ты пристегнулся?

Ари ахает, сворачивает на обочину и резко тормозит. Квинт чертыхается и оборачивается, чтобы убедиться, что с клеткой сзади все в порядке.

– Простите! Извините! – В глазах Ари – волнение и испуг. – Ты же должен быть пристегнут!

– Ладно, ладно. Успокойся. – Эзра откидывается на спинку заднего сиденья и пристегивается ремнем безопасности. – Вот. Теперь все как надо.

Повисает неловкая пауза. Ари выезжает обратно на дорогу.

– Слушай, Квинт, – разряжает обстановку Джуд. – И давно ты работаешь волонтером в Центре?

Я смотрю в боковое зеркало машины. Квинт поворачивает голову, и я могу видеть уголок его рта, когда он отвечает:

– Да я там вырос, можно сказать. Правда, мне разрешили официально стать волонтером только в четырнадцать. Но я помогаю с самого детства.

– Ты работаешь там весь год?

– Ага. Весна – самый напряженный сезон, когда мы принимаем животных почти каждый день. Нам вечно не хватает рабочих рук. Но учителя, в основном, относятся к этому с пониманием и идут навстречу.

– Говорят, жизнь – лучший учитель, – вступает в разговор Ари.

– А ты где учишься? – спрашивает Эзра.

– В Святой Агнессе, – отвечает она.

Эзра тихо присвистывает.

– Мне всегда нравились девушки в школьной форме.

Ари снова краснеет.

Я оборачиваюсь и буравлю Эзру взглядом.

– Ты совсем не думаешь, что говоришь?

Он недоуменно смотрит на меня.

– В каком смысле?

Я качаю головой.

Разговор возвращается к Центру спасения. Квинт, кажется, немало удивлен, когда Джуд и Ари начинают засыпать его вопросами о животных, об уходе за ними, о том, что мы делаем как волонтеры. Я чувствую, что он бросает на меня растерянные взгляды, но упорно смотрю в окно, рассматривая пальмы вдоль дороги.

По правде говоря, я почти ничего не рассказывала им о Центре и о своем волонтерстве. Да и рассказывать, по большому счету, было нечего. Планирование большой уборки пляжей – пожалуй, самое захватывающее, чем я до сих пор занималась. Впрочем, теперь я могу добавить и сегодняшнее спасение морского льва. А так почти четыре недели пролетели в кухне, где я возилась с рыбьими потрохами, готовила пюре, драила ведра и посуду.

Но сейчас я чувствую их искренний интерес, который наблюдала и в толпе людей на пляже. Сталкиваясь нос к носу с несчастным существом, поневоле становишься вовлеченным в его судьбу. И появляется желание помочь.

Я хочу помочь. Больше всего на свете хочу помочь этому бедному животному в багажнике машины Ари.

Ари осмеливается превысить скорость на пять миль в час, что для нее практически драг-рейсинг[49]. До Центра уже рукой подать, но кажется, что нам понадобится месяц, чтобы добраться туда. Сердце подкатывает к горлу. Морской лев молчит, и это молчание хуже всякой пытки.

Наконец мы въезжаем на гравийную стоянку. Роза и доктор Джиндал ждут нас, и следующие несколько минут проходят в страшной суматохе. Мы с друзьями отходим на задний план, когда клетку вытаскивают из машины и быстро заносят в здание Центра. Я знаю, что пациента понесут в смотровой кабинет. Мы нерешительно следуем за ним, стараясь держаться в сторонке, и торчим в узком коридоре, пока морскому льву – еще живому, хотя и едва-едва – вводят физиологические растворы. Пока осматривают его глаза и раны. Пока Квинт готовит смесь протеинов с электролитами. Вкусное рыбное пюре будет позже.

Я замечаю, как Джуд морщит нос, и не сразу вспоминаю, что они с Ари здесь впервые. И впервые на них обрушивается одуряющий запах рыбы. Забавно, но за последние недели я почти привыкла к нему. Разве могла я предвидеть такое в свой первый рабочий день?

Когда становится ясно, что помощи от меня никакой, я предлагаю им экскурсию. Мы выходим во двор и любуемся тюленями, загорающими на теплом бетонном полу. Морские львы гоняются друг за другом в воде. Морские слоны хлещут ластами по спинам, посыпая себя воображаемым песком – инстинктивный механизм самоохлаждения в дикой природе.

Все потрясены. Конечно, Эзра бывал здесь и раньше, но Джуд и Ари явно под впечатлением. Ари воркует, в восторге от этих очаровательных существ. Но, когда она присаживается на корточки рядом с закрытой калиткой, чтобы пообщаться с тюленем по имени Келпи, мне, к сожалению, приходится взять ее за плечи и уговорить отойти подальше.

– На самом деле нам не разрешают общаться с ними, – печально говорю я, вспоминая, как Квинт объяснял мне это в один из моих первых дней.

Ари озадаченно смотрит на меня. Уверена, такой же взгляд я тогда бросила на Квинта.

– Нас просят ограничивать общение с животными, насколько это возможно, – объясняю я. – Чтобы они не привыкали к нам. Мы не должны разговаривать с ними, играть и вообще взаимодействовать, за исключением того, что предписано протоколом ухода.

– Но они такие милые, – говорит Ари, оглядываясь на Келпи. – Разве можно устоять?

Честно говоря, до сих пор мне было все равно. Квинт сказал не привязываться к животным, я так и делала. Подумаешь, что тут такого?

– Легче, если думать о них как о диких животных. Это же не домашние питомцы. Цель состоит в том, чтобы выпустить их обратно в океан, а если они приручены, им может быть труднее выжить там. К тому же мы не хотим, чтобы они чувствовали себя слишком комфортно рядом с людьми. Если они приблизятся к человеку на пляже или в воде – кто знает, что может случиться?

Я вижу понимание на их лицах, все еще омраченных разочарованием. Я их не виню. Зачем кому-то проводить здесь столько времени, если нельзя пообщаться с животными?

Я думаю о морском львенке в смотровой уже как о своем подопечном и могу сказать, что мне будет намного труднее не привязаться к нему. Черт возьми, да я уже привязалась.

Но в то же время я безумно хочу, чтобы он выкарабкался. Окреп. Чтобы смог вернуться домой.

– Это очень грустно, – говорит Ари, отходя от вольера, где морские львы устроили чехарду. – Я представляла тебя здесь… не знаю. В обнимку с ними или что-то в этом роде.

Я смеюсь:

– Не совсем точная картина.

И тут меня осеняет…

– Кстати, – оживляюсь я, и сердце заходится от радости, – позвольте мне представить вас Луне.

Я веду их обратно внутрь, к одному из вольеров. Он оборудован специально для Луны, морской львицы, которую привезли во второй раз в день моего первого визита в Центр. В отличие от животных в других загонах, у нее куча игрушек. Пара мячей, собачья пищалка, кусок веревки…

– Знакомьтесь, это Луна, – говорю я. – Она очень игривая и большая умница. И нас как раз поощряют играть с ней. Нужно, чтобы она как можно сильнее привыкала к присутствию людей.

– Зачем? – спрашивает Эзра, перегнувшись через заборчик. Он поднимает веревку и бросает ее Луне. Веревка приземляется в нескольких дюймах от ее носа. Но, похоже, Луна только-только просыпается после тихого часа и не расположена играть. Она просто смотрит на веревку, зевает, а затем моргает, глядя на Эзру, явно не впечатленная.

– Игривая, говоришь?

– Она просто устала, – объясняю я. – У Луны когнитивное расстройство. Она никогда не сможет прокормить себя в дикой природе, поэтому мы не можем выпустить ее обратно в океан. Вместо этого ее отдадут в зоопарк или еще куда-нибудь.

– Она кусается? – спрашивает Ари.

– Ни разу не видела, чтобы она кого-нибудь укусила, – говорю я, – но волонтеров здесь кусают довольно часто, так что никогда не знаешь наверняка.

Открыв калитку, я захожу в вольер и беру мяч. Подталкиваю его к Луне. Она смотрит на него секунду, затем перекатывается на живот и захватывает мяч челюстями. Немного пожевав, она бросает мяч обратно. Я останавливаю его носком сандалии, поднимаю и снова кидаю. На этот раз она встает на задние ласты и отбрасывает мяч прямо ко мне.

Я улыбаюсь. Не знаю, работал ли с ней кто-нибудь из волонтеров, чтобы научить всем этим трюкам, но я впервые играю в мяч с морским львом, и этот момент, каким бы простым он ни казался, прекрасен.

– Пруденс?

Я ловлю мяч и поворачиваюсь. Квинт присоединяется к нам, и его глаза поблескивают, когда он видит меня в вольере с Луной.

– Развлекаетесь?

– Вообще-то да.

– Мы все поняли, – говорит Эзра, небрежно опираясь локтями о бортик вольера. – Чтобы заставить Пруденс расслабиться, надо стать тюленем.

Я напрягаюсь.

– Она – морской лев, – поправляю я немного мрачно.

Джуд смотрит на меня, потом на Эзру. Он открывает было рот, и я чувствую, что он готов встать на мою защиту, но, к моему удивлению, Квинт его опережает.

– Не будь ослом, Эз.

Эзра выглядит искренне смущенным.

– Неужели я похож на осла?

– Вроде того. Пруденс – молодец. В любом случае, я пришел сообщить вам последние новости.

Эзра переводит взгляд с Квинта на меня. Краем глаза я замечаю, как он задумчиво и оценивающе меня рассматривает. Я сглатываю и выхожу из вольера Луны.

– С ним все будет в порядке?

Квинт сразу понимает, о ком я говорю. Прежде чем он успевает ответить, Луна лает, недовольная тем, что я отвлеклась от нашей игры.

– Извини. – Я бросаю ей мяч. – Продолжим позже, хорошо?

Повернувшись к Квинту, я собираюсь с силами, готовая к любым новостям.

– Ну?

– Начну с того, что это он, – говорит Квинт, – и мы думаем, что с ним все будет в порядке.

Сердце делает кульбит, и я знаю, что не только у меня. Теперь мы все преданы этому животному, и волна радости захлестывает всех нас. Даже Эзра возбужденно вскрикивает:

– Есть!

Квинт предупреждающе поднимает руки.

– Нельзя дать гарантий. Обычно первые сутки мы считаем критическими. Все может случиться. Но Опал настроена оптимистично.

Я делаю, наверное, первый за долгое время полный выдох.

– Итак, – продолжает он, глядя на меня. – Нам нужно имя для его документов. Ты уже придумала?

– Нет. – У меня вырывается смешок облегчения. – Я старалась не думать об этом, пока не узнаю наверняка.

Я прикусываю губу. Конечно, выбор имени не имеет такого уж большого значения. В Центре порой скапливается столько животных, что к концу напряженного сезона их уже называют как попало. Квинт сказал, что однажды дал морской черепахе имя Пикл[50], потому что в тот день он ел сэндвич.

Но для меня это очень важно.

Я думаю о моем морском льве и о том, как он смотрел на меня на пляже. Хотя я знаю, что ему было больно, в его взгляде, кажется, читалось доверие. В голове вдруг звучит голос Джона Леннона: Для чего мы здесь, в этом мире? Точно не для того, чтобы жить в боли и страхе…

– Как насчет Леннона? – предлагаю я. – Пусть будет Джон Леннон?

Квинт задумывается. Уголки его губ подрагивают.

– Я слышал и похуже.

Двадцать семь

Поскольку Джуд и Ари помогли мне с фестивалем, вполне справедливо, что на следующий день я встаю рано утром, чтобы помочь в магазине пластинок, прежде чем готовиться к уборке пляжа. Джуд – не жаворонок. Все лето он жалуется на то, что вынужден тащиться в магазин к восьми утра, чтобы проверить запасы товара, привести в порядок мусорные баки и протереть стекла витрин. Джуд считает, что так папа наказывает его за то, что он бросил уроки игры на гитаре много лет назад.

Папа, однако, как всегда бодр. Он отпирает дверь магазина и впускает нас. У папы золотое правило: первым делом, как и дома, нужно выбрать песню для утреннего настроения.

– Какие будут пожелания?

Джуд зевает и запихивает в рот последние кусочки вафли из тостера.

Я подумываю попросить что-нибудь из «Битлз», но понимаю, что это прозвучит как заезженная пластинка (кто бы говорил?), поэтому просто пожимаю плечами, оставляя выбор за папой. Через минуту из динамиков доносится полный страсти голос Джима Моррисона.

– Хорошо, моя маленькая помощница, – говорит папа, пританцовывая между рядами полок. – Тебе поручаю поработать метлой. И проследи, чтобы тротуар тоже был чистым. Люди тащат сюда с пляжа кучи песка. Джуд, не хочешь открыть коробки, которые прислали вчера? Нужно обновить ассортимент.

– Хочешь, поменяемся? – предлагаю я Джуду. Он ворчит, но качает головой и исчезает в кладовке.

Я нахожу метлу и принимаюсь за работу. Ари приходит через несколько минут с подносом кофе мокко из кофейни «Ява Джайв». Она принесла кофе и для папы, и он прижимает обе руки к сердцу:

– Нанять тебя было лучшим решением, которое я когда-либо принимал, – говорит он, когда она вручает ему кофе. – А теперь за работу.

– Да-да, – щебечет Ари. Она достает из кладовки жидкость для чистки стекол и бумажные полотенца и выходит следом за мной на крыльцо.

Папа прав. Раньше я этого не замечала, но на тротуаре тонна песка. А мы ведь довольно далеко от пляжа. Как это вообще происходит?

– Как поживает наш маленький друг морской лев? – спрашивает Ари, брызгая чистящим средством на стеклянную дверь.

– Хорошо, насколько мне известно. Проведаю его позже, но вчера, когда я уходила, он, кажется, был в полном порядке. Кроме того, вечером я позвонила в редакцию «Кроникл», рассказала им о морском животном, выброшенном на берег во время большого фестиваля, и, конечно, связала это с темой сегодняшнего праздника уборки пляжа и освобождения животных.

Ари смеется:

– Кто бы сомневался.

– Я, конечно, не радуюсь тому, что Леннона выбросило на берег, но грех отказываться от такой рекламы.

Ари отступает назад, проверяя, не осталось ли на двери пятен, прежде чем перейти к широкому панорамному окну.

– Похоже, твой план по спасению Центра спасения продвигается довольно успешно.

– Мы только в начале пути. Но да, похоже, все идет, как намечено.

Ари задумчиво хмыкает.

– Может, ты воспользуешься своей магией и для того чтобы помочь этому месту? – Она понижает голос, хотя я знаю, что в магазине нас не слышно, тем более, когда группа «Дорз» ностальгирует по Улице Любви. – Не говори своему папе, что я это сказала – мне очень нравится здесь работать, – но нам бы не помешало немного хорошей рекламы. Или, может, что-то вроде косметического омоложения?

Я перестаю подметать и осматриваю фасад магазина. Я столько раз бывала здесь за эти годы, но почему-то никогда не присматривалась к зданию. Ари права. На оштукатуренной стене облупилась желтая краска. На неоновой вывеске «ВЕНЧЕРС ВИНИЛ» пара букв не горит – кто знает, как давно? – и снаружи магазин выглядит… ну, скажем так, слегка старомодным. Но не в крутом ретро-стиле. Просто потрепанным, усталым.

Единственная спасительная фишка – это витрина, которую Джуд обновил неделю назад, выставив множество красно-бело-голубых обложек альбомов в стиле национального праздника. А еще он взял несколько поцарапанных или разбитых пластинок, нарисовал на них фейерверки и повесил на ленту под потолком. Я не слишком доверяю брату в таких вещах, но иногда он бывает довольно изобретательным. Его художественные способности определенно выходят за рамки рисования игровых монстров.

Интересно, как бы выглядел фасад под свежим слоем краски цвета морской волны? И, может быть, с ярко-оранжевой дверью, которая так и манит зайти внутрь. О-о, мы могли бы устроить грандиозную вечеринку по случаю реновации!

Я одергиваю себя, стараясь остановить поток фантазий, прежде чем меня унесет в несбыточные дали. Сегодня мой мозг полностью занят спасением одного бизнеса. С двумя мне не справиться.

– Может, вам с Джудом стоит поговорить с папой, – говорю я. – Если у вас есть идеи по развитию бизнеса, я уверена, он с радостью их выслушает.

Ари поворачивается ко мне. Она выглядит немного смущенной, но и взволнованной.

– На самом деле, у меня была мысль, но… не знаю. Она может показаться абсурдной. И я сама не пойму, хорошая это идея или нет.

– Я вся внимание.

– Ну, я как бы позаимствовала эту идею у Карлоса с его еженедельным караоке. Что, если магазин начнет проводить еженедельные вечера открытого микрофона?

Я морщу лоб, глядя в окно.

– Хм…

– Не здесь. – Ари указывает рулоном бумажных полотенец на магазин. – Я знаю, тут нет места. Но я подумала, что можно объединиться с одним из ресторанов на набережной. Мы могли бы выступить в качестве спонсора. Заказали бы реквизит с логотипом магазина – скажем, гитарные медиаторы или наклейки на бампер или что-то еще? Раздавали бы купоны на скидки, чтобы люди приходили и получали десять процентов от стоимости покупки? – Она пожимает плечами. – Как думаешь?

Я улыбаюсь.

– Думаю, стоит попробовать. А ты бы стала ведущей этих вечеров открытого микрофона?

Она сникает.

– Насчет ведущей не уверена. Но… у тебя бы это здорово получилось.

Я улыбаюсь, потому что это комплимент, но все же задаюсь вопросом, сколько раз мне пришлось бы провести такой концерт, чтобы окончательно избавиться от паники перед выходом на сцену.

– Как бы то ни было, я думаю, ты в этой роли тоже была бы великолепна. – Я заканчиваю подметать тротуар. – Тебе нужно рассказать об этом папе, узнать, что он думает. – Я хмурюсь, вдруг кое-что вспомнив.

– Кстати. Помнишь, я предлагала тебе свой синтезатор? Я спросила у родителей, и оказалось, что они его продали, поскольку он только пыль собирал. Извини.

– О, ничего страшного, – говорит она. – Я как-нибудь наведаюсь в «Брасс энд Киз». Если вообще решу, что мне это нужно.

«Брасс энд Киз» – местный магазин музыкальных инструментов, еще одно место, где Ари хорошо знают. Что-то подсказывает мне, что любой синтезатор, который она там купит, будет намного лучше того, что мои родители нашли в ломбарде много лет назад.

Я смотрю на часы.

– Так, мне пора. Если я опоздаю, уверена, Квинт мне этого не забудет до конца моих дней.

Я возвращаюсь в магазин и ставлю метлу в кладовку. Джуд достает из картонной коробки новенькие виниловые альбомы, запаянные в целлофан.

Я узнаю исполнителя на обложке. Садашив, британский поп-певец, прославившийся в последние несколько лет как модернизатор старых шаблонов. Его популярность вряд ли пострадала от того, что он божественно красив. Кажется, в прошлом году его даже признали самым сексуальным мужчиной в мире по версии журнала People, хотя я почти уверена, что он еще подросток.

Конечно, я знаю все это только потому, что и Пенни, и Люси одержимы им, как и многие девчонки в нашей школе.

– Ого! – Я заглядываю через плечо Джуда. – Не знала, что современные исполнители до сих пор выпускают винил.

– О, да. – Джуд раскладывает пластинки, чтобы наклеить на них ценники. – Это последний писк. Вот эти, – он постукивает по стопке пластинок Садашива, – будут нарасхват. – Он понижает голос до шепота. – Когда мы с Ари сказали папе, что у этого парня выходит новый альбом, первое, что он спросил: «Сада-кто?». – Джуд закатывает глаза. – Казалось бы, имея пятерых детей, можно быть и более продвинутым.

– Людям нравится то, что им нравится. Слушай, мне пора идти. Еще раз спасибо за помощь на вчерашнем фестивале.

– Увидимся, сестренка. Удачи вам сегодня.

– Папа? – кричу я, возвращаясь в торговый зал.

– Я здесь.

В очках для чтения, он стоит за прилавком, что-то проверяя в бухгалтерской книге.

– Мне нужно идти. Могу я оставить здесь немного флаеров? – Я достаю из сумки то, что не успели раздать вчера, и выкладываю на прилавок. – Может, если кто-нибудь придет сегодня утром, ты расскажешь им об уборке?

– Я не только расскажу им об уборке, – говорит он, сдвинув очки на кончик носа, – но и пригрожу продавать им только пластинки Ванилла Айс, пока они не пообещают прийти.

– Может, не стоит так радикально?

Звенит колокольчик над дверью, и я оборачиваюсь, готовая попрощаться с Ари.

Но в магазин заходит не Ари.

Я застываю на месте.

Это Майя. Майя Ливингстон. Она выглядит как модель – в толстовке оверсайз с эмблемой UCLA[51], длиной почти до колен, бледно-розовых леггинсах и шлепанцах. Не знаю, завидую я или просто впечатлена. Скорее, все-таки ошеломлена. Что она здесь делает?

– Добро пожаловать! – говорит папа. – Познакомьтесь с нашей коллекцией пластинок. Дайте мне знать, если понадобится моя помощь. И, пожалуйста, – он берет верхнюю листовку из стопки, – не пропустите сегодняшнее мероприятие по уборке пляжа…

Я накрываю его руку ладонью.

– Все в порядке, пап. – Я заставляю себя улыбнуться.

– Привет, Майя.

– Ой. Привет, Пруденс. – Она удивленно моргает. – Я не знала, что ты здесь работаешь.

– На самом деле, нет. Просто помогаю сегодня утром. Э-э… это мой папа.

– Добро пожаловать, всегда рады друзьям Пруденс!

Она смущенно хихикает, пробираясь между рядами пластинок.

– Спасибо. Э-э… Я знаю, что она вышла только вчера, но нет ли у вас случайно новой пластинки Садашива?

Папа недоуменно смотрит на нее.

– Сада-кого?

Я закатываю глаза.

Майя начинает повторять:

– Сада…

– Не обращай на него внимания, – говорю я. И, собравшись с духом, поскольку встреча обещает быть неловкой, прикладываю ладони рупором ко рту и кричу: – Эй, Джуд! У нас клиент, спрашивает новый альбом Садашива.

Сзади раздается шорох, и появляется Джуд с пластинкой в руке.

– Видишь, пап? Я же говорил, что они будут… – Он видит Майю и замирает, широко распахнув глаза. – Э-э… Бестселлерами… Майя! Привет!

Майя улыбается, но в ее взгляде сквозит неуверенность, и мне интересно, думает ли она о том, что говорила о Джуде на вечеринке у костра, и о том, что он мог это слышать.

Я напрягаюсь, согнув пальцы. Если она скажет Джуду что-нибудь, хотя бы чуть-чуть обидное, я призову всю силу мироздания и раздавлю ее, как букашку.

Но тут взгляд Майи падает на пластинку, и ее лицо загорается. Бросившись вперед, она выхватывает у Джуда вожделенный альбом и, вцепившись в него обеими руками, впивается взглядом в восхитительное лицо Садашива. Хотя он и британский артист, но индийского происхождения, с вьющимися черными волосами и такими густыми ресницами, что кажется, будто у него перманентная подводка для глаз. И это только начало. Я слышала, как Пенни и Люси ведут за ужином разговоры о его губах, скулах, даже ушах. Серьезно? И что все это значит?

– Я ждала этого несколько месяцев! – говорит Майя, прижимая альбом к груди. – Я так счастлива, что он у вас есть.

– Видите? Виниловые пластинки! – Папа хлопает ладонью по прилавку. – Я знал, что они вернутся, даже к вам, детям. Я говорю об этом уже много лет.

Мне не терпится уйти. Я действительно не хочу опаздывать на уборку. Но щеки Джуда пылают, и я не решаюсь оставить его. Может, ему нужна моральная поддержка? Трудно сказать, если он не может оторвать глаз от Майи, чтобы хотя бы намекнуть мне.

Джуд откашливается.

– Я могу… э-э… еще чем-нибудь помочь?

Она лучезарно улыбается ему, и я вижу, что Джуд с каждым мгновением волнуется все больше.

– Нет, это все, за чем я пришла. Спасибо, Джуд. Я и не знала, что ты здесь работаешь. Какая классная летняя подработка!

Он посмеивается, сильнее заливаясь румянцем, и несет какую-то чушь, обслуживая ее на кассе.

– Ну, если я кому-нибудь понадоблюсь, – говорит Майя, отходя от прилавка, все еще прижимая альбом к груди, – ищите меня дома. Буду слушать это нон-стоп.

– Подождите! Возьмите флаер! – Папа размахивает перед ней голубой листовкой. – Сегодня праздник уборки пляжа! – Он с энтузиазмом подмигивает мне. – Пруденс организует.

– Серьезно? – Майя немного настороженно берет листовку. – Вообще-то я кое-что потеряла на пляже в начале лета.

Я изображаю удивление.

– Да?

– Ага. Это… – Она колеблется и смотрит на листовку. – Знаешь что? Я, наверное, присоединюсь к вам.

– Ладно, только не опаздывай. А то пропустишь самый ценный мусор, – говорю я, совершенно не уверенная в том, что она придет.

– Рада была увидеться, Пруденс. Джуд. – Она машет рукой.

Джуд с мечтательным видом машет в ответ, но она уже повернулась к нему спиной.

Ари возвращается в магазин, протискиваясь мимо Майи. Та останавливается в дверях и щелкает пальцами.

– О, привет! Не ты ли была на вечеринке у костра? С гитарой?

Ари бросает на нее удивленный взгляд.

– Ух ты. Уже второй человек за эти два дня узнает меня после той вечеринки.

Майя усмехается.

– Ты играла потрясающе! Я подслушала твою песню… что-то про… снежинки на берегу…

– «Зимний пляжный блюз»! – восклицает Ари, оживляясь. – Это одна из моих любимых.

– Я никогда не слышала ее раньше, но она такая красивая! Кто ее написал?

Ари тут же съеживается, пытаясь спрятаться в своей скорлупе, и нервно водит носком по деревянным половицам.

– Э-э…

– Это оригинальная композиция Арасели Эскаланте, – встреваю я.

Майя выглядит озадаченной.

– Арасели Эскаланте? – Она смотрит на Джуда, потом на папу. – У вас есть какие-нибудь ее альбомы?

Мы все смеемся, и я беру Ари за локоть.

– Это Ари, – говорю я. – Она – автор песен. И та песня тоже ее.

– О! – Майя хлопает себя ладонью по щеке. – Это так круто! Жаль, что я не умею играть на гитаре. Или петь. Или сочинять… хоть что-нибудь. Я тебе так завидую.

И теперь она вгоняет в краску обоих моих лучших друзей.

Я смотрю на нее, чувствуя себя немного смущенной.

Она ведет себя так естественно. Так мило.

Не то чтобы обычно она ведет себя как сноб или кто-то вроде, но я не могу забыть то, что она говорила о Джуде. Как она полностью списала его со счетов. Как намекала, что он недостоин ее. Я пытаюсь вспомнить ее точные слова, сказанные в тот вечер, но все как в тумане. И все же я знаю, что мне это не послышалось.

– Ну, если ты когда-нибудь запишешь свой диск, – добавляет Майя, – я бы с удовольствием купила.

Она снова машет всем нам и уходит, оставляя странное ощущение вакуума, как будто из магазина выкачали воздух. Эффект Майи Ливингстон.

Я расслабляю пальцы, немного разочарованная тем, что на этот раз мне не удалось использовать свою силу против нее. Что, вероятно, делает меня ужасным, мстительным человеком.

Что же она сказала на пляже? Я ломаю голову, пытаясь вспомнить подробности, но помню лишь, что Кэти сморозила какую-то глупость, назвав «Подземелья и драконы» игрой в поклонение дьяволу, а Майя ее отчитала.

Но дело не только в этом. Было что-то еще.

Она назвала его ботаником? Или это сказала Джанин?

Кто-то сказал, что он пугающий. И, о! Одержимый. Кто-то определенно намекал на то, что Джуд одержим Майей. Но была ли это она или кто-то из ее подруг?

Но она определенно сказала, что он ее не интересует, и Джуд мог услышать! Это непростительно. Это просто бессердечно! И… и…

Честно.

Я так полагаю.

Она была честна. И, если она действительно не знала, что Джуд где-то рядом и может слышать их разговор…

– Она мне понравилась, – говорит папа, прерывая ход моих неприятных мыслей. Он хлопает в ладоши, как будто только что выполнил дневную норму. – У вас, ребята, замечательные друзья.

Я встряхиваюсь, прежде чем мой мозг бросится в очередную бездонную кроличью нору.

– Мне очень, очень нужно идти.

– Да, вперед! – командует отец. – Сделай этот мир лучше! А если наткнешься на туристов, отправляй их в нашу сторону, ладно? Толпы отдыхающих уже прибывают, так что надо этим воспользоваться.

Я киваю, но на самом деле не слушаю его. Мое внимание переключается на Джуда.

– Ты в порядке?

Он стоит у прилавка и выглядит расстроенным и задумчивым.

– Я совсем не похож на Садашива.

Я стараюсь не смеяться над этим вопиюще очевидным утверждением, потому что Джуд явно огорчен этим фактом. Я сочувственно смотрю на него.

– Джуд, он, кажется, самый сексуальный мужчина на свете. Постарайся не быть столь строгим к себе.

Двадцать восемь

Я бегу по пляжу, и Квинт многозначительно смотрит на меня. Он уже установил пару столов и притащил коробки с инвентарем. И теперь устраивает целое шоу, выразительно поглядывая на несуществующие часы.

– Пруденс Барнетт, ты опоздала. Знаешь, мое время тоже ценно. Что случилось с верой в пунктуальность?

Я хмурюсь:

– Очень мило. Мое единственное опоздание едва ли оправдывает целый год твоих.

– Возможно. Но лиха беда начало.

Я хлопаю в ладоши, осматривая коробки.

– Что нужно делать?

– Помоги мне поставить палатку.

Он принес большую белую палатку и колышки, чтобы закрепить ее на песке. Квинт даже сделал баннер с лозунгом «СВОБОДА ДЛЯ НАС, СВОБОДА ДЛЯ НАШЕЙ ДИКОЙ ПРИРОДЫ». Внизу, более мелким шрифтом, написано: «Узнайте больше о Центре спасения морских животных Фортуна-Бич!».

Мы управляемся с выгрузкой инвентаря – многоразовых мешков для мусора, грабберов, перчаток – за несколько минут до назначенного времени. Я оглядываюсь по сторонам в надежде увидеть огромную толпу людей, направляющихся в нашу сторону, готовых приступить к грандиозной уборке пляжа.

Но то, что я вижу, вызывает тревогу.

Я вижу разбросанные повсюду голубые бумажки.

Море бумажек.

– Вот так изъян в нашем грандиозном плане, – говорю я, подталкивая Квинта локтем. – Почему-то мне кажется, что половина мусора здесь сегодня…

– Наши флаеры. – Отвечает он с иронией. – Я тоже заметил.

– Люди – придурки.

– По крайней мере, мы здесь, чтобы убрать их, а заодно и кучу пластика и всякого хлама. Это все равно победа.

Я застегиваю молнию толстовки до самого подбородка. Ветер сегодня просто зверский. Надеюсь, мы не устанем до изнеможения к началу освобождения животных. В Фортуна-Бич солнечно и тепло триста двадцать дней в году, а это значит, что остальные сорок пять дней мы все дрожим от холода. Люди спешат укрыться при малейшем намеке на дождь, и даже неожиданный холодный фронт может превратить Мейн-стрит в город-призрак.

Нервы начинают гудеть, когда через пять, а потом и десять минут после объявленного старта уборки мы с Квинтом по-прежнему одни на пляже. Мы ведем легкую светскую беседу. Занимаем руки приведением в порядок стопок многоразовых мешков.

Но я знаю, что он думает о том же, о чем и я.

Что, если это гигантский провал? Что, если никто не придет?

И вот, через пятнадцать минут… они приходят. Поначалу только редкие любопытные отдыхающие. Но потом людей становится все больше. Среди них и те, кого я знаю, и совсем незнакомые.

Конечно, их количество – ничто по сравнению со вчерашним фестивалем, но оно продолжает расти. И, что самое приятное, люди, кажется, горят желанием поучаствовать.

Я вздыхаю с облегчением.

Люди пришли. Они узнают о Центре и его пациентах. Они помогут.

Если повезет, они пожертвуют немного денег.

Мы с Квинтом стараемся приветствовать всех, рассказываем о Центре, раздавая мешки и латексные перчатки. Люди начинают расходиться по берегу, прочесывая пляж в поисках мусора, оставшегося со вчерашнего фестиваля. Мне приятно видеть много родителей с детьми, которые собирают мусор с таким же энтузиазмом, как ракушки и камни.

На стол, при входе в палатку, мы поставили большую стеклянную чашу для пожертвований, и я ловлю себя на том, что то и дело поглядываю на нее, с ликованием замечая, что там уже скапливаются зеленые купюры и мелочь. Хотелось бы, конечно, прикинуть, сколько денег внутри, но точно сказать невозможно. Интересно, это долларовые бумажки или двадцатки? Придется мучиться неизвестностью до конца мероприятия.

– Все готово к празднику освобождения? – спрашиваю я Квинта, открывая очередную коробку с перчатками.

– Пациентов готовят к отправке, – говорит Квинт. – Их привезут сюда через час.

– Отлично.

– Должен признать, Пруденс, что объединение уборки с освобождением животных – гениальная идея. Все спрашивают, когда начнут выпускать животных. Сегодня утром об этом написали в газете?

Я пожимаю плечами:

– Ну, я вчера позвонила в «Кроникл» и рассказала историю о том, как нашла Леннона. Грех было не упомянуть о сегодняшнем событии.

Он сияет, поглядывая на меня искоса.

– Ты все-таки мастер в таких делах.

Я снова пожимаю плечами:

– Мы должны использовать наши сильные стороны, и думаю, никто не сможет устоять перед этими милыми мордочками.

– Я уж точно не могу. – Он прищуривается и как будто удерживает мой взгляд чуть дольше, чем необходимо, прежде чем отвернуться, чтобы достать еще одну стопку мешков из картонной коробки.

По телу разливается тепло. Я сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от улыбки, потому что уверена, что на самом деле его взгляд ничего не значил.

Я разглядываю толпу, выискивая знакомые лица. Ари и Джуд сказали, что постараются прийти после работы, но не думаю, что у них получится. Зато я вижу многих ребят из школы. Не то чтобы моих друзей, но просто приятелей или тех, кого я встречаю в коридорах. Я замечаю учительницу английского, которая преподавала у нас в восьмом классе, библиотекаря из публичной библиотеки и даже Карлоса, которого никогда раньше не видела за пределами «Энканто».

Около одиннадцати утра наступает нечто похожее на ажиотаж. Мы с Квинтом раздаем мешки направо и налево, подсказываем людям, куда выбрасывать мусор и вторсырье из наполненных мешков, и призываем их продвигаться дальше по пляжу, куда еще не добрались первые партии добровольцев.

– Это, без сомнения, лучшая пляжная вечеринка, на которой я когда-либо бывал!

Я удивленно поднимаю глаза. К палатке, улыбаясь, приближаются мои родители.

Папа держит за руку Элли. И Пенни тоже с ними. Сжимает что-то в руках.

Я выхожу им навстречу. Мама заключает меня в объятия.

– Привет! Что вы тут делаете, ребята? Папа, почему ты не в магазине?

– Хотели сделать тебе сюрприз, – говорит он. – К тому же Джуд и Ари прекрасно справляются. И знаю, знаю, ты, наверное, предпочла бы, чтобы они пришли вместо твоего старика, но… что я могу сказать? Мы с твоей мамой просто умираем от желания увидеть, над чем ты так усердно работала последние несколько недель!

– Смотри, что я нашла! – Пенни показывает мне разбитые ракушки, которые держит в руках.

– Одну из них я нашла! – встревает Элли, пытаясь заглянуть в ладони Пенни. Она тычет пальцем в осколок ракушки. – Вот эту.

– Да, это Элли нашла, – уступает Пенни.

Я улыбаюсь им обеим. Пенни из тех детей, которые ценят простые радости жизни – то, на что я обычно закатываю глаза, – но сегодня я почти понимаю, что она видит в этих разноцветных обломках.

А Элли? Ну, ее хлебом не корми – дай покопаться в песке. Я замечаю, что она снова надела свое любимое платье с блестящей обезьянкой, и на нем все еще виднеется слабое пятно от томатного сока, которое, вероятно, уже ничем не вывести.

Пятно вызывает у меня неприятный укол вины.

– Я рада, что вы пришли, ребята. А Люси не с вами?

– У нее тренировка по софтболу. – Папа пожимает плечами. – Ох уж эта девчонка.

Ох уж эта девчонка – в нашей семье привычный рефрен, который может относиться к любой из нас и по любому поводу. Я знаю, что в данном случае папа имеет в виду чрезмерно бурную внеклассную и светскую активность Люси. Но точно так же он мог бы прокомментировать увлечение Пенни коллажами из страниц старых словарей и энциклопедий (после чего остаются кучи мусора). Или истерики, которые закатывает Элли, когда не может найти нужную ленту для волос; и даже мою настойчивость в расстановке баночек со специями в алфавитном порядке, потому что это единственный логичный способ.

Ох уж эта девчонка.

– Ладно, – говорю я. – Так вы пришли помочь с уборкой?

– Конечно! – восклицает мама. – Ты делаешь великое дело. Мы так гордимся тобой, Пруденс.

– Похоже, ты добилась высокой явки, – говорит папа. – Я впечатлен.

Я поворачиваюсь к столу, чтобы собрать инвентарь для них, и краем глаза замечаю, что Квинт наблюдает за нами. Он быстро отводит взгляд и делает вид, будто занят перестановкой коробок с перчатками.

Я замираю в нерешительности, пытаясь вспомнить, жаловалась ли я когда-нибудь Пенни на своего ужасного партнера по лабораторным. Она наверняка проболтается, если сложит два и два. Но не могу же я не познакомить их, верно?

Я откашливаюсь.

– Э-э. Мама? Папа? Это Квинт.

Квинта резко поворачивает голову, и улыбается во весь рот. Он приветствует их с необыкновенной любезностью. Мистер Барнетт, миссис Барнетт, приятно познакомиться.

Он восхищается коллекцией ракушек Пенни.

Расспрашивает Элли о платье с обезьянкой и охает с надлежащим изумлением, когда она показывает ему, как блестки меняют цвет, когда проводишь по ним рукой вверх и вниз.

Я наблюдаю за их общением, чувствуя себя ужасно неловко, хотя и не знаю, почему. Кажется, что это важно, но я не могу сказать, насколько меня волнует, нравится ли моей семье Квинт и нравится ли моя семья ему.

В любом случае, это не должно иметь значения.

Это не имеет значения.

Действительно. Никакого.

Папа притворно хмурится:

– Значит, это из-за тебя моя дочь так много работает этим летом и совсем не развлекается? Разве вы, ребята, не знаете, что летние каникулы должны быть потрачены на безделье? А не на эту, – он обводит рукой пляж, – благотворительную чепуху!

Мама закатывает глаза и хватает папу за локоть.

– Он просто шутит. Мы думаем, что это замечательно.

Квинт бросает на меня косой взгляд.

– Хотите верьте, хотите нет, но все это очень весело. По крайней мере, для меня.

У меня екает сердце, когда я впервые осознаю, что и мне тоже весело. Планирование, организация – я чувствую себя в своей стихии.

А Квинт… ну, я бы сказала, что его компания не такая уже невыносимая, как раньше.

Мы с Квинтом машем им вслед, когда они вчетвером уходят со своими мешками. Элли настаивает на том, чтобы ей дали граббер для захвата мусора, хотя зрительно-моторная координация у нее недостаточно хорошо развита, чтобы использовать его должным образом. Я слышу, как мама прибегает к уловке, объявляя условие: кто соберет больше мусора, тот и выберет, что у нас будет на ужин. Элли с криком «скабетти!» мчится по пляжу.

– И ты говоришь, что нет ничего хорошего в младших сестренках?

Я вздрагиваю.

– Иногда они не так уж плохи.

– Мне они показались замечательными.

Я боюсь взглянуть на него, иначе он наверняка увидит, как тает мое сердце от этого простого замечания.

Мы почти наполнили два огромных мусорных бака, когда возле палатки появляется кое-кто еще.

– Привет, Квинт. Пруденс.

Я оборачиваюсь.

Майя наклоняется над столом, сжимая в руке голубой флаер, который папа вручил ей утром в магазине.

От удивления я приоткрываю рот. Даже не верится, что она пришла.

– Привет, Майя! – Квинт сияет. – Пришла помочь? – Он протягивает ей мешок для мусора.

На ее лице мелькает неуверенность, но она быстро скрывает ее за улыбкой… хотя и без особого энтузиазма.

– Вообще-то у меня есть вопрос.

– Валяй. – Квинт откладывает мешок в сторону и подходит к ней. Словно его втягивает в ее орбиту.

Я ощетиниваюсь и тут же начинаю злиться на себя за это.

– Я потеряла кое-что недавно, на вечеринке у костра. – Она заламывает руки. – И вот подумала, может, кто-то из ваших волонтеров подобрал.

– Что именно?

– Сережку. С бриллиантом.

Я отвлекаюсь на другую коробку, снимая клейкую ленту.

Конечно, именно поэтому она здесь. Не для того, чтобы помочь, а чтобы узнать, не нашлась ли ее пропавшая драгоценность.

Странно, но меня утешает мысль о том, что она здесь не для того, чтобы помочь с уборкой. Я знаю, что не должна испытывать таких чувств, но до сих пор потрясена тем, как мило она вела себя утром с Джудом и Ари. И трудно примирить это с моими туманными воспоминаниями о вечеринке у костра.

– О, облом, – сетует Квинт.

Он знает – мы все это знаем, – насколько маловероятно, что пропажа обнаружится. Песок находится в постоянном движении. И такая маленькая вещица, как сережка, может затеряться и исчезнуть в течение нескольких часов, унесенная в море или похороненная до конца времен.

Но… что-то мне подсказывает, что с сережкой Майи такого не случилось. Хотя я не могу знать наверняка, у меня такое чувство, что сережку подобрала та старушка, которую я встретила вчера. Я не разглядела находку, но помню, как она искрилась на солнце.

Я скручиваю клейкую ленту и бросаю ее в мусорный бак рядом с палаткой.

Комок отлетает рикошетом и падает на песок.

Я недовольно фыркаю.

По крайней мере, это хороший повод не смотреть на Майю. Я знаю, что у меня на лице написано чувство вины, даже если… я ничего не делала. Это происки мироздания. Наказания и награды. Карма.

– Мне очень жаль, – говорит Квинт. – Я не припомню, чтобы кто-то сдавал что-то подобное. Эй, Пруденс?

Я застываю на полпути к мусорному баку.

– Никто не приносил сережку?

– Вот такую, – добавляет Майя, вынуждая меня посмотреть ей в глаза. В руке у нее маленькая коробочка, а внутри – одинокая сережка. Бриллиант-солитер в изящной золотой оправе филигранной работы. Бриллиант крупный. Крупнее, чем камень на обручальном кольце моей мамы.

Но что меня поражает в этой сережке, так это ее замок. Он защелкивается, закрывая петлю, что предотвращает выпадение серьги.

У меня есть пара сережек с таким замком, и я знаю, что их практически невозможно потерять, если только рычажок не сломается.

Если только карма не пожелает этого.

– Э-э, нет, – лепечу я с виноватой улыбкой. – Не видела ничего подобного.

– Я могу предупредить добровольцев, чтобы они имели в виду, – предлагает Квинт. – Где ты была, когда потеряла ее?

– Вон там, у скал, – говорит Майя. – Пожалуйста, дай мне знать, если кто-нибудь ее найдет. Эти серьги принадлежали моей бабушке. Они были…

Она замолкает, и мои плечи напрягаются. Ее голос дрожит, когда она продолжает:

– Она умерла в прошлом году, и это ее последний подарок, и… я просто… я приходила сюда почти каждый день после той вечеринки, искала…

Чувство вины царапает горло.

Но я не сделала ничего плохого. Она сама виновата, что потеряла сережку. Это карма!

– Конечно, одна у меня осталась на память. Уже кое-что, – говорит Майя со слабой улыбкой. – Но все-таки не то.

– Мне очень жаль, – говорит Квинт. – Я дам тебе знать, если что-нибудь выяснится.

– Спасибо, Квинт. – Она выдерживает паузу, переводя взгляд на меня.

– Еще хотела сказать… Видеть, как вы работаете вместе и, судя по всему, не замышляете поубивать друг друга – действительно странно. У меня такое чувство, будто я только что ступила в «Сумеречную зону»[52].

Квинт ухмыляется, глядя на меня.

– Ага. И у нас тоже.

– Что ж, это вдохновляет, – говорит Майя и, к моему удивлению, берет мешок для сбора мусора. – Тогда, наверное, пойду выполнять свою часть работы?

Она идет вдоль берега, в сторону скал. Я долго смотрю ей вслед и вижу, как она нагибается, поднимает скомканный голубой флаер и бросает его в мешок.

– Черт, – говорит Квинт. – Это ужасно – потерять что-то настолько памятное. Мой дедушка подарил мне старый бейсбольный мяч, подписанный всей командой «Лос-Анджелес Доджерс» в 1965 году. Если бы с ним что-нибудь случилось, я бы себе этого не простил.

Я делаю глубокий вдох, чтобы избавиться от тяжести в груди.

– Ага. Ужасно.

– Простите, вы – Пруденс Барнетт? – Я оборачиваюсь и вижу мужчину в джинсах и голубой толстовке с надписью «Фортуна-Бич». На шее у него висит массивная фотокамера.

– Да, это я.

– Привет, я – Джейсон Нгуен из «Кроникл». Мы вчера говорили по телефону.

– О, да! Привет! Спасибо, что пришли.

– Как можно пропустить такое событие! С удовольствием напишу продолжение этой истории, чтобы поместить в завтрашний номер газеты. А потом, может, подготовим более подробный репортаж о Центре для следующего воскресного выпуска. Вы не против, если я задам несколько вопросов?

– О, ничего себе. Замечательно. Да, конечно, но… – Я бросаю взгляд на Квинта. Он немало удивлен тем, что наше маленькое событие привлекло внимание настоящего журналиста. – Вам, вероятно, имеет смысл поговорить с Квинтом. Его мама основала Центр спасения, а сам он работает там волонтером гораздо дольше, чем я. К тому же, если вам нужны дополнительные фотографии для статей, он может показать вам на редкость удачные снимки.

Изумление, написанное на лице Квинта, сменяется смущением.

– Было бы здорово, – радуется журналист. Они с Квинтом выходят на пляж, а я, хотя и стараюсь не глазеть, то и дело украдкой поглядываю на них, отвечая на нескончаемые вопросы наших добровольных помощников. Квинт говорит так страстно, язык его тела красноречив, выражение лица меняется от удрученного – думаю, когда он рассказывает истории о печальном состоянии, в котором находят некоторых животных, – до восторженного, когда разговор переходит к более вдохновляющим сюжетам. Скажем, об уникальных характерах наших пациентов и о возвращении их в океан. В ходе интервью журналист делает множество заметок и время от времени фотографирует добровольцев и мусор, который они собирают.

К полудню пляж выглядит безупречно чистым, как будто сюда никогда не ступала нога человека. Мы с Квинтом помогаем волонтерам выгрузить мусор в баки и сортируем вторсырье. Я удивляюсь, когда некоторые из них, проникшись альтруизмом, бросаются нам на помощь.

Наконец Квинт объявляет, что проделана огромная работа, и благодарит всех за участие. Я выступаю с отрепетированной речью о Центре и его миссии (что занимает всего шесть минут моей жизни, как я засекла несколько дней назад), а Квинт звонит своей маме и сообщает, что можно подгонять трейлер.

Пришло время отпустить животных домой.

Двадцать девять

Гудок клаксона привлекает мое внимание к набережной. Фургон с логотипом Центра, въезжает на песчаный пляж. Добровольцы встречают его радостными возгласами. Я слышу, как щелкает камера Джейсона.

Квинт помогает маме развернуть машину так, чтобы задняя часть фургона была обращена к воде. Кажется, что это простой маневр, но ездить по зыбучим пескам довольно рискованно, и каждое лето мы слышим истории о том, как люди теряют свои транспортные средства в океане, потому что подъезжают слишком близко к воде, и колеса увязают в мокром песке. Впрочем, Роза осторожна, да и, кроме того, она, наверное, проделывала это сотни раз.

Когда фургон останавливается, толпа возбужденно подается вперед, держа наготове телефоны и камеры. Нам с Квинтом приходится напомнить всем о необходимости держаться подальше, чтобы оставить тюленям свободный проход к океану. Мне говорили, что большинство животных, завидев разбивающиеся о берег волны, не теряют времени даром – им не терпится спуститься к воде и исчезнуть в гостеприимной бухте. Но, по словам Квинта, иногда животное больше интересуется волонтерами и случайными людьми, которые просто оказались в тот день на пляже. Таким любопытным иногда хочется осмотреть сумки с едой или покататься по песку – в общем, развлечь тех, кто за ними наблюдает. Это оставляет восхитительные воспоминания у всех участников, но в то же время создает немалые трудности для команды спасателей, когда они пытаются уговорить животное идти куда положено.

Роза и Шона выходят из фургона, и Роза приветствует толпу широкой улыбкой, граничащей с эйфорией.

– Ох, – выдыхает она. – Никогда еще столько людей не становилось свидетелями возвращения животных в океан. Я занимаюсь этой работой почти двадцать лет, но впервые наш праздник освобождения стал публичной акцией. Я так счастлива, что вы все смогли присоединиться к нам сегодня, и от всего сердца благодарю вас за то, что вы помогли сделать наш пляж чистым и безопасным для этих удивительных животных. Я думаю, что, увидев, как они счастливы вернуться в свою естественную среду обитания, вы будете так же взволнованы, как и я, тем, что стали частью этого дня. – Она показывает на меня и Квинта. – И я хочу сказать огромное спасибо моему сыну Квинту и нашему новому волонтеру, Пруденс, благодаря которым это событие состоялось.

Я неловко салютую толпе. Люди вежливо аплодируют, хотя и с некоторым нетерпением. Я осмеливаюсь взглянуть на Квинта, и мы обмениваемся гордыми улыбками, а потом… он подмигивает мне.

Мое сердце бьется быстрее.

– После праздника я с радостью отвечу на любые вопросы о Центре, – продолжает Роза, – но сейчас вам, конечно, не до меня. Вы здесь, чтобы увидеть Пеппер, Тириона, Чипа и Нейви, четырех тюленей, которым не терпится вернуться домой.

Роза и Шона открывают заднюю часть фургона, где стоят четыре клетки. Темные глаза и мохнатые усатые морды выглядывают из-за прутьев решеток, и дружное «а-ах!» проносится над толпой.

Мы выгружаем клетки, ставим их на песок. Роза напоминает всем о том, что нельзя приближаться к животным и кормить их.

– Но можно сколько угодно фотографировать, – добавляю я, – и, пожалуйста, ставьте наши теги, если будете публиковать снимки в соцсетях.

За решетчатыми дверцами я вижу оживленных тюленей, с любопытством поглядывающих на океан. В них угадывается непередаваемое ощущение предвкушения.

Клетки открывают.

Трое из четырех тюленей выскакивают наружу с такой скоростью, будто участвуют в Кентукки Дерби[53]. Они прокладывают путь к воде, сбиваясь в кучку, шлепая ластами по песку. Потом ныряют в прибой головами вперед и в считанные секунды исчезают под водой.

Четвертый тюлень, Чип, не такой решительный. Он не спеша высовывает голову из клетки, осматривается по сторонам. Оглядывает толпу и робко, неуверенно выбирается наружу. А потом просто сидит на песке и озирается, словно в замешательстве. Розе и Квинту приходится вытащить из фургона пару досок и с их помощью подталкивать Чипа к воде, как загоняют в хлев упрямого поросенка.

Наконец Чип, кажется, улавливает идею и потихоньку продвигается вперед. Один из других тюленей высовывает голову из воды, словно ждет, когда друг присоединится к нему.

Чип плюхается в океан.

Толпа взрывается радостными криками.

В течение следующих десяти минут тюленей еще можно видеть недалеко от берега, где они играют и ныряют вместе, наслаждаясь новообретенной свободой. Мы все любуемся ими, пытаясь запечатлеть как можно подробнее с помощью наших камер и телефонов.

А потом они уплывают.

Сердце раздувается до размеров ананаса. Я глубоко вдыхаю, пытаясь навсегда закрепить эти мгновения в памяти. Запах океана, порывы ветра, отблески солнечного света. В уголках глаз собирается влага, и. вроде бы, хочется думать, что это от ветра, но оказывается, не я одна вытираю слезы. На самом деле, оглядываясь вокруг, я с удивлением вижу, что даже Майя все еще здесь, и ее глаза тоже поблескивают.

Она ловит мой взгляд, и мы обмениваемся улыбками, одинаково смущенные тем, что наши эмоции прорвались наружу, но и странно связанные этим неповторимым моментом.

Мое внимание привлекает женщина в задних рядах, которую я раньше не замечала.

Дыхание перехватывает. Это же та самая старушка, которая нашла сережку.

Она стоит достаточно далеко, как будто и не участвуя в нашем маленьком празднике, но я уверена, что ей удалось увидеть, как выпускают животных. Улыбка, блуждающая на ее морщинистом лице, говорит об этом.

Я сглатываю и пытаюсь отыскать взглядом Майю, но она уже ушла. Я озираюсь по сторонам и замечаю ее уже у выхода на променад. Ее плечи поникли, а руки засунуты в передний карман той самой толстовки оверсайз.

Я снова смотрю на старушку. На ней тот же пояс с лопаткой, бутылкой воды и маленьким мешочком для находок.

Я напоминаю себе о тех гадостях, что Майя говорила о Джуде.

Я напоминаю себе, что эта милая старушка собирала мусор на нашем пляже не потому, что ей обещали что-то взамен, а просто потому, что это правильно.

Но потом я вспоминаю, как у Майи перехватило горло, когда она рассказывала, что серьги ей подарила бабушка.

В моем сердце вспыхивает война – короткая, но ожесточенная.

Люди начинают расходиться. Многие поговаривают о том, чтобы отправиться в «Ява Джайв» выпить кофе. Я протискиваюсь сквозь толпу и бросаюсь вслед за старушкой, которая тоже уходит.

Когда я подхожу к ней, она настраивает диск на своем металлоискателе.

– Прошу прощения?

Она поднимает глаза, и видно, что ей не сразу удается вспомнить, кто я такая, но потом узнавание отражается на ее лице теплой улыбкой.

– И снова здравствуй.

– Здравствуйте. Э-э… что вы думаете о возвращении животных в океан?

Не знаю, зачем я это говорю, но, наверное, лучше начать со светской беседы, чем сразу приставать с просьбой.

– Это потрясающе, – говорит она. – Я люблю Центр спасения и то, что они делают. Знаешь, за все эти годы, что я брожу по пляжам, мне довелось найти трех выброшенных на берег тюленей и калана. Хорошо, что у нас поблизости есть место, где могут прийти им на помощь.

– Вы тоже спасаете животных? О! Поразительно. Да вы прямо-таки героиня.

Она посмеивается.

– Всего лишь та, кто действительно любит этот город и его пляжи.

– То, что вы делаете, просто замечательно. Я имею в виду, помогаете содержать пляжи в чистоте. Наша уборка прошла на ура, но… вы, вероятно, собрали больше мусора за эти годы, чем все мы, вместе взятые.

Она пожимает плечами.

– Это помогает мне отвлечься от проблем. И к то– му же, мне нравится охотиться за сокровищами. – Она похлопывает по ручке металлоискателя. – Ты бы удивилась, если бы узнала, сколько всего тут можно найти.

Я вижу свой шанс и внутренне собираюсь, стараясь не слишком явно выказывать нетерпение.

– Кстати, об этом. Одна моя знакомая, из нашей школы, кое-что потеряла здесь пару недель назад. Сережку. С бриллиантом.

Женщина вскидывает брови.

– Эта вещь очень дорога для нее. Серьги принадлежали ее бабушке, которая умерла, и… в общем, это печально. Вы случайно не находили ничего подобного?

В какой-то миг, самый короткий, я думаю, что она солжет. В конце концов, настоящая бриллиантовая сережка, возможно, самая ценная из ее находок. Что с возу упало, то пропало, верно?

Но тут она делает шаг ко мне, даже с какой-то пылкостью.

– На самом деле, да. Я действительно нашла бриллиантовую сережку. Сразу после нашего разговора с тобой. Вон там. – Она указывает на то же место, где я видела ее подбирающей что-то ценное.

– О! Здорово. – Меня радует, что она совсем не расстроилась, узнав, что найденное сокровище принадлежит кому-то другому. – Это просто замечательно. Она будет счастлива!

– Но у меня ее больше нет.

Я выдерживаю паузу.

– Что?

– Я уже продала ее. Обычно я так и делаю, когда нахожу что-нибудь ценное. Отношу в ломбард на Седьмой улице. Я бы вернула вырученные за нее деньги, но… – Она морщится. – У меня и денег больше нет.

– Неужели? Но… это было только вчера вечером. – Я мысленно прикидываю. Если она продала сережку сегодня утром, а потом пришла сюда… значит, у нее оставалось не больше двух часов на то, чтобы потратить наличные. Что она могла сделать с такими деньгами? Мне отчаянно хочется спросить, хотя я знаю, что это не мое дело.

– Я знаю. Деньги обычно не так быстро ускользают из моих рук, – улыбается женщина. – Но, когда я вижу достойную цель, такую как помощь Центру спасения животных, не могу отказать себе.

Она жестом указывает на палатку.

Я слежу за ее взглядом. Роза беседует с журналистом. Квинт укладывает лишние мешки обратно в коробки. Шона…

Шона завинчивает крышку на стеклянной банке, почти доверху наполненной деньгами.

– О, понимаю.

Я с благоговением смотрю на женщину. Она находит бриллиантовую сережку – повезло, так повезло, – и продает за наличные. А потом сразу же отдает эти деньги Центру спасения животных?

Уму непостижимо. Может, номинировать ее на причисление к лику святых или что-то в этом роде?

Заметив мой взгляд, она смущенно качает головой.

– Просто мне больше не нужны деньги. Я получаю хорошую пенсию, мои дети выросли, у них свои семьи. У меня есть все, чего я могла бы желать в этой жизни. Когда случаются такие неожиданные находки, кажется, что само мироздание посылает их мне, чтобы я могла сделать с их помощью что-то хорошее. Я видела, как ты вчера раздавала флаеры, а сегодня стала свидетелем освобождения этих животных… ну, просто слишком много знаков от вселенной, которые я не захотела игнорировать.

Я киваю:

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду.

– Но все равно остается твоя подруга. Я очень сожалею об этом.

– Ничего… все в порядке. Я что-нибудь придумаю. Может, если я поговорю с хозяином ломбарда, они… вернут сережку. Или еще что-то придет на ум.

Я переступаю с ноги на ногу.

– Я знаю, это не мое дело, но… Не могли бы вы сказать мне, сколько денег они вам дали? Просто чтобы иметь представление о том, за сколько они могут ее продать?

– Кларк, хозяин ломбарда, сказал, что комплект, конечно, стоил бы дороже. Не так уж много людей интересуется только одной сережкой. И он не платит рыночную стоимость. Он же должен и себе оставить какую-то прибыль, естественно…

Я чувствую, что она тянет время и, возможно, немного смущена, хотя не пойму почему.

Пока…

– Но, в любом случае, он заплатил мне за нее тысячу двести.

Такое чувство, будто меня с размаху толкнули в грудь. Я даже отшатываюсь назад.

Меня захлестывает шквал эмоций.

Эта женщина только что отдала тысячу двести долларов, как будто это пустяк – и теперь я уверена, что именно поэтому она и выглядела смущенной. Разумеется, она намеревалась сделать это пожертвование анонимно.

И тут… до меня доходит.

Тысяча двести. Наш фандрайзинг сегодня составил тысячу двести долларов! И это только от одного человека! Мы с Квинтом считали, что нам повезет, если мы заработаем хотя бы половину этой суммы.

Вот только… вправе ли мы оставить себе эти деньги?

У меня голова идет кругом. Как все усложнилось!

– Я очень надеюсь, что это поможет твоей подруге. – Старушка выглядит искренне обеспокоенной. – Было бы ужасно потерять такую семейную реликвию. Но Кларк – разумный парень. Может быть, ты с ним договоришься.

Тридцать

Покупатель товара приобретает только то, что продавец вправе передать. Имущество по-прежнему принадлежит законному владельцу.

Это то, что я узнала после быстрых поисков в Google. Право собственности остается за законным владельцем, независимо от того, кто купил или продал вещь с тех пор. Большинство найденных мною статей относятся к краденой собственности, которую продают ломбардам. Я знаю, что серьга Майи не украдена, но это не меняет дела. Майя остается законной владелицей серьги. Если она пойдет в ломбард и попросит вернуть вещь, они будут обязаны это сделать, тем более, если она докажет, что это ее сережка. Я полагаю, что предъявление парной сережки будет достаточным доказательством.

И это то, что я намерена сделать, независимо от вмешательства мироздания.

Проступок Майи – те обидные слова, что она говорила о моем брате, – не заслуживал наказания, которое она получила. Я убеждена, что она не хотела быть злой в тот день (хотя не могу сказать то же самое о ее подругах). И вот теперь она потеряла драгоценную семейную реликвию. Независимо от ее стоимости, я знаю, что эта сережка всегда будет значить больше для Майи и, возможно, для ее будущих детей и внуков, чем для того, кто купит ее в ломбарде. В том числе и потому, что любой, кто покупает одну серьгу, вероятно, планирует вынуть бриллиант и вставить его в другое ювелирное изделие.

И тогда фамильная реликвия исчезнет навсегда.

Значит, сережка должна быть возвращена Майе.

Но.

Никто из тех, кто оказался вовлечен в эту историю, не совершил ничего плохого.

Старушка совершенно случайно нашла сережку и безо всякого злого умысла решила ее продать.

Кларк, хозяин ломбарда, не сделал ничего предосудительного, когда заплатил за нее тысячу двести долларов.

Центр спасения просто получил эти деньги в качестве пожертвования.

Если я попрошу Розу вернуть мне деньги, чтобы я могла выкупить сережку, это больно ударит по Центру.

Если я скажу Кларку, что Майя – законная владелица, он будет вынужден вернуть сережку, но уплаченных денег уже не вернет, и это повредит ему и его бизнесу.

Я могла бы сказать Майе, что видела ее сережку в ломбарде, и позволить ей самой забрать свою вещь, но это решит лишь одну проблему – избавит меня от неловкого вмешательства в ситуацию.

Так что же мне делать?

Размышления вызывают у меня головную боль, и впервые с момента осознания реальности моей кармической силы я начинаю злиться на нее. Почему мироздание сплело эту сложную паутину и поместило меня в эпицентр?

Я бьюсь над этой загадкой все утро, изо всех сил пытаясь найти решение, от которого никто не пострадает, мысли бегают по кругу, в то время как руки заняты сортировкой и ополаскиванием бесконечного количества рыбы. Только приехав в Центр этим утром, я вспомнила, что Квинта нет в расписании. Он не работает до среды, а в среду выходной у меня, и мне очень неловко от того, что меня это так огорчило.

Квинт Эриксон.

Тот, кто заставлял меня морщиться от отвращения на протяжении стольких месяцев. Тот, кто был источником моего вечного недовольства. Из-за него моя кровь закипала от гнева. И это его я столько раз душила собственными руками в своих фантазиях.

Квинт Эриксон. Совсем не такой, как я о нем думала.

Это проблема для меня – осознание того, что я ошибалась на его счет. Потому что, если я не испытываю к нему ненависти, тогда пустующее место… заполняется совершенно иным чувством.

Что само по себе пугает. Несмотря на то что мы привыкли друг к другу, и он так часто улыбается мне в эти дни (хотя он всем улыбается, напоминаю я себе), несмотря на все это, я не думаю, что нравлюсь Квинту в том самом смысле. Не думаю, что такое возможно. Да, мы стали друзьями, что, конечно, радует меня. Но и огорчает.

Веселый, добродушный, невыносимо обаятельный Квинт Эриксон – и вдруг влюблен в ханжу Пруденс?

Ага. Вот именно.

Так что, может, и к лучшему, что моральная проблема потерянной серьги занимает мои мысли в течение всего рабочего дня. И не позволяет им слишком часто возвращаться к Квинту. Потому что это опасно.

Покончив с приготовлением корма, я быстро навожу порядок в кухне и вешаю фартук на крючок. Прохожу по коридору, осторожно заглядывая в вольеры, чтобы проверить пациентов, которых еще не перевели во двор. Почти половина загонов пустует. Напряженный сезон доставки найденышей закончился, и мне сказали, что Центр почти полностью опустеет до зимы, прежде чем весенний период размножения обернется новым потоком пациентов. После праздника освобождения Роза сказала мне, что, на самом деле, это прекрасное время года, когда нет горячки и можно направить усилия на кампании по сбору средств и работу с местной общиной.

Официально моя работа на сегодня окончена, и я могла бы пойти домой. Меня еще не научили помогать ухаживать за животными, так что, по большому счету, мне больше нечем заняться. Но я не тороплюсь уходить и наблюдаю за тюленем, дремлющим на одеяле, и за волонтером, обрабатывающим зараженную рану одной из морских черепах. Мне интересно, скольких пациентов я могу назвать по имени, не заглядывая в их карты. Удивительно, но я узнаю большинство из них. Существуют явные признаки – скажем, раны или шрамы, оставшиеся после различных травм, и геометрические метки, которые мы выбриваем на шкуре, чтобы отличать их друг от друга. Но есть и другие индивидуальные черты. Уникальная коллекция пятнышек на лбу Джунбаг. Рыжевато-коричневая спина Кловера. Лай Галилея звучит как веселый смех.

Я подхожу к вольеру с морским львом и застываю на месте.

Я сразу узнаю его. Да, затуманенный взгляд выдает его с головой, но думаю, что и без него узнала бы своего любимца.

Я сверяюсь с картой и вижу имя, которое ему дала. Леннон.

– Привет, дружище. – Я опираюсь на низкую перегородку, разделяющую нас. – Как поживаешь?

Леннон поднимает голову, встает на все четыре ласты и ковыляет ко мне. Он выглядел таким крошечным на пляже, и я знаю, что он пока еще не набрал веса здорового морского льва, но сейчас кажется заметно подросшим и окрепшим. Его голова, когда он вот так вытягивается во весь рост, почти доходит мне до пояса. Он тыкается в меня носом, подергивая черными усами, и…

О, я ничего не могу с собой поделать. Я перегибаюсь через перегородку, чтобы погладить его по макушке. Он упирается головой мне в ладонь.

– Боже, какой же ты мягкий. – Я впервые прикасаюсь к морскому животному, и, хотя знаю, что на них охотятся из-за меха, который превращают в роскошные шубы, только теперь понимаю почему. Кому же не хочется завернуться во что-то столь шелковистое и мягкое? Конечно, подобные рассуждения отчасти роднят меня с Круэллой де Виль, но я отмахиваюсь от этой мысли.

– Не волнуйся. Я не стану шить из тебя куртку. В любом случае, здесь никогда не бывает так уж холодно.

Леннон отступает назад и, к моему изумлению, поднимает один ласт и быстро потряхивает им.

– Не может быть, – выдыхаю я. – Ты только что помахал мне?

Он снова тычет в меня носом. Я смеюсь, лаская его, на этот раз безо всяких оговорок, и с удивлением обнаруживаю, что прослезилась от эмоций.

– Я тоже рада тебя видеть. Кажется, дела у тебя гораздо лучше, чем вчера.

Сердце, как воздушный шар, расширяется и раздувается, пока ему не становится тесно в груди.

Я никогда по-настоящему не любила животных. Даже ту песчанку.

Но подумать только! Я внезапно, необъяснимо влюбилась в этого большого ластоногого детеныша.

Я рассматриваю его внимательнее – на пляже времени на это не было. Грудь у него почти золотистая, а голова и спина темнее, как состаренная бронза. Усы у него короче, чем у большинства тюленей, а между глаз заметна россыпь белых пятнышек. Как и у других пациентов, у него теперь есть выбритые на шкурке символы – две черточки и стрелка, указывающая вверх. Я не знаю, что это значит.

Раны на его теле выглядят не так страшно теперь, когда их промыли. Он, может, и пострадал, но выглядит гораздо лучше, чем некоторые животные на фотографиях Квинта.

К тому же он просто красавец. Самый красивый морской лев, которого я когда-либо видела.

Я демонстративно бросаю взгляд на тюленя в соседнем вольере, прежде чем наклониться к Леннону и прошептать:

– Не говори никому, но ты – мой любимчик.

Он несколько раз кивает головой вверх-вниз, как будто для него это не новость. Затем начинает кружить по своему скромному жилищу, осматривая одеяло в углу, сливную канавку, маленькую ванну с водой. Он кажется мне не по возрасту развитым, и я думаю, что он не задержится здесь надолго. Очень скоро его переведут во двор, где он подружится с другими животными.

Я вздыхаю.

В первые дни работы в Центре я была уверена, что нет ничего труднее, чем смириться с запахом рыбы, который пропитывает воздух, стены и – к концу дня – волосы и одежду. Но нет, я ошибалась.

Гораздо труднее сдерживать чувства и не привязаться к животным. По крайней мере, теперь я это понимаю. Забавно, что я не видела в этом никакой проблемы, когда все они были для меня просто незнакомыми существами из океана. Это было похоже на ежедневное посещение зоопарка. Можно остановиться и понаблюдать за любимым животным, но довольно скоро становится скучно, и хочется пойти перекусить.

Но с Ленноном все совсем не так. Я привязалась к нему.

Не разговаривайте с животными, просят нас. Не играйте с ними. Старайтесь, по возможности, избегать даже зрительного контакта. Им нельзя полагаться на людей. Нельзя становиться зависимыми.

Но, несмотря на то, что мне это известно, несмотря на то, что все серьезно относятся к соблюдению этого правила, я чувствую в сердце искру неповиновения.

Отойдя от вольера, я оглядываю коридор. Время обеда. У большинства волонтеров перерыв. Роза и Шона где-то поблизости и, вероятно, доктор Джиндал тоже, но сегодня я не видела никого из них.

Убедившись, что на этаже нет людей, я наклоняюсь и откидываю щеколду на калитке. Она распахивается с легким скрипом.

Я захожу в вольер, и Леннон взволнованно лает.

Я успокаиваю его мягким движением рук. Он тут же ковыляет ко мне и пытается укусить за палец.

– Эй, так дело не пойдет, – говорю я, убирая руки за спину. – У меня нет для тебя рыбы.

Хотя он, без сомнения, чует ее запах на моих пальцах.

– Извини. Надо было принести тебе что-нибудь. В следующий раз, ладно?

Я закрываю за собой калитку и опускаю щеколду. На кафельном полу небольшие лужицы, оставшиеся после мытья Леннона, но мне все равно. Прислонившись спиной к стене, я соскальзываю вниз и сажусь рядом с ним.

Он копирует мои движения, поворачиваясь и упираясь задом в стену. Я смеюсь. Этому парню впору выступать в цирке. Может, мне стоит вытащить его отсюда, и мы станем знаменитым дуэтом? Я буду петь в караоке песни «Битлз», а он показывать трюки. Это был бы хит сезона!

– Если бы только ты был моржом, – говорю я, поглаживая его шею. И, радуясь своей находчивости, напеваю шепотом: – Ку-ку-ка-чу[54].

Положив руку ему на спину, я прислоняюсь головой к стене. Мысли тут же возвращаются к двум темам, которые не отпускали меня весь день.

Сережка.

И Квинт.

Я не хочу думать ни о том, ни о другом.

– Итак, завтра вечером я встречаюсь со своей подругой Ари в нашем любимом кафе. Может, и Джуд присоединится к нам. Это мой брат. Ты же видел их обоих, помнишь? В любом случае, мы идем в «Энканто». Там подают убийственно вкусное рагу из морепродуктов. Тебе бы понравилось. Интересно, будет там снова та дама с караоке?

Леннон опускает голову, тыкается носом мне в ногу.

– Нет, я не могу взять тебя с собой в караоке. Извини. Но знаешь, что я сделаю?

Он снова поднимает переднюю ласту и помахивает ею.

– Вот именно. Я приду пораньше, чтобы исправить кармические ошибки. Вознаграждая людей, наказывая… Может быть, от этого на душе станет легче. Я имею в виду, что правосудие, которое я вершила до сих пор, оказалось несложным делом. Большинство людей заслуживает того, что получает. Верно?

В ответ Леннон придвигается поближе и кладет голову мне на бедро.

Я делаю резкий вдох и замираю. Сердце уже готово было разорваться на части, когда он помахал мне, а теперь, думаю, разорвалось. И мне стало тепло и радостно.

– Ладно, обсудим идею дуэта, – бормочу я. – Ты можешь давать сеансы зоотерапии. Я добуду тебе лицензию, хорошо?

Я снова глажу его по макушке, и он перекатывается на бок, прижимаясь ко мне.

– Ох, малыш. Это лучшее, что когда-либо случалось со мной. – Я печально качаю головой. – Но я очень надеюсь, что это не испортит тебе жизнь в океане.

– Значит, тебя это все-таки беспокоит?

Я вздрагиваю, и только голова Леннона на моей ноге удерживает меня от того, чтобы вскочить.

Доктор Джиндал стоит у вольера и смотрит на нас, сложив руки на груди.

Тридцать один

Меня накрывает волной паники – не уволят ли за это? Интересно, они увольняют волонтеров?

– Простите, – лепечу я. – Я знаю, мы не должны с ними общаться. Но…

Но я ничего не могла с собой поделать? Но невозможно было устоять перед этой милой мордочкой? Но он вроде как мой морской лев, так что…

Слова умирают на языке. У меня нет достойного оправдания.

Наверное, мне следовало бы встать. Не только потому, что сидеть – неуважительно по отношению к ней, но и потому, что, оставаясь на месте, я словно даю понять, что не так уж и сожалею о том, что нарушила правила. Наверное, так оно и есть, хотя я думаю, что это неправильно.

К тому же у меня немного затекла задница, и джинсы намокли. Но Леннон все еще держит голову у меня на коленях, так что я не двигаюсь.

– Все в порядке, Пруденс, – говорит доктор Джиндал. – Я тебя не выдам. Я знаю, как легко привязаться к животным, особенно к тем, которых ты помог спасти.

Несмотря на ее доброту, я все еще чувствую себя виноватой.

– Кроме того, – продолжает она, – в случае с Ленноном это не имеет значения.

Я хмурюсь, снова поглаживая Леннона по спине. Его мышцы расслабляются под моей ладонью.

– Что вы имеете в виду?

– Ты не читала его карту?

– Нет, – отвечаю я, бросая взгляд на стену, хотя отсюда не видно таблички с медицинской информацией, где указано все, начиная с того, сколько он весит, и заканчивая назначенным ему лечением. Отчеты – довольно скучное чтение, поэтому после первых двух дней в Центре я перестала их просматривать.

– А в чем дело?

Доктор Джиндал откладывает в сторону стопку почты, которую, оказывается, держала в руках, снимает карту Леннона с крючка, отпирает калитку и заходит внутрь.

Леннон поднимает голову в надежде на угощение.

– У него глазная инфекция, – говорит доктор Джиндал, присаживаясь на корточки рядом с нами.

Я заглядываю ему в глаза. Милые, мягкие, умные глаза, все еще со стеклянным блеском, слегка затуманенные. И теперь я вижу желтоватую слизь во внутреннем уголке одного глаза.

– Он совершенно слеп на левый глаз, – говорит ветеринар, – и теперь инфекция распространилась и на правый.

Мое сердце сжимается.

– Ему больно?

– Не на этой стадии. Но мы мало что можем сделать. Так или иначе он полностью ослепнет.

– Но как же он будет охотиться, если ослепнет? Как выживет?

Она смотрит на меня с сочувствием:

– Он не выживет. Во всяком случае, там.

И я наконец понимаю: Леннон никогда не сможет вернуться в океан.

Словно утомленный нашей беседой, Леннон встает, поворачивается и ковыляет к своей подстилке.

Тяжело опираясь на стену, я поднимаюсь на ноги.

– Что же с ним будет?

– Мы сделаем все возможное, чтобы позаботиться о нем и обеспечить ему комфорт, как и любому из наших пациентов. А когда придет время, его отправят в новый дом.

– В зоопарк.

– Возможно. Есть также океанариумы и заповедники. У Розы много связей. Она найдет для него лучшее место.

Доктор Джиндал кладет руку мне на плечо.

– И все равно ты спасла ему жизнь. Просто это будет совсем другая жизнь, не та, которую он знал раньше.

Я киваю:

– Спасибо, доктор Джиндал. Но его спасение стало результатом усилий множества людей.

– Так всегда бывает, – смеется она. – И ты здесь уже месяц, Пруденс. Можешь звать меня Опал.

Неужели я действительно проработала здесь целый месяц? Время пролетело так быстро.

Теперь я понимаю, почему она не сердится на меня. Если Леннон переедет в зоопарк, его все время будут окружать люди, от смотрителей до шумных детей. Чем больше он приспособится к присутствию людей, тем лучше.

– Не беспокойся о нем, – добавляет Опал. – Он настоящий боец. Поверь мне.

Она выразительно смотрит на меня, и я чувствую, что она верит в счастливую звезду каждого животного, в каком бы плохом состоянии его ни доставили.

– И во всем надо видеть светлую сторону.

– Значит, я могу навещать его? – спрашиваю я.

Она выдерживает паузу, а потом усмехается:

– Конечно. Тогда две светлые стороны.

Она выходит из вольера. Я следую за ней, озадаченная.

– А вторая в чем?

– Леннон – не единственное животное, которое мы не можем выпустить обратно в океан. Сегодня вечером мы собираемся познакомить его с Луной. Если они поладят, мы надеемся, что сможем найти постоянный дом, который примет их обоих.

Я сияю, испытывая облегчение при мысли о том, что у Леннона появится друг, который останется с ним, когда он покинет Центр.

– Почему бы им не поладить?

Она пожимает плечами:

– Как это бывает и у людей, некоторые животные просто… не могут притереться друг к другу. Но точно так же могут со временем и подружиться. Если сегодня между ними не проскочит искра, мы продолжим попытки. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я запираю калитку, и Леннон быстро поднимает взгляд, прежде чем плюхнуться на бок.

– Отдохни, приятель, – шепчу я ему. – Похоже, у тебя вечером пылкое свидание.

Опал усмехается:

– Ты и волонтерствуешь, и сводничаешь.

– Только не говори мне, что ты не думала об этом. Леннон и Луна… звучит очень мило.

– Признаюсь, когда мне сказали, как ты его назвала, это первое, о чем я подумала. – Она улыбается, подхватывая стопку счетов и каталогов. – Во дворе готовят бассейн, который, надеюсь, они скоро разделят друг с другом. Я знаю, у тебя, наверное, уже закончилась смена, но, если хочешь, можешь остаться и посмотреть, как пройдет знакомство.

– Ни за что не пропущу такое.

Кивнув, доктор Джин… – ой, Опал – идет к лестнице. Я поворачиваюсь к вольеру и еще несколько минут наблюдаю за Ленноном.

Хочется верить, что он выглядит довольным, даже в этом крошечном закутке, который не сравнится с бассейном, куда его вскоре переведут. Я знаю, что бассейн ни за что не заменит открытого океана, но верю, что с Ленноном все будет в порядке.

Надеюсь, Роза найдет ему дом неподалеку, и я смогу время от времени навещать его. Интересно, вспомнит ли он меня тогда?

– А я тебя никогда не забуду, – шепчу я.

Его задние ласты подергиваются, и я надеюсь, что он видит хороший сон.

Я уже собираюсь уйти, когда мне на глаза попадается желтый бумажный прямоугольник. Я наклоняюсь и вижу конверт, упавший в вольер.

Я открываю калитку как можно тише, чтобы не потревожить Леннона, и поднимаю конверт. Наверное, он выпал из стопки почты, которую несла Опал.

Я переворачиваю его.

Письмо прислано не нам. Центр значится как обратный адрес. Конверт должен быть отправлен по почте…

Мое сердце подскакивает к горлу.

Грейс Ливингстон

Бульвар Карусель, 612.

Адрес зачеркнут тонким красным маркером.

Рядом стоит штамп почтовой службы. ВОЗВРАТ: СМЕРТЬ АДРЕСАТА.

Ливингстон. Возможно ли, что Грейс Ливингстон – бабушка Майи? Но если так, то какое отношение она имеет к Центру?

Я вскрываю конверт, прежде чем понимаю, что делаю. Внутри – белая открытка с акварельным рисунком морской черепахи на лицевой стороне и надписью, сделанной размашистым почерком: «Спасибо».

Я переворачиваю открытку и узнаю почерк Розы, который часто видела в расписаниях на неделю.

Дорогая миссис Ливингстон,

Мне пришло в голову, что за все годы, в течение которых вы были преданным другом нашего Центра, я никогда лично не выражала своей благодарности вам. Мы получили ваше недавнее пожертвование, и я хочу еще раз сказать, что ваши ежемесячные взносы служат огромным подспорьем в нашей работе по спасению животных и уходе за нашими пациентами.

Из вашего недавнего письма я узнала о вашем ухудшающемся здоровье, что меня глубоко опечалило, но я невероятно польщена тем, что вы решили включить наш Центр в свое завещание. Я обещаю, что вы и ваша щедрость не будут забыты, и мы, сотрудники Центра спасения морских животных Фортуна-Бич, сделаем все возможное, чтобы почтить ваше наследие, будучи заботливыми распорядителями такого дара.

Спасибо, спасибо вам!

Искренне ваша,

Роза Эриксон

Я трижды перечитываю письмо. Недавнее пожертвование. Ежемесячные взносы. Почтить наследие.

Смерть адресата.

Ошеломленная, я засовываю открытку обратно в конверт. Хотя я не могу знать наверняка, у меня нет сомнений в том, что Грейс Ливингстон – бабушка Майи. А то, что она каждый месяц переводила деньги Центру…

Это не просто совпадение.

Это знак.

Послание мироздания.

Внезапно я понимаю, как поступить правильно.

Деньги, собранные во время уборки пляжей, не принадлежат Центру. Их необходимо вернуть хозяину ломбарда, а сережка должна вернуться к Майе. Ее законной владелице.

И это справедливо – потому что наследие Грейс Ливингстон будет жить. Ее щедрые пожертвования Центру будут поступать и впредь.

Я знаю, что должна сделать.

Первым делом я должна убедиться в том, что Шона и Роза работают во дворе. Я жду, пока последние волонтеры закончат обедать и спустятся вниз.

Хотя я знаю, что поступаю правильно – что мироздание на моей стороне, – мое сердце бешено колотится, когда я открываю дверь в кабинет Шоны.

Стеклянная банка стоит на краю ее стола, все еще полная зеленых банкнот и мелочи. Липкими от пота ладонями я прикрываю дверь, но не плотно, а так, чтобы услышать, если кто-то придет.

Ладно. Давай сделаем это по-быстрому.

Я подбегаю к столу и откручиваю крышку банки. Просовываю руку внутрь и хватаю пригоршню наличных. Высыпав все на стол, я начинаю перебирать купюры, но дело движется медленно. Гораздо медленнее, чем я надеялась. Люди не просто бросают деньги в банки для пожертвований. Нет. Они туго сворачивают купюры – прямо как оригами. Мне приходится разворачивать каждую, разглаживая и складывая банкноты стопкой.

На первый взгляд сумма в банке выглядела чрезвычайно многообещающей, но, чем больше денег я вытаскиваю, тем меньше во мне оптимизма. В основном это однодолларовые купюры. Несколько пятерок, пачка двадцаток. Но преимущественно – банкноты достоинством в один доллар.

Скорее всего, старушка опустила свое пожертвование сразу, но я не вижу ни одной пачки сотенных или пятидесятидолларовых купюр. Я продолжаю искать. Разворачивать. Сортировать.

Шея покрывается испариной. Тревога цепко держит за горло. Я вздрагиваю от каждого звука снаружи.

Я не чувствую вины. Я не делаю ничего плохого. Я не ворую. Просто помогаю вернуть сережку Майе, не причиняя никому зла. И это не повредит Центру, убеждаю я себя. Никто даже не узнает, что часть денег пропала, а то, чего люди не знают, не может им навредить.

По крайней мере, этим я себя утешаю и мысленно обещаю поработать еще усерднее на следующем сборе средств, чтобы компенсировать недостачу.

Я слышу громкий топот, неровные шаги. Кто-то заходит в комнату отдыха.

Я замираю.

Я слышу, как кто-то достает что-то из холодильника.

В раковину льется вода.

Снова шаги. Входит кто-то еще…

– О, привет! Ты вернулась!

У меня перехватывает дыхание. Квинт.

– Ага. Наконец-то, – отвечает девичий голос. – Правда, все еще таскаю на себе эту штуку.

Раздается громкий стук.

– Мне нравится, что ты выбрала ярко-розовый. Выглядит дерзко.

Я осмеливаюсь выглянуть в щель. Квинта я не вижу, зато мельком вижу девушку. Это Морган, с кислотно-розовым гипсом на ноге, размалеванным рисунками и надписями. Она пьет воду из алюминиевой бутылки, прислонив к столу костыли.

Она оборачивается в мою сторону.

Я отшатываюсь. Стараюсь не дышать, но воздух болезненно скапливается в груди. Я пытаюсь выдохнуть медленно, бесшумно, но от этого только хуже.

– Ты многое пропустила, – говорит Квинт. – В последнее время здесь столько интересного.

– Да, я слышала, какая-то новая девушка все тут перетряхивает.

– Пруденс. Да. Она… – Он замолкает. Я напрягаюсь, чтобы услышать продолжение, но, похоже, он решил оставить свое мнение при себе.

– Вообще-то вы с ней знакомы. Помнишь, мы попали на караоке-вечеринку? Это она поскользнулась и ударилась головой.

– О, точно. С ней все в порядке?

– Думаю, да.

– Круто. Странная выдалась неделька. Кстати… это мне напомнило о петиции, над которой я работала в тот вечер. Ну, чтобы закрыть эту так называемую ферму. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. Министерство сельского хозяйства подтвердило, что они собираются провести расследование.

– Отлично, – говорит Квинт. – Тебя можно поздравить?

– Пока рано, но да, спасибо. В любом случае. Думаю, я займусь картами пациентов, пока не снимут эту штуку. И все равно так приятно вернуться. Я скучала по всем нашим ребятишкам.

– Они тоже по тебе скучали.

Снова слышен топот – это она на костылях спускается по лестнице. Я дожидаюсь, пока Квинт уходит следом за ней, и наконец позволяю себе выдохнуть и так же быстро сделать новый вдох. Черт возьми, это были самые длинные две минуты в моей жизни.

Я возвращаюсь к разложенным на столе стопкам банкнот. В банке еще полно мелочи, но она меня не интересует. Вряд ли старушка дала нам тысячу двести долларов четвертаками.

Но и того, что имеется, похоже, недостаточно.

Я пересчитываю деньги, начиная с одинокой пятидесятидолларовой купюры, затем перехожу к двадцаткам. Десяткам. Пятеркам.

Задолго до того, как наступает очередь однодолларовых бумажек, я понимаю, что дело нечисто.

В сумме никак не получается тысячи двухсот долларов.

Я беру самую толстую пачку купюр, но даже не утруждаю себя пересчетом. Здесь не больше пятидесяти долларов.

Какого черта? Неужели та женщина солгала мне? И сказала, что отдала деньги Центру, только чтобы я не приставала к ней с просьбой вернуть их в ломбард?

Но она казалась такой милой. Такой искренней.

В голове не укладывается.

И, честно говоря, даже без неожиданного подарка в тысячу двести долларов, разве наши сборы не должны быть более впечатляющими, чем это? Я же видела, что сотни людей подходили с пожертвованиями.

Но, возможно, я просчиталась. Или, может, наивно полагала, что большинство будет давать пятерки и десятки, даже иногда двадцатки, когда на самом деле люди просто выгребали мелочь из карманов.

Раздается стук в дверь.

Дверь открывается – мучительно медленно. Я поднимаю глаза, и дыхание перехватывает.

Квинт стоит в дверном проеме все еще с поднятой рукой.

Он недоуменно моргает и переводит взгляд с моего лица, уже пунцового, на пачку долларовых банкнот в моих руках и наконец на почти пустую банку для пожертвований.

Тридцать два

– Пруденс? – Он хмурится. – Что ты делаешь?

– Прости, пожалуйста! – выпаливаю я, хотя ничего плохого не сделала. Ничего не украла. И мне совершенно не за что просить прощения.

Я начинаю запихивать деньги обратно в банку.

– Я просто сгорала от желания узнать, сколько мы собрали! – Мне удается рассмеяться, но я знаю, как нервно звучит этот смех, как унизительно. У меня дрожат руки. – Неизвестность убивала меня.

Он улыбается, хотя и неуверенно.

– Да, конечно. Я спрашивал Шону, но она сказала, что еще не добралась до этого. Что даст нам знать завтра.

– Черт возьми, завтра! Это же целая вечность! – Кажется, я переигрываю. Я пытаюсь успокоиться, закручивая крышку банки.

– Я знаю. И что?

Я пристально смотрю на него.

– Что?

Он вскидывает брови, жестом указывая на банку:

– Как мы справились?

– О! Э-э… – Я беспомощно пожимаю плечами. – Я только-только рассортировала. Не успела пересчитать.

– О. – Он все еще смотрит скептически, даже когда кивает. – Полагаю, мы оба будем удивлены?

Повисает неловкая пауза, а потом лицо Квинта проясняется.

– Независимо от того, сколько мы собрали, я знаю, что все остались довольны тем, как прошла уборка. Мама сказала, что ей даже звонили несколько человек, узнавали насчет волонтерства.

– Серьезно? Это здорово.

– Да. – Он сжимает губы, и я вижу, что он хочет что-то сказать, но волнение мешает мне догадаться, что именно. Я до смерти боюсь, что он обвинит меня в воровстве. Которого я… не совершала. Которого… не было.

Так ведь?

Нет, нет. Я не воровка. Воры – плохие люди. Я не такая.

Я откашливаюсь и перехватываю инициативу:

– А ты что здесь делаешь? – Но, понимая, что это звучит глупо и виновато, добавляю: – Мне казалось, тебя нет в сегодняшнем расписании.

– Да, у меня выходной. – Он прислоняется к дверному косяку. – Тебе еще не говорили? Про Леннона?

– О! Да. Слепота.

Он кивает, очевидно, ожидая моей реакции. Беспокоится, что меня потрясет эта новость. Но я не захожусь в рыданиях, и он продолжает:

– И они собираются познакомить его с Луной.

– Ах, да! Верно. Конечно, ты пришел поучаствовать в этом.

Он ухмыляется. Его взгляд больше не обвиняет меня, и мой пульс постепенно приходит в норму.

– Потому я и искал тебя. Они готовятся переводить Леннона во двор.

– О, здорово! Пойдем!

Я начинаю протискиваться мимо него, стремясь поскорее выбраться из этого кабинета. Но не успеваю сделать и двух шагов, как Квинт хватает меня за руку.

– Постой, можно тебя кое о чем спросить?

Я оборачиваюсь, и меня охватывает ужас.

– Конечно. Спрашивай.

– Как, э-э… – Он отпускает меня, и на мгновение его рука безвольно повисает. Он почесывает затылок.

– После того как Шона подсчитает пожертвования, как лучше сообщить тебе об этом? Я могу позвонить тебе… или отправить сообщение? Или по электронной почте?

Я недоуменно смотрю на него.

– Хм. Но завтра вторник. Так что… я буду здесь. Ты же можешь просто… сказать мне?

– Верно, за исключением того… Я тут посчитал, и… сегодня твой шестнадцатый день в Центре. И, согласно нашему первоначальному соглашению, это означает, что сегодня твой последний рабочий день.

Я испуганно отшатываюсь. Мой рот складывается в удивленную букву «о», но из него не вылетает ни звука.

Вот она, свобода, думаю я. До конца лета можно делать все, что захочется.

Но почему я не чувствую никакой радости при мысли об этом?

– И если ты вдруг сомневаешься… Я обязательно помогу тебе с докладом. Для мистера Чавеса. Ты выполнила свою часть сделки, так что я…

– Я никуда не уйду.

Квинт замирает.

– Да?

– Я хочу остаться. В смысле… я нужна Леннону. – Я неопределенно указываю в сторону первого этажа. – И у меня еще так много идей насчет того, что можно сделать, чтобы собрать больше денег и осветить работу Центра. Мы только начали. Разве не так?

Его нерешительность сменяется улыбкой.

– Ага. Так и есть. Я просто не знал… я не был уверен насчет твоих планов.

– Ну что ж, теперь уверен.

Я хлопаю его по плечу так, что это может показаться кокетством.

– Брось, Квинт. Ты же меня знаешь. Я не из тех, кто может оставить работу незаконченной.

Его идеальные зубы сверкают в идеальной улыбке.

– Я вроде как рассчитывал на это.

Я задерживаю дыхание.

Рядом со мной, я это чувствую, Квинт тоже дышит через раз.

Роза открывает дверь вольера Луны.

Луна – всегда любопытная и энергичная – не тратит времени даром и вырывается наружу. Но замирает, когда видит Леннона, лениво нежащегося в лучах послеполуденного солнца возле маленького встроенного бассейна. Бассейна, который будет принадлежать им обоим, если они поладят.

Не могу поверить, что я так нервничаю. Момент очень важный. Я хочу, чтобы они стали друзьями. Лучшими друзьями. Какая-то глупая частичка меня даже надеется, что их дружба перерастет в нечто большее. Потому что, если уж переезжать в зоопарк, где суждено прожить остаток дней в окружении стеклянных стен и смотрителей, лучше застрять там вместе с родной душой.

Луна приподнимается на передних ластах и неуверенно ковыляет в сторону Леннона. Он резко вскидывает голову и поворачивает к ней морду. Интересно, насколько хорошо он видит? Не думаю, что он полностью ослеп, но, скорее всего, уже начинает полагаться на другие органы чувств. Леннон перекатывается и тоже привстает, опираясь на задние ласты.

Оба в стойке, один против другого, между ними – бассейн.

Но вот Луна издает радостный лай и бросается вперед, соскальзывая в воду. После нескольких кувырков она вылезает на платформу и устраивается рядом с Ленноном.

Я прижимаю ладони ко рту, ожидая его реакции. Он наклоняет голову набок. Выглядит обескураженным и, возможно, даже недоволен тем, что на его территорию вторгся чужак.

Но потом он приподнимает один ласт и потряхивает им, точно так же, как приветствовал меня.

И плюхается животом прямо на Луну.

У меня вырывается смех, и я хватаю Квинта за руку. Он накрывает мою руку ладонью и сжимает ее. Мы встречаемся глазами, обмениваясь глупыми улыбками.

Первая встреча быстро перерастает в бурное веселье, и Луна с Ленноном начинают гоняться друг за другом по палубе бассейна, ныряя в воду и выныривая обратно. Время от времени они выглядят агрессивно, но это ненадолго. Они играют, испытывают друг друга на прочность. Знакомятся.

Трудно сказать, станут ли они ластоногой парой, но дружба, похоже, завязалась. Я вздыхаю с облегчением, зная, что Леннон не пропадет. Все складывается так, как и должно было быть.

– Хорошо. – Роза хлопает в ладоши. – Я бы назвала это успехом. А теперь давайте оставим их наедине, пусть познакомятся поближе.

Волонтеры расходятся по своим делам, но мы с Квинтом задерживаемся.

Квинт немного отодвигается от меня, и только тогда я понимаю, что его ладонь все еще накрывает мою руку. Но контакт длится еще лишь мгновение.

Я тоже отдергиваю руку, потому что… ну, было бы странно не сделать этого. Как бы мне ни хотелось продолжения.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да. По-моему, это самая красивая сцена, которую я когда-либо видела.

– Даже лучше, чем праздник освобождения?

– Ты сочтешь меня плохим человеком, если я скажу «да»?

– Шона! Что это на тебе?

Мы с Квинтом оглядываемся на соседний бассейн. В возгласе Морган столько ужаса, что я почти ожидаю увидеть Шону в ослепительном трико и чулках в сеточку. Но нет – она одета так же, как и все мы, в желтую футболку и потертые голубые джинсы.

О, и на ней ковбойские сапоги.

Судя по пристальному взгляду Морган, именно сапоги привели ее в бешенство.

Шона шикает на нее, вытряхивая ведро рыбы в бассейн под хор радостного лая тюленей.

– Брось ты эту чепуху, Морган.

Ошеломленная, Морган широко раскидывает руки, балансируя на костылях под мышками.

– Они выглядят настоящими. Скажи мне, что это кожзам. – Она делает пару шагов вперед, хотя их с Шоной разделяет сетчатый забор.

– Я скажу тебе, что это не твое дело, что мне надевать на ноги. – Шона подхватывает пустое ведро и упирает руки в бока. – Я знаю, у тебя особое мнение на этот счет, Морган, но тебе нужно научиться уважать выбор других людей. Сапоги мне понравились, и я решила сделать себе подарок.

– Ты работаешь в Центре спасения животных! – Морган взмахивает костылем, указывая на двор, полный представителей дикой природы. Теперь ее голос звучит громче, привлекая внимание других волонтеров. Мне неловко от того, что мы оказались свидетелями перебранки, но уйти невозможно. Морган машет в сторону одного из тюленей. – Ты бы надела одного из них? Как насчет шубки из котика, если вдруг она тебе «понравится»?

Шона издает звук, полный отвращения, и я могу сказать, что она даже не считает этот комментарий достойным ответа. Но для меня разговор начинает обретать смысл. Я снова перевожу взгляд на сапоги.

Они из змеиной кожи. Вероятно, недешевые.

Шона отворачивается от Морган и идет к зданию.

– Ты либо любишь животных, либо нет! – кричит ей вслед Морган. – Они все заслуживают жизни! И не тебе решать, жить им или нет!

В дверях Шона оборачивается, ее морщинистые щеки полыхают.

– Сапоги винтажные. Я купила их в секонд-хенде у Тони. – Она продолжает, загибая пальцы. – Это вторичное использование, поддержка местного бизнеса и гарантия того, что жертва этих животных имела смысл, и они не просто оказались на свалке.

– Нет, это вклад в культуру, которая ценит моду и тщеславие больше, чем неприкосновенность жизни.

Шона всплескивает руками.

– Вы, молодежь, уж очень высокого мнения о собственной правоте, но доживешь до моих лет и будешь кое-что знать о том, что не стоит спешить осуждать других.

Она разочарованно хмыкает и кричит:

– За работу, ребята! – Затем поворачивается и решительно заходит внутрь. Сетчатая дверь за ней захлопывается.

– Лицемерка, – насмешливо бормочет Морган. Она хватает планшет и вроде бы пытается закончить прерванную работу, но с такой яростью скребет авторучкой, что кажется, будто и бумага чем-то обидела ее. Странно, что она не наделала в листе дыр.

Через несколько секунд, не поднимая глаз, Морган вскидывает руку.

– Все слышали, что она сказала? За работу!

Мы с Квинтом напряженно переглядываемся. Наконец он собирается с духом и медленно, словно приближаясь дикому зверю, идет к Морган.

Теперь я более отчетливо вижу ее гипс. На нем нарисованы сельскохозяйственные животные вперемешку с веганскими лозунгами, выведенными заглавными буквами. ДРУЗЬЯ, А НЕ ЕДА. ЗАНИМАЙТЕСЬ ЛЮБОВЬЮ, А НЕ СОСИСКАМИ. Хоть я и едва знакома с Морган, меня не удивляет то, что она превратила этот медицинский аксессуар в наглядный символ протеста.

– Ты всегда умеешь эффектно обставить свой выход, – говорит Квинт. Она хмурится, и тут ее взгляд падает на его кроссовки.

А потом – на мои.

Я сглатываю.

Интересно, мои кроссовки из натуральной кожи? Вполне возможно. Честно говоря, я никогда не задумывалась об этом. Но меньше всего мне хочется стать следующей мишенью гнева Морган.

Но, либо я прохожу проверку, либо она не может определить тип кожи, либо просто считает, что не стоит затевать еще одну ссору. Морган машет рукой в ту сторону, куда ушла Шона.

– Ненавижу этот аргумент. О, это винтаж, так что все в порядке. Чушь собачья.

Квинт кивает, но я не могу сказать, согласен он с ней или просто пытается ее успокоить.

Думаю, мне тоже следовало бы подыграть ей, но… я не могу.

– Шона в чем-то права. – Я пристраиваюсь рядом с Квинтом. Он бросает на меня предупреждающий взгляд, но я не обращаю внимания. – А ты бы предпочла, чтобы их выбросили на помойку?

– Да! – решительно заявляет Морган. Я замолкаю, удивленная ее резкостью. – Потому что, пока люди покупают и носят все это, индустрия моды будет верить в спрос – а спрос существует, как и рынок сбыта! А это значит, что они будут и дальше производить эти вещи. Убивать невинных животных, растить их в этих ужасных, зверских условиях, и ради чего? Ради пары обуви? Когда у нас полно других материалов, из которых можно сшить сапоги? Это отвратительно. Вот ты бы их надела?

Я морщусь:

– На самом деле, мне не очень нравится змеиная кожа.

Морган закатывает глаза:

– Тоже мне, святоша.

– Послушай, – говорит Квинт, – я не знаю, кто здесь прав, а кто нет, но… у людей разные… принципы и все такое. Шона работает здесь сто лет. Она помогла спасти множество животных. Может быть, все это как-то уравновешивается.

– Хорошая попытка, – усмехается Морган. – Но правда в том, что, если бы змеи были такими же очаровательными, как эти ребята, – она показывает на Леннона и Луну, – тогда у нас был бы другой разговор. Но, как бы то ни было. Ладно. Продолжай жрать свои свиные тако и носить кожаные ботинки.

Она смотрит на мои ноги, и на какое-то мгновение я чувствую себя букашкой.

– Ты ведь работаешь волонтером в Центре спасения животных, так что все в порядке, верно?

Она швыряет планшетку с блокнотом обратно на стол и срывается с места так быстро, как только может, хромая прочь на костылях и с ярко-розовым гипсом на ноге.

Как только она уходит, Квинт тихо присвистывает. – Мне жаль, что все так получилось. Хотелось бы, чтоб она поняла, что легче изменить мнение людей, если разговаривать с ними повежливее, но… – Он пожимает плечами.

Я почти не слушаю.

– Странно, правда, – размышляю я вслух, обращаясь скорее к себе, чем к Квинту, – что какая-то пара винтажных сапог может вызвать столько разных эмоций? Для Шоны – это вторичное использование и поддержка малого бизнеса. Для Морган – это жестокое обращение с животными.

Квинт кивает:

– Мир непрост.

Я понимаю, что то же самое произошло и с рекламным щитом. То, что я сочла непростительным преступлением, Морган воспринимала как нечто совершенно иное. Она видела в этом попытку вступиться за беззащитных коров этого мира, которые, вероятно, не хотят превращаться в чизбургеры.

Но мироздание наказало ее. Мироздание встало на мою сторону.

Я хочу видеть в этом высший смысл, но мироздание украло сережку Майи, и я совершенно уверена, что это плохое решение.

Я хмуро смотрю в небо. Ни на что конкретно. На все сразу. О чем ты думала, Вселенная? Какова твоя конечная цель здесь?

И еще один вопрос не дает мне покоя все это время…

Зачем впутывать меня?

– Эй. – Квинт трогает меня за локоть. – Не принимай ее слова близко к сердцу. Она просто очень сильно переживает из-за всего этого. Но ведь мы делаем все, что в наших силах, верно?

Я поднимаю на него взгляд, не уверенная в том, что это правда. Потому что, если бы все мы действительно делали то, что в наших силах, не было бы необходимости в кармической справедливости.

Тридцать три

– Итого общая сумма пожертвований составляет…

Шона бормочет себе под нос, проверяя что-то на калькуляторе. Деньги из банки разложены на столе в комнате отдыха. Пачки зеленых банкнот и целая куча четвертаков и десятицентовиков.

Я хочу, чтобы сумма, которую она вот-вот назовет, оказалась впечатляющей. Умопомрачительной. Я хочу, чтобы все ахали, ликовали и хлопали друг друга по ладоням.

Но я знаю, каким будет итог. Или, по крайней мере, догадываюсь.

Я стискиваю зубы и готовлюсь изображать удивление.

Мы все собрались в комнате отдыха – я, Роза, Шона, Морган, группа волонтеров… и Квинт. Несмотря на то, что у него выходной. Второй выходной подряд, и все равно он появляется на работе. Я уговариваю себя не фантазировать на этот счет. Вчера он пришел посмотреть, как знакомят Леннона и Луну, а сейчас он здесь, потому что ему интересно узнать, как прошел сбор средств. Нам всем интересно.

Не из-за меня же он приехал.

Роза стучит ладонями по столу, изображая барабанную дробь. Квинт и пара ребят присоединяются к ней.

– Триста шестьдесят четыре доллара, восемнадцать центов!

В комнате на мгновение воцаряется тишина, и я знаю, что она означает разрыв между высокими ожиданиями и разочаровывающей реальностью. Момент величайшего смущения, прежде чем все поспешно попытаются его скрыть.

Я бросаю взгляд на Квинта. Он хмуро смотрит на груду денег, и я знаю, что он чувствует то же самое. Их должно быть больше. Разве их не было больше? Он ловит мой взгляд, и уголки его рта опускаются. Я отвечаю ему тем же.

Он не знает и половины правды. Денег должно быть не просто больше. Их должно быть гораздо больше.

Я хочу разыскать ту старушку и потребовать объяснений. Почему она солгала мне о продаже сережки и пожертвовании денег нашему Центру?

Мое внимание переключается на Розу. Она улыбается мне, но как-то виновато, словно ей жаль меня. Сердце сжимается.

– Ничего страшного, – говорит она. – Это примерно столько же, сколько мы собирали в прошлые кампании. На самом деле, даже чуть больше.

Я заставляю себя улыбнуться. Но знаю, что у меня плохо получается скрывать досаду, несмотря на то, что все вокруг держатся бодрячком.

– По крайней мере, денег больше, чем было на прошлой неделе, – говорю я.

– Верно, – соглашается Роза. – Так и есть.

Но все мы за улыбками прячем разочарование. Особенно мы с Квинтом, вложившие в праздник столько времени и сил. Мы так старались.

– Но помните, – продолжает Роза, – что нашей целью был не сбор средств. Гораздо важнее то, что мы наполнили одиннадцать огромных мешков мусором, который в противном случае перекочевал бы в океан.

Я киваю.

– К тому же одним из наших главных приоритетов сейчас является работа с местной общиной, и многие жители нашего города впервые услышали о нас. И мне хочется верить, что мы произвели довольно хорошее первое впечатление.

– Абсолютно верно, – поддерживает Роза. – Мы все должны гордиться тем, чего добились в эти выходные.

Несколько волонтеров начинают хлопать, а мне трудно проглотить горькую обиду и поверить собственным словам. Я все еще чувствую, что потерпела неудачу. Триста шестьдесят четыре доллара. Я даже не знаю, хватит ли этих денег, чтобы купить рыбы на один день.

Но переживаниями ничего не исправить.

– Кстати говоря… – Я делаю глубокий вдох и скрещиваю руки. – Уборка пляжа и некоторые из тех мероприятий, которые мы начали проводить, такие как создание вебсайта и страницы в соцсетях, чем занимается Квинт, – я жестом указываю на него, и он отвечает изысканным поклоном, – все это часть фундамента, на котором мы собираемся построить процветающую некоммерческую организацию.

Так что рано посыпать голову пеплом. Разовая акция не спасла Центр, но мы все знали, что чуда не произойдет.

Однако я еще не закончила.

– Кроме того, я уже начала планировать наш следующий большой сбор средств. И уверена, что нас ждет большой успех.

Я чувствую на себе взгляд Квинта и чувствую укол вины. Наверное, следовало прежде обсудить вопрос с ним, а уж потом делать заявления.

Роза начинает собирать деньги, перетягивая резинками пачки банкнот.

– Я ценю твой энтузиазм, Пруденс, но, может, мы отпразднуем одно достижение, прежде чем взяться за следующую задачу? У нас здесь по-прежнему много работы, ты же знаешь.

– Нет! – с жаром восклицаю я. И тут же спохватываюсь. – Я имею в виду, да, конечно, забота о животных в приоритете. Всегда. Но теперь, когда люди говорят о нас, мы не можем терять этот импульс. Куй железо, пока горячо! И у меня уже созрела блестящая идея.

Роза вздыхает, и я вижу, что она готова поставить меня на паузу, поэтому бросаюсь вперед, возбужденно улыбаясь и отчаянно жестикулируя.

– Мы устроим благотворительный гала-вечер в конце лета!

Кто-то вскидывает брови, кто-то морщит лоб, но заинтересованных улыбок больше.

Рядом со мной Квинт бормочет:

– Гала? Я думал, мы отказались от этой идеи.

Я бросаю на него взгляд.

– Я передумала.

Одна его бровь взлетает вверх, и это подтверждает мои слова. Мне определенно следовало сначала обсудить это с ним. Но… теперь уже слишком поздно.

Идея пришла мне в голову сразу после уборки пляжа, и последние несколько вечеров я строила планы. Жаль, что у меня нет наглядных материалов или доски для презентаций, чтобы продемонстрировать свои выкладки, но сейчас мне просто нужно заручиться общей поддержкой, и приходится полагаться лишь на собственное красноречие.

– Мы найдем хорошее место с живой музыкой, где организуем коктейль для гостей и ужин из трех блюд… Самое приятное, что возможности фандрайзинга здесь безграничны. Можно устроить розыгрыш или тихий аукцион[55], или то и другое! Сделаем вход платным. Еще я читала о тактике сбора средств под названием «десертный аукцион», и это будет хит, и…

– Ладно, ладно. – Роза поднимает руки. – Все это, конечно, выглядит замечательно. Но и дороговато. Может быть, вернемся к этому на следующий год, когда с деньгами будет полегче.

– Нет, нет, мы справимся! В том-то весь фокус – если все сделать правильно, нам не придется платить ни цента. Я получу взносы от местных компаний на аукционные товары и спонсорскую помощь от бизнеса и общественных деятелей. Это сработает, я уверена.

Я вижу, что Роза колеблется, на ее лице видна нерешительность.

– Доверьтесь мне, – говорю я уже более решительно. – Все получится.

Вообще-то я еще толком не планировала эту часть. Я надеялась, что деньги, вырученные от уборки пляжа, позволят собрать хотя бы небольшой бюджет на гала-вечер. Но я слишком предана делу, чтобы позволить такой мелочи, как деньги, остановить меня. Я найду способ.

Роза вздыхает, ее взгляд задерживается на стопках купюр на столе.

– Хорошо, – сдается она. – Знаешь что? Уборка была твоей идеей, так что… Хочешь устроить шикарный гала-вечер? Вот твой бюджет. – Она пододвигает ко мне пачки долларов. Монеты рассыпаются по столу с волшебным звоном.

– Вы уверены? Я имею в виду, что теперь это принадлежит Центру. Разве вам не нужны деньги на еду или новое оборудование?

– Честно говоря, этих денег надолго не хватит, – отвечает Роза с легким смешком. – Если ты думаешь, что сможешь превратить эту кучку в целое состояние, то заслуживаешь шанса попробовать. – Она пожимает плечами. – И гала действительно звучит заманчиво.

Мое сердце поет. Полная решимости, я протягиваю руку, чтобы взять деньги. Вряд ли на них можно устроить шикарную вечеринку, но это лучше, чем ничего.

Я уверена, что смогу превратить эти триста шестьдесят четыре доллара в гораздо более внушительную сумму. Пришло время доказать это.

Персонал расходится по своим делам. Я снова готовлю еду, и Квинт предлагает помощь, несмотря на то, что у него выходной. Я с радостью принимаю его предложение. Мы спускаемся по лестнице, и меня переполняют эмоции, идеи, перспективы.

– Так значит, все-таки гала?

Я съеживаюсь и оглядываюсь на Квинта через плечо.

– Мне следовало прежде сказать тебе об этом. Я просто…

Он отмахивается:

– Если ты думаешь, что сможешь это провернуть, я – за.

– Он колеблется и переспрашивает:

– Так ты сможешь это провернуть?

Я морщусь.

– Я так думаю.

Он смеется:

– Понятно. Что ты делаешь сегодня вечером?

Я спотыкаюсь и едва не падаю с последней ступеньки, еле успевая схватиться за перила.

– Тише! – восклицает Квинт, хватая меня за локоть, чтобы поддержать, но на секунду позже, чем нужно. – Ты в порядке?

– Ага! – Я откидываю волосы с лица. – Просто… я какая-то неуклюжая этим летом.

– По крайней мере, на этот раз обошлось без сотрясения мозга.

– К счастью. Не уверена, что моя голова выдержит еще одну большую шишку.

Он хмыкает и отпускает мой локоть.

– Так что… насчет сегодняшнего вечера?

– Сегодняшнего вечера! Хм. Сегодня вечером? О, вообще-то у меня есть планы. Мы с Ари встречаемся в «Энканто». И, может быть, Джуд присоединится к нам, если ему не придется работать. Но Ари очень понравился тот вечер караоке, и она решила попробовать еще раз. Думаю, она отрепетировала пару песен.

– Ого. Круто.

Я киваю, уже чувствуя, что совершила колоссальную ошибку, даже если говорю правду.

Ари поняла бы, если бы я отменила нашу встречу, и… он что же, приглашает…

– Не возражаешь, если я тоже приду?

Я пристально смотрю на него.

– Хочешь пойти на вечер караоке?

– Только не петь, – поспешно отвечает он. – Но мы могли бы начать строить планы на этот твой гала-вечер. Ты посвятишь меня в некоторые свои идеи. Я могу заняться разработкой афиш, приглашений или еще чего-нибудь. – Он непринужденно пожимает плечами. Ничего подозрительного. Никакого волнения. Никакой неловкости.

Ах. Значит, все-таки не свидание.

Конечно, не свидание.

Очевидно.

– Конечно, – говорю я. – Я принесу свою папку.

– Папку?

– С материалами по гала-вечеру.

– У тебя уже есть… – Он замолкает, качает головой и криво улыбается. – Ну да, конечно. Тогда ладно. Увидимся там.

Тридцать четыре

– Ну, что у нас тут?

Джуд заглядывает в тетрадь, раскрытую перед ним и Ари. Наверху страницы выведено моей рукой: «Список дел для подготовки гала-вечера»: место проведения и аренда, кейтеринг, реклама, декорации, аудио-, видео-оборудование, предметы аукциона и… оркестр? – Он поднимает на меня обеспокоенный взгляд:

– И сколько же ты за все это заплатишь?

– Триста шестьдесят четыре доллара. – Я постукиваю авторучкой по нижней губе. И после паузы добавляю:

– И восемнадцать центов.

– О, хорошо. – Джуд театрально надувает щеки. – А то я уж засомневался, но эти восемнадцать центов все меняют.

– По-моему, замечательная идея, – говорит Ари. – Это так романтично. Как бал Золушки!

– Да, вроде того, – замечаю я. – Только на него придется купить билет, а в результате мы спасем множество тюленей.

– Тем лучше. – У нее затуманенный, мечтательный взгляд. – Я хочу пойти на гала-вечер.

Она рассеянно раздает столовые приборы, завернутые в бумажные салфетки – мне, Джуду, себе. Четвертый комплект она кладет на край стола, напротив меня.

– Я уверена, что смогу достать тебе билет. В смысле, я же координатор, так что… – Я перекидываю волосы через плечо.

– Это ловушка, – говорит Джуд. – Она говорит, что достанет тебе билет, но на самом деле выдаст тебе фартук и заставит работать на раздаче закусок.

Ари пожимает плечами.

– Я с радостью помогу, если вам понадобятся лишние руки.

Я указываю на нее авторучкой:

– Ловлю тебя на слове. Я пока только прикидываю, сколько помощников нам понадобится, и надеюсь, что откликнутся многие постоянные волонтеры Центра.

– Почему девчонкам так нравятся эти гала-вечеринки? – удивляется Джуд.

– Забавно, но Квинт спросил меня о том же. Вопрос в другом: а чем они так не угодили вам, мальчишкам?

– Смокингами, например.

– А что плохого в смокингах? – спрашивает Ари, словно воспринимает это как личную обиду. – Они такие сексуальные!

Он корчит гримасу:

– Тебе когда-нибудь приходилось его носить?

– Ладно, во-первых, – говорю я, поднимая палец вверх, – твой единственный выход в смокинге был на свадьбе кузена Джонни. А во-вторых, смокинги не идут ни в какое сравнение с пыткой корректирующим бельем, так что не хочу слышать твоего нытья.

Джуд открывает было рот, но потом пожимает плечами, зная, что я права.

– Но ты так и не объяснила, как собираешься за все это платить. Удовольствие же не из дешевых.

– В этом вся прелесть планирования мероприятия для некоммерческой организации. Я провела целый ряд исследований, и, если правильно разыграть карты, нам не придется платить практически ни за что. Ну, конечно, если мне удастся привлечь несколько местных компаний в качестве спонсоров. Например… – Я взмахиваю рукой в сторону бара, где Карлос энергично встряхивает шейкер. – «Энканто»! Они раскошелятся и получат хвалебные отзывы на этом мероприятии. Бесплатная реклама для них! Кроме того, мы положим купоны на тостоны и в мешочки со сладостями, и это тоже будет рекламой. О!

Я щелкаю авторучкой, хватаю тетрадь и дописываю внизу списка: Мешочки со сладостями.

– Ты уже говорила об этом с Карлосом? – спрашивает Ари.

– Пока нет, но поговорю. У меня тут целый список потенциальных партнеров, к которым можно обратиться. – Я листаю тетрадь и открываю нужную страницу. – Вот, смотрите. Еще я буду просить пожертвования на тихий аукцион. Мы позаботимся о доставке и транспортировке товаров, и я даже упакую их в модные подарочные корзины, если понадобится.

– Кто-то спонсирует корзины? – спрашивает Ари.

Я задумываюсь и добавляю компанию «Приморские сувениры от Сэнди» в список потенциальных партнеров.

– Сэнди наверняка продает корзины в своем магазине, как думаешь? Я имею в виду, она же торгует всякой всячиной.

– «Венчерс» тоже в списке. – Джуд хмурится, заглядывая в тетрадь. Он поднимает глаза и смотрит на меня. – Я не уверен…

– Я знаю. Не каждый бизнес сможет пожертвовать бесплатные товары. Но я должна хотя бы спросить маму и папу, верно? Может быть, мы найдем другой способ. Скажем, они могли бы проспонсировать музыкальное сопровождение или что-то в этом роде.

Джуд стонет:

– Пожалуйста, только не предлагай папе принести проигрыватель и выступить в роли диджея. Потому что я гарантирую, что он согласится.

– О, это было бы здорово! – Ари прижимает ладони к щекам.

Мы с Джудом морщимся.

– Пока я собираюсь придерживаться своего плана насчет живого оркестра.

– Привет, мои маленькие завсегдатаи! – Карлос с распростертыми объятиями подходит к нашему уголку. – Куда же вы пропали? Я думал, летом вы не будете вылезать отсюда.

Ари, похоже, искренне сожалеет.

– Прости, Карлос. Мы так заняты.

– О, да? И чем же вы так заняты, что даже некогда зайти поздороваться?

– Ну, мы с Джудом работаем в «Венчерс Винил», а Прю – волонтером в Центре спасения морских животных.

Карлос оживляется.

– О да! Я видел вас на уборке пляжей. Молодцы. Приятно сознавать, что нынешняя молодежь вносит вклад в процветание общества. – Он подмигивает. – Не то чтобы я ожидал от вас троих чего-то меньшего. Так вы пришли сегодня на вечер караоке?

– Вообще-то да, – говорю я, подталкивая Ари ногой. – Ари репетировала.

Карлос издает радостный возглас.

– Я знал, что караоке – отличная идея. На самом деле, все идет очень хорошо. И определенно привлекает туристов в эти вялые вторники. А Триш великолепна, не так ли?

Он бросает взгляд в сторону сцены, где Триш Роксби настраивает звуковое оборудование. Экзотический наряд бросается в глаза, как и в первый раз, когда мы ее увидели: тяжелые ботинки, неоново-синие леггинсы и черный свитер оверсайз с бахромой на груди. Интересно, она в курсе, что на улице тридцатиградусная жара?

Честно говоря, я слишком мало знаю Триш, чтобы составить о ней мнение, но Ари любезно соглашается с тем, что она великолепна.

Дверь распахивается, впуская в зал поток солнечного света.

Я выглядываю из уголка, чтобы посмотреть, кто пришел…

Нет. Двое серфингистов в шортах, с еще влажными от воды волосами.

Я откидываюсь на спинку скамьи.

Карлос принимает наш заказ и идет дальше, чтобы поболтать с новыми гостями.

– Для вторника здесь довольно много народу, – говорит Джуд, оглядывая кафе. – Караоке. Кто бы мог подумать?!

– Все хотят получить свои пятнадцать минут славы, – отвечаю я. – Даже если эти пятнадцать минут – на самом деле всего лишь три с половиной минуты, а слава заключается в том, чтобы выставить себя на посмешище в забегаловке на Мейн-стрит.

– Это не забегаловка. – Ари бросает на меня сердитый взгляд. – А пение – не посмешище!

– Это если ты умеешь петь, – поправляю я. – Чего не скажешь о большинстве.

– И какую же песню ты собираешься спеть? – спрашивает Джуд.

– Наверное, что-нибудь из репертуара «Оазис», – отвечает Ари. – Всю неделю только их и слушаю.

– Дай угадаю, – подкалывает Джуд. – Это что-то маловразумительное, навязчивое и лирическое.

Она смеется:

– Ну, уж не настолько маловразумительное. – В ее глазах появляются озорные искорки, и она наклоняется ко мне. – Ты знала? Некоторые считают, что «Оазис» – лучшая британская группа всех времен.

Мне требуется время, чтобы уловить намек. Что некоторые ставят «Оазис» даже выше «Битлз».

Я задыхаюсь от ужаса.

– Возьми свои слова обратно!

– Я не говорила, что это я так думаю, – хихикает она. – Хотя мне действительно очень нравится их музыка.

Дверь снова открывается. Я поворачиваю голову.

Заходит женщина в широкополой соломенной шляпе и огромных солнцезащитных очках. Она оглядывает зал, словно ищет кого-то.

Я вздыхаю.

– Боишься, что он не придет? – спрашивает Джуд.

Я быстро перевожу взгляд на него. Неужели все так очевидно?

– Нет. – Я смотрю на часы. Мы договаривались на шесть. Сейчас только пять пятьдесят две. Он еще даже не опаздывает. – Ничего я не боюсь.

И я понимаю, что это правда. Я совершенно спокойна. Раньше я действительно пугалась в тех редких случаях, когда Квинт не разочаровывал меня. Но сейчас я бы сильнее удивилась, если бы он меня подвел.

Он придет. Я уверена.

Мое волнение совсем иного свойства. Квинт и я. Вне школы, вне волонтерства, просто караоке-вечеринка. И да, мы собирались строить планы на гала-вечер, что, конечно, является серьезной причиной, чтобы провести время вместе.

Я знаю, что не должна забивать себе этим голову, но ничего не могу с собой поделать. Докапываться до сути – мое любимое занятие.

Когда официант приносит нам напитки, я понимаю, что не на шутку нервничаю.

Триш подходит к нашему столику, протягивает нам песенник и стопку листков бумаги, чтобы мы записали выбранные песни. – Рада видеть вас снова, – улыбается она. – Как твоя голова, милая? Все в порядке?

– В полном, – говорю я, ощупывая затылок. Шишка исчезла несколько недель назад.

– Вот и хорошо. Надеюсь, ты еще споешь. «Мгновенная карма!» в твоем исполнении – просто супер. – Она сияет, наклоняясь к Ари. – И ты всех покорила. После тебя Луи Армстронг застрял в моей голове на целый месяц. Ты ведь будешь петь сегодня?

– Собиралась, – шепчет Ари.

– Рада это слышать. Помните, если чего-то нет в папке, я все могу найти в Интернете. Просто дайте мне знать, что вам нужно.

Она подмигивает и уходит. Ари делает глубокий вдох и хватает верхний листок бумаги. Она тут же записывает свое имя и песню, которую хочет исполнить.

– Ладно, лучше отдам это сразу, пока не передумала, – говорит она, выскальзывая из-за столика.

– Ари опять будет петь?

Я подпрыгиваю, резко поворачивая голову.

Квинт, пораженный моей реакцией, отступает назад и смеется.

– Прости. Не хотел тебя напугать.

– Нет! Нет. Просто…

Я смотрю на часы: семнадцать пятьдесят девять.

– Я не ожидала…

– Эй, я ценю пунктуальность, – говорит он.

Я поднимаю бровь.

Он пожимает плечами.

– По крайней мере, начинаю.

Квинт и Джуд обмениваются ударами кулаками и какими-то мальчишескими приветствиями. Ари оставила свободное место напротив нас, рядом с Джудом, но Квинт устраивается рядом со мной.

Я сглатываю и слегка отодвигаюсь, чтобы дать ему больше пространства.

Ари возвращается, нервно подпрыгивая при ходьбе, и они начинают говорить о караоке и песне Ари – ни Квинт, ни Джуд ее раньше не слышали, – и Ари театрально вздыхает, когда узнает об этом.

– Она такая красивая. Не могу понять, почему они не выпустили сингл.

– Мне не терпится послушать, – говорит Квинт, и я думаю, что он это серьезно.

– А ты собираешься петь? – спрашивает его Ари.

Квинт хохочет:

– Не-а. Вероятность того, что это произойдет, равна нулю.

– Да ладно тебе, – не сдается Ари. – Не настолько же ты плох.

– И, даже если так, – добавляю я, – здесь не обязательно петь хорошо. Речь о том, чтобы отпустить себя на несколько минут. – Я встряхиваю руками, показывая эффект расслабления.

– Ладно. – Квинт искоса поглядывает на меня. – А что ты поешь?

Я морщу нос:

– Ничего.

– Ага.

– В любом случае, это рабочая встреча. – Я пододвигаю к нему тетрадь.

– А, сборник идей Пруденс. Мне следовало догадаться, что я снова увижу его.

Он начинает листать страницы, но тут появляется Карлос, чтобы принять у него заказ на напитки.

– О, а как называлась та штука, что вы пили в прошлый раз? С вишенкой?

– «Ширли Темпл»? – подсказывает Ари.

– Ага. – Квинт щелкает пальцами. – Мне, пожалуйста, «Ширли Темпл».

– Принято. – Карлос стреляет в меня лукавым взглядом с оттенком любопытства, и я знаю, что он гадает, не мой ли это бойфренд. Но, к счастью, он помалкивает. Не думаю, что смогла бы сдержать панику, если бы он спросил об этом вслух.

Когда Карлос уходит, Квинт поворачивается к Джуду.

– Помнится, ты говорил, что вы пели в караоке всей семьей?

– Когда были маленькими, – отвечает Джуд. – Но прошло уже столько лет.

Глаза Квинта поблескивают.

– Почему бы вам, ребята, не спеть дуэтом? Как в старые добрые времена.

– О! – Ари хлопает в ладоши. – Как насчет «Перестань терзать мое сердце» Стиви Никс и Тома Петти? Обожаю эту песню. И вы бы так здорово смотрелись!

– Фу, гадость, – говорю я, а Джуд указывает на меня большим пальцем.

– Вообще-то она мне сестра, если ты не забыла.

Ари сдувается.

– Ох. Ну, да… – Ее глаза снова загораются. – Тогда, может, Прю и Квинт споют!

– Нет, нет, нет, – поспешно отвечает Квинт. – На меня не рассчитывайте. – Он переводит взгляд на меня. – Я не шутил, когда говорил, что караоке – мой самый страшный кошмар.

Официантка приносит ему коктейль, шипучий и розовый.

Я пододвигаю к себе свой стакан содовой, скользкий от конденсата, и делаю глоток.

– Нам никак не заставить тебя подняться туда? – ноет Ари. – Может, тебе понравится?

– Ни в коем случае, – отвечает Квинт. – У меня много завидных талантов, но пение не входит в их число.

– Аналогично, – говорю я.

Квинт выразительно смотрит на меня.

– Может, и так, но ты все равно была очень милой там, на сцене.

Я замираю. На самом деле мы все замираем. Кроме Квинта, который берет ложку и пытается выудить из бокала вишенку. Он сказал это таким небрежным тоном, но сейчас смотрит на вишню так, словно она сделана из чистого золота.

– Спасибо, – говорю я. – Очень любезно с твоей стороны. Хотя и слегка снисходительно.

Он в ужасе поворачивается ко мне:

– Это был комплимент!

– И я сказала спасибо. – Я улыбаюсь, давая понять, что поддразниваю его. На самом деле я сияю, словно внутри включили лампочку. Милая. Он находит меня милой… по крайней мере, когда я пою. Сердце отбивает чечетку. Может, мне все-таки стоит спеть сегодня.

– Милая – это хорошо. Но не восхитительная. Ты мог бы сказать, что я блистательная. Или… – Я пытаюсь подобрать другие прилагательные. – Очаровательная. Ладно, милая так милая. Могло быть и хуже.

– Очаровательная? – медленно повторяет он. – Честно говоря, Пруденс, временами ты кажешься мне пришелицей из прошлого века.

Я смеюсь:

– Меня выдало старомодное имя?

– Может быть, отчасти, – говорит Квинт.

Джуд громко откашливается.

Мы с Квинтом спохватываемся и смотрим на Джуда и Ари. Они пялятся на нас – Джуд выглядит слегка смущенным. Ари прижимает руку ко рту, но не может скрыть озорной улыбки.

Джуд жестом указывает на освободившийся столик напротив нашего уголка.

– Может, нам с Ари лучше пересесть, оставить вас наедине или…

Я краснею. Квинт смеется, но в его смехе чувствуется неловкость.

– Добро пожаловать на Караоке-вторник в «Энканто»! – кричит в микрофон Триш, и хотя большинство посетителей кафе игнорируют ее, продолжая беседовать, мы более чем рады уделить ей все свое внимание. Как и в прошлый раз, Триш объясняет правила караоке-вечеринки, а затем взбадривает публику, исполняя песню Шанайи Твейн «Боже, я чувствую себя женщиной».

Она хороша. Очень хороша. Голос у нее мощный, с хрипотцой, а ее присутствие гипнотизирует. В какой-то момент я бросаю взгляд в сторону бара и вижу, что Карлос замер над стойкой с полотенцем в руке. То, как он смотрит на Триш, кажется, принято называть влюбленностью.

Я протягиваю руку через стол, подталкиваю Ари и показываю на Карлоса. Она прижимает руки к сердцу, изображая обморочное состояние.

Ари всегда жаждет видеть любовь – неважно, где, когда и чью. Даже если Карлос вот уже несколько месяцев остается объектом ее девичьей страсти, могу поручиться, что она была бы в восторге, если бы он нашел свою судьбу.

И это тоже восхищает меня в Ари. Она умеет радоваться за других, причем искренне.

Триш заканчивает песню под восторженные аплодисменты зрителей. Надо отдать ей должное, она действительно мастерски разогревает публику.

Следом на сцену выходит парень с песней в стиле хип-хоп, мне не знакомой, а затем мужчина и женщина исполняют довольно дерзкий дуэт. Все выглядят достойно. Не блестяще, но и не ужасно. Песни веселые, и исполнители не подкачали, зажгли.

Потом Триш приглашает на сцену Ари, и я вдруг начинаю переживать за нее. Голос у Ари, может, и красивый, но ее сценические манеры… не столь впечатляющи.

Затаив дыхание, я молча поддерживаю ее, когда она берет в руки микрофон.

Мелодия открывается меланхолическим гитарным риффом.

И Ари начинает петь.

Песня и в самом деле западающая в память и лирическая, а голос Ари завораживает. Мое сердце переполняется гордостью от того, что я вижу ее, слышу ее. Я не могу дождаться того дня, когда ее песни будут звучать через этот микрофон.

– Она действительно хороша, – шепчет Квинт.

– Я знаю, – отвечаю я, гадая, не зависть ли это шевельнулась внутри. Но в памяти уже звучат слова Квинта… о том, что я милая. Усмехнувшись, я наклоняюсь ближе к нему. – Некоторые назвали бы ее очаровательной.

Мы встречаемся глазами. Улыбка одна на двоих. Шутка, понятная только двоим.

Я не хочу отводить взгляда, но голос Ари налетает сладкими и в то же время мощными волнами, когда она переходит от куплета к припеву. Я переключаю на нее все внимание, и меня охватывает странное удовлетворение. Ошеломляющее чувство сопричастности. Я своя – здесь и сейчас, с братом и лучшей подругой, и локоть Квинта слегка касается моего локтя, пока незнакомая, но прекрасная песня говорит с моей душой.

И, наверное, я могу понять, почему Ари так хочется сочинять музыку. Каким-то необъяснимым образом музыка позволяет ощутить момент. Когда мир вдруг начинает казаться сияющим, волшебным и правильным.

Не знаю, одна ли я это чувствую. Но точно знаю, что, когда Ари заканчивает петь, овации вырываются из глубин наших сердец.

Тридцать пять

Было время, когда я часто бывала в ломбарде на Седьмой улице, хотя никогда не обращалась по имени к его хозяину, Кларку, как та старушка с пляжа. В этой лавке всегда был большой выбор музыкальных реликвий. Поэтому мои родители регулярно захаживали сюда и приводили с собой нас, детей, в поисках новинок – постеров «Битлз» или других памятных вещиц, в том числе виниловых пластинок, чтобы купить их по дешевке и продать подороже в своем магазине. Много лет назад моя мама купила там набор пластиковых тарелок для пикника с эмблемой «Битлз», которыми мы пользуемся по сей день.

В ломбарде можно приобрести и музыкальные инструменты. Именно здесь мы подыскали гитару для Джуда, скрипку для Пенни и даже мой синтезатор.

Но прошло уже много лет с тех пор, как я была здесь в последний раз. Поэтому я немало удивлена, когда открываю дверь, и меня сразу встречает множество знакомых запахов – мускуса, лимонного лака для дерева и сигарного дыма. Я еще больше удивляюсь, когда человек за прилавком приветствует меня широкой улыбкой.

– Неужели Пруденс Барнетт? Черт побери, да ты уже доросла до подростка. Вы только посмотрите!

Я застываю в паре шагов от двери и смущенно улыбаюсь

– Хм. Да. Привет.

– Проходи, проходи.

Он машет руками, словно пытается силой жестов протащить меня вперед.

Кларк – тот еще здоровяк. Ну, вроде Хагрида. Таким он мне запомнился с детства, но я думала, что мой юный ум, возможно, преувеличивал, потому что ребенком я побаивалась его, хотя он всегда был очень мил со мной, Джудом и сестрами. И все равно мне не по себе при встрече с этим верзилой, который, вероятно, весит вдвое больше моего отца. У него непослушная седая борода, а на голове твидовая кепка газетчика. Это я тоже помню с детства.

– Я все жду, что твои мама или папа зайдут со дня на день. Не думал, что они пришлют тебя, но я очень рад тебя видеть. Совсем взрослая. Не верю своим глазам.

Он цокает языком и поднимает вверх палец, показывая, что мне следует подождать.

– Я схожу за вашими деньгами. Сейчас вернусь.

Я недоуменно моргаю. Деньги?

Но, прежде чем я успеваю что-то сказать, он скрывается в крошечном кабинете с окном, затянутым пожелтевшими жалюзи. Я подхожу к прилавку, где он держит драгоценности. Там так много маленьких бархатных коробочек с бриллиантовыми кольцами, что голова идет кругом. Я перехожу к следующей витрине. Ожерелья, часы, браслеты… серьги.

Я осматриваю их все, но среди них нет сережки Майи. «Наверное, он не стал бы держать одну серьгу вместе с этими комплектами», – думаю я.

Может, у него есть секция некондиционной ювелирки?

Я быстро прохожу по залу. В стеклянных витринах хранятся старинные шкатулки для сигар, фарфоровые статуэтки, расписанные вручную чайные чашки, перочинные ножи, коллекционные монеты, бейсбольные карточки. Целая витрина отдана подержанным сотовым телефонам. Стены увешаны картинами. На полках чего только не нет: от кларнетов до ноутбуков, от шаров для боулинга до настольных ламп.

На одном из прилавков – коллекция бижутерии. Я с минуту копаюсь в ней, но не нахожу ничего похожего на сережку, и, если Кларк действительно заплатил за нее больше тысячи, сомневаюсь, что она валялась бы здесь без присмотра.

– Вот, – говорит Кларк, появляясь с белым конвертом в руках. Он кладет на прилавок выписанную от руки квитанцию, открывает конверт и достает стопку купюр. Он начинает пересчитывать деньги, раскладывая банкноты по достоинству, чтобы я могла еще раз проверить его расчеты, но мое внимание приковано к листу желтой бумаги.

Гитарный усилитель: $140.00

Теннисный браслет (бриллиант 1 карат): $375.00

Беспроводная дрель: $20.00

DVD-плеер: $22.00

Электронный синтезатор с подставкой: $80.00

Внизу подпись моего отца и номер телефона.

Мой взгляд задерживается на последнем пункте. Синтезатор. Тот самый, который я пообещала отдать Ари, прежде чем узнала, что его у нас больше нет. Когда родители признались, что продали его.

– Шестьсот тридцать семь.

Кларк заканчивает с подсчетами, затем снова собирает купюры, кладет их обратно в конверт и протягивает мне вместе с квитанцией. Моя рука инстинктивно сжимает конверт, ощущая его приятную тяжесть.

– Набором столовых приборов интересуются, но пока никто не купил. Твой папа упоминал, что, возможно, принесет гитару? Акустическую, я полагаю? В последнее время они расходятся как горячие пирожки, так ему и передай.

Столовые приборы? Гитара?

– Э-э. Хорошо. Я скажу ему. – Я сглатываю. – Какой именно набор столовых приборов?

– А, ну тот, винтажный. – Он выходит из-за прилавка и ведет меня к другой витрине и достает старую деревянную коробку. Он открывает ее, и я вижу набор столового серебра – слегка потускневшие ложки и вилки и ряд ножей для стейка, закрепленных на внутренней стороне крышки. В набор еще входит половник и одна из тех огромных вилок, что используют для разделки мяса. Я провожу пальцем по ручке одной из ложек с гравировкой в виде виноградной лозы.

Я знаю это столовое серебро.

– Ты в порядке?

Я поднимаю взгляд на Кларка.

– Ага. Да. Я просто… не думала, что родители продают его. Это столовое серебро моей прабабушки. Мы всегда сервируем им стол на День благодарения.

Он хмурится, и я не знаю, из-за чего – то ли переживает за меня, то ли опасается, что моя сентиментальность помешает ему совершить сделку.

– Ты бы удивилась, узнав, сколько народу избавляется от такого старья, – говорит он.

Думаю, он просто пытается меня успокоить.

– Столовое серебро вроде этого? Его ценность повышается, когда его переплавляют. Спрос на такие вещи небольшой. Это красиво, но непрактично по сравнению с нержавейкой. Люди не знают, как ухаживать за такими вещами, или у них нет времени на это, или просто не хочется. Вряд ли их можно за это винить.

Я киваю, но почти не слушаю его.

Мои родители распродают вещи.

Я знаю, что с деньгами в последнее время туго. Я знаю, что их беспокоят платежи за аренду магазина. Но я даже не догадывалась о том, что все зашло так далеко, и они закладывают имущество, чтобы свести концы с концами.

Почему они нам ничего не сказали?

– Чем еще могу быть полезен? – спрашивает Кларк.

Я смотрю на конверт. Даже подумываю о том, чтобы вернуть его Кларку. Мне совсем не хочется весь день таскать с собой шесть сотен долларов. Но я не хочу, чтобы Кларк понял, что мои родители скрывали это от меня. Я стыжусь собственной неосведомленности в финансовых делах моей семьи.

Поэтому я вежливо улыбаюсь и кладу конверт в сумку. Она становится как будто вдвое тяжелее.

– На самом деле есть еще кое-что. – Я откашливаюсь. – На днях я встретила женщину. Не знаю, как ее зовут, но она много времени проводит на пляже с металлоискателем.

– О, ты, должно быть, имеешь в виду Лилу. – Кларк кивает. – Я поражаюсь тому, что она там откапывает. Однажды принесла старую шерифскую звезду – не настоящую, но вроде тех, что кладут в коробку с хлопьями. Может, из тридцатых или сороковых годов. Она прекрасно сохранилась. Просто никогда не знаешь, какие сокровища зарыты там, в песках. Так что у тебя за дело к старушке Лиле?

– Ну, она нашла кое-что на пляже, и оказалось, что это принадлежит моей подруге. Бриллиантовая сережка. Я спросила ее о ней, и она сказала, что продала сережку вам.

На лице Кларка мелькает узнавание, за которым тут же следует сожаление.

– О, черт. Так она принадлежала твоей подруге?

Я киваю:

– Перед смертью бабушка подарила ей серьги. У нее – моей подруги – сохранилась вторая, но одну она потеряла на пляже в начале лета.

Кларк тяжело вздыхает и потирает затылок.

– Проблема, Пруденс. Я знаю, о какой сережке ты говоришь, и да, Лила, действительно, продала ее мне, но… ее уже купили. Сережка пролежала у меня на витрине всего пару часов.

Меня охватывает разочарование.

– Я сам удивился – она ведь непарная, понимаешь? Но женщина, которая ее купила, сказала, что собирается сделать из нее кулон. И это действительно красивая вещица. Старинная. Бриллиант высокого класса.

– Не могли бы вы сказать, кто ее купил?

Он хмурится, поглаживая бороду.

– Я не знаю ее имени. Она заходит сюда время от времени, но я никогда особо с ней не общался. Я мог бы, наверное, проверить нашу отчетность, но… нет, знаешь что? Теперь я припоминаю, она расплачивалась наличными, так что я все равно не узнал бы ее имени.

– Наличными? Но это довольно дорогая вещь, не так ли?

– Да, недешевая. Но наши клиенты, знаешь ли, довольно часто расплачиваются наличными. В любом случае, мне очень жаль. Если она снова зайдет, я могу узнать ее имя и какие-то контактные данные. Может, твоя подруга что-нибудь придумает.

Меня так и подмывает сказать ему, что по закону она обязана вернуть сережку, но… сейчас это не имеет значения. Возможно, я никогда не найду эту женщину. Возможно, я никогда не найду сережку.

Я чувствую, что подвела Майю, и, даже несмотря на все мои попытки исправить ошибку, не могу не чувствовать себя отчасти виноватой в этой потере. Это похоже на космическую несправедливость – полная противоположность тому, чего я хотела. Возможно, Джуд и не заслуживает того, чтобы Майя говорила гадости за его спиной, но и Майя не заслужила того, чтобы навсегда потерять свою любимую семейную реликвию.

По крайней мере, так я чувствую.

И если мироздание считает иначе – что ж, тогда у меня возникает вопрос, на чьей же оно стороне.

Тридцать шесть

– Успех! – кричит Квинт, бросаясь ко мне и размахивая листком бумаги.

После утренней смены Квинта мы весь день слоняемся по Центру Фортуна-Бич. Я поджидаю его на скамейке рядом с набережной, отмечая в своем списке компании, с которыми уже удалось переговорить. Это тяжелая работа – ходить от двери к двери по Мейн-стрит, рассказывать людям о Центре спасения животных и гала-вечере, просить о пожертвованиях и спонсорстве. Или, на худой конец, просить разрешения повесить в витринах наши рекламные плакаты, как только мы их напечатаем.

Большинство владельцев бизнеса готово присоединиться к нашему делу. Конечно, были и те, кто поспешил заявить, что не может себе позволить раздавать подачки. А некоторые откровенно грубили, но в целом местные предприниматели рады помочь. Люди хотят быть вовлеченными в общее дело, особенно учитывая огласку, которую получили очистка пляжа и освобождение тюленей. Я убеждена, что, если не принимать во внимание головоломку с деньгами, мы выбрали идеальное время для проведения гала-вечера и капитализации уже достигнутого прогресса.

Хоть я и измотана послеполуденной рутиной, это как раз то, что мне нужно, чтобы отвлечься после посещения ломбарда. Как только выпадает свободная минутка, мысли сразу возвращаются к конверту с деньгами в сумке и семейному столовому серебру, которое больше никогда не украсит наш стол в День благодарения.

Я всегда знала, что мы небогаты. Я с детства знаю, что у магазина финансовые проблемы. Но распродажа имущества – последнее дело, и это похоже на акт отчаяния. В конце концов, что будет, когда иссякнут запасы вещей для продажи? Родителям все равно придется платить по счетам, а магазин пластинок не приносит достаточного дохода. Ломбард – это временное решение, как лейкопластырь. Они должны это понимать.

Но тогда… каково же настоящее решение?

Я не могу думать об этом прямо сейчас. Мне хватает забот с Центром и гала-вечером, и это целиком занимает мои мысли.

Квинт подходит ко мне и, к моему удивлению, пускается в пляс. Исполняет танец победителя прямо здесь, на набережной, размахивая бумажкой в воздухе. Видя его энтузиазм, можно подумать, что он забил решающий гол.

– «Блюз Бургерс» дарит не одну, не две, а три подарочные корзины для тихого аукциона, включая подарочные карты, фирменные футболки и дорожные кружки. Кроме того, они предоставят купоны для мешочков со сладостями и… ты сейчас ахнешь…

Он перестает танцевать и протягивает мне бумагу, чтобы я могла увидеть сама, хотя это тот же самый спонсорский контракт, который мы предлагаем всем предприятиям. Он тычет пальцем в нижнюю строчку, где вставлено что-то написанное от руки.

Я пожимаю плечами:

– Не могу разобрать твой почерк.

Он выхватывает у меня листок.

– Они берут на себя кейтеринг! У нас будут чизбургеры, детка! УРА!

Он снова пританцовывает, но на этот раз – о, ужас! – тянет меня за руку, стаскивая со скамейки. Я вскрикиваю, когда он кружит меня.

– У нас так хорошо получается!

Я смеюсь и позволяю крутануть себя еще пару раз, после чего беру Квинта за плечи, заставляя остановиться.

– Ладно, успокойся. Это отличная работа, но еще многое предстоит сделать.

Его лицо светится. И я внезапно осознаю, что его руки лежат на моей талии.

Что-то пробегает между нами. Электрический ток. Прерывистый вздох.

Я быстро отстраняюсь и поворачиваюсь к нему спиной. Заправляя за ухо прядь волос, я возвращаюсь к скамейке и собираю свои записи, делая вид, что этого момента, что бы он ни значил, просто не было.

Я уверена, что это игра воображения, не более того.

Квинт одним прыжком вскакивает на скамью – черт, он делает это так легко, – и садится на спинку, упираясь локтями в колени.

– Ладно. Какая моя следующая миссия? Я в ударе.

Стоит прекрасный солнечный день, с океана дует соленый бриз, пушистые облака устилают линию горизонта. По прогнозам синоптиков, на неделе нас ждет сильный шторм, но пока не видно никаких признаков – на пляже загорают, по набережной катаются на роликах, кругом мороженое, крики чаек и все, что делает Фортуна-Бич раем в это время года.

Я просматриваю список местных предприятий и ставлю смайлик рядом с «Блюз Бургерс».

– Это действительно щедрое предложение с их стороны. Они ничего с нас не возьмут?

– Ни цента. Я думаю, что в последнее время они сильно пострадали от всей этой шумихи вокруг ферм, и участие в нашем мероприятии поможет им хоть как-то восстановить репутацию.

– Ты имеешь в виду те слухи, будто они получают мясо с какой-то промышленной фермы? – Я поднимаюсь и сажусь рядом с ним на спинку скамейки, раскладывая тетрадь на коленях.

– Как выяснилось, это не просто слухи, – говорит он. – Они получают мясо с одной из таких ферм, несмотря на всю рекламную болтовню – что, мол, травяной откорм, пастбища, свободный выгул… и все такое. Но дело не только в этом. Ту ферму только что оштрафовали за довольно серьезные нарушения санитарных требований. – Он вздрагивает.

Я смотрю на Квинта, но перед глазами у меня – рекламный щит, перечеркнутый краской из баллончика.

ЛОЖЬ.

– Морган действительно помогла привлечь внимание к этой истории, – добавляет Квинт. – Помнишь, я тебе рассказывал о петиции? Активисты не один год пытались добиться закрытия этих ферм, и, наконец, их усилия дали результат. Круто, правда? Это похоже на социологию в действии, о чем всегда говорит миссис Брикель.

Я постукиваю авторучкой по губе, задумчиво глядя на океан.

– Только не злись. Я ценю твою успешную работу с «Блюз Бургерс», и это потрясающее вложение с их стороны, но… Ты не думаешь, что это ударит по нашей репутации, если мы станем сотрудничать с ними так скоро после того, как они были вовлечены в этот скандал? Я имею в виду… жестокое обращение с животными, нарушение санитарных норм… вред здоровью… а мы все-таки – Центр спасения животных.

– Я понимаю, в этом есть ирония, – говорит Квинт.

Я смотрю на него. Его взгляд устремлен на мою авторучку, на… мои губы. Но он тут же переводит его на океан.

– Однако мы не планировали вегетарианское меню, кроме как для гостей, которые его заказывают, и в «Блюз» меня заверили, что уже заключили несколько контрактов с местными фермами, которые сертифицированы как предприятия с гуманным отношением к животным. «Блюз Бургерс» хочет как можно скорее избавиться от позорного клейма. – Он пожимает плечами. – Это знаковый бизнес. Они работают здесь с шестидесятых годов. И заслуживают второго шанса, верно?

Он снова смотрит на меня. Я улыбаюсь:

– Все заслуживают.

Он придвигается чуть ближе ко мне и заглядывает в тетрадь.

– Итак, как у нас идут дела?

– Замечательно. Типография «Квики» согласилась бесплатно напечатать все наши флаеры и плакаты, множество людей готовы дать нам товары для тихого аукциона, а в пекарне на Мейн-стрит уже мечтают о печенье в форме дельфинов и тортах с глазурью в виде морских звезд на десерт.

– Как сладко.

Я закатываю глаза в ответ на его каламбур, хотя и не совсем уверена, что он пытался сострить.

– Получается, аукцион и кейтеринг у нас более или менее охвачены. Остается только развлекательная программа, прокат, декорации, аудио-видео-оборудование и… главное. – Я отрываю взгляд от своего списка. – Площадка. О! И нам еще нужно решить, как организовать продажу билетов и сколько брать за них.

– Я знаю, есть сайты, которые занимаются билетами на подобные мероприятия, и думаю, можно сделать так, чтобы деньги поступали прямо на наш банковский счет. Я поговорю об этом с Шоной, и попробуем что-то сделать через сайт.

– Какую бы цену нам назначить?

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Мы оба теряемся в догадках. Каковы текущие расценки на билеты на благотворительные мероприятия? Наверное, не бросовые, но и не заоблачные? Взятые с потолка парой подростков, которые никогда раньше не занимались ничем подобным?

– Я подумаю, – говорю я, делая пометку.

– Что, если мы сделаем цену невысокой, но включим опцию дополнительных пожертвований при покупке билетов? – предлагает Квинт. – Что-то вроде системы доверия. Вы платите нам столько, сколько, по вашему мнению, стоит этот билет.

Я обдумываю его предложение. Это немного рискованно – что, если никто не заплатит лишнего? Но эффект может превзойти ожидания. Не исключено, что лю-ди заплатят гораздо больше, чем мы осмелимся запросить.

– Мне нравится, – говорю я. – По крайней мере, это избавит нас от необходимости высчитывать, сколько это может стоить. Да и что мы теряем?

Я открываю страницу «Билеты» в своем блокноте, записываю идею Квинта и возвращаюсь к разделу фандрайзинга.

– Знаешь, я тут подумала… что, если в дополнение к тихому аукциону провести и розыгрыш? Типа, большой приз. Что-нибудь действительно классное. Люди купят сколько угодно билетов, но у каждого будет шанс выиграть, так что это не станет привилегией только самого богатого.

Он проводит рукой по волосам, размышляя. Прядь падает ему на лоб, и это настолько сексуально, что у меня екает сердце.

– Большой приз. Это должно быть что-то уникальное, чего нельзя просто пойти и купить. Может быть, персональная экскурсия по нашему Центру?

– Может сработать… Или мы могли бы назвать в честь победителя следующее спасенное животное?

Мы ломаем головы, но ни одна идея не цепляет… не попадает в яблочко.

– Ладно, будем продолжать мозговой штурм. – Я помечаю звездочкой этот пункт.

– Я подумал, – говорит Квинт, – что, если все пройдет удачно, этот гала-вечер может стать ежегодным мероприятием для Центра.

– Да, мне это тоже приходило в голову. С каждым годом мероприятие будет все более масштабным, запоминающимся.

Он скрещивает ноги.

– Ты когда-нибудь думаешь о том, что все может пойти не по твоему сценарию?

– Ну, уборка пляжа не дала того финансового результата, на который я рассчитывала. А наш проект по биологии так и вовсе провалился.

– Да, но в обоих случаях ты предполагала, что они пройдут на ура, верно? Вот и сейчас ты уверена в успехе гала-вечера. Ты не сдаешься.

Я рисую морскую звезду в углу листа, окружая ее завитками водорослей. Я не великий художник, но много лет назад вычитала где-то, что машинальные наброски помогают быстрее усваивать новые идеи и запоминать информацию, и эта привычка закрепилась.

– Какой смысл сдаваться? – спрашиваю я. – Надо пробовать самые разные варианты, и что-то обязательно сработает, в конце концов.

– Не думаю, что большинство видит это именно так, но мне нравится ход твоих мыслей.

Я плотно сжимаю губы, сдерживая улыбку.

– Короче, этот гала-вечер точно не будет успешным, если мы не определимся с местом проведения, причем в ближайшее время.

– А почему бы не провести его в нашем Центре?

– Там воняет дохлой рыбой.

Он хмыкает:

– Иногда ты слишком завышаешь планку, тебе это известно?

Я бросаю на него свирепый взгляд, но далеко не убийственный.

– Ладно. – Он оглядывает набережную, словно в поисках вдохновения. – А мы можем устроить это здесь, на пляже? Разве что-то сравнится с этим пейзажем? Возьмем напрокат один из тех гигантских шатров, что используют для свадеб.

– Неплохая идея, – размышляю я, – но что мы будем делать с уборными? Поставим биотуалеты?

Мы оба морщимся.

– Давай оставим это в списке возможностей. – Я делаю пометки. – Наверное, нам придется получать разрешение, но… мероприятие же соответствует тематике.

– Постой. А какая у нас тема?

Я хмурю брови.

– Спасение беспомощных морских животных?

– Это миссия, а не тема.

– Достаточно близко.

Он качает головой.

– Нет, нет. У нас должна быть тема. Настоящая. Как на выпускном. Скажем, «Под водой» или что-то в этом роде. – Он щелкает пальцами. – Я голосую за пиратов.

– Пираты?

– Представь себе картину. Мы раздаем шоколадные золотые монеты в подарочных пакетах, а весь персонал – в пиратских повязках на глазах.

Только когда у меня не остается сомнений в том, что он шутит, я позволяю себе рассмеяться.

– Не знаю. Тема какая-то банальная.

Он поджимает губы:

– Я тебя умоляю. Люди любят тематические вечеринки. Ты же знаешь, у детей на праздниках всегда есть темы, скажем… Маленький Пони или Бэтмен, или кто там еще? Так и здесь, только вариант для взрослых.

Этот аргумент меня нисколько не убеждает.

– Я имею в виду, что тема сводит все воедино, – продолжает Квинт более настойчиво, когда видит, что я не согласна. – Приглашения, плакаты, декорации, даже угощение! К тому же это облегчит нам процесс принятия решений. Какое печенье выбрать – в форме морской звезды или субмарины? Ну, какое из них больше соответствует теме?

– Субмарина? – Я ахаю и шлепаю Квинта тыльной стороной ладони. – Вот именно! Отличная тема! Мы возьмем за основу битловскую «Желтую подводную лодку». У моих родителей полно памятных вещей, связанных с этой песней, которые мы используем как декорации. А рекламу можем дать такую, например… «Добро пожаловать на борт нашей Желтой подводной лодки. Узнайте больше… о морских животных… часто невидимых»?

Он фыркает.

– Ладно, Шекспир.

– Это черновой набросок.

Его губы кривятся, и я могу сказать, что он обдумывает идею. Наконец он медленно кивает.

– Хорошо, твоя взяла. Но в следующем году… пираты!

Я смеюсь и вывожу на обложке тетради: «Желтая подводная лодка», после чего листаю страницы, просматривая свои бесконечные списки. Мы здорово продвинулись за эту неделю, но у меня такое чувство, что каждый раз, когда я что-то вычеркиваю, на ум приходит еще пара новых идей.

– Как только мы решим вопрос с площадкой, можно взяться за организацию продажи билетов, а потом серьезно заняться рекламой. И я собираюсь поговорить с некоторыми местными СМИ. Держу пари, я заставлю «Кроникл» напечатать об этом статью, а радиостанция колледжа Помона[56], возможно, захочет взять интервью у твоей мамы. Как думаешь, она согласится?

– Почему нет?

– Отлично. – Я делаю несколько пометок. Мысли разбегаются в тысяче направлений, и я чувствую, что мне не угнаться за всеми сразу. Мне нужно все упорядочить. Составить четкий план.

– А как насчет кинотеатра?

– Хм?

– Как площадки. Что, если провести это в кинотеатре на пляже? – Квинт снова закидывает ноги на скамью. Они не знают покоя, колени подрагивают, как при беге на месте. Мне уже доводилось видеть его в таком состоянии, когда его буквально распирает от избытка энергии. Я начинаю думать, что движение может быть его версией составления плана.

– Мы могли бы провести презентацию в зрительном зале, – продолжает он, – и у них огромный вестибюль, где можно расставить столы. Я знаю, там иногда устраивают свадьбы. И у нас там была дискотека в восьмом классе. Помнишь?

– Я не ходила.

– О. Ну и зря. Было здорово. К тому же это снимет проблему аудио-видео-оборудования. Уверен, у них есть все, что нужно.

Я покусываю колпачок авторучки.

– Идея не так уж плоха.

– Что, я знаю, переводится как «Ах, Квинт, ты гений!». – Он наклоняется ко мне. – Я начинаю говорить как Пруденс.

Я смеюсь, закрываю тетрадь и закрепляю авторучку на обложке.

– Может, пойдем и проверим, что там и как?

– В кинотеатр? Не, давай подождем до вечера.

– До вечера? Это же всего в двух кварталах отсюда. Почему бы не пойти прямо сейчас?

– Потому что мы придем слишком рано. Фильм начнется только в семь.

Я хмурюсь:

– Какой фильм?

– Специальный показ «Челюстей».

Я цепенею. С ужасом смотрю на него. Мысленно вижу острый спинной плавник и кровь на воде. Культовая музыка стучит в груди. Бу-дум, бу-дум, бу-дум.

– Нет, – говорю я.

– Да, – возражает Квинт.

– Я не буду это смотреть.

– Будешь. Я уже купил билеты.

– Ты… – Я уже не так уверена. – Ты купил…

Я чувствую, как жар поднимается в груди, подступает к горлу, растекается по щекам, и думаю, что, если покраснею еще сильнее, он решит, что это солнечный ожог.

– Да. Билеты на спецпоказы всегда продают заранее, и я не хотел пропустить. Пойдем. Это же классика. И тебе следует познакомиться с моим тезкой.

– Ты имеешь в виду капитана Квинта? Охотника на акул?

– Он самый. Единственный и неповторимый.

– Квинт… я уже боюсь акул!

Он усмехается и подталкивает меня плечом.

– Это аниматронная акула родом из семидесятых. Я думаю, ты справишься. И заодно оценим кинотеатр как потенциальную площадку. Это будет продуктивно.

У меня вырывается стон:

– О, нет. Ты употребил волшебное слово.

– Я же говорил! Скоро я в совершенстве овладею языком Пруденс.

У меня нет никакого желания смотреть «Челюсти». Живя здесь всю жизнь, я годами сканировала эти волны в поисках акульих плавников. Как бы ни убеждала нас статистика в том, что акулы на самом деле не так опасны для человека, что вероятность гибели в авиакатастрофе или от удара молнии гораздо выше, чем от нападения акулы, я уверена, что, если когда-нибудь у берегов Фортуна-Бич объявится этот хищник, он сожрет именно меня.

Зная себя достаточно хорошо, я понимаю, что смотреть самый знаменитый фильм о нападении акул – ужасная идея. Я знаю, что пожалею об этом.

Но почему-то слышу слова, слетающие с моих губ. Причем я еще и стараюсь казаться беспечной.

– Прекрасно. Ты победил. Я пойду.

Он вскидывает в воздух оба кулака.

– Есть! Музыка для моих ушей.

Он хлопает в ладоши и потирает руки.

– Хорошо. Давай пока считать вопрос площадки решенным. Черт, у меня сегодня все спорится. Дай мне еще какое-нибудь задание. Я распланирую этот гала-вечер как раз к попкорну.

Тридцать семь

При любых других обстоятельствах я бы разнервничалась не на шутку. Я первый раз в жизни иду в кино с мальчишкой – в смысле, не с родственником. Но я думаю не о Квинте и не о том, как колотится мое сердце под его взглядом. И даже не о фильме, который мы собираемся смотреть, несмотря на то, что я всю жизнь его избегала.

Когда мы проходим мимо билетной кассы в вестибюль кинотеатра, я думаю только о гала-вечере. Я осматриваю обшитые панелями стены, стойку с напитками и закусками, светильники. Это классный старый кинотеатр, построенный в конце двадцатых годов прошлого века, в эпоху немого черно-белого кино. Как и предполагал Квинт, фойе достаточно просторное, и, как указано на сайте, где есть страница с подробной информацией об аренде театра для специальных мероприятий, здесь можно рассадить до трехсот человек. В лепнине потолков и люстрах чувствуется изящество ар-деко. Паркет, конечно, устарел, краска на стенах немного потускнела, и запах масляного попкорна бьет в нос, но, наверное, на все это можно закрыть глаза.

– Пожалуй, нам это подойдет, – шепчу я, наклоняясь к Квинту, который стоит в очереди за попкорном. – Аукционный стол поставим вдоль той стены, а эту стойку можно использовать для десертов. – Я постукиваю пальцем по нижней губе и киваю. – Мне нравится.

Квинт бормочет себе под нос.

– С маслом или без?

Я смотрю на него, и не сразу понимаю, что он следующий в очереди.

– Да. Конечно.

– О, хорошо. Если бы ты сказала «нет», пришлось бы брать тебе отдельное ведро.

Мы одни из первых, поэтому, как только проходим в зал, можем занять места почти в самом центре, но я не сажусь. Я хожу кругами, рассматривая маленький балкон, где мы могли бы устроить VIP-ложу для постоянных спонсоров. Со сцены Роза могла бы произнести речь. Поскольку это кинотеатр, можно даже запустить видео о жизни Центра и его подопечных. Показать новых пациентов и моменты возвращения животных обратно в океан.

Сияя, я опускаюсь на свое место.

– У меня есть задание для тебя.

Он выказывает осторожное любопытство, но, как только я объясняю идею с показом видео, соглашается безоговорочно. Пока зал медленно заполняется, и на экране в сотый раз крутится одно и то же слайд-шоу платной местной рекламы, мы с Квинтом обсуждаем, стоит ли нам заказывать живую музыку (мне так и не удалось найти оркестр, который согласился бы играть бесплатно) или лучше составить достойный плейлист. Мы проходимся по списку уже согласованных лотов для аукциона и думаем, кого еще из местных предпринимателей можно попытаться привлечь. Я делюсь своими планами по продаже лотерейных билетов, хотя мы все еще не знаем, какой приз разыграть.

Я удивляюсь, как много людей в зале к тому времени, когда гаснет свет. Здесь царит совсем иная атмосфера по сравнению с теми кинотеатрами, где я когда-либо бывала, и теперь я понимаю, почему зрители приходят на этот ежегодный специальный показ. Звучит мелодия, сопровождающая вступительные титры, и воздух наполняется возбуждением. Музыка поражает меня – классическое бу-дум, бу-дум, бу-дум, ставшее синонимом нападения акул. Я сглатываю и наклоняюсь ближе к Квинту. Я чувствую, что он смотрит на меня, но не отвечаю ему взглядом. Меня уже снова одолевают мысли о том, что это ужасная затея. Почему это должны быть «Челюсти»? Но теперь ничего не поделаешь, я в ловушке, и… в общем-то, это не кажется таким ужасным, когда я чувствую тепло плеча Квинта, прижатого к моему плечу.

А-а-а-а… теперь я нервничаю.

Вопросы, от которых я отмахивалась все это время, вторгаются без спроса в мои мысли. Это свидание? Почему он никого не пригласил пойти с нами? Почему не позволил мне самой взять себе попкорн? Огромное ведро, балансирующее на подлокотнике между нами, приобретает особый смысл.

Но быстрый взгляд на Квинта убеждает меня в том, что я – единственная, кто думает обо всей этой ерунде. Он настроен на фильм и рассеянно забрасывает в рот попкорн.

Я глубже опускаюсь в кресло и стараюсь выкинуть все лишнее из головы. В кои-то веки, Пруденс, не заморачивайся.

Зрители, оказывается, погружены в действие, разворачивающееся на экране. По-настоящему. В течение первых минут люди кричат героине: «Не делай этого, Крисси! Держись подальше от воды!» Мурашки бегут по коже, когда становится ясно, что случится с девушкой, решившей искупаться нагишом. Я отворачиваюсь, готовая уткнуться в плечо Квинта, если понадобится, и он придвигается ближе, словно предлагая использовать его плечо по собственному усмотрению.

Что я и делаю.

Фильм пугающий… и в то же время нет. Ужасает сама его идея, тревожное ожидание, сознание того, что акула рядом, как только звучит эта зловещая музыка. Вскоре я хватаю Квинта за руку, впиваясь пальцами в его рукав. Он не отстраняется.

На экране – уже пойманная акула, тигровая. Горожане подвешивают ее на крюк в доке, и мэр острова Эмити сообщает прессе, что хищник, ответственный за недавние нападения, мертв. Зрители кричат из зала мэру: «Это не та акула! Бу!»

– Бедная акула, – бормочу я.

Квинт понимающе кивает:

– Жуть, да?

Жуть – потому что это происходит в жизни.

Фильм продолжается. Туристы стекаются на пляжи. Маленькие сыновья шерифа Броуди заходят в воду…

Маленький экран вспыхивает в темноте. Я хмурюсь, недовольная этим вмешательством. Кто-то в соседнем ряду уткнулся в телефон.

Я наклоняюсь вперед. Они что… листают Instagram? Какого черта?

Зритель позади меня тоже замечает это и выкрикивает:

– Эй, выруби телефон!

Телефон выключается.

Мое внимание возвращается к большому экрану. Музыка снова нарастает. Шериф Броуди бежит. Дети не догадываются…

Снова мигает экран телефона. Хотя я не могу разглядеть лица человека, телефон вижу кристально ясно. На экране набирают текстовое сообщение кому-то по имени Кортни. Какие планы на завтра? В «Свим Сорс» большая распродажа.

Не меня одну это бесит. Теперь крики зрителей обращены не к героям фильма, а к владельцу телефона.

– Какое неуважение! Что за придурок? Смотрите фильм!

Квинт качает головой – я этого не вижу, только чувствую, потому что все еще сижу, уткнувшись лицом ему в плечо.

– Что за люди!

– Да, – бормочу я, положив руку на колени. – Бывают же люди.

Я сжимаю кулак.

Звучит рингтон. Девушка подпрыгивает, роняя телефон. Музыка все играет – энергичная песенка, очень популярная в пору моего детства.

Квинт фыркает.

– Кажется, эта песня называется «Грубиян». – Он весело поглядывает на меня. – Подходяще.

Девушка пытается найти телефон на полу, в то время как другие голоса присоединяются к хору возмущенных криков.

– Отключи его! Что за дела? Тише вы!

Ей все-таки удается отыскать мобильник, и я едва сдерживаю смех, наблюдая за тем, как она судорожно нажимает все кнопки подряд, водит пальцем по экрану, пытается нащупать выключатель сбоку. Ничего не срабатывает. Во всяком случае, музыка звучит все громче. Почему ты такой грубый?

Наконец приходит служащая кинотеатра и настаивает на том, чтобы девушка покинула помещение.

Когда ее выводят из зала, поникшую от смущения, толпа ликует.

Акула мертва. Солнце садится. На экране мелькают финальные титры. В зале зажигается свет, и зрители восторженно аплодируют.

Я делаю долгий, болезненный выдох, все еще прилепившись к Квинту, как ракушка. У него на руке, наверное, навсегда останутся вмятины от моих пальцев, но, если и так, виду он не подает.

Я медленно поворачиваю голову и вижу, что он улыбается мне.

– Ну, как? – спрашивает он. – Что скажешь?

Даже не знаю, как ответить. Несмотря на абсолютный ужас, фильм мне действительно понравился. Сценарий хорош, как и актерская игра. Что же до акулы… ну, аниматроника семидесятых не такая уж пугающая, в отличие от самой идеи.

– У меня есть вопрос. – Я отцепляюсь от него и поворачиваюсь к нему лицом. Он выжидающе смотрит на меня.

– Квинт?

– Да?

– Нет, это и есть мой вопрос. Квинт? Твоя мама, защитница морских животных, назвала тебя в честь такого парня? Не просто охотника на акул, а такого вот угрюмого, капризного затворника?

Квинт смеется.

– Он герой войны!

– Он придурок. Он только и делает, что насмехается и издевается над этим бедным… как звали того парня?

– Хупер.

– Да, весь фильм задирает этого Хупера, а потом еще и попадает в пасть к акуле! Честно, не пойму, твои родители пытались травмировать тебя? Почему тебя не назвали в честь главного героя? Шерифа…

– Броуди.

– Броуди! Им надо было назвать тебя Броуди. Неплохое имя.

– Прекрасное имя. К сожалению, оно уже было занято.

– Кем?

– Нашей собакой.

– У тебя есть собака?

– Была, в детстве. Броуди – золотистый ретривер. Мои родители боялись, что с именем Броуди люди не уловят ассоциаций и подумают, что меня назвали в честь собаки. Так что… выбрали Квинта.

Я все равно не могу этого принять. Качая головой, я жестом показываю на экран, где все еще бегут титры.

– Он. Охотится. На акул! Это же воплощение всего, против чего выступает твоя мама!

– Знаю, знаю. Но, хочешь – верь, хочешь – нет, ей очень нравится этот фильм. И она была большой поклонницей Питера Бенчли, автора книги, потому что в конце концов он стал яростным защитником акул. – Квинт понижает голос до таинственного шепота. – Я думаю, ему пришлось пережить огромное чувство вины. О, и еще, первое свидание моих родителей прошло на просмотре «Челюстей». Это был юбилейный показ, здесь же, в этом кинотеатре. Так что… – Он пожимает плечами. – Мне пришлось смириться со своим именем.

Его глаза сияют. Зал быстро пустеет. Уборщики начинают пробираться по передним рядам, подметая попкорн и разбросанные фантики от конфет. Наверное, нам пора уходить, но мне не хочется.

– Так что же стало с Броуди? – спрашиваю я, надеясь, что это не больная тема. – С собакой, я имею в виду.

– Он уехал с моим отцом после развода. – Квинт дожевывает очередную горсть попкорна. Мы едва одолели половину ведра. – Броуди умер несколько лет назад, и моя мачеха заменила его… – он выдерживает паузу для усиления эффекта, – … мопсом.

– О? – Я вскидываю брови от его драматического тона, хотя сама не знаю, почему. – И это плохо?

– Это смешно. Отец терпеть не может комнатных собачек. По крайней мере, раньше не мог. Я почти уверен, что, если спросить его сейчас, он скажет, что они лучше всех. Ну, а куда ему деваться? Она обожает этого мопса! Его спасли в Гвадалахаре, о чем она вспоминает каждый раз, когда я приезжаю. Думаю, это ее способ подружиться со мной. Мол, ты спасаешь животных? Я тоже! – Он пожимает плечами. – Ну, во всяком случае, она пытается.

– Тебе нравится твоя мачеха?

– Она неплохая. – Он забрасывает в рот еще одну горсть попкорна. – Могу сказать, что они с моим отцом действительно любят друг друга, так что я рад за них. – Он выдерживает паузу, искоса поглядывая на меня. – Ты ведь намекаешь на историю с детской травмой, не так ли?

Я зажмуриваю один глаз, чувствуя, что он поймал меня.

– Раньше ты так бравировал тем, что совершенно не против того, что твой отец снова женился, живет в Сан-Франциско… Мне просто кажется, что ты что-то скрываешь.

– Ну, может, когда-нибудь ты познакомишься с ними, тогда и решишь сама.

Сердце подпрыгивает, и Квинт, словно осознавая смысл только что сказанного, тотчас отводит взгляд в сторону.

– На самом деле отец сейчас немного недоволен мной.

– Да? Из-за чего?

– Обычно я провожу с ним последние две недели летних каникул. Но вчера я позвонил ему и сказал, что в этом году, скорее всего, не получится.

Я не сразу понимаю…

– Из-за гала?

Он кивает:

– Хочу быть здесь, чтобы помочь тебе. Уехать было бы неправильно.

– О, Квинт! Я не знала. Но еще ничего не решено. Мы могли бы отложить мероприятие, пока…

– Нет. – Он качает головой. – Все в порядке, правда. Отец переживет это. Мы уже планируем несколько длинных выходных в течение учебного года, и он заберет меня почти на все зимние каникулы. – Выражение его лица смягчается, и он выглядит как будто смущенным, когда добавляет:

– Я не хочу ехать в Сан-Франциско сейчас.

То, как он это говорит, наводит на мысль, что за его решением стоит что-то еще.

Не выдумывай, Пруденс.

Он откашливается и оглядывается вокруг.

– Наверное, нам пора, – говорит он, и я вижу, что мы остались в зале одни. Мы собираем свои вещи и встаем.

– Так если не считать отвращения к моему тезке, фильм тебе понравился? – спрашивает он, когда мы пробираемся к выходу.

– Ха! Кстати, о травмах! – отшучиваюсь я. – Хорошо, что ты уже сводил меня на снорклинг, потому что, скорее всего, я больше никогда не зайду в воду.

– Подожди несколько недель. Страх пройдет.

– Не-а. Никогда. Знаешь, я действительно похожа на тюленя. Под водой. Я бы первой попалась в челюсти.

Уголки его губ опускаются:

– Под водой мы все выглядим как тюлени. По крайней мере, для акул.

– Вот спасибо, ты добавил пункт к тому, почему я больше никогда не буду плавать в океане.

– Это мы еще посмотрим. Я могу быть очень убедительным.

Я хмыкаю, оставаясь при своем мнении, хотя какая-то часть меня пытается представить, чем же он мог бы заманить меня в волны. Меня охватывает сладкая дрожь, когда в воображении всплывают самые невероятные возможности.

– Кстати, о снорклинге, – говорит Квинт, когда мы выходим из зала. – У меня для тебя кое-что есть. – Он лезет в задний карман и достает глянцевую фотографию. Она немного помялась от того, что весь день пролежала в кармане, и качество печати не лучшее, но мое сердце все равно радостно екает, когда я узнаю морскую черепаху.

Моя морская черепаха. Я первой заметила ее, когда мы плавали под водой. Квинт запечатлел ее в тот момент, когда она подняла голову и посмотрела прямо в камеру. Вокруг нее мерцают блики света на песчаном дне. Она прекрасна.

– Жаль, что немного помялась, – говорит Квинт, расправляя загнутый уголок. – Если хочешь, я могу напечатать еще.

– Я буду беречь ее.

Я аккуратно беру фотографию. Я хотела бы, чтобы это прозвучало как шутка, но не уверена, что шучу.

– Ловлю тебя на слове. Когда ты умрешь, я хочу, чтобы тебя похоронили вместе с этой фоткой.

Я смеюсь и засовываю фотографию в блокнот.

– Спасибо. Правда. Она мне очень нравится. И… ладно, может быть, когда-нибудь я снова схожу на снорклинг. Возможно. Поживем – увидим.

Его улыбка становится шире.

– Видишь? Я умею убеждать. – Он идет к выходу, но я останавливаю его и направляюсь прямиком к стойке.

– Ты куда? – спрашивает он.

– Хочу попросить разрешения поговорить с управляющим. Узнать, можно ли арендовать это место для нашего мероприятия.

– Сейчас? Мы не можем сделать это завтра?

– Нет времени лучше настоящего! – бросаю я в ответ.

Но, когда я завожу разговор об аренде помещения для общественных мероприятий, парнишка за стойкой недоуменно смотрит на меня и объясняет, что управляющего нет в офисе, предлагая позвонить и все такое.

– Я же говорил, – подкалывает Квинт, когда мы идем к выходу.

– Пф! Попробовать стоило.

Мы пришли в кино засветло, но сейчас солнце уже село, и Мейн-стрит светится мерцающими огоньками гирлянд, обвивающих ветви деревьев и обрамляющих крыши легендарных столетних зданий. Поднявшийся ветерок раскачивает ветви пальм над головами. Густой покров облаков затмевает звезды. Похоже, и правда надвигается буря.

Я обнимаю себя руками. Мне и в голову не пришло взять с собой куртку.

Квинт морщится, когда налетает порыв ветра.

– Ты на велосипеде?

– Да, он там, дальше.

– Мой тоже.

Первые капли дождя падают нам на головы, и мы ускоряем шаг.

– Итак, когда у нас следующее… – Квинт делает паузу, – совещание по планированию гала?

Интересно, он хотел сказать «свидание»?

– Завтра? – предлагаю я. – Утром я позвоню в кинотеатр, и, если удастся договориться об аренде, начнем планировать рекламную кампанию.

– Звучит неплохо.

Он едва успевает договорить, как дождь начинается всерьез. Перемена настолько внезапна – от крупных, но редких капель к тропическому ливню. Я вскрикиваю от неожиданности и ныряю под ближайший навес. Квинт притирается рядом, и мы молча смотрим, как дождь заполняет уличные канавы и стоки, собирается в лужи на тротуарах. Несколько машин на проезжей части замедляют ход; свет их фар едва пробивается сквозь ливень.

Я так поражена силой дождя, что даже не осознаю, что в попытке согреться обхватываю себя руками, пока Квинт не обнимает меня, начиная энергично растирать мне плечи. Я напрягаюсь. Мой мозг близок к короткому замыканию.

– Эй, – говорит он, и я поднимаю взгляд. У меня перехватывает дыхание. Никогда прежде он не оказывался так близко. Да и вообще у меня такое впервые с парнем. Но я знаю, что не это занимает его мысли, в отличие от меня. Выражение его лица обеспокоенное, брови сдвинуты.

– Я поеду в Центр.

– Что? – Даже стоя вплотную друг к другу, нам приходится кричать, чтобы быть услышанными сквозь шум дождя.

– Из наших волонтеров мы, вероятно, ближе всех к Центру, и… я хочу проверить животных. У нас и раньше случались затопления во время таких сильных бурь. Я уверен, что все будет хорошо, но, в любом случае, мне нужно ехать. Только сначала я хочу убедиться, что ты благополучно доберешься домой. Может, сбегаем за великами?

Мои глаза распахиваются от ужаса, когда я думаю об открытых бассейнах. Я представляю себе затопленный двор и напуганных животных, оказавшихся в ловушке.

– Да, – кричу я. – Но я еду с тобой.

Тридцать восемь

Мне доводилось ездить на велосипеде под дождем, но под таким проливным – никогда. Такие ливни редки в Фортуна-Бич, и я не уверена, что когда-либо видела нечто подобное. Огибать лужи – все равно что лавировать на минном поле, и вода, потоками стекая в сточные канавы, не раз грозит выбить из-под меня велосипед. К счастью, поездка короткая. Даже несмотря на разыгравшуюся стихию, мы меньше чем за четверть часа добираемся до Центра. Непогода, словно нам в помощь, очистила дороги практически от всякого транспорта.

Мы бросаем велосипеды на парковке и мчимся к двери. Квинт открывает замок своим ключом, и вот мы уже внутри, тяжело дышим, срываем шлемы.

Мы промокли насквозь. Мне кажется, даже из океана я выхожу не такой мокрой. Вскоре я уже дрожу в здании с кондиционером.

Впрочем, нет смысла обсыхать. Мы с Квинтом спешим во двор, где животные в вольерах напоминают нагромождение темных холмов.

Центр расположен у подножия пологих склонов, и я сразу понимаю, почему Квинт так стремился попасть сюда. Задний угол двора уже затоплен водой, которой некуда деваться.

Что до животных, то некоторые из них сбились в испуганные стайки. Или же просто спят в этом потоке – трудно сказать.

А кому-то все это в радость. Группа морских львов играет и плещется в воде, как будто их запустили в лучший аквапарк мира.

– Что будем делать? – спрашиваю я. – Нам нужно затащить их внутрь?

– Луну и Леннона – обязательно, – говорит Квинт. – Думаю, они еще не накопили достаточно жира, чтобы не мерзнуть в такую непогодь. Остальным все нипочем, но нам придется очистить бассейны.

Думаю, он беспокоится не о наводнении – в конце концов, это морские животные, – но в воде много мусора и веток, занесенных дождем, и животные запросто могут получить травмы.

Я киваю, и мы приступаем к работе.

Я готовлю один из внутренних вольеров, прежде чем вернуться за Луной и Ленноном. Они, кажется, рады последовать за мной подальше от этой бури, и я загоняю их в дверь, подталкивая в нужном направлении широкой пластиковой доской. Квинт остается снаружи, занимаясь перемещением животных из затопленных бассейнов в вольеры, находящиеся ближе к зданию.

Я достаю одеяла для Леннона и Луны, чтобы они не замерзли. Дождь не такой уж холодный, но теперь, когда они внутри, нужно, чтобы они высохли как можно быстрее. Я нахожу пару их игрушек, думая, что это поможет им чувствовать себя как дома, но игрушки остаются без внимания. Луна заваливается на Леннона, прижимаясь головой к его шее. Не могу сказать, боится она или просто устала.

По крайней мере, они в безопасности. Я запираю калитку и уже на полпути к задней двери слышу странный булькающий звук. Я поворачиваюсь кругом, пытаясь понять, откуда он исходит, и случайно заглядываю в соседний вольер, в настоящее время пустующий.

Слив в центре пола переполнен.

Вода поднимается из-под земли.

Я в ужасе распахиваю глаза.

– Квинт! – кричу я и бегу по коридору.

Выскочив во двор, я вижу, как Квинт запирает калитку за последним из перемещенных животных.

– Квинт, стоки! Они… вода поднимается, и… что нам делать?

Он хмурится, а потом бегом бросается мимо меня, чтобы самому оценить обстановку. Через секунду он уже разговаривает по телефону с мамой. Задыхаясь, он пытается объяснить ей, что мы здесь, в Центре, мы переместили животных, но стоки переполнены. Я слышу ее ровный голос на другом конце связи, объясняющий, что и как нужно сделать.

Мы находим шлюзы для дверей и заглушки для стоков именно там, где указывает Роза. Какое-то время царит хаос – мы с Квинтом бегаем по зданию, затыкая сливные отверстия. Наш новый пациент, морской слон, спит, накрыв своим телом одно из них, и я думаю, не оставить ли его вместо заглушки, но в конце концов мы с Квинтом принимаем решение разбудить его и заставить сдвинуться в сторону, чтобы как следует заткнуть слив.

К тому времени как помещения Центра надежно защищены и животным обеспечена безопасность, я совершенно измотана. У меня такое чувство, будто я только что пробежала марафон. Очень мокрый марафон.

– Позвоню маме. – Квинт тоже еле дышит. – Узнаю, что еще нам следует сделать.

Я киваю:

– А я пока сделаю еще один обход, проверю, все ли в порядке.

Кроссовки хлюпают и скользят по линолеуму. Я осматриваю животных в вольерах. Большинство спит, не обращая внимания на бурю, но Леннон и Луна бодрствуют. Луна все еще лежит на Ленноне, как тряпичная кукла, прикрыв глаза ластами.

Я открываю калитку. Они оба вздрагивают. Леннон прижимает ласты к кафельному полу, пытаясь забраться подальше в угол, но едва может сдвинуться с места под тяжестью Луны. Я впервые вижу их обоих испуганными. Обычно при появлении кого-то из волонтеров они оживляются в ожидании еды. Я жалею, что не захватила с собой пару рыбок.

– Привет, ребята, – тихо говорю я, подходя ближе.

Мне всегда приходится вести внутреннюю борьбу, напоминая себе, что это все-таки дикие животные. Они могут быть опасны, особенно когда напуганы.

Но они не двигаются, и я соскальзываю вниз и устраиваюсь на кафельном полу. Я беру слегка сдутый пляжный мяч и бросаю в их сторону. Он отскакивает от носа Леннона, и тот удивленно встряхивает головой. Здесь темно, но не настолько, чтобы он не увидел мяча. Я с тревогой думаю, не ухудшилось ли его зрение за последние несколько дней.

Луна скатывается с него, и они оба подбираются ко мне. Луна тычется головой мне в бедро, и я несколько минут поглаживаю их обоих.

– Ну и ливень там, да, ребята? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. – Но все в порядке. Здесь вы в безопасности. И я рада видеть, что вы заботитесь друг о друге.

Дождь все еще барабанит по крыше, но, кажется, уже немного стихает.

– Пруденс? – Голос Квинта эхом разносится по длинному коридору.

– Я здесь. – Я встаю, и морские львы тотчас возвращаются в прежнюю позу, прижимаясь друг к другу.

Когда Квинт подходит к нам, он выглядит обеспокоенным, но его лицо смягчается при виде животных.

– Жаль, что освещение здесь слабовато, могла бы получиться классная фотка.

– Но для публикации в соцсетях, наверное, сгодится? Людям может быть интересно, как мы тут справляемся с бурей.

Он кивает и достает телефон. Когда срабатывает вспышка, Луна снова прикрывает голову ластами, но Леннон лишь растерянно смотрит на Квинта.

– Что сказала твоя мама?

– Что мы молодцы. Все равно больше ничего нельзя сделать, пока буря не утихнет. Она очень рада, что мы здесь. Хотела приехать сама, но, похоже, многие участки дорог затоплены, и садиться за руль небезопасно. Еще она сказала, что нам лучше оставаться здесь, пока все не закончится.

Я выхожу из вольера Луны и Леннона.

– Наверное, мне тоже стоит позвонить родителям.

Я иду в вестибюль, где бросила, когда мы приехали, рюкзак с телефоном.

Мама отвечает после второго гудка, и в ее голосе слышна паника. Я подумала, что она беспокоится обо мне, но нет. Элли, которую обычно пытаются уложить спать в восемь часов, еще бодрствует, вовсю сражаясь с надоевшей вечерней рутиной. Я слышу ее завывания на заднем плане. Насчет меня мама не волновалась, решив, что я все еще торчу на Мейн-стрит и, возможно, зависаю в «Энканто». Я объясняю ей, что мы с Квинтом приехали в Центр, чтобы убедиться, что с животными все в порядке, и после некоторого колебания она предлагает приехать и забрать меня.

Предложение заманчивое, но я слышу в ее голосе усталость.

– Нет, – говорю я. – Все в порядке. Я просто останусь здесь, пока буря не утихнет.

– Хорошо, милая. Наверное, это и к лучшему. Будь осторожна, ладно?

– Ладно, мам. Я позвоню тебе, если что-нибудь изменится.

Я нажимаю отбой, оборачиваюсь и вижу…

Квинта.

Он стоит в дверях, всего в нескольких шагах от меня.

Квинт без рубашки.

Вокруг его бедер намотано выцветшее голубое полотенце, а другим полотенцем он вытирает волосы.

– Какого… Что… Почему ты… – вскрикиваю я и резко отворачиваюсь. Мое лицо пылает. Локтем я сбиваю рюкзак со стойки администратора, и он плюхается на пол. Авторучки и пара слегка намокших тетрадей вываливаются, разлетаясь в разные стороны.

Я крепко зажмуриваюсь, хотя и стою спиной к Квинту.

– Куда делась твоя одежда?

На мгновение воцаряется тишина, а потом… Квинт заходится от хохота. Его смех нарастает и не прекращается. Я хмурюсь, прислушиваясь к его гоготу, завываниям, судорожным вдохам.

Вскоре мое удивление и смущение сменяются тихим бешенством.

Собравшись с духом, я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы взглянуть на него через плечо. Квинт как будто ничего не замечает. Он привалился к стене и никак не может отдышаться. Смех довел его до слез. В прямом смысле.

– Извини, – выдыхает он, как только ему удается взять себя в руки. – Просто… твое лицо! Господи, Прю. – Он вытирает слезы. – Прости. Я не хотел тебя пугать. Но… я имею в виду, ты ведь раньше видела парней с голым торсом, верно? Ты же бываешь на пляже?

– Это совсем другое! – Я топаю ногой. Капризно. По-детски. Мне все равно. Почему он почти голый?

На лице Квинта все еще отражается веселье, но, по крайней мере, он больше не смеется надо мной.

– А чем это отличается? – Он явно поддразнивает меня.

«Отличается, и все тут, – хочу я сказать. – Потому что они – не ты».

Я откашливаюсь.

– Это просто от неожиданности. Все в порядке. Я в порядке.

– У тебя не останется травмы на всю жизнь?

– Время покажет.

Я поворачиваюсь к нему, но не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Вместо этого я перевожу взгляд на сатирический плакат «Челюстей».

– Так куда же делась твоя одежда?

– Она в сушилке. Я как раз поднимался наверх, чтобы захватить для нас волонтерские футболки.

О-о! Сушилка! Я с облегчением встречаю такое рациональное объяснение. Мы ежедневно пользуемся стиральной машиной и сушилкой для одеял и полотенец животных, но мне не приходило в голову использовать их и для нас.

– Верно. Хорошая идея.

Квинт протягивает мне полотенце, и я тоже принимаюсь вытирать волосы.

– Пойду, принесу футболки. – В его голосе все еще слышны отзвуки смеха.

Он поднимается по лестнице.

Я иду в маленькую кладовку, где стоят стиральная машина и сушилка, и закрываю за собой дверь. Стянуть с себя мокрые джинсы и футболку – все равно что содрать вторую кожу. Бюстгальтер и трусики тоже влажные, но это можно пережить. Я бросаю свои вещи в сушилку. Они падают на рубашку и джинсы Квинта. Боже, как странно это выглядит. Я снова заливаюсь краской.

Я беру с полки чистое полотенце и обматываю его вокруг себя как саронг. Потом включаю сушилку и просто стою, вслушиваясь в грохот барабана, не зная, что делать дальше. Я не собираюсь расхаживать вокруг Квинта в одном полотенце, но пройдет не меньше получаса, прежде чем наша одежда высохнет.

Стоит только мне подумать об этом, как мигают лампочки на потолке.

Я поднимаю глаза.

Лампочки опять мигают – и гаснет свет.

Я погружаюсь в такую густую тьму, что кажется, будто меня засосало в черную дыру. Сушилка останавливается. Наша тяжелая, влажная одежда с глухим стуком падает в барабане в последний раз. Опускается зловещая тишина, нарушаемая лишь настырным шумом дождя и редким недовольным лаем животных.

– Пруденс?

Придерживая полотенце, я приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. Квинт идет ко мне, подсвечивая дорогу фонариком телефона. К счастью, он уже в рубашке, но полотенце все еще обмотано вокруг бедер.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Ага. Электричество…

– Я вижу. Вот, держи. – Он протягивает мне желтую футболку.

– Здесь есть генератор?

– Не думаю.

Я ныряю обратно в кладовку и тоже включаю фонарик на телефоне. Он освещает маленькую комнату слабым белым светом, пока я натягиваю футболку и завязываю полотенце на талии наподобие юбки.

Я морщусь. Можно, конечно, обмотать полотенце вокруг бедер, но тогда сбоку останется зазор. Не могу же я выйти в таком виде.

И тут я вспоминаю, что рядом со стиральной машиной лежит стопка одеял. Я сбрасываю полотенце и беру одеяло. На душе становится легче, когда ткань полностью прикрывает бедра и спадает ниже лодыжек. Одеяло пахнет рыбой и морской водой, но это и неудивительно, ведь обычно оно валяется в вольерах с животными. Не так давно я бы с отвращением отнеслась к такому наряду, но сейчас просто благодарна ему. К тому же я часто работаю в прачечной в конце смены, поэтому знаю, что полотенца и одеяла регулярно стирают.

Я беру телефон и открываю дверь.

– И что теперь? – спрашиваю я, прежде чем вижу, что в руках у Квинта мой рюкзак.

– Ты уронила его в вестибюле. – Он протягивает мне рюкзак. – Я не знал, вдруг он тебе понадобится.

– Спасибо. – Я забираю рюкзак, но Квинт выглядит встревоженным.

– Что случилось?

Он откашливается и протягивает мне кое-что еще. Вернее, два конверта. Бледно-желтый, надорванный; и белый, набитый долларовыми купюрами.

– Они вывалились.

Я сглатываю.

– Деньги для моих родителей…

Я чувствую, что должна добавить что-то еще. Странно таскать с собой столько денег. Но… мне не хочется рассказывать ему про ломбард. Не хочу, чтобы он знал, что мои родители докатились до распродажи нашего имущества. Я весь день старалась не думать об этом, но всякий раз, когда вспоминаю, сердце сжимается. От беспокойства. От чувства вины. Все лето я посвятила тому, чтобы помочь Центру. Может, лучше было бы попытаться помочь собственной семье?

Я так ничего и не говорю Квинту, просто засовываю деньги во внутренний карман рюкзака, застегивая его на молнию, что, вероятно, следовало бы сделать с самого начала. В любом случае, Квинта все это не касается.

Но у меня в руках остается желтый конверт, и Квинт смотрит на него, хмуря брови.

– В прошлом месяце мама написала кучу благодарственных писем нашим спонсорам, как ты и предлагала. Я помогал ей наклеивать марки…

Я знаю, он говорит это, чтобы дать мне понять, что этот конверт ему знаком. Он как будто пытается вытянуть из меня признание.

И, наверное, это резонно. Я не имела права вскрывать чужую почту и уж тем более держать ее у себя.

Я вздыхаю:

– Доктор Джиндал обронила его на днях, когда приносила почту. Я подобрала, а когда увидела, кому оно адресовано…

Я переворачиваю конверт, чтобы Квинт мог увидеть имя Грейс Ливингстон и почтовый штамп: СМЕРТЬ АДРЕСАТА.

На его лице отражается понимание:

– Бабушка Майи.

– Я знаю, что не должна была открывать его, но… – Я замолкаю в нерешительности. Но что?.. Мироздание пыталось мне что-то сказать? Я качаю головой. – Мне не следовало его открывать. Извини.

Квинт забирает у меня конверт и выглядит немного растерянным. Но тут на его лице появляется слабая улыбка.

– Мне тоже было бы любопытно. Скажу маме, что это я вскрыл, потому что учусь в одном классе с внучкой этой дамы. Думаю, она поймет.

Мое сердце наполняется благодарностью. Такого я не ожидала.

– Спасибо, – шепчу я.

Повисает пауза, а затем атмосфера снова меняется. Квинт улыбается, легко и непринужденно.

– Ты проголодалась? – Он показывает большим пальцем в сторону лестницы. – У меня есть четвертаки для автомата. Мы могли бы поужинать чипсами при свечах.

– Как романтично. Только вряд ли торговые автоматы работают без электричества.

Он морщится:

– Черт. Пожалуй, ты права. На самом деле я даже не знаю, найдутся ли тут свечи.

Я пожимаю плечами:

– Пойдем, проверим.

Тридцать девять

В комнате отдыха персонала мы роемся в ящиках шкафов, набитых столовыми приборами, канцелярскими принадлежностями, флаерами с меню навынос, которые, видимо, накапливались здесь в течение последнего десятилетия. Наконец мы находим две упаковки свечек для торта и коробок спичек. Квинт ставит свечи в декоративную чашу, наполненную песком и ракушками, и зажигает их. Я ни разу не видела, чтобы такие свечи горели дольше, чем звучит поздравительный гимн «С днем рожденья тебя», и подозреваю, что и эти не продержатся, но пока их сияние успокаивает и поднимает настроение, в то время как ветер и дождь бушуют снаружи. К тому же наши телефоны постепенно разряжаются, и мы решаем не пользоваться ими без необходимости.

Покопавшись в кухонных шкафах, мы собираем что-то вроде пикника. Открытый пакет засохших картофельных чипсов, несколько соленых крекеров и арахисовое масло, коробку кукурузных хлопьев и немного маршмеллоу.

Хоть я и пошутила раньше насчет романтики, теперь, когда мы устраиваемся за длинным столом для совещаний, все действительно кажется романтичным. Буря за окном. Сияние свечей.

И мы, можно сказать, заперты здесь… вместе.

– Как думаешь, мы застрянем здесь на всю ночь? – спрашиваю я, стараясь скрыть нотки надежды в голосе. Потому что это было бы ужасно, верно? Кому захочется спать на холодном твердом полу, когда можно нежиться в уютной теплой постели?

И все же мне не хочется спешить домой.

– Не знаю. Такими темпами… – Квинт бросает взгляд в окно. – Не предвещает ничего хорошего. Твои родители волнуются?

– Думаю, с ними все в порядке. Они сказали оставаться здесь, пока буря не утихнет.

Он кивает:

– Можно принести одеяла, устроить что-то вроде постели. Наверное, это будет не самая удобная штука, но…

– Могло быть и хуже.

И это правда. У нас есть кров и еда. Здесь достаточно тепло. Пока еще светло, хотя свечи сгорают ужасно быстро.

– По крайней мере, у нас есть хлопья. – Я забрасываю горсть в рот.

Первая свеча гаснет, оставляя след темного дыма, вьющегося сквозь тени. Мы смотрим на нашу маленькую коллекцию свечей, воткнутых в песок. Они уже догорают.

– Надо было экономнее их расходовать, – говорит Квинт.

– Нет ли где-нибудь здесь фонарика?

Он задумывается:

– Стоит поискать.

Мы снова отправляемся на поиски, рискуя аккумуляторами наших телефонов, и роемся во всех шкафах, столах и ящиках, какие только попадаются. Наконец – ура! – мы находим пять фонариков, припрятанных вместе со спасательными сетями и другими приспособлениями, хотя только три из них в рабочем состоянии. Мы заодно берем с собой столько одеял, сколько можем унести, и возвращаемся в комнату отдыха. Придвигаем стол к шкафам, освобождая достаточно места на полу, чтобы расстелить одеяла и соорудить из них что-то вроде матраса. Мне приходит в голову, что, возможно, нам следует сделать две отдельные кровати, но… Я ничего не говорю, и он тоже помалкивает.

– Чем бы ты сейчас занималась, если бы не оказалась здесь? – спрашивает Квинт.

– Спала.

– Серьезно? Еще даже не полночь.

– Я, скорее, жаворонок.

– Почему-то меня это не удивляет.

Квинт садится на импровизированную кровать и, скатав пару полотенец, подкладывает их под спину вместо подушки. Поколебавшись немного, я устраиваюсь напротив, лицом к нему. Мы сидим достаточно близко друг к другу, чтобы это могло показаться интимным, особенно при тусклом свете фонарика, но достаточно далеко, чтобы меня это так уж смущало.

– Ладно, – говорит он, – а если бы ты не спала, чем бы тогда занималась?

– Не знаю. Планировала гала-вечер? Проверяла, все ли предусмотрено?

Квинт цокает языком, словно выказывая недовольство.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты слишком усердствуешь?

Я морщусь:

– Да, Джуд мне постоянно об этом напоминает. Но я ничего не могу с собой поделать. Всегда можно добиться чего-то большего, и я не хочу довольствоваться малым, понимаешь? Зачем быть посредственностью? Впрочем, мне бывает трудно понять, когда пора остановиться, когда уже хватит, или как расставить приоритеты. Как этим летом. Я так сосредоточилась на Центре, что совсем забросила наш проект по биологии.

– Я как раз думал об этом. – Глаза Квинта поблескивают. – И уже надеялся, что ты о нем забыла.

– Нет конечно, не забыла. Я все еще хочу сделать что-то необычное. На самом деле я думала, что мы могли бы использовать гала-вечер в качестве реального примера того, как экотуризм помогает сохранению окружающей среды. Но мне нужно привнести в это больше науки, что ставит меня в тупик. И тогда я откладываю проект в сторону и опять сосредоточиваюсь на Центре и фандрайзинге… хотя знаю, что, затягивая с этим, я просто создаю себе еще больше проблем.

– Что? Ты?.. Подожди. – Квинт заговорщически наклоняется ко мне. – Ты хочешь сказать, что Пруденс Барнетт… прокрастинирует?

Он произносит это как ругательство, и его лицо выражает крайнее изумление.

Эта излишняя драматизация вызывает у меня приступ смеха, но в то же время вносит и толику беспокойства, когда я понимаю, что до пересдачи проекта остается всего несколько недель.

– Ни в коем случае, – решительно говорю я. – Просто я провожу… огромное количество исследований.

– Ага, конечно. – Он подмигивает мне, заставляя мое сердце исполнять беспорядочное барабанное соло. – Только если ты согласишься с тем, что, когда прокрастинирую я, виной всему исключительный объем исследований.

– Я не прокрастинирую. Этого слова нет в моем лексиконе. Но признаю, что глупо тратить время на написание доклада о спасении дикой природы, когда я могу… реально помогать спасению дикой природы.

Он широко улыбается:

– Не могу не согласиться.

Его слова наводят меня на мысль. И как же она раньше не приходила мне в голову?

Я вспоминаю, как в начале лета пыталась обратить кармическое правосудие на Квинта. Когда он отказывался помочь с проектом по биологии, потому что у него были дела поважнее, или когда опаздывал на встречу со мной на Мейн-стрит. Я тогда так злилась на него. Считала его эгоистом и лентяем. Но я ошибалась. Он действительно занимался более важными делами. Кормил тюленей. Спасал каланов.

Вот почему мои попытки не увенчались успехом. Вместо того чтобы наказывать его, мироздание его вознаграждало. Высокой оценкой мистера Чавеса. Двадцатидолларовой банкнотой.

И все это время я не замечала того, что было прямо передо мной. Но мироздание видело. Мироздание знало.

– Что? – спрашивает Квинт, и я понимаю, что внимательно рассматриваю его.

Я краснею и качаю головой.

– Ничего. Просто задумалась.

Мне не сразу удается вспомнить, о чем мы говорили.

– Во всяком случае, не пойми меня неправильно. Я все еще считаю очень важным, чтобы мы переделали доклад и исправили оценку. Если я собираюсь поступить в один из лучших колледжей, мне нельзя снижать средний балл.

– И куда ты хочешь поступать?

– В Стэнфорд, – без колебаний отвечаю я. – Или в Беркли. В обоих этих университетах очень хорошие школы бизнеса.

Он корчит гримасу:

– Бизнес? Ты, наверное, искала самые скучные специальности, и эта даже скучнее политологии.

– Прошу прощения. Бизнес – это увлекательно. Психология того, почему и как люди тратят свои деньги. Причины, по которым одни компании терпят неудачу, а другие процветают… И я думаю, что бизнес-образование применимо почти в любой сфере, так что, независимо от того, к чему меня потянет позже, я смогу использовать его.

Я задумчиво продолжаю:

– Иногда мне кажется, что, если бы у моих родителей было хоть немного делового чутья, их жизнь была бы намного проще. Я не хочу беспокоиться о деньгах, как они.

Мои мысли возвращаются к пачке денег в рюкзаке. Коробке со столовым серебром в ломбарде. Я сглатываю.

– Как раз это я могу понять, – говорит Квинт. – Я знаю, мама не хочет, чтобы я переживал из-за денег, но это невозможно. Этот Центр – ее страсть, но также и средство к существованию. Если он прогорит…

Он обрывает сам себя. Интересно, чем бы стала заниматься Роза, если бы больше не могла руководить Центром?

– Но деньги – еще не все. Она очень много работает здесь, и это всегда борьба за выживание Центра, но не думаю, что она хотела бы посвятить себя чему-то другому.

Я не отвечаю. Конечно, деньги – это еще не все… но кое-что. Я не могу представить себе, что буду трудиться так же усердно, как Роза или мои родители, и получать за это столь малое вознаграждение, как бы сильно ни любила свою работу.

– Дай угадаю, – говорю я, задумчиво наклоняя голову набок. – Ты совершенно не задумывался о том, куда хочешь поступить или что хотел бы изучать.

– Ну, не так чтобы совсем не думал. – Он словно защищается. – Просто я не умею строить пятилетние планы, как некоторые…

– Десятилетние, если быть точным.

– Извини, ошибся. – Он закатывает глаза. – Но сейчас я почти уверен, что сделаю перерыв на год.

В моем вздохе столько ужаса, что на мгновение Квинта охватывает искреннее беспокойство.

– Перерыв? Да ладно. Это просто уловка, позволяющая скрыть, что ты либо слишком ленив, чтобы поступать в колледж, либо слишком нерешителен, чтобы выбрать что-либо по душе.

– Спокойно! Э-э… – Он показывает на меня пальцем. – То, что это не твой план, еще не делает его плохим.

– Это просто оттягивает неизбежное! Если ты собираешься поступать в колледж, так поступай сейчас! Зачем валять дурака, тратить целый год жизни… бродить с рюкзаком по Европе или заниматься чем там еще, что якобы сделает из тебя всесторонне развитого человека.

– Я изображаю в воздухе кавычки.

Квинт скрещивает руки на груди.

– К твоему сведению, научные исследования показывают, что те, кто после школы делает годовой перерыв в учебе, потом лучше учатся в колледже.

Я прищуриваюсь, не находя его доводы убедительными.

– Посмотри сама, – мягко говорит он.

– Не хочу из-за этого разряжать батарею телефона, – ворчу я.

– Ты просто не хочешь признать, что я могу быть прав. Опять.

– Посмотрим, – фыркаю я. – Так чем ты собираешься заняться в течение года безделья? Только, умоляю, не говори мне, что ты отправишься в Европу.

– На самом деле, в Австралию. Хочу понырять у Большого Барьерного рифа, пока не поздно.

Мои глаза распахиваются от удивления. Некоторое время я обдумываю это.

– Ладно, допустим, звучит неплохо.

– Что в переводе с языка Пруденс означает: «Блестящая идея, Квинт. Ты обязательно должен это сделать».

Я качаю головой.

– Не торопись с выводами. Для этого тебе не нужен целый год. Почему бы просто не поехать туда на каникулы?

Он ерзает, поправляя валик из полотенец за спиной. Скрещивая и распрямляя лодыжки.

– Я не хочу тупо взять напрокат снаряжение, провести день на рифе и вычеркнуть пункт из своего списка. Я хочу… – Он колеблется, и выражение его лица становится почти серьезным. – Моя конечная цель, если хочешь знать, состоит в том, чтобы получить лицензию на подводное плавание и потратить год на создание портфолио. Своего собственного… фото-портфолио. – Он теребит выбившуюся из одеяла нитку. – Когда я все-таки поступлю в колледж, мне бы хотелось изучать искусство и дизайн. Может быть, начать с фотографии. Я бы с удовольствием занялся подводной фотосъемкой, но оборудование стоит слишком дорого, и мой лучший шанс – получить полную стипендию. А для этого…

Он замолкает, но я уже ухватила его мысль.

– Тебе нужно отличное портфолио.

– Одно дело – фотографировать животных здесь, в Центре, но, если у меня будет больше опыта подводной съемки, когда я подам заявку, думаю, это поможет.

Я пристально смотрю на него, хотя он почему-то избегает встречаться со мной взглядом. Мое мнение о Квинте снова меняется.

– Когда-нибудь ты смог бы попасть в National Geographic[57].

Он усмехается, и в уголках его глаз появляются лучики морщинок, когда он, наконец, поднимает на меня взгляд.

– Об этом можно только мечтать, но… Я имею в виду, у них работают первоклассные фотографы. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь…

– Сможешь. Так и будет, – говорю я с удивительной убежденностью. – Ты такой талантливый.

Он проводит рукой по волосам:

– Не-а. В лучшем случае – средний. Но мне это действительно нравится, так что… посмотрим.

– Поверить не могу, что ты дразнил меня насчет моего десятилетнего плана, а сам все это время держал такое в секрете.

Он все еще выглядит смущенным, разминая плечи.

– Да как-то неловко говорить об этом. Ну, в самом деле… о чем тут говорить? Что я хочу отправиться к Большому Барьерному рифу и стать подводным фотографом? Это звучит надуманно и нереально.

– Вовсе нет. Я имею в виду, кто-то же этим занимается, иначе у нас не было бы всех этих крутых документальных фильмов о причудливой морской жизни, которые мистер Чавес нам показывал.

– Верно. Хорошая мысль. – Его глаза благодарно поблескивают. – Что мне в тебе нравится, Пруденс, так это то, что ты – оптимист.

– Скорее реалист, готовый много работать.

Он усмехается:

– Еще лучше.

Мои щеки горят. Теперь моя очередь отводить взгляд и зарываться пальцами в плюшевое одеяло. Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

– Я верю, что, приложив достаточно усилий и проявив усердие, можно добиться чего угодно. И да, я – нелепая перфекционистка и, возможно, чересчур трудолюбива. Но это все, что у меня есть, так что… думаю, лучше использовать это по максимуму.

– Что значит – это все, что у тебя есть?

Я морщусь. Мне не следовало этого говорить. Какая-то моя частичка хочет отмотать назад или сказать: «Не обращай внимания, просто вырвалось», но… есть что-то особенное в этом тусклом освещении, в шуме дождя, который превратился из грохота потока в мелодичный стук, и в том, что Квинт только что признался в своей заветной мечте. Все это придает мне смелости. Или, если не смелости, то, по крайней мере, ощущения того, что можно позволить себе быть чуть более уязвимой.

– Взять хотя бы Джуда, – тихо говорю я, осторожно подбирая слова. – Он такой милый. Он всем нравится. Он просто ладит с людьми, куда бы ни пришел. Я знаю, что я не такая. Или Ари. Она так талантлива, так увлечена музыкой… А я, на самом деле, не увлечена ничем, кроме желания добиться успеха. Выложиться на все сто. Но я умею планировать, я очень организованная, и, если учитель дает задание подготовить доклад, я расшибусь в лепешку и напишу лучший из всех, что когда-либо видели. Если я устраиваю гала, то это будет такая вечеринка, которую никто никогда не забудет. Я могу это сделать. И мне кажется, что, если я смогу поразить людей своими достижениями, они, возможно, не заметят того, что я неостроумная и некрасивая… зануда.

Я замолкаю и утыкаюсь лицом в колени. Мне самой не верится, что я все это сказала. Но в то же время я испытываю облегчение, признавшись в том, что уверенность, которую я демонстрирую миру – не более чем отвлекающая тактика. Маскирующая страх, скрывающийся под ней.

– Я думаю, – отвечает наконец Квинт, как будто это он наговорил лишнего, – что ты не… некрасивая.

Я издаю неопределенный звук – то ли смех, то ли кашель. Осмеливаюсь поднять на него взгляд, но тут же отворачиваюсь.

– Во-первых, двойные отрицания грамматически неприемлемы[58].

Он стонет:

– Не могу с тобой тягаться.

– Во-вторых, – продолжаю я, пропустив его слова мимо ушей, – я не напрашивалась на комплимент. Но… спасибо! Ты действительно так думаешь?

– Я это знаю. – Он откашливается, и я чувствую, что ему, возможно, так же неловко от этого разговора, как и мне. – Но я хочу сказать другое. Я никогда раньше не видел тебя сомневающейся в себе. И я не шучу. Ты… – Он замолкает.

Я энергично качаю головой.

– Можешь не продолжать. Не пойми меня неправильно. Дело не в том, что я считаю себя уродиной и все такое, но… в окружении девчонок, которые все лето щеголяют в обрезанных шортах и бикини? Я знаю, что выгляжу не так.

Квинт издает какой-то жужжащий звук, и я не могу сказать, согласен он со мной или нет. Когда он снова открывает рот, я ожидаю повторения того же полу-комплимента: «Ты не некрасивая». И да, все мое тело до сих пор горит от этих слов. Но вместо этого он произносит кое-что во сто раз более важное. То, что, по-моему, мне никто никогда раньше не говорил.

– Как бы то ни было, я думаю, что ты очень интересная. По крайней мере, когда не критикуешь все, что я говорю или делаю. – На его щеках появляются ямочки. – Вообще-то, этим летом мне было с тобой очень интересно.

Мы смотрим друг на друга в свете фонарика, за окном моросит дождь. У меня перехватывает горло. Я с удивлением обнаруживаю, что глаза у меня на мокром месте, и надеюсь, что в этой полутьме Квинт ничего не заметит. Он не может знать – да откуда? – как приятно слышать эти слова, тем более понимая, что они искренние.

– И еще… – Квинт громко откашливается и скрещивает лодыжки. – У меня огромные брови.

Я фыркаю и зажимаю ладонью рот.

– Что?

– Да-да. На случай, если ты не заметила. – Он наклоняется ко мне и показывает на одну бровь. – Можешь придвинуться ближе, если хочешь убедиться.

– Хм. Спасибо, я их видела.

– Ну, да, как же иначе. Все их видели. Даже марсиане.

Я смеюсь:

– Квинт…

– Нет, не пытайся убедить меня, что они не так уж плохи. У меня есть зеркало. Я знаю правду. – Он театрально вздыхает и прислоняется спиной к шкафу. – Когда я был маленьким, однажды попросил маму помочь мне их выщипать.

– Шутишь.

– Серьезно. Она отказалась. Наговорила мне всякой чепухи, как все мамаши, типа «ты хорош таким, какой есть». Поэтому я прокрался в ее ванную, взял пинцет и выдрал один волосок. Всего один! Было так больно, что я заплакал. Не понимаю, зачем девчонки так себя истязают?

– Я часто задаюсь тем же вопросом.

– Как бы то ни было, я не смог заставить себя выщипнуть хотя бы еще один волосок, отчего расплакался еще сильнее, а потом мама нашла меня и отругала, типа, что, черт возьми, с тобой не так? Это же просто брови! Но беда в том, что из-за них я выгляжу каким-то злым. Мне казалось, все подумают, что я какой-то хулиган, и никто не будет со мной дружить.

Мое сердце сжимается от сочувствия.

– Когда я признался в этом маме, она сказала, что все, что мне нужно, это улыбаться. Потому что ты не можешь выглядеть злым, когда улыбаешься. – Уголки его губ поднимаются, но в его улыбке сквозит грусть, когда он вспоминает эту историю. – В общем, я прислушался к ее словам. И с тех пор стараюсь быть таким… ну, знаешь… парнем, который всегда улыбается. Во всяком случае, это лучше, чем быть парнем со злыми бровями.

Он слегка самокритично усмехается.

А я чувствую себя круглой идиоткой, вспоминая, как потешалась над его бровями в караоке в начале лета.

Не представляю, что заставило меня говорить такие ужасные вещи. Мне нравятся его брови. Мне нравится, что они такие выразительные. Нравится, как они подрагивают, когда он поддразнивает меня. Как он хмурится, когда сердится. Хотя его брови нравятся гораздо меньше, когда он сердится на меня.

Я хочу сказать ему это, но слова застревают в пересохшем горле.

– В любом случае, – говорит Квинт, – я думаю, что все мы чего-то стесняемся в себе.

– Наверное. – Мой голос еле слышен.

Он встречается со мной глазами. И секунду – час – вечность, – никто из нас не отводит взгляда. На его лице кривая полуулыбка. Мой мозг трепещет, и я чувствую себя подвешенной, бездыханной, пойманной в ловушку.

Он переводит взгляд на мои губы. Внутри все сжимается. Расстояние между нами кажется милей.

Квинт делает вдох, и я не могу пошевелиться, ожидая, что он заговорит, назовет мое имя, скажет хоть что-нибудь…

Но, когда он заговаривает, его голос звучит резко, даже дерзко. Нервно.

– Может, сменим тему? Гала? Биология? Школьные экскурсии… или еще что-нибудь?

Я облизываю губы. Это действительно безопаснее, и совершенно очевидно, что никто из нас в ближайшее время не заснет.

– Нам все еще нужно придумать наш главный приз, – предлагаю я.

– Хорошо. Правильно. Что-то бесценное, но то, что мы можем себе позволить.

Мы устраиваем мозговой штурм. Квинт подбрасывает несколько идей: Ари могла бы написать персональную песню? Или победитель может пригласить кого-то из своих самых близких друзей на следующий праздник освобождения животных, устроив что-то вроде приватной вечеринки? Все идеи хорошие, осуществимые, но ни одна не попадает в яблочко…

Я оглядываю комнату, надеясь, что меня посетит вдохновение. И вдруг мое внимание приковывает фотография морской черепахи, опутанной сетями и всяким мусором.

Я ахаю:

– Квинт!

– Что?

Я вскакиваю на ноги, придерживая одеяло на талии, и пересекаю комнату.

– Вот! Твои фотографии!

Он тоже поднимается, но с меньшим энтузиазмом.

– Мои фотографии?

– Да! Что, если мы выпустим лимитированную серию фотографий некоторых пациентов нашего Центра? Ты мог бы подписать и пронумеровать каждую. Они такие красивые и так замечательно отражают все, чем занимается Центр. Да их с руками оторвут!

– Ерунда, Прю. Хотя это довольно мило с твоей стороны.

Несмотря на его шутливый тон, я вижу, что он смущен похвалой.

– Но нет, это не подходит. Они слишком грустные. Никому не нужен такой подарок.

Я задумываюсь.

– Да, они грустные. Как и многие великие произведения искусства. Но эти фотографии… они пробуждают чувства, понимаешь? Ты запечатлеваешь эти мгновения, эти эмоции… – Я прижимаю руку к сердцу, вспоминая, как у меня перехватило дыхание, когда я впервые увидела этих животных.

– Фотографии душераздирающие, но они честные и объясняют самым эмоциональным образом, почему так важен Центр спасения. Я знаю, ты делал эти снимки не для продажи, но, если предложить их в качестве приза… Как думаешь?

Он хмуро рассматривает фотографии на стене.

– Не знаю. В смысле, мне приятно, конечно, что ты считаешь их хорошими, но… просто они… – Он пожимает плечами. – Депрессивные. К тому же я не великий художник. Никто не будет платить за них деньги.

– Думаю, ты ошибаешься. Я знаю, что ты ошибаешься. – Я умоляюще хватаю его за руку. Он напрягается. – В них есть стиль, настроение… Они идеальны!

Его губы кривятся. Мне кажется, что я его почти уговорила, но вижу, что он еще сомневается.

– Думаю, можно включить это в список возможных вариантов.

Я надуваю губы:

– Как скажешь. В конце концов, это твои произведения. Я не должна указывать тебе, как ими распоряжаться. – Мои руки опускаются на бедра, и я снова смотрю на фотографии в рамках, разочарованно качая головой. – Ты волен делать, что хочешь.

Квинт не отвечает.

Я жду, надеясь на то, что он сдастся. Всплеснет руками и скажет: «Ладно, Пруденс, твоя взяла! Бери эти чертовы фотографии, если они так много значат для тебя!»

Но его молчание тянется бесконечно.

Наконец я бросаю на него взгляд.

Он смотрит на меня, его глаза поблескивают в слабом свете фонарика.

– Что? – спрашиваю я.

Он открывает рот, но колеблется. Две секунды. Пять. Прежде чем…

– Я могу сделать все, что захочу?

Я тотчас настороженно прищуриваюсь:

– В пределах разумного.

Он резко выдыхает.

– Возможно, я опоздал…

Я уже собираюсь спросить, о чем это он, когда он опускает голову и касается губами моих губ.

Я замираю.

В голове становится пусто, как при ментальном ступоре.

Губы покалывает. Прикосновение короткое. Робкое. Неуверенное. А потом все исчезает. Его веки полуприкрыты, когда он смотрит на меня, ожидая моей реакции.

А я… я не могу реагировать. Я едва могу дышать.

Квинт Эриксон только что поцеловал меня.

Он выглядит обеспокоенным. Сглатывает так громко, что я это слышу.

– Я… давно хотел это сделать… – говорит он, как если бы это могло служить… объяснением? Оправданием? А потом он отстраняется, и эти брови, эти великолепные брови сходятся вместе, и я могу сказать, что он смущен и обижен, и… почему я не могу пошевелиться?

– Но, если я не должен был… я, возможно, неправильно понял… хм… – Он горбится, словно защищается. – Мне следует извиниться?

– Нет! – Это все, что мне удается выдавить из себя.

Что угодно, лишь бы он перестал оправдываться, перестал отступать, перестал выглядеть так, словно совершил ошибку.

– Я просто… ты меня удивил. И все.

Его голова медленно поднимается, так же медленно опускается, как будто кивает робот.

– Ладно. Приятно удивил или…

Я смеюсь, и внезапно радость охватывает меня.

Квинт. Квинт поцеловал меня.

Он поцеловал меня.

– Прю…

Я не даю ему договорить. Я обнимаю его за плечи и целую в ответ.

Сорок

– Предпоследний день в школе.

– Предпоследний день в школе? – растерянно переспрашиваю я, пытаясь вспомнить, что такого особенного было в предпоследнем школьном дне. Но потом качаю головой.

– Нет, нет. Я уверена, ты врешь, потому что в последний день мы получили оценки мистера Чавеса, и ты сказал, что только мазохист согласится летом работать со мной над этим проектом по биологии.

– О да! Я и не говорю, что именно тогда впервые понял, что ты мне нравишься. Я все еще был твердо убежден, что ты несносная девчонка. Я просто говорю, что в предпоследний день в школе ты стала несносной девчонкой, которую мне вроде как захотелось поцеловать.

Я бледнею:

– Квинт! – Я прячу лицо в ладонях. – Ну что ты, в самом деле!

Он пожимает плечами:

– Ты сама спросила.

Я захожусь смехом, хотя щеки горят. Мы сидим на груде одеял. Электричество по-прежнему отключено, хотя ливень перешел в мелкую морось. Квинт обнимает меня за плечи, и мне так уютно, как будто я всю жизнь провела в его объятиях.

Не знаю, сколько часов пролетело. Полуночное веселье, когда любой бред вызывает истерический смех, сменилось ощущением глубины происходящего.

А теперь мы оба хотим спать, зеваем и отказываемся закрывать глаза. Хочется, чтобы эта ночь никогда не кончалась.

– Так что же тебя зацепило? Мой скрупулезный макет Мейн-стрит или…

– Видимо, караоке.

– О! – изумленно восклицаю я. – Караоке-вечеринка? Когда я… – Я ощупываю затылок, вспоминая свое падение.

Потом с сомнением смотрю на Квинта:

– У тебя пунктик насчет девушек с сотрясением мозга?

– Честно говоря, я не знаю, какой у меня пунктик. – Его пальцы рассеянно выписывают круги на моем предплечье. – Но там было что-то… не знаю. В какой-то момент ты так повела плечами… – Он копирует мои движения. – И эта твоя помада…

Он подносит свободную руку к моему лицу, слегка прижимая большой палец к моим губам, хотя после этой ночи на них не осталось и следа помады. Я вздрагиваю.

– Обычно меня не впечатляет вся эта косметика, но та помада… В последнее время мне снятся сны именно такого оттенка красного.

– Шутишь!

– Это странно, да?

В уголках его глаз появляются морщинки, и мне хочется сказать ему, что каждое слово, произнесенное им за последние не знаю сколько часов, кажется мне странным.

– Может быть. Немного, – отвечаю я. – Но я не против.

Он усмехается, и переводит взгляд на мои губы. Я начинаю узнавать этот взгляд, предшествующий поцелую. Его ладонь ложится на мою щеку. Он наклоняется, и я поднимаю голову, чтобы встретиться с ним губами. Мои губы распухли. Всего сутки назад я еще не знала, что такое поцелуй. А теперь меня зацеловали до беспамятства.

– Твоя очередь, – говорит Квинт, слегка отстраняясь и прижимаясь лбом к моему лбу. – Когда ты впервые захотела меня поцеловать?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить. Сейчас трудно представить себе время, когда я не хотела его поцеловать.

– На снорклинге.

– Да! – Квинт подталкивает меня локтем. – Я знал, что в тот день ты в меня втрескалась. Я это почувствовал. – Он щелкает пальцами. – Слушай, не тот ли это день, когда я помог спасти калана? Кажется, так и есть? Боже, это был мой день!

Он тоскливо вздыхает, как старик, ностальгирующий по своей молодости, а не по тому, что произошло всего несколько недель назад.

– Это было волшебно, смотреть, как ты плаваешь с маской и трубкой впервые в жизни. Не думаю, что когда-либо видел тебя такой счастливой.

Я обдумываю это.

– Я была не столько счастлива, сколько потрясена.

– Нет, ты была счастлива. Я это точно знаю.

– О? Откуда?

– Я видел твои ямочки. – Его глаза блестят, как будто поддразнивают, хотя он пытается сохранить серьезное и мудрое выражение лица. – Они редко появляются, когда у тебя язвительная улыбка.

Сердце колотится, и я не могу не улыбнуться. Слегка смущенно, но счастливо.

– Видишь? – Он подталкивает меня плечом. – Вот как сейчас.

Я толкаю его в ответ. Тут мой взгляд падает на окна, и я моргаю.

– Слушай, Квинт. Ты видишь то же, что вижу я?

Он поворачивает голову, и не сразу понимает, о чем я говорю. Утренний свет. Всего лишь слабый намек на рассвет. Не солнечный свет, но его обещание. Тусклое зеленовато-серое свечение, пробивающееся сквозь морось.

– Который час? – Он машинально хватается за телефон, прежде чем вспоминает, что наши аккумуляторы сели сто лет назад.

Я бросаю взгляд на часы:

– Почти шесть.

Мы смотрим друг на друга, осознавая, что не спали всю ночь. И что ливень, похоже, давно кончился.

Можно ехать по домам.

– Я бы предложил позавтракать оладьями, – говорит Квинт, – но в закусочную, наверное, без штанов не пустят.

Я хихикаю и заваливаюсь на него, зарываясь лицом в его плечо. Если бы мы хоть немного соображали этой ночью, то развесили бы одежду на веревке. И к утру все бы уже высохло. Но наши вещи так и лежат мокрой кучей в барабане сушилки.

– Оладьи… звучит так заманчиво, – говорю я.

Он обнимает меня и прижимается губами к шее, прямо под ухом.

Оладьи забыты, как и все остальное.

Через несколько секунд внизу хлопает дверь.

Мы оба подпрыгиваем.

Звук, должно быть, разбудил кого-то из животных, и тишину разрывают короткий лай тюленей и писк каланов.

А потом мы слышим крик Розы.

– Квинт?

Мы обмениваемся взглядами. Короткое, но глубокое разочарование пробегает между нами, прежде чем мы расцепляем руки.

– Я здесь, мам, – откликается Квинт. Мы встаем, поправляем футболки, туже затягиваем узлы на килте-полотенце и саронге из одеяла – так мы окрестили нашу импровизированную одежду около трех часов утра.

Слышатся торопливые шаги Розы по лестнице. В комнату врывается скачущий луч фонарика, и, когда следом появляется Роза, он так быстро скользит в нашу сторону, что ослепляет нас обоих. Мы с Квинтом заслоняем лица руками и вскрикиваем, как вампиры, столкнувшиеся с внезапным потоком солнечного света.

Роза опускает телефон.

– Из-за поваленного дерева обрыв на линиях электропередач. Я видела монтеров на дороге. Они уже работают. Что, электричества не было всю ночь?

– Ага, – отвечает Квинт. – Вырубилось вскоре после того, как мы сюда приехали.

Роза издает сочувственный стон:

– Бедные дети! Если бы я знала…

Она замолкает. И что бы она сделала? Послала за нами группу спасателей?

– Мы в порядке. – Квинт потирает глаза. – Хотя почти не спали.

– Совсем не спали, – поправляю я. – Количество нашего сна измеряется отрицательным числом.

Квинт смеется, и я тоже хихикаю. Наши сонные мозги находят что-то веселое в этой фразе.

Роза мечется взглядом между нами, немного обеспокоенная.

– Мы в порядке, – повторяет Квинт, теперь решительно.

– У нас все отлично, – говорю я. И тут же краснею, гадая, как много может рассказать слово «отлично» о ночи, что мы провели вместе. Вмещает ли оно семь часов исповедей, признаний и поцелуев? Так. Много. Поцелуев.

И все равно…

Не.

Достаточно.

Поцелуев.

– Ты проверила животных? – спрашивает Квинт, хотя мы оба слышали, что она только что вошла.

– Нет. Я решила сначала убедиться, что с вами все в порядке.

– У вас случайно нет зарядного устройства? – спрашиваю я, показывая свой мертвый телефон. – Мне бы позвонить родителям.

– Боюсь, что нет. Но ты можешь воспользоваться телефоном внизу.

Я хмурюсь:

– Электричество же отключено.

У Розы такой вид, будто она еле сдерживает смех.

– Да, милая. Стационарные телефоны работают, даже когда отключается электричество.

– Что? Как?

У меня отвисает челюсть, и я поворачиваюсь к Квинту.

– А ты знал об этом?

Он качает головой и выглядит таким же озадаченным, как и я.

– Понятия не имел. Похоже на…

– Магию!

Он вскидывает руки вверх, завывая:

– Магия!

Я снова хихикаю.

Роза откашливается:

– Ну, ладно. Пруденс, иди, позвони родителям. Квинт… а почему ты в полотенце?

– Мы вымокли до нитки. Наши вещи в сушилке, но она не работает.

– Если только… – ахаю я. – А сушилки тоже могут работать без электричества?

– Нет, – отвечает Роза.

Я разочарованно щелкаю пальцами.

Я спускаюсь в вестибюль и звоню родителям, чтобы сказать им, что со мной все в порядке, что скоро вернусь домой, и что мой телефон выключился. Мама напоминает мне, чтобы я была осторожна на велосипеде – дороги еще подтоплены, – но, вообще она, кажется, не слишком обеспокоена. Иногда я думаю, что такова судьба старшего ребенка в семье. Или детей, в случае близнецов, как мы с Джудом. Никакого сюсюканья, никакого вертолетного воспитания[59], никакой паники после отбоя. Мы предоставлены самим себе, и сами можем о себе позаботиться. Но сейчас я очень благодарна им за эту автономию. Если бы мама настояла на том, чтобы приехать за мной, когда бушевала буря, я бы пропустила самую удивительную ночь моей жизни.

Вешая трубку, я слышу на лестнице тяжелые шаги. Квинт тащит нашу огромную кучу одеял обратно в кладовку. Увидев меня, он замирает. Его волосы растрепаны, а лицо слегка опухло от бессонной ночи.

Я улыбаюсь ему, внезапно испытывая смущение. Он улыбается в ответ, застенчиво и в то же время нетерпеливо.

Меня так и подмывает схватить одно из этих одеял, накинуть его нам на головы и…

Его глаза темнеют, словно он догадывается, о чем я думаю. Словно его это вполне устраивает.

Но тут я слышу, как Роза спускается по лестнице следом за ним, и мы отшатываемся друг от друга.

– Тебе помочь? – предлагаю я.

– Там еще осталась пара одеял.

Я прохожу мимо Розы, поднимаясь наверх, когда над нами внезапно вспыхивает свет, и в здание возвращается привычный гул техники. Оживают кондиционер и холодильник в комнате отдыха.

– Ага. – Роза широко улыбается. – Так-то лучше.

Нет, хочется мне крикнуть: «Ничуть не лучше!»

Но я лишь улыбаюсь ей в ответ и иду за одеялами. Когда я присоединяюсь к Квинту в прачечной, сушилка снова работает, и он деловито складывает наши одеяла. На самом деле они совсем не грязные, так что не нуждаются в стирке. Я бросаю свои одеяла в кучу на полу и берусь помогать ему. А наши глаза исполняют сложное танго – кто бы знал, что они на такое способны? Я поднимаю взгляд, он отворачивается. Он поднимает глаза. Наши взгляды встречаются. Мы оба отступаем назад.

Он сглатывает.

– Ну, какие планы на сегодня?

Я планирую провести остаток дня, разбирая по косточкам прошлую ночь, анализируя каждое сказанное тобою слово, вспоминая каждое прикосновение, теряя сознание от каждого поцелуя, пока не растекусь сладкой лужицей в форме Пруденс. Вот что я хочу сказать.

Но вместо этого говорю:

– Поехать домой, принять душ, а потом, возможно, попробовать поспать несколько часов.

– Хороший план, – отвечает он, хотя смотрит на меня так, будто знает правду.

Я не хочу спать. Я больше никогда не усну. Что, если сон смоет те блаженные часы нашей близости?

Как только одеяла убраны, мы выходим во двор, чтобы посмотреть, как прошлую ночь пережили животные. Еще достаточно рано для прихода волонтеров, так что в Центре только мы и Роза. Она уже усердно работает метлой, сгоняя лужи воды в бассейны.

Во дворе ужасный беспорядок, особенно там, где затопило бетонные платформы. Тюлени могли бы плавать здесь кругами, если бы в воду не нападало столько грязи и обломков. Повсюду палки и ветки, листья пальм и даже содержимое мусорного бака, опрокинутого ветром. Одна из секций сетчатого забора покорежена огромным упавшим суком.

– На уборку уйдет несколько дней, – говорит Роза, останавливаясь и опираясь на ручку метлы. – И еще забор… надеюсь, страховки хватит, чтобы его починить.

– Есть еще какие-нибудь повреждения? – спрашивает Квинт.

– Пока больше ничего не обнаружила. И, кажется, никто не пострадал, а это самое главное. – Она поворачивается к нам, окидывая нас встревоженным материнским взглядом. – Вы оба устали. Я позвоню волонтерам, узнаю, кто сможет сегодня выйти. А вам надо бы отправиться по домам, отдохнуть.

– Я в порядке. – Квинт машет руками, как будто возможность двигать конечностями доказывает его работоспособность.

– Я тоже, – подхватываю я, копируя его движения.

Но на Розу это не производит впечатления.

– Идите домой, – строго говорит она и выразительно оглядывает наши ноги. – Только штаны наденьте.

Мы оба хохочем и никак не можем остановиться. Роза закатывает глаза и отмахивается от нас.

Мы уже поворачиваемся, чтобы вернуться в здание, когда Квинт хватает меня за руку:

– Смотри.

Я прослеживаю его взгляд. Группа морских львов придумала новую игру – они на полной скорости мчатся к огромной луже, скользят по ней животами и плюхаются в бассейн с мощным всплеском. В общем, придумали собственные водные горки.

Мы заливаемся смехом. Игра выглядит настолько по-человечески, что это застает меня врасплох.

– Что ж, по крайней мере, они хорошо проводят время, – говорит Квинт. – Хоть какая-то польза от бури.

Я поднимаю на него взгляд и с удивлением обнаруживаю, что он улыбается мне. В животе порхают бабочки.

– Да, пожалуй. – Я сжимаю его руку.

Мы плетемся обратно в прачечную. Наши джинсы все еще немного влажные, но думаю, я как-нибудь вытерплю поездку на велосипеде. Квинт берет свою одежду и уходит переодеваться в ванную.

Солнце уже выглядывает из-за горизонта, когда я, полностью одетая, застегиваю велосипедный шлем. Я задерживаюсь на парковке, потому что не могу уехать, не попрощавшись. Без хотя бы еще одного поцелуя.

Вскоре появляется Квинт с моим рюкзаком.

– Ты чуть не забыла.

Я в ужасе распахиваю глаза, когда вспоминаю, что там не только моя Очень Важная Тетрадь с планами… но и деньги моих родителей из ломбарда. На мгновение мне становится стыдно за свою беспечность, но после всего, что произошло, я не уверена, что так уж виновата.

– Спасибо. – Я беру у него рюкзак и продеваю руки в ремешки.

Наши велосипеды мокрые, забрызганные грязью, бесцеремонно брошенные прошлой ночью. Квинт подолом своей футболки вытирает насухо мое сиденье, хотя джинсы у меня все равно влажные.

– Какой джентльмен, – говорю я.

Улыбнувшись, он вручает мне велосипед. Я убираю подножку. Он берет свой велосипед и проделывает то же самое.

Нам ехать в разные стороны, а это значит… никто из нас не двигается.

– Ну… – говорит Квинт.

– Ну…

Повисает пауза, и мы обмениваемся глупыми, сонными улыбками.

Мои пальцы сжимают руль.

– Спасибо за фильм. И… за все остальное.

При упоминании всего остального его улыбка становится шире.

– Надо бы как-нибудь повторить.

Я задумчиво мычу:

– Застрять в Центре спасения животных в разгар ужасной бури, без еды и электричества?

– Именно так.

Я наклоняюсь к нему:

– Согласна.

Он запускает руку в мои волосы, обхватывая затылок, и целует меня. На несколько коротких мгновений мы становимся просто губами, пальцами и стуком сердец…

А потом я теряю равновесие. Мой велосипед опрокидывается и врезается в велосипед Квинта. Я чуть не падаю вместе с ним, но Квинт подхватывает меня за плечи. Не успев перевести дух, мы начинаем смеяться.

– Ладно, пожалуй, нам пора, – говорит он и дарит мне еще один поцелуй, быстрый, целомудренный, но обещающий гораздо больше. Скоро. Надеюсь. Потом он помогает мне оседлать велосипед и запрыгивает на свой, не давая себе возможности передумать.

– До завтра?

– До завтра.

Я подмигиваю ему:

– Сладких снов.

Я трогаюсь с места. Сердце парит в груди, мозг затуманен, но тело гудит от энергии. Я словно в бреду, но счастлива. И посмеиваюсь всю дорогу до дома.

Сорок один

Я засыпаю сразу же, едва успев поздороваться с семьей, забросить мокрую грязную одежду в стирку и надеть пижаму, прежде чем рухнуть на кровать. Я просыпаюсь от того, что Джуд трясет меня за плечо.

– Прю, мама говорит, что тебе пора вставать.

У меня вырывается стон, и я прикрываю глаза рукой.

– Зачем?

– Иначе ты не заснешь вечером, и у тебя собьется режим сна. На целую вечность.

Я морщу нос.

– Ну, или, по крайней мере, на неделю. Давай, вставай, ты дрыхнешь уже четыре часа.

– Все равно хочется спать.

– Ничего, переживешь. Хочешь пообедать?

О! Обед! Мой живот урчит, отвечая за меня.

Джуд понимающе кивает:

– Я приготовлю тебе сэндвичи. – Он пятится к двери, жестом посылая мне сигнал «я слежу за тобой», направляя два пальца в свои глаза и обратно на меня. – Не вздумай снова заснуть.

– Не засну. Уже встаю. Хорошо.

Мне не сразу удается вытащить себя из-под уютного одеяла. Я беру телефон, который бросила на стол, когда вернулась домой, но батарея все еще разряжена. Упс. Я подключаю его и смотрю на часы. Уже почти полдень.

Я потягиваюсь. Потираю глаза. Накидываю поверх пижамы халат. Я завязываю пояс, когда воспоминания о прошлой ночи накатывают на меня с силой бульдозера.

Квинт.

И поцелуи Квинта.

И слова Квинта.

И улыбки Квинта.

И руки Квинта.

И… я что же – встречаюсь с Квинтом Эриксоном?

Мы не говорили об этом, не произносили слов «бойфренд» и «герлфренд». Но разве мы теперь не пара? У нас даже было первое свидание. Потому что, если подумать, поход в кино на «Челюсти» определенно был свиданием.

Интересно, что он сейчас делает? Спит? Видит сны? Обо мне и моей красной помаде? Сердце трепещет при одной мысли об этом.

Мне не терпится увидеть его снова. Я хочу позвонить ему, но мы так и не обменялись телефонами, и я не собираюсь звонить в Центр и спрашивать его номер у Розы.

Завтра мы оба работаем. А до тех пор мне придется страдать.

К тому времени как я спускаюсь вниз, Джуд уже приготовил множество мясных закусок и приправ. И даже нашел время нарезать помидор и авокадо, потому что он замечательный.

– Спасибо. – Я намазываю хлеб горчицей. – Вчера я почти ничего не ела.

Из гостиной вбегает Элли:

– Прю проснулась! – Она обхватывает меня ручонками, прижимаясь лицом к моему бедру. – Тебя не было всю ночь! И столько дождя пролилось!

– Я знаю. – Я глажу ее по макушке. – Это самая ужасная буря, которую ты когда-либо видела?

Она смотрит на меня огромными глазищами:

– Я думала, ты утонешь!

– Нет. Я не утонула. К тому же я умею плавать.

– Не очень хорошо.

– Эй! Откуда ты знаешь? – Я снимаю ее руки со своей талии. – Ты поесть не хочешь?

– Нет. – Она подпрыгивает на цыпочках. – Ты поиграешь со мной?

Я морщусь:

– Не сейчас, ладно? Мне нужно поесть.

Она разочарованно дуется.

– Давай после обеда сыграем в шашки, – говорит Джуд. – Иди, готовь доску.

Элли радостно кивает и убегает.

Джуд готовит себе сэндвич и садится за стол.

– Как провела ночь в Центре? Там вообще есть кровати?

– Нет, мы просто расстелили кучу одеял на полу.

– Мы?

Я поднимаю на него глаза. Неужели он думает, что я была там всю ночь одна? Что, и родители думают так же?

– Хм. Квинт тоже был там.

Его бровь удивленно взлетает вверх.

– Кто-нибудь еще?

Я сосредоточиваюсь на ломтиках индейки и ветчины, чтобы убедиться, что они чередуются равномерно. Другими словами – изо всех сил стараюсь не смотреть на Джуда.

– Конечно. Животные. Некоторые из них были изрядно напуганы бурей. У нас даже электричество вырубили.

– О. Звучит трагически.

«Трагически» – не то слово, которым бы я это описала. Сказать Джуду, что произошло? В смысле, обычно я рассказываю ему все, но… раньше мы никогда не говорили о мальчиках, и внезапно меня охватывает странное чувство. Джуд, конечно, мой лучший друг, но все же и брат. К тому же он знает Квинта. И своими глазами видел нашу взаимную неприязнь. Как мне объяснить, что так быстро и полностью все изменилось?

– Это было приключение, – говорю я.

От подробностей меня спасает мама, которая заходит в кухню с картонной коробкой в руках.

– Ребята, вы ведь совершенно не интересуетесь гольфом, не так ли?

Мы оба смотрим на нее.

– Гольф? – переспрашиваю я, думая, что ослышалась.

Джуд озадаченно добавляет:

– Ты имеешь в виду спорт?

– Я приму это как «нет». У нас тут старые клюшки для гольфа, еще вашего дедушки, но… думаю, пора от них избавиться. Мы с папой пытаемся разобрать вещи в доме, так что, если у вас, ребята, есть что-то ненужное… – Она похлопывает по коробке, улыбается нам и уходит.

Я сглатываю, вспомнив о квитанции из ломбарда.

– Сейчас вернусь, – говорю я Джуду, кладя недоеденный сэндвич на стол.

Конверт с деньгами все еще спрятан во внутреннем кармане рюкзака, который я оставила в прихожей. Глядя на него, я вспоминаю свой визит в ломбард и все, что ему предшествовало. Потерянная сережка; старушка с пляжа; деньги, пропавшие из банки для пожертвований.

Я сжимаю конверт обеими руками и иду искать маму. Она в гараже, вытирает влажной салфеткой пыль со старых клюшек для гольфа.

– Мам! Это тебе.

Она удивленно поднимает голову:

– Что это? – спрашивает она и берет у меня конверт. Ее глаза распахиваются, когда она видит деньги.

– Вчера я заходила в ломбард, искала там кое-что, для подруги… Но Кларк решил, что я пришла забрать ваши деньги. Поэтому отдал это мне. Там и квитанция, чтобы вы знали, что продано и за сколько… – Поколебавшись, я добавляю:

– Столовое серебро еще не продано, но синтезатор уже купили.

Она закрывает конверт и озабоченно смотрит на меня. Наконец ее лицо смягчается.

– Все это старые вещи, которыми мы не пользуемся. Они нам больше не нужны. Ты ведь это знаешь, верно?

– Ага. Знаю. – Я затягиваю пояс халата. – Но еще я знаю, что нам нужны деньги, так?

Она вздыхает и накрывает салфеткой одну из клюшек.

– Мы не в бедственном положении, если это то, о чем ты спрашиваешь. Бизнес в магазине начал набирать обороты – слава Богу, наступил туристический сезон. Мы способны оплачивать счета. У нас все в порядке.

– Но?

Она поджимает губы.

– Знаешь, когда вы становитесь старше, от вас, ребята, становится все труднее что-то скрывать.

– Мам!

Она кивает, вытирая ладони о джинсы.

– Люси хочет снова записаться на футбол и баскетбол в этом году, и ей понадобятся новые спортивные костюмы, кроссовки. Велосипед Пенни не протянет еще одно лето, и, конечно, нужно подумать об уроках музыки. А воспитательницы Элли упомянули о предстоящем в следующем месяце исследовательском летнем лагере, и она, конечно, ждет… – Мама отводит глаза. – Мы с папой всегда хотели открыть для вас все возможности, чтобы вы набирались знаний и опыта. Но жизнь стоит дорого. Содержание семьи обходится дорого. И, как бы мы ни любили наш магазин… он никогда не сделает нас богатыми.

Я кусаю нижнюю губу. Я знаю, что не должна спрашивать, но…

– Мам. Тебе когда-нибудь хотелось… – Я не могу заставить себя произнести это.

– Чего? – спрашивает она. – Чтобы у нас не было вас, детей?

– Чтобы нас было не так много.

Она смеется:

– Старшим легко спрашивать, не так ли? – Она засовывает конверт с деньгами в задний карман и берет мое лицо в ладони. – Никогда, Пруденс. Ты, Джуд и ваши сестры приносите нам больше радости, чем могут дать любые деньги. И… – Она отпускает меня и смотрит на клюшки для гольфа. – Если мне удастся продать кое-что из старого хлама, чтобы сделать ваше детство чуть ярче, я буду счастлива. Это же просто вещи. А жизнь дается один раз.

Она наклоняет голову, вглядываясь в мое лицо, словно хочет убедиться, верю ли я ей.

И я думаю, что верю.

– Сегодня разберу вещи в своей комнате. Я уверена, что смогу внести свой вклад в это дело.

– Только если ты этого хочешь, – говорит она. – Я не хочу, чтобы ты начала отказываться от имущества, которым ты дорожишь.

– Я действительно этого хочу. Ты права. Это всего лишь вещи. – Я нерешительно замолкаю, размышляя. – И еще, мам, мне надо тебе кое-что сказать. Я планирую гала-вечер для Центра. Что-то вроде тематической тусовки, чтобы собрать деньги. И я обращаюсь ко многим местным предпринимателям с просьбой предоставить подарочные корзины на тихий аукцион. Я бы с удовольствием взяла что-нибудь из «Венчерс Винил», тем более что тема вечеринки – «Желтая подводная лодка». Но я пойму, если вы с папой не сможете поучаствовать.

Ее лицо теплеет от улыбки:

– Вы только посмотрите. Я всегда знала, что ты будешь моим маленьким предпринимателем.

Я закатываю глаза:

– Мама!

– Ничего не могу с собой поделать, дорогая. Смотреть, как вы, дети, взрослеете… – Она вздыхает. – Ну, может, когда-нибудь ты поймешь. В любом случае, не знаю, как насчет подарочной корзины. Мне нужно обсудить это с твоим отцом. Наверное, это хорошая возможность рассказать людям о магазине. Но ты права. С деньгами туго, и я не знаю, можем ли мы позволить себе делать благотворительные взносы.

– Я знаю. И ни в коем случае не давлю. Но… – Я поднимаю палец вверх. – Раз уж мы заговорили об этом, у меня есть кое-какие идеи насчет магазина, и у Ари тоже. Мы можем запустить новый бизнес или, по крайней мере, сделать магазин более актуальным. Может, когда-нибудь сядем и поговорим об этом?

Она задумчиво смотрит на меня, и уголки ее губ слегка приподнимаются.

– Думаю, мы с папой будем очень рады.

Я киваю:

– Тогда начну составлять бизнес-план.

Она смеется и возвращается к чистке клюшек для гольфа.

– Вперед!

Мой взгляд натыкается на коробку, в которую упакован старый бабушкин фарфоровый чайный сервиз, проложенный пакетиками с арахисом.

– Ты что, избавляешься от этих чашек?

Мама следит за моим взглядом.

– Да вот думаю.

– Ладно… только не сегодня. – Я хватаю коробку. Мама не останавливает меня и ни о чем не спрашивает, глядя, как я несу сервиз в дом.

Элинор в гостиной строит башню из шашек, чередуя красные и черные.

– Слушай, Элли. Пока мы с Джудом обедаем… не хочешь поиграть с нами в чаепитие?

Улыбка, которую она мне дарит, – лучшая награда для меня.

Сорок два

На следующий день я прихожу на двадцать минут раньше, отчасти потому что мой режим сна действительно расшатался. После того как накануне я проспала до обеда и вечером легла пораньше, мой организм проснулся в четыре утра, что возмутительно рано даже для меня.

Неважно. Я довольно долго наслаждалась приятными воспоминаниями, прежде чем смогла вытащить себя из постели. Я использовала ранние утренние часы более или менее продуктивно… по крайней мере, когда меня не отвлекали неконструктивные мечтания. И, оставляя велосипед на стоянке, пребываю в легкой эйфории, горя желанием поделиться с Квинтом, Розой и волонтерами своими новыми идеями насчет гала-вечера.

И… конечно, мне не терпится увидеть Квинта. Прошел целый день, и какая-то часть меня думает, что все это могло быть случайностью. Возможно, мы просто поддались романтике бури. Может быть, он, увидев меня сегодня утром, пожалеет обо всем.

Но всякий раз, как только начинают закрадываться сомнения, я думаю о его словах, прозвучавших сразу после первого поцелуя. Я давно хотел это сделать.

Это не было случайностью. Не было недоразумением. И я не могу дождаться минуты, когда наконец увижу его, поцелую и получу подтверждение того, что все это было наяву. Что я по-прежнему нравлюсь ему так же, как он нравится мне.

На стоянке только одна машина – машина Розы, кажется. Никто из волонтеров еще не приехал. Я срываю шлем и едва ли не мчусь к двери.

В вестибюле никого нет, поэтому я быстро обхожу двор и спускаюсь вниз. Ни в кухне, ни в прачечной – ни души, никого нет и в вольерах с животными. Я останавливаюсь, чтобы поприветствовать Леннона и Луну, но могу сказать, что они проявляют ко мне интерес только потому, что близится время завтрака.

– Я скоро вернусь, – шепчу я. – Сначала мне нужно увидеть Квинта, а то я взорвусь.

Я взвизгиваю точно так же, как Пенни визжит всякий раз, когда видит фотографию Садашива на обложке одного из тех глянцевых журналов, которые выкладывают у касс в супермаркетах. Мне становится немного неловко за себя, но это не мешает мне едва ли не вприпрыжку нестись по коридору.

– Алло? Есть тут кто-нибудь? – кричу я, поднимаясь по ступенькам на второй этаж.

Я прохожу мимо комнаты отдыха, когда Роза выглядывает из своего кабинета и недоуменно хлопает ресницами. Она выглядит озадаченной.

– Пруденс.

– Привет! – Я сияю улыбкой. – Я знаю, что рано. Квинт уже здесь?

С минуту она молчит. Не двигается. Потом откашливается и оглядывается через плечо на свой кабинет.

– Да, – медленно произносит она и поджимает губы. – Вообще-то я рада, что ты пришла, пока никого нет. Могу я… мы можем поговорить?

– Конечно! Я тоже хочу с вами поговорить. – Я возбужденно хлопаю в ладоши. – Я нашла площадку для гала-вечера! В смысле, Квинт подал идею, так что я не могу приписывать себе все заслуги, но место чудесное!

Я вхожу вслед за Розой в кабинет.

А вот и Квинт. Сжимает край низкой книжной полки, ноги скрещены в лодыжках.

Мое сердце подпрыгивает, когда я вижу его.

Он бросает на меня взгляд, слегка исподлобья, и на какое-то мгновение – всего лишь на мгновение – мне вспоминается его история про брови, когда он боялся, что из-за них выглядит злым. Кажется, я могу понять, почему он так думал. Но мгновение проходит, и нет, он не выглядит злым. Он явно нервничает.

Наверное, он еще не рассказал маме о нас.

Мне не следует обижаться. Я ведь тоже никому не сказала, даже Джуду и Ари.

Я улыбаюсь ему.

Он отводит взгляд.

Та-а-к. Не о такой встрече я мечтала все утро, но… может быть, его мама не хочет, чтобы он с кем-то встречался? Не то чтобы мы встречаемся. Официально. Или еще что-нибудь. Но все должно двигаться в этом направлении. Невозможно целовать кого-то семь часов подряд, не желая продолжения.

По крайней мере, я знаю, что хочу продолжения.

– Так вот! – щебечу я, пытаясь разрядить странно напряженную обстановку. – Вчера я позвонила в кинотеатр и рассказала им о Центре и о том, что мы планируем на гала, и они полностью поддерживают нас. Они разрешат нам арендовать помещение бесплатно, если только мы не будем проводить мероприятие в выходные, поэтому я не стала откладывать дело в долгий ящик и заказала на восемнадцатое, то есть на вторник. Все складывается идеально. У них есть кухня для поставщиков провизии, много столов и стульев, которые мы можем расставить в вестибюле, и, как ты и думал, все необходимое аудио-видео-оборудование тоже имеется. Управляющий, кажется, был очень рад, что их кинотеатр станет частью этого события. Я выразила надежду, что гала станет ежегодным мероприятием, и…

Я сглатываю. Роза озабоченно потирает затылок.

– и… им ужасно понравилась тема «Желтой подводной лодки». Они проводят киномарафон «Битлз» раз в два года, так что обещали передать нам часть постеров.

На лице Квинта дергается мышца. Он по-прежнему смотрит в пол. У меня такое чувство, что мое сердце вот-вот разорвется, и единственный способ предотвратить это – продолжать говорить, что я и делаю.

– Кроме того, они дают для аукциона подарочную корзину на тему свиданий, в комплекте с билетами в кино и бесплатным ведерком попкорна! Разве это не… шикарный подарок?

Мои плечи поникают. Я больше не могу продолжать. Никакой энтузиазм не может скрыть того факта, что я разговариваю с кирпичной стеной. Вернее, с двумя кирпичными стенами. Почему Квинт не смотрит на меня? Почему Роза не улыбается и не говорит, как это замечательно?

– Ладно, что? – не выдерживаю я. – Что-то не так с кем-то из животных? Леннон в порядке? Луна?

– С животными все хорошо, – говорит Роза. Она хмуро поглядывает на Квинта. Костяшки его пальцев, вцепившихся в книжную полку, побелели.

– Тогда что происходит? Страховка не покроет ущерб от бури?

– Дело не в этом, Пруденс…

– Тогда почему вы оба выглядите такими несчастными?

Роза глубоко вздыхает. Она снова смотрит на Квинта и, возможно, ждет, что он заговорит, но его рот так плотно сжат, что желваки ходят ходуном.

– Пруденс, – снова начинает Роза, скрестив руки перед собой. – Ты ничего не хочешь нам сказать?

Я тупо таращусь на нее. Потом смотрю на Квинта. Он передергивает плечами, горбится и по-прежнему не поднимает глаз. Я снова перевожу взгляд на Розу.

– Кроме того, что с гала все вроде бы складывается?

Квинт издает гортанный звук, полный отвращения – первое, что я слышу от него с тех пор, как пришла. Я чувствую, как волоски на загривке встают дыбом. Мне хорошо знаком этот звук. Он сопровождал меня на всех уроках биологии.

Роза потирает лоб.

– Думаю, ты знаешь, что я не это имею в виду.

– Понятия не имею, о чем вы. Квинт, что происходит?

Он отпускает книжную полку, но только для того, чтобы сложить руки на груди. По крайней мере, ему удается посмотреть мне в глаза, и я понимаю, что ошибалась. Он действительно выглядит злым.

Я чувствую, как паника начинает сжимать горло. Неужели я попала в какую-то альтернативную вселенную, где этого лета никогда не было, а Квинт все еще презирает меня? Прошлой ночью он сказал, что раньше считал меня несносной. Я пропустила это замечание мимо ушей, потому что он совершенно ясно дал понять, что больше так не думает. Да и не могла я винить его, если вспомнить, как ужасно вела себя по отношению к нему весь год.

Но это было тогда. Почему же он сейчас так на меня смотрит?

– Вчера в Центр приходила женщина, – говорит Роза. – Она рассказала интересную историю, связанную с потерянной сережкой и крупным денежным пожертвованием, сделанным во время уборки пляжа.

Она замолкает, ожидая моей реакции. Не знаю, что она читает на моем лице, но Роза выглядит разочарованной.

– Вижу, мне не нужно рассказывать тебе всю историю. Короче говоря, она чувствовала себя неловко из-за того, что продала чужую сережку, хотя, конечно, в то время не могла знать, кому принадлежит эта вещь. Она пришла сюда, чтобы загладить свою вину. Получить обратно деньги, которые пожертвовала, с тем, чтобы выкупить сережку и вернуть ее законной владелице. Но, как мы с тобой знаем, этих денег здесь нет. Поэтому скажи мне, Пруденс… куда могли исчезнуть тысяча двести долларов?

Ах, вот оно что. Вот в чем дело.

Они думают, что я украла деньги.

– Я не знаю. – Мой голос напряжен, и мне почему-то кажется, что я уже изобличила себя. Потому что знала о сережке и деньгах. Знала, что деньги пропали.

– У тебя есть возможность сказать нам правду, – продолжает Роза.

Она пытается быть мягкой, но я вижу, что под маской ее спокойствия закипает гнев.

– Женщина сказала, что разговаривала с тобой, так что я думаю, ты – единственная, кто знал, что в тот день было сделано такое крупное пожертвование.

Я качаю головой:

– Она действительно рассказала мне про деньги, но я не знаю, что с ними стало. Я их не брала.

– Я тебя видел! – рявкает Квинт. Его голос такой громкий, такой резкий, что я вздрагиваю. В отличие от мамы, он не пытается скрыть свою ярость. – Я видел тебя в кабинете Шоны, когда ты рылась в банке! И те деньги у тебя в рюкзаке! Ты действительно хочешь сказать, что это была не ты?

– Это не так! – Теперь я тоже кричу. Отчаяние гудит в моих венах. Он не может думать, что я украла. Я на такое неспособна! И я этого не делала!

Хотя, шепчет противный голосок. Хотя в тот день хотела забрать деньги…

Я сглатываю. Дело не в этом. Я невиновна.

Квинт отталкивается от книжной полки и делает пару шагов ко мне, агрессивно размахивая руками.

– Ты стояла прямо передо мной, с пачкой денег в руке, и лгала мне в лицо. Как ты могла так поступить?

– Я ничего не брала! Я… да, я знала о пожертвовании и хотела посмотреть, сколько там всего, но, когда пересчитала, оказалось, что денег совсем немного. Только… триста с чем-то. Как и сказала нам Шона на следующий день.

Взгляд Квинта становится колючим. А слова режут как бритва.

– Ты же говорила, что не успела пересчитать.

У меня все внутри переворачивается.

– Я…

Он поднимает бровь, выжидая. Но я не смею взглянуть на него, когда он так смотрит на меня. Я закрываю глаза.

– Я действительно пересчитала. Но я… тех денег там не было. Тысяча двести долларов уже исчезли. Я ничего не брала.

– Хорошо, – говорит Квинт. – А в чем ты еще соврала?

– Ни в чем! – Я открываю глаза, полная решимости встретиться с ним взглядом, заставить его увидеть, что он все неправильно понял.

– А как насчет того, что ты просматривала нашу почту? Что ты там искала? Еще пожертвования? Еще денег? Еще чего-нибудь, что можно взять незаметно?

– Перестань на меня орать!

– Перестань мне врать!

– Квинт, довольно. – Роза кладет руку ему на плечо.

Он стряхивает ее и отступает от меня, пока не упирается в стол Розы, снова складывая руки на груди.

– Я понимаю, у твоей семьи проблемы с деньгами. Я знаю, что ты хочешь помочь своим родителям. Но… в самом деле, Пруденс? Воровать у приюта, где спасают животных? У моей мамы, у меня?

Первые слезы выплескиваются наружу, скатываясь по щекам. Я поспешно смахиваю их, но они все подступают.

– Я. Не. Брала. Тех. Денег.

– Тогда кто это сделал? – спрашивает он.

– Я не знаю! Может быть, никто. Может, они потерялись.

Он фыркает, с таким презрением, с таким недоверием, что мне хочется его придушить.

– Я тебя умоляю. У тебя была возможность, был мотив. Азы преступления.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Невиновен, пока не доказана вина. Азы правосудия.

Он закатывает глаза:

– Знаешь, ты могла бы просто признаться. Вернуть деньги.

– Я этого не делала! – кричу я, вскидывая руки к потолку.

Его ноздри раздуваются, и я вижу крошечную трещину в его броне. Возможно, сомнение. Желание поверить мне, если не что-то большее.

Но он отворачивается, и его лицо снова становится суровым.

– В тебе много чего намешано, но никогда не думал, что ты опустишься так низко.

– О? – говорю я с вызовом. – И что же во мне намешано?

Этот вопрос – моя ошибка. Я знаю, что он проглотит наживку, и знаю, что никогда не забуду того, что услышу из его уст, и всю оставшуюся жизнь буду сожалеть о том, что напросилась на это.

Но отступать я не намерена. Может быть, я хочу, чтобы он причинил мне боль. Может, в какой-то степени мне будет легче поверить в то, что у нас все равно ничего бы не получилось.

Он выдерживает мой взгляд, но я вижу, что он колеблется. Доброта в нем борется с гневом. Я делаю шаг вперед, словно провоцируя его. Меня даже не волнует, что его мама здесь. Пусть она услышит все – откроет худшее в нем. Худшее во мне. Какое это теперь имеет значение?

– Продолжай, – говорю я сквозь зубы. – Еще два дня назад я была милой, уверенной в себе и веселой. Но что ты думаешь на самом деле?

– Ну, прежде всего, что ты – лгунья. – Его глаза вспыхивают. – Ты зациклена на себе. Критикуешь и судишь других. Лицемерка. Эгоистка. И, честно говоря, доверяя тебе, я совершил самую большую ошибку в своей жизни.

– Квинт, – говорит Роза. Предупреждение, но запоздалое.

Он все сказал.

Нас больше нет.

От обиды все во мне кипит. Мне хочется накричать на нее, на них обоих. Я хочу, чтобы карма вынырнула из пространства вселенной и наказала его за то, что он осмелился сказать обо мне такое.

Я крепко сжимаю кулаки. Так крепко, как только могу. На Квинта это никогда раньше не действовало. Эта ужасная, подспудная сила всегда подводила меня, когда я пыталась покарать Квинта. Но на этот раз он проявил невиданную жестокость.

На этот раз он разбивает мне сердце.

На этот раз он действительно заслуживает кары.

Ногти впиваются в ладони.

Слезы застилают мне глаза.

К моему удивлению, Квинт вздрагивает от внезапной боли. Он отворачивается от меня, стискивая зубы, его лицо искажено. В какое-то мгновение он хватается за грудь, как будто что-то пронзило его, но тотчас опускает руку. И больше не смотрит в мою сторону.

Может, это прозвучит банально, а может, и наивно, но я надеюсь… О, я всем своим существом надеюсь, что его сердце тоже разбилось в этот миг.

– Пруденс. – Роза встает между нами, возможно, опасаясь, что я устрою тут погром. – Тебе лучше уйти.

У меня перехватывает дыхание. Вот и все. Меня выгоняют. Мне даже не платят за работу, но почему-то увольняют.

Стиснув зубы, я лезу в рюкзак, достаю тетради и папки с материалами для гала-вечера, швыряю их на стол Розы и ухожу прочь.

Я почти бегом спускаюсь по лестнице и вылетаю в вестибюль.

В дверях врезаюсь в женщину. Шона испуганно вздрагивает и ловит меня.

– О, успокойся, милая. С тобой все в порядке?

Я смахиваю слезы с глаз. Я не могу смотреть на нее. Я просто хочу уйти.

И тут мое внимание привлекает ее ожерелье со сверкающим кулоном.

Сердце останавливается.

Это сережка Майи.

Шона наклоняет голову набок, беспокойство отражается на ее немолодом лице.

– Пруденс?

Качая головой, я отступаю от нее. Спотыкаясь на пороге, выхожу из здания и хватаю свой велосипед. Я запрыгиваю на сиденье и кручу педали так быстро, как только могу, пытаясь выкинуть из памяти жестокие слова Квинта.

Я – хороший человек.

Эгоистка. Критикуешь и судишь других.

Я – хороший человек.

Зациклена на себе.

Я. Хороший. Человек.

Лгунья. Лицемерка. Ошибка.

В глазах туман. Дорога передо мной расплывается. Я съезжаю на обочину и бросаю велосипед у пальмы, прежде чем рухнуть рядом. Рыдания рвутся из груди.

– Я хороший человек, – кричу я себе, ни к кому не обращаясь. Может быть, только к мирозданию, если оно слышит.

Но меня мучает вопрос. Слова Квинта, колючие и полные ненависти. Его обвинения. Моя собственная неуверенность.

Я верю, что я – хороший человек.

Но что, если это не так?

Сорок три

– Вы жертвуете корзину? – У меня отвисает челюсть. – Ты шутишь!

Папа бросает на меня сочувственный взгляд, вкладывая в конверт подарочный сертификат «Венчерс Винил».

– Я понимаю, что твои отношения с Центром спасения закончились печально, но вряд ли в этом виноваты животные.

– Они обвинили меня в воровстве!

Он кладет конверт в корзину вместе с фигуркой-башкотрясом Джона Леннона, рождественским украшением в форме гитары и прочими музыкальными безделушками.

– Ладно. Ты мне вот что скажи. Только честно. Хорошо они там работают? Они заслуживают пожертвований или нет?

Я плотно сжимаю губы. Это похоже на предательство. Мои собственные родители – которые едва могут прокормить себя, – решили пожертвовать подарочную корзину на аукцион? Достаточно того, что они повесили один из плакатов в витрине магазина. Выложили рядом с кассой флаеры с рекламой гала. И вообще, на чьей они стороне?

Но я не могу сказать ему, что Центр не нуждается в деньгах или что они неправильно распорядятся пожертвованиями. Я думаю о Ленноне, моем морском льве, которого не видела почти три недели, но всем сердцем надеюсь, что с ним все в порядке, и знаю, что папа прав. То, что Роза и Квинт обвинили меня в краже денег, не значит, что животные должны быть наказаны. Они и без того настрадались.

У меня вырывается стон:

– Ладно. Мне все равно. Поступай, как знаешь.

– Обычно я так и делаю. – Папа тихонько напевает под музыку, звучащую в магазине, и вносит последние штрихи в оформление подарочной корзины. – Я сбегаю домой, перекушу. Тебе что-нибудь принести?

– Нет. Я в порядке.

В порядке. В порядке. В последнее время я всегда в порядке.

Я ворчу себе под нос, возвращаясь за прилавок. Джуд разбирает коробку с пластинками, полученными вчера. Папа теперь разрешает ему устанавливать цены с учетом состояния товара и анализа рыночной стоимости. Джуд держит в руках пластинку «Мотаун» [60], но с тревогой смотрит на меня.

Беспокойство не покидает его с того рокового дня, когда произошел Инцидент. Он лучше, чем кто-либо, знает, насколько я подавлена. Я так никому и не рассказала о нас с Квинтом – какой теперь в этом смысл? Но, если мои родители думают, что я расстроена из-за несправедливого обвинения в том, чего не совершала, и последующего увольнения, Джуд чувствует, что за этой историей скрывается нечто большее. Я пару раз заставала их с Ари в кладовке магазина, где они взволнованно шушукались, и знаю, что они говорили обо мне. Я стараюсь делать вид, что ничего не замечаю.

По крайней мере, они поверили мне, когда я сказала, что не брала денег. Ари, возможно, выразила это лучше всех:

– Ты, может, и честолюбива, Прю, но не настолько, чтобы красть деньги у нищего приюта. Только слепому это может быть неясно.

Ее слова несколько приободрили меня. Но и заставили задуматься. Почему именно Квинт оказался слепцом?

Квинт, который все это время был рядом со мной. Пляжный фестиваль, праздник уборки пляжа, планирование гала-вечера, Центр спасения в ночь той бури… Он, как никто другой, должен был видеть, как усердно я работала, чтобы помочь животным. Он, как никто другой, должен был быть уверен в том, что я не брала этих денег. Что я просто не смогла бы так поступить.

Но он не заступился за меня. Не поверил мне. И не только это… он повел себя самым отвратительным, самым безжалостным образом.

Глаза все еще щиплет, когда я вспоминаю его слова. Он, как нарочно, выбрал самые обидные и жестокие слова, чтобы ранить глубоко. И у него получилось.

Меньше чем за два дня я пережила лучшие и худшие моменты своей жизни. Они так тесно переплетены, что, вспоминая одни, мне трудно не вспомнить другие.

– Хочешь сделать наклейки? – спрашивает Джуд, протягивая мне этикетировщик.

– Нет. – Я сажусь на табурет за кассой. Торговля идет вяло, даже для вторника, поэтому я не слишком беспокоюсь, что клиент попросит меня принять оплату. Папа все время пытается научить меня работать на кассе, но мне это неинтересно. Я считаю дни до конца лета, когда можно будет покинуть магазин. Когда я смогу погрузиться в домашние задания, планирование поступления в колледж, дополнительные работы для получения высших баллов. Я отдамся им целиком, без остатка, как будто от этого зависит моя жизнь.

А пока меня ждет унылая вереница дней.

Прежде чем уйти, папа дает Джуду сотню указаний, хотя собирается отлучиться всего на полчаса. Я игнорирую их обоих и открываю ноутбук. Отчет по биологии открыт и ждет меня. Я перечитываю последнюю фразу, которую написала. Или пыталась написать.

«Экотуризм может принести пользу многим обитателям океана путем…»

Путем… чего? Мозги превратились в кашу, как это бывает всякий раз, когда я пытаюсь взяться за работу над этим проклятым докладом. Мысль о том, чтобы заниматься исследованиями, делать заметки, формулировать выводы, подытожить свои открытия, вызывает у меня тошноту. Объем работы кажется непосильным. Дедлайн для повторной сдачи проектов – всего через несколько дней, но я почти ничего не сделала. Каждый раз я застреваю, представляя, как обсуждаю это с Квинтом, как мы вместе придумываем какое-нибудь блестящее решение, как сразу становится легко и весело, и… А потом я ловлю себя на том, что просто мечтаю, и падаю обратно на землю.

Ума не приложу, зачем я трачу время. Без участия Квинта мистер Чавес, вероятно, просто откажется принимать пересдачу.

Хуже всего то, что я даже не знаю, волнует ли меня это. Биология. Доклад. Мои оценки. Все, что угодно.

Я снова откладываю работу на потом, беру телефон и проверяю страницу Центра в Facebook. Это форма самоистязания, к которой я пристрастилась в последнее время. Квинт проделал огромную работу по обновлению аккаунта и включению многих стратегий, о которых мы говорили. Вот видео играющий морских львов. Фотографии бывших пациентов с описаниями их уникальных характеров и интересными историями о них. Интервью с волонтерами, объясняющими, почему они увлечены работой с морскими животными.

Большинство фотографий на странице сделано Квинтом – по крайней мере, я так думаю, – потому что сам он почти никогда не появляется в кадре. Но кое-где я замечаю его на заднем плане – со шлангом у бассейна или с ведром рыбы на кормежке тюленей. Невыносимая тоска накатывает на меня при виде этих размытых изображений.

Я знаю, что должна перестать смотреть, но не могу. Неважно, насколько это больно.

Ох, это действительно больно.

А потом боль заставляет меня злиться.

И от злости мне становится грустно.

И так по кругу.

Как мироздание смогло это допустить? Почему я сижу здесь, преданная и опустошенная, в то время как Квинт живет своей обычной жизнью? Карма покинула меня. Нет никакой справедливости. Нет никакого вселенского возмездия.

Мне бросается в глаза новость о Луне и Ленноне. Я улыбаюсь, когда смотрю короткое видео, на котором они вдвоем носами гоняют мяч. В заголовке имя Леннона значится как «Ленин», вождь. И я знаю, что так написал Квинт. Мое сердце сжимается.

Новость дня: Ленину и Луне предложили постоянный дом в уважаемом зоопарке! Мы очень рады, что они будут вместе и смогут наслаждаться еще многими годами дружбы (или чего-то большего?). Мы опубликуем дополнительную информацию по мере подтверждения даты их переезда и уточнения деталей.

Не знаю, радует меня эта новость или огорчает. Что, если я больше никогда не увижу Леннона?

На входной двери звенит колокольчик.

– Привет, Ари! – восклицает Джуд.

– Привет, Джуд. Прю.

Я выключаю телефон и поднимаю глаза. Ари пробирается между рядами полок, и ее пальцы скользят по корешкам конвертов с пластинками.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – У тебя же выходной.

– Да, но я решила проверить, как ты тут. Не нужна ли тебе моральная поддержка.

Ах, да – сегодня же гала-вечер. Я изо всех сил стараюсь забыть об этом, хотя мироздание продолжает тыкать меня носом.

Я была потрясена, когда узнала, что они не собираются отказываться от гала-вечера. Как они посмели делать это без меня? Это же моя идея. Мои планы. Да это мое детище!

Но они продолжают заниматься этим, и – к моей бесконечной досаде, – кажется, преуспевают в продвижении проекта. Я вижу афиши повсюду, не только в витрине нашего магазина, но по всему городу. И, черт возьми, мне неприятно это признавать, но афиши отличные, с иллюстрациями и оформлением в стиле постера мультфильма «Битлз: Желтая подводная лодка». И ни одной орфографической ошибки!

Они работают и с прессой. Не только с «Кроникл», но и с местными журналами и радиостанциями. Роза даже появилась в популярном региональном телешоу, пропагандируя Центр и его миссию.

Мстительная часть меня хочет, чтобы они потерпели поражение. Чтобы торжество обернулось катастрофой. Я хочу, чтобы Квинт приполз ко мне, умоляя о помощи.

Но, судя по всему, этого не случится. Возможно, я не такая незаменимая, как думала.

– Итак, сегодня вторник. – Ари барабанит пальцами по прилавку. – А это значит… кто хочет тако и караоке?

Джуд делает вид, что ему очень интересно, но я знаю, что он всего лишь хочет подбодрить меня. Вытащить из спячки.

– Хорошая попытка, – говорю я, – но сегодня караоке не будет.

Ари хмурится:

– Что ты имеешь в виду? Карлос больше этим не занимается?

– Нет, дело не в этом. Просто сегодня Триш Роксби установит свое караоке-оборудование в кинотеатре и будет развлекать гостей на первом ежегодном гала-вечере Центра спасения животных.

Я ворчливо добавляю:

– Прочла на их странице в Facebook.

– Караоке? На гала? – переспрашивает Джуд и качает головой. – Это будет полный провал.

Я заставляю себя улыбнуться, потому что вижу, как он старается.

– Спасибо, Джуд. Но на самом деле я думаю, что это гениальная идея.

Он ударяет кулаком по стойке.

– Я знаю. Я тоже так считаю, но надеялся, что мне не придется в этом признаваться. Караоке – это круто, не то что какая-нибудь унылая симфония.

Я морщусь, но не думаю, что Джуд это замечает. У меня почти нет сомнений в том, что идея караоке принадлежит Квинту. И это действительно хорошая идея. Караоке запросто превратит любое пафосное, утомительное собрание в веселый, запоминающийся, уникальный праздник.

Меня бесит, что это придумал он, а не я.

И бесит, что все пройдет без меня.

Джуд откашливается.

– Можем сыграть в «Подземелья и драконы». Я могу позвать свою банду, приготовить попкорн, наконец-то познакомить вас обеих с вашими персонажами…

Мы с Ари обмениваемся взглядами.

– Просто предложил как вариант, – оправдывается Джуд. – Я не хочу, чтобы ты кисла весь вечер, Прю.

– Я не кисну.

Губы Ари подрагивают в усмешке.

– В последние недели особенно. И это справедливо, – говорит Ари. – Но не сегодня. Давайте сходим в кино… Ой. Не бери в голову.

Кинотеатр на набережной – единственный в городе, и Ари вряд ли захочет гнать машину в большой кинотеатр рядом с автострадой. В основном потому, что терпеть не может выезжать за пределы Фортуна-Бич.

– Как насчет того, чтобы навестить Центр спасения, пока они все будут на вечеринке? – предлагает Джуд.

В уголках моих губ зарождается улыбка:

– Спасибо, ребята. Я ценю ваши попытки подбодрить меня. Но я не хочу ехать в Центр и не хочу появляться сегодня вечером в районе Мейн-стрит.

– Значит, ты собираешься просто погрязнуть в жалости к себе? – возмущается Ари. – Лично я этого не допущу. Я знаю! Как насчет марафона мелодрам?

Мы с Джудом стонем.

В любое другое время я бы не возражала против такого предложения, но сейчас от одной мысли о том, как красивые люди влюбляются по уши, меня тошнит.

– Да ладно тебе. Это поможет тебе отвлечься от… всего.

От необходимости отвечать меня спасает звон колокольчика.

Джуд напускает на себя радушно-приветливый вид.

– Добро пожаловать в «Венчерс Ви…». О!

Я бросаю взгляд на дверь и не могу удержаться от стона. Я знала, что этот день окажется еще хуже.

Сорок четыре

Морган идет к стойке, с любопытством оглядывая стеллажи с альбомами.

Без гипса, без костылей.

Тут она видит меня и замирает.

Ее глаза превращаются в щелочки.

Я стискиваю зубы.

Ари неловко отходит в сторону, чтобы не маячить в ледяной буре между нами.

– Э-э… чем могу помочь? – спрашивает Джуд.

Резко выдохнув, Морган переключает внимание на него. На ней желтая футболка волонтера Центра спасения животных, и у меня такое чувство, будто это уловка, чтобы поиздеваться надо мной.

– Я пришла забрать подарочную корзину, – говорит она.

– Да, конечно. Она здесь. – Джуд достает корзину из-под прилавка, где ее оставил папа. Морган оглядывает ее, кивает и забирает.

– Благодарю вас за щедрый дар. – Ее взгляд возвращается ко мне. – Хотя, полагаю, за вами должок.

Во рту пересыхает. Я надеялась, что Квинт и Роза не станут распространять сплетни обо мне и пропавших деньгах, но, очевидно, я слишком многого от них хотела.

– Прошу прощения, – вмешивается Ари. – Пруденс вкалывала как проклятая, стараясь помочь этому Центру! Вы все в долгу перед ней.

Морган усмехается:

– Ага. Конечно. Просто, небольшой совет. Не спускайте глаз с кассы.

Джуд с рычанием выхватывает у нее из рук подарочную корзину. Морган издает испуганный возглас.

– Знаешь что? – говорит он. – Мы передумали. Удачи с аукционом.

Морган недоуменно моргает, переводя взгляд с него на корзину, и наконец пожимает плечами.

– Прекрасно. В любом случае, это не такой уж ценный приз.

– Нет, подожди, – вмешиваюсь я. – Джуд, верни ей корзину. Как сказал папа, животные не должны быть наказаны только потому, что меня обвинили в том, чего я не делала.

Морган поворачивается ко мне, уперев руки в бока:

– О да, я слышала, как ты пыталась отрицать это. Хорошая попытка, когда тебя буквально застукали с деньгами.

– Я ничего не брала. – Я изо всех сил стараюсь выдерживать ровный тон. – Я не знаю, что случилось с теми деньгами, но у меня их нет, и никогда не было.

– Угу. Знаешь, что самое печальное во всем этом? – Морган подходит к прилавку, разделяющему нас. – Все, что ты делала, на самом деле приносило результат. Если бы ты не украла те деньги, уборка пляжа стала бы самым успешным однодневным фандрайзингом из всех, что мы когда-либо проводили. Ты действительно сделала много хорошего для этих животных. Жаль, что ты позволила собственному эгоизму все разрушить.

Мне приходится сдержаться и промолчать. Я знаю, что никакие мои слова не убедят ее в моей невиновности.

Так и не получив от меня ответа, Морган выхватывает у Джуда корзину с подарками и направляется к двери.

– Подожди, – кричу я ей вслед.

Она останавливается. Вздыхает. Медленно оборачивается, хмуро поглядывая на меня.

Но мне плевать, что она думает. Что-то в ее словах царапает меня, напомнив о том, что говорила Роза несколько месяцев назад.

В прошлом они проводили фандрайзинги, но эти кампании никогда не были успешными. Не приносили достаточно денег.

– Почему так получалось? – спрашиваю я.

Взгляд Морган становится еще более суровым.

– Что?

– В Центре и раньше занимались сбором средств. Они годами пытались найти какие-то эффективные способы. Но… появляюсь я, планирую одно скромное мероприятие по уборке пляжа, и оно вдруг оказывается самым успешным однодневным фандрайзингом за всю историю Центра?

– Нет, как выяснилось, не самым успешным. – Морган издает резкий смешок. – Потому что деньги таинственным образом исчезли, если помнишь.

– Именно это я и говорю! – Охваченная внезапным волнением, я спрыгиваю с табурета и выхожу из-за прилавка.

– Может, такое уже бывало. На самом деле… держу пари, это случалось довольно часто. Что, если всякий раз, когда Центр устраивал фандрайзинг, часть денег пропадала? Вот почему кампании никогда не окупались.

Я нервно пробегаю пальцами по волосам.

– Точно. Вот как я могу доказать, что это была не я. Кражи случались и раньше, повторялись снова и снова… задолго до того, как я стала волонтером!

Морган смотрит на меня так, словно у меня только что вырос хвост.

– Ты действительно пытаешься убедить меня в том, что…

– Я ни в чем не пытаюсь тебя убедить! – огрызаюсь я. – Просто я знаю, что не брала денег. Я решила, что они потерялись, или их положили в другое место, или та старушка ошиблась и не давала никаких денег. Ну, какой человек посмеет украсть деньги у спасателей животных?

Морган буравит меня злобным взглядом, но я не обращаю на нее внимания.

Вопрос звенит в моей голове, как, наверное, должен был звенеть весь месяц. Знаки. Улики.

Случалось ли такое раньше?

Кажется абсурдом, что все их предыдущие кампании по сбору средств разочаровывали. Понятно же, что люди хотят помочь Центру. Им небезразлична судьба животных.

Но, если деньги поступали, то они тотчас исчезали.

Кто мог пойти на такое?

И зачем?

Я думаю о том, что сказал Квинт. Азы преступления. Возможность и мотив.

Это должен быть кто-то из тех, кто давно работает в Центре. Достаточно долго, иначе бы Роза не отказалась от кампаний по сбору средств. И этот кто-то имел доступ к собранным деньгам.

Сама того не сознавая, я расхаживаю из угла в угол, пока не останавливаюсь как вкопанная.

– Шона, – шепчу я.

Морган хохочет.

– Шона? Милая маленькая бабуля, которая добровольно помогает бедным животным?

– Она не волонтер. Она наемный работник и получает зарплату.

– О! Ну, тогда она, должно быть, преступница.

– Послушай. Я не знаю, она ли это. Но точно знаю, что это не я. И она там уже много лет! Кроме того, она ведет бухгалтерию, распоряжается всеми деньгами. Ей ничего не стоит оставить немного себе. И… – У меня перехватывает дыхание. – На пляже. Я видела, как она держала банку. Именно Шона привезла ее обратно в Центр. Она могла в любое время взять оттуда немного денег, и никто бы никогда не узнал.

Морган закатывает глаза:

– Ладно, я уже достаточно наслушалась. Не стану винить тебя за попытку, но не проще ли признаться, чем сваливать вину на кого-то другого? И нашла тоже, на кого – на Шону!

– А сапоги! Не прошло и двух дней после уборки, как она пришла в тех новеньких сапожках. Или… винтажных. Неважно. Они не могут быть дешевыми. И сразу после того, как меня уволили, я увидела ее с сережкой, той самой, потерянной? И это настоящий бриллиант.

Морган снова хохочет:

– Значит, теперь ты собираешься сказать мне, что она еще и сережку украла?

– Нет! Я думаю, она купила сережку в ломбарде, и знаю, что она стоила дорого. Я всегда думала, что украшения, которые она носит, – это бижутерия, но, если нет… откуда у нее деньги на драгоценности? Роза не может платить ей так много.

Морган пожимает плечами:

– Социальное обеспечение? Пенсия? Она вышла на пенсию лет двадцать назад. Наверное, она и сама накопила немалую сумму на старость.

Я морщу лоб. Морган права. Шона могла выйти на пенсию, имея приличное состояние. Может быть, она работает в Центре вовсе не из-за денег, а просто чтобы чем-то себя занять, почувствовать свою причастность к полезному делу.

Я сглатываю, понимая, что могу ошибаться. Я готова ухватиться за любую соломинку, чтобы восстановить свое доброе имя, но совершенно очевидно, что у меня нет прямых доказательств нечистоплотности Шоны. Я не могу огульно обвинять ее.

Я знаю, каково это – стать жертвой ложного обвинения, и никому не пожелаю такой участи.

– Как ее фамилия? – спрашивает Джуд.

Я поворачиваюсь к нему. Я и забыла, что они с Ари здесь, но они оба смотрят на нас с Морган так, словно мы разыгрываем эпизод из сериала «CSI: Место преступления»[61] в декорациях Фортуна-Бич.

Я понятия не имею, как фамилия Шоны, но Морган говорит:

– Кажется, Крэндон.

Джуд что-то набирает в телефоне.

Морган складывает руки на груди, и ее взгляд мечется между мной, Джудом и Ари.

– Есть! – вскрикивает Джуд, заставляя нас вздрогнуть. На его лице широкая ухмылка, но, когда он поднимает глаза, она тотчас сменяется обеспокоенным выражением. – Я имею в виду, на самом деле ничего хорошего. Но… Прю, этого должно быть достаточно, чтобы, по крайней мере, разобраться с ней.

Он протягивает мне свой телефон. Он нашел статью из лос-анджелесской газеты. Наверху – фотография Шоны в шикарном деловом костюме. Она выглядит гораздо моложе, и в ее волосах только-только начинает пробиваться седина.

Заголовок гласит: НЕКОММЕРЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ОКРУГА ОРИНДЖ СНИМАЕТ ОБВИНЕНИЯ С БУХГАЛТЕРА, ПОДОЗРЕВАЕМОГО В РАСТРАТЕ БОЛЕЕ ДВУХСОТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ.

– Не может быть. – Морган выхватывает у меня телефон.

– Эй! – Я пытаюсь забрать его обратно, но она поворачивается ко мне спиной и начинает листать статью. Я фыркаю и читаю, заглядывая ей через плечо.

Из публикации следует, что Шона в течение шести лет работала в другой некоммерческой организации, помогающей бездомным, прежде чем ее заподозрили в растрате денег с целью совершения личных покупок и даже оплаты своих счетов. Ее уволили, но в конце концов обвинения были сняты.

– Почему они сняли обвинения? – спрашивает Ари, переминая с ноги на ногу рядом с нами.

– Здесь ничего не сказано. – Морган возвращает мне телефон. Выглядит она ошеломленной. – Судебные тяжбы стоят очень дорого и отнимают много времени. Может, они просто не захотели этим заниматься.

– Или, может, у них не было достаточно веских доказательств? – предполагаю я.

Морган качает головой:

– Можно подумать, что, как только они узнают об этом, найти доказательства будет легко. Она, вероятно, использовала деньги с корпоративного счета, чтобы покупать вещи в Интернете и выписывать… чеки… на… – Ее взгляд становится сосредоточенным. В следующее мгновение у нее отвисает челюсть. – Нет. Пожертвования на гала!

Я передаю телефон обратно Джуду. Тот приосанивается, словно только что разгадал величайшую тайну.

– Что за пожертвования? – спрашиваю я.

– Мы установили стоимость билетов на гала-вечер на самом низком уровне, но при покупке люди могут сделать дополнительное пожертвование, совершенно добровольное.

– И…

– И никто не пожертвовал ни цента. Это полный провал. Практически все билеты распроданы, но дополнительные пожертвования? Ни одного! Квинт в ярости. Ты бы послушала, как он негодует по поводу того, что это была ужасная идея – назначить такую низкую цену, – и сколько денег мы профукали, когда пошли по этому пути.

– Держу пари, люди жертвуют даже больше! – взволнованно вмешивается Ари. – Но деньги достаются ей.

Морган кивает:

– Это она организовала онлайн-продажи. Бьюсь об заклад, все бонусные пожертвования направляются прямиком на ее личный счет, просто минуя Центр.

Я с отвращением прижимаю ладонь ко рту.

– Кто способен на такое?

Морган кивает на телефон Джуда:

– Очевидно, она. Тем более что у нее уже есть опыт. – Тень пробегает по лицу Морган, когда она смотрит на меня. Не с презрением, но… с чувством вины? Она тихо чертыхается себе под нос, качая головой: – Полагаю, я должна попросить у тебя прощения.

– Не ты меня уволила. – Я хватаю с прилавка флаер, такой знакомый. Я разглядывала его тысячу раз. Изображение желтой подводной лодки. Яркая печать в стиле ретро.

Проведите вечер на борту Желтой подводной лодки в поддержку Центра спасения морских животных Фортуна-Бич. Хорошая еда, хорошие друзья и хорошая карма!

– Ари, можешь прикрыть меня до конца смены? – Я складываю флаер и сую его в карман. – Мне нужно подготовиться к гала.

Сорок пять

Морган соглашается встретиться со мной у кинотеатра. Она выделяется своим нетрадиционным нарядом. В то время как гости проходят мимо нас в коктейльных платьях и костюмах, Морган предпочла гладкие черные брюки и свитер с блестящей коровой спереди. Единственный признак того, что она собирается на полуофициальное мероприятие – густая мерцающая черная подводка для глаз и заплетенные в косу волосы, уложенные замысловатой короной.

На мне красно-белое платье в горошек, которое я надевала на второй день дядиной свадьбы прошлой осенью, с красным кардиганом и красными балетками. Это лучшее, что я смогла подобрать в последнюю минуту, и… я чувствую себя уверенно, потому что на таком фоне еще ярче смотрится моя красная помада.

Мечтай об этом, Квинт Эриксон.

Морган окидывает меня оценивающим взглядом и кивает. Не знаю, что именно она одобряет в моем образе. Может, отсутствие хотя бы кусочка натуральной кожи.

– Мне нравится твоя помада, – говорит она и добавляет: – Надеюсь, ее не тестировали на животных.

Я смеюсь, благодаря за шутку, снимающую напряжение.

– Надеюсь. – Я ловлю себя на том, что отныне мне это небезразлично. И, конечно, я буду расстроена, если мне придется отказаться от любимого бренда из-за новых принципов, которые вторглись в мою жизнь.

– Готова? – Морган не дожидается моего ответа, и, прежде чем я успеваю восстановить дыхание, мы присоединяемся к непрерывному потоку взволнованно улыбающихся гостей.

– Билет? – спрашивает волонтер в дверях.

– Она со мной, – говорит Морган, привлекая к себе внимание девушки.

– О, привет, Морган, – восклицает девушка. – Все волонтеры собираются в кухне, чтобы получить задания.

Она хмуро смотрит на меня, и я вижу, как в ее глазах мелькает узнавание.

– Пруденс?

Я видела эту девушку в Центре, но нас так и не познакомили. Меня напрягает то, что она знает мое имя, а я не знаю, как ее зовут.

Неужели я теперь печально знаменита?

Морган хватает меня за локоть и тащит в вестибюль, не говоря больше ни слова.

Все выглядит… мило. На самом деле – замечательно. Круглые столы задрапированы белыми скатертями с ярко-желтыми салфетками. Резиновые игрушки в виде желтой подводной лодки выступают в качестве центральных элементов вместе с фотографиями нынешних питомцев Центра спасения.

Декора немного, но в кинотеатре царит праздничное настроение. Когда мы с Квинтом только начинали планировать вечер, я предложила желтые воздушные шары и получила решительный отказ. Очевидно, латекс чрезвычайно вреден для морских животных, и теперь я уверена, что больше никогда не смогу наслаждаться простым удовольствием от воздушных шариков на день рождения. Но вместо шаров под потолком вьются желтые бумажные ленты, они же украшают дверные проемы. С потолочных балок свисают картонные фигурки морских животных, а всю заднюю стену занимает нарисованный осьминог. В его щупальцах – благодарственные письма, адресованные спонсорам мероприятия.

И, конечно, фотографии. Фотографии Квинта. Профессионально оформленные, застекленные, расставленные на мольбертах по всему залу. Я сразу узнаю, что это его работы, только это не те фотографии, которые я видела в Центре. На сердце тяжелеет, когда я вижу, что Квинт все-таки не принял моего предложения. Разыгрываемые призы – не фотографии тюленей, задушенных леской, и морских львов, проколотых десятками рыболовных крючков.

Вместо этого представлены фотографии животных после реабилитации. Они здоровы, плещутся и играют в открытых бассейнах или выходят на пляж, шлепая ластами по песку, возвращаясь в океан.

Сердце сжимается при виде морской черепахи, лениво проплывающей в открытом море.

Моей морской черепахи.

Гости уже толпятся вокруг фотографий, обсуждают их, улыбаются, подмечают разные мелочи. Глаза животных следят за мной, когда я прохожу через зал.

Я вижу, как Триш Роксби настраивает звуковое оборудование на небольшой сцене, но избегаю встречаться с ней взглядом. Последнее, что мне нужно, – светская болтовня о караоке и травмах головы. На самом деле я стараюсь избегать зрительного контакта со всеми. Мне знакомо большинство гостей. Синдром маленького городка и все такое.

Я обдумываю, что скажу Квинту при встрече, но до сих пор не знаю, то ли умираю от желания увидеть его, то ли до смерти боюсь.

Гостей приглашают в зрительный зал на презентацию, и волонтеры раздают пакеты с попкорном. Хотя Морган должна помогать, она берет два пакета попкорна, и мы вливаемся в поток гостей.

Как только я вхожу в зал, мой взгляд сразу находит его. Он стоит на сцене перед красным бархатным занавесом, обрамляющим большой экран, что-то обсуждает с Розой, доктором Джиндал… и Шоной.

Я останавливаюсь так резко, что кто-то врезается в меня сзади. Я слышу торопливые извинения, но не могу отвести глаз от Квинта.

На нем темные джинсы, накрахмаленная рубашка на пуговицах и галстук.

Боже правый, он выглядит…

Мне не дают закончить эту мысль.

Морган тянет меня в сторону, так что мы не идем вперед по проходу. Места быстро заполняются. Народу очень много. Немного растерянная, я все-таки понимаю, что это действительно сработало. Моя идея, все мои планы. Они сработали.

На экране мелькает слайд-шоу с фотографиями морских животных, показывающими, как их впервые привозят в Центр, раненых и истощенных, и как, по прошествии времени, эти откормленные и счастливые создания купаются и резвятся в бассейнах. Много фотографий тюленей, лениво распластавшихся на бетонной платформе, и маленьких головок морских львов, высовывающихся из воды. Тут же компании каланов, залезающих друг на друга. Каждый раз, когда одно из этих изображений появляется на экране, аудитория ахает в единодушном восторге.

Фотографии перемежаются рекламой всех компаний, при поддержке которых состоялся этот праздник; мелькают слайды с благодарностью волонтерам, которые помогли организовать мероприятие. Квинт возглавляет список, а моего имени нигде не видно. И это похоже на еще одно предательство.

Я чувствую на себе чей-то взгляд и снова переключаю внимание на Квинта. Он смотрит на меня, и его губы приоткрываются от удивления.

Я вздергиваю подбородок, отказываясь отводить взгляд. Верит он в это или нет, но я не меньше, чем кто-либо, заслуживаю того, чтобы находиться здесь.

Он плотно сжимает зубы, и я вижу, как напрягаются желваки. Тень набегает на его лицо, и он отворачивается.

Мои ладони стали липкими от пота, и я пытаюсь отвлечься, запихнув в рот несколько горстей попкорна, но не чувствую никакого вкуса, хотя пальцы перепачканы маслом и солью. Нет, нужно отвлечься на что-то другое.

Роза берет микрофон у одного из сотрудников театра. Наверное, они готовы начать.

Квинт покидает сцену и идет по проходу. В мою сторону. Но делает вид, что не замечает меня, проскочив мимо.

Я сглатываю. Шона тоже спускается со сцены. Я провожаю ее хмурым взглядом. Инстинктивно сжимаю кулак.

Жду.

Три секунды. Пять.

Ничего не происходит.

Проектор выключают, и экран гаснет. В зале приглушают свет, оставляя сцену ярко освещенной. Роза выходит на середину и благодарит всех за то, что пришли. Отдельных слов благодарности удостоены спонсоры, благотворители, волонтеры. Она рассказывает о Центре и его миссии, приводит статистику помощи животным за эти годы, подчеркивает, что они по-прежнему нуждаются в поддержке со стороны местной общины.

Я выскальзываю за дверь, в вестибюль. Голос Розы затихает за спиной.

Квинт стоит у стойки, помогая волонтеру разложить салфетки рядом с бокалами для шампанского.

– Квинт?

Он выпрямляется, кладет стопку салфеток, громко выдыхает и медленно поворачивается ко мне.

– Если ты здесь не для того, чтобы вернуть деньги, то, надеюсь, хотя бы потрудилась купить билет.

Я скриплю зубами. Неужели он собирается устроить сцену здесь, перед незнакомцем? Но, когда я смотрю на волонтера за стойкой, оказывается, что он мне очень хорошо знаком. Это Эзра.

Он одаривает меня небрежной улыбкой и игривым салютом.

– Классно выглядишь, Пруденс.

Его комплимент почти не просачивается сквозь мой гнев на Квинта, но… стоит отдать должное Эзре Кенту. Он умеет снять напряжение. Я чувствую, как слегка расслабляются мои плечи, совсем чуть-чуть.

– Квинт, мне нужно с тобой поговорить.

– О? Почему у меня такое чувство, что ты пришла сюда не для того, чтобы попросить прощения?

Мои плечи снова напрягаются.

– Может, потому, что мне не за что просить прощения?

Он закатывает глаза.

– Выслушай ее, – раздается голос за моей спиной. Морган появляется рядом со мной, уперев руки в бока. – Кое-что прояснилось.

Он удивленно смотрит на Морган.

– Что за…

Он замолкает. Его взгляд мечется между нами, и с каждой секундой в нем все отчетливее проступает интерес.

– Что происходит?

Я оглядываюсь вокруг. Волонтеры начинают накрывать столы к ужину. В зале слишком людно, а лишние уши нам не нужны.

– Мы можем пойти куда-нибудь и поговорить? Мне кажется, я знаю, кто взял деньги, но, если ошибаюсь… Мне ли не знать, каково это, когда тебя несправедливо обвиняют.

– Но мы почти уверены, что правы в своих догадках, – добавляет Морган.

Квинт хмурится еще сильнее. Я вижу, что он задумался. Не верит мне, но… хочет верить.

– Ладно, – наконец говорит он. – Послушаю.

– О, слава Богу, – говорит Эзра. – Неизвестность убивала меня.

Квинт бросает взгляд на него, потом на ряд бокалов для шампанского.

– Ты не мог бы…

– Все понял. – Эзра берет салфетки. – Только расскажи мне пикантные подробности, когда закончишь.

Квинт ведет нас с Морган через дверь с табличкой «Только для персонала», мимо комнаты отдыха, где шеф-повара «Блюз Бургерс» раскладывают чизбургеры на большие тарелки. Морган морщится, но помалкивает. Мы оказываемся в маленьком коридоре у служебного выхода. В углу стоит мешок с мусором. Пробковая доска увешана объявлениями и документами, регламентирующими политику дискриминации и сексуальных домогательств. Бумаги выглядят так, будто их не обновляли лет тридцать.

– Ну? – Квинт складывает руки на груди. – Говори. Если не ты украла деньги, то кто?

Сорок шесть

Квинт выглядит бледным, когда дочитывает статью, которую Джуд нашел в Интернете.

– Как мы могли не знать об этом?

– Я уверена, что она не упоминала об этом в своем резюме, – говорю я. – Если твоя мама не наводила о ней справок, она не могла ничего узнать.

– И кто будет утруждать себя поисками компромата на такую милую старушку, как Шона? – подсказывает Морган. – К тому же, при всем уважении к твоей маме, она не бизнесвумен. Она хочет спасать животных, а не заниматься бухгалтерией. Наверное, она была так счастлива передать кому-то эти обязанности, что ей даже в голову не пришло проверить послужной список Шоны.

Квинт медленно кивает, словно наконец все понимает. Он возвращает Морган телефон, и его руки повисают плетьми. Он выглядит ошеломленным.

– Она с нами со времен моего детства. Выходит, она могла украсть… – Он не заканчивает. Одному Богу известно, сколько денег она могла присвоить за это время.

– Мы не знаем наверняка, воровала ли она деньги, – говорю я. – Нам нужно найти доказательства.

– Но, если мы правы в своих подозрениях, – добавляет Морган, – велик шанс, что она уводит деньги, полученные сегодня.

Квинт недоуменно моргает.

– Что вы имеете в виду?

– Ты же знаешь, что люди могли сделать дополнительное пожертвование при покупке билетов? – спрашиваю я.

– Да, но… это не сработало. Никто… – Его глаза широко распахиваются, и он отталкивается от стены. – Нет. Это она нам так сказала. Она отслеживала продажи. И отправляла деньги на наш банковский счет.

– Значит, она могла привязать часть пожертвований к своему счету, – говорю я.

Он разочарованно вздыхает, ероша волосы.

– Не могу в это поверить. Как она могла? Мы ей доверяли!

– Это все еще предположение, – говорит Морган. – Но мне кажется, что вполне обоснованное.

Квинт отмахивается от этого замечания, и я не виню его. Но мне все же нужны доказательства. Я хочу, чтобы мое имя было очищено навсегда.

– Есть какой-нибудь способ проследить движение средств от продажи билетов? Если она действительно переводит деньги прямо на свой личный счет…

Он кивает, потирая подбородок.

– Да. Может быть. Думаю, да. Хм. Дайте мне минуту.

Он достает из кармана телефон и отходит в сторону, не скрываясь из виду, но достаточно далеко, так что я не могу понять, что он там делает. Мы с Морган переглядываемся. У коридора общая стена со зрительным залом, и, хотя звукоизоляция приличная, время от времени я улавливаю обрывки речи Розы. Не то, что она говорит, а страсть в ее голосе.

Квинт подносит телефон к уху, явно кому-то звонит. Я хмурюсь. Неужели в полицию?

Публика в зале разражается радостными возгласами. Морган глубоко вздыхает.

– Время ужина.

Я киваю. Сегодня ничего не решится. Мы должны позволить Розе насладиться праздником. Ни к чему устраивать отвратительную сцену.

Но я тоже хочу насладиться праздником. Я хочу быть здесь, быть частью этого события. Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня и видели эгоистичную девушку, которая воровала деньги у бедных животных.

И, если Шона виновна, я не хочу, чтобы она делала это безнаказанно еще хотя бы минуту.

Кажется, что разговор Квинта длится вечно. Он говорит тихо. До нас долетает много хмыканья, коротких слов одобрения и много цифр, в которых я ничего не смыслю.

Наконец он отнимает телефон от уха и нажимает отбой. А потом просто стоит, спиной к нам, прислонясь плечом к стене, с поникшей головой.

Я сглатываю и осмеливаюсь подойти к нему.

– Квинт? Что ты выяснил?

Он отворачивает от меня лицо и подносит кулак ко рту. Я слышу его судорожный вздох.

– Хм. Да. – Не поднимая головы, он прижимается спиной к стене. Потирает лоб. – Продажей билетов для нас занималась сторонняя компания. Они проверили, и… хм… конечно же, оказалось, что к сегодняшним продажам привязаны два банковских счета. Центра спасения морских животных Фортуна-Бич… и Шоны Крэндон.

Я закрываю глаза. Облегчение накатывает мощной волной. Облегчение и удовлетворение. Может, это и не доказывает, что именно Шона взяла деньги, вырученные на уборке пляжа, но, насколько я понимаю, вероятность весьма высока.

Но все мысли улетучиваются, когда я открываю глаза и вижу, что Квинт смотрит на меня, и его взгляд переполнен эмоциями, которые я даже не могу назвать. Он выглядит несчастным.

– Пруденс, – слышится его напряженный шепот. И только тогда понимаю, что это раскаяние. – Я…

– Позже, – перебиваю я его.

Хотя за последние несколько недель я много раз представляла себе, как Квинт умоляет меня о прощении, теперь, когда мы здесь, я не знаю, что делать со своими растрепанными чувствами. Эгоистка. Критиканка. Лицемерка.

Он вздрагивает, и я знаю, что мой тон резок, но таким же тоном он сам выкрикивал все те ужасные вещи.

– Хорошо! – говорит Морган, хлопая в ладоши. – Что нам теперь делать?

– Надо сказать маме, – говорит Квинт. – А что потом – не знаю. Наверное, позвонить в полицию?

Воцаряется тишина. Мы размышляем. Насколько все серьезно. Но это серьезно. Я думала, что тысяча двести долларов, пропавшие из большой стеклянной банки – это уже целое дело, но, если воровство продолжалось годами, речь может идти о тысячах долларов. Десятках тысяч долларов. А, может, и больше. Это не мелкая кража.

– Как думаете, ее могут посадить в тюрьму? – спрашиваю я и могу сказать, что таким же вопросом задаются и Квинт, и Морган. Трудно представить Шону в тюремной робе и в камере.

– Возможно, – говорит Морган. – Если Роза решит выдвинуть обвинение.

– Думаю, это ей решать. – Квинт выпрямляется, расправляет плечи. – Ладно. Пойдем, поищем маму.

В фойе возбужденно переговариваются. Триш пока выступает в роли диджея, и звучит битловская песня «С небольшой помощью моих друзей». Мы останавливаемся, оглядывая толпу. Хотя многие гости уже заняли свои места и принялись за чизбургеры, еще больше народу слоняется вокруг стола тихого аукциона и фотографий Квинта. Несколько человек болтают с Триш и листают ее караоке-песенник, возможно, собираясь выступить, как только закончится ужин.

Вместо того чтобы платить неподъемную сумму кейтеринговой компании, официантами работают волонтеры, и среди них я узнаю немало ребят из нашей школы. Все в одинаковых желтых футболках, они разносят тарелки с чизбургерами, убирают со столов, наполняют стаканы водой. Что-то мне подсказывает, что это тоже дело рук Квинта. Популярный Квинт втягивает людей в свою орбиту, бросает клич о помощи и получает ее.

Это могло бы стать кульминацией вечера, во всяком случае, для меня. Еда пахнет восхитительно. Аукционные призы выглядят великолепно. Бумажники открываются, слышен шелест купюр, и по обрывкам разговоров можно понять, что речь Розы приняли на ура. Все прекрасно проводят время. Первый гала-вечер Центра спасения морских животных Фортуна-Бич, по всем меркам, имеет оглушительный успех.

Возможно, я испытываю гордость от осознания причастности к этому празднику, но ее омрачает негодование из-за того, что мне не дали довести начатое мною дело до конца.

– Слышь, чувак. – Эзра подходит к нам с половинкой чизбургера в руке. На нем желтая футболка волонтера, но что-то мне подсказывает, что он не очень серьезно относится к своим обязанностям официанта. – Это лучшие бургеры, которые я когда-либо ел. Ты уже попробовал?

– Я не голоден. – Квинт отмахивается от друга. – Слушай, Эз, ты не видел мою маму?

– Она была там минуту назад. – Эзра показывает куда-то половинкой бургера, прежде чем откусить еще. – Так что, есть какое-то продолжение истории о том, кто это сделал? Постой! Не говори мне. Дай угадаю. – Он приподнимает бровь. – Это был спасатель, в бассейне, с рыболовным крючком!

Квинт мрачно смотрит на него.

– Что, даже не улыбнешься? – Эзра в недоумении откидывает голову назад. – Ну же! Я минут десять сочинял эту шутку.

– Неужели? – тянет Морган. – И это лучшее, что ты смог придумать?

– Слушай, я тебе потом расскажу, ладно? – говорит Квинт. Он пытается пройти мимо, но Эзра останавливает его и кладет руку ему на плечо.

– Держись, чувак. – Он тянется к барной стойке за бокалом вина. – Похоже, тебе нужно выпить. – Потом добавляет шепотом:

– И здесь никого не отлавливают за это.

– Нет, спасибо. – Квинт ищет глазами маму, игнорируя Эзру.

– Пруденс? Язвительная девчонка, чьего имени я не знаю? – говорит Эзра, протягивая бокалы мне и Морган.

– Спасибо, я – пас, – говорю я.

Морган лишь бросает на него презрительный взгляд.

– Как хочешь. – Эзра поднимает бокал и залпом осушает половину.

– Вон она, я ее вижу, – говорит Квинт.

Проследив взглядом за его жестом, я замечаю Розу рядом с одним из мольбертов. Она держит в руке бокал вина и показывает на фотографию, беседуя с кем-то из гостей.

Шона рядом с ней. Она выглядит совершенно непринужденно, ее седые волосы аккуратно уложены, яркий шелковый шарф обмотан вокруг шеи. Ее крупные серьги со стразами бросаются в глаза даже с другого конца зала.

Просто ради интереса я снова пытаюсь сжать кулак. Ну же, мироздание. Если бы ты смогло разобраться с этим вместо нас, вечер прошел бы куда более гладко…

Но, как и в зрительном зале, ничего не происходит.

Квинт делает медленный вдох и спешит к маме. Мы с Морган идем следом. Выступаем единым фронтом.

Квинт прерывает беседу.

– Мам? Можно с тобой поговорить?

Роза вздрагивает, обернувшись так быстро, что натыкается на Квинта. Вино выплескивается из бокала, разливаясь по паркету.

– Черт возьми, прости, пожалуйста. – Она оглядывается по сторонам в поисках салфеток.

– Все в порядке, – говорит Квинт. – Мам…

– А я все гадаю, куда ты сбежал. – Роза все еще сияет. – Я как раз рассказывала этому джентльмену о твоем интересе к фотографии и о том, что ты хочешь получить сертификат по дайвингу после… – Ее взгляд падает на меня, и улыбка гаснет. Удивление и замешательство сменяют друг друга на ее лице.

– О. Здравствуй, Пруденс, – произносит она с ледяной вежливостью. – Не ожидала увидеть тебя сегодня.

– Я рад, что она здесь, – решительно заявляет Квинт. – Вообще-то, мам, я хотел бы поговорить с тобой и Шоной, если можно. – Он бросает взгляд на Шону. – Наедине.

Сбитая с толку, Роза оглядывает всех нас. Гость, с которым она беседовала, откашливается и удаляется с извинениями, чтобы налить себе еще вина.

Шона выглядит озадаченной, но в следующее мгновение я вижу, что она начинает кое о чем догадываться, когда переводит взгляд с меня на Квинта.

– Кажется, ты выбрал не самое подходящее время, – посмеивается Шона, хотя смех звучит резко. – Вечер в разгаре. Почему бы вам, ребята, не отдохнуть за едой и напитками? Квинт, я знаю, как много ты трудился, чтобы все это провернуть. И, полагаю, ты тоже, Пруденс. Несмотря… ни на что. – В ее словах слышится насмешка, и я бросаю на нее суровый взгляд.

– Шона права, – говорит Роза. – Мне нужно продолжить общение с гостями…

– Это займет всего минуту, – говорит Квинт. – И это не может ждать.

– Но подождать придется, – настаивает Шона. – Роза, я вижу семью Грейс Ливингстон за девятым столиком. Думаю, тебе следует выразить свои соболезнования.

Я оборачиваюсь и вижу не только родителей Майи, но и саму Майю, в ярко-синем платье-рубашке. По ее лицу видно, что ей невыносимо скучно.

– О, ты права. – Роза прижимает руку к сердцу. – Грейс всегда так поддерживала нас. – Она вдруг делает паузу, и ее тон снова становится холодным.

– Но, полагаю, тебе это уже известно, не так ли? – Она бросает на меня выразительный взгляд, и я тотчас ощетиниваюсь.

Она проходит мимо нас, Шона следует за ней по пятам, но Квинт преграждает им дорогу.

– Я не хочу устраивать сцену, – говорит он. – Но это очень важно. Пожалуйста.

Щеки Шоны краснеют, глаза сверкают. Внезапно она выглядит совсем другим человеком. Злым. Агрессивным. Загнанным в угол.

– Ты не хочешь устраивать сцену? – В отличие от Квинта, Шона повышает голос. На нас начинают обращать внимание, и я подозреваю, что именно этого она и добивается. Она машет рукой в мою сторону.

– Тогда что здесь делает она, Квинт? И почему ты с ней? Она лгунья и воровка. Ей нечего здесь делать, и я думаю, ей лучше уйти.

– Шона, – шипит Роза, пытаясь улыбаться гостям. – Ладно, Квинт. Хорошо. Давайте вернемся в зрительный зал, и ты сможешь сказать то, что тебе нужно.

– Нет, – заявляет Шона. – Это типичное подростковое поведение под давлением сверстников, Роза. Конечно, он твой сын, но тебе не следует этого терпеть. Разыграть такую драму на нашем грандиозном вечере? Тебе должно быть стыдно, Квинт. – Она цокает языком, чем смутно напоминает мне мою бабушку.

– А теперь прошу меня извинить.

Она пытается обойти Квинта, но на этот раз я встаю у нее на пути. Меня трясет от адреналина и злости. И, не в пример Квинту, я не слишком беспокоюсь о том, чтобы не устроить сцену.

В конце концов, я знаю, что здесь присутствуют журналисты, которые планируют сделать большой репортаж об этом событии в еженедельных газетах. Квинт может не согласиться с этим, но, насколько я понимаю, хороша любая реклама. Чем крупнее скандал, тем больше шансов попасть на первую полосу.

– Не я виновата во всей этой драме, – говорю я достаточно громко, чтобы все, кто делает вид, что не прислушивается, могли меня слышать. – Ты виновата, Шона. Ты украла те деньги, точно так же, как присваивала деньги на своей предыдущей работе, и так же, как украла пожертвования от сегодняшней продажи билетов.

Я бросаю взгляд на Розу. Она выглядит потрясенной и смущенной, но, кажется, в ней просыпается и интерес.

– Вот почему на банковском счете Центра никогда не бывает столько денег, сколько должно быть. Шона присваивает их себе. Она уже проделывала это в прошлом.

Роза качает головой:

– Что ты… ладно. Довольно. Пойдем. В зал. Идем же.

– Я никуда не пойду, – говорит Шона. – И я не собираюсь стоять здесь и выслушивать эти необоснованные обвинения!

– Я проверил сегодняшние продажи билетов, – вмешивается Квинт. – Я знаю, что ты перенаправляла деньги прямо на свой банковский счет.

Вокруг нас ахают, и я понимаю, что мы стали центром внимания. Все притихли. Все наблюдают. Даже музыка смолкла.

– Но… Шона с нами уже больше десяти лет, – недоумевает Роза. – Я бы…

Она замолкает, и я знаю, что ей интересно, заметила бы она, если бы Шона ее обкрадывала. Она всегда так занята, но ее обязанности в Центре – управление персоналом и забота о животных, а не бухгалтерия. Когда дело доходит до денег, она только и делает, что подписывает там, где ей велят.

Где Шона велит ей расписаться.

Она в смятении смотрит на Шону.

– Это правда?

– Конечно, нет, – выплевывает Шона, и это самая ужасная ложь, которую она когда-либо выдавала. Ее лицо наливается краской, дыхание становится прерывистым, глаза пылают.

– Эта девчонка, – она тычет в меня пальцем, – с самого первого дня доставляет одни неприятности.

Она делает шаг ко мне. Я стою на месте, относительно уверенная в том, что она не попытается ударить меня, когда вокруг столько людей. Тем не менее, краем глаза я вижу, как напрягается Квинт, и готовлюсь к тому, что она скажет дальше. Но на этот раз я твердо знаю, что правда на моей стороне. Я не сделала ничего плохого, зато она причинила столько зла, и ее ложь накапливается, растет с каждой секундой. Она заслуживает наказания.

– А теперь она распространяет эти ужасные слухи, пытается настроить всех против меня, чтобы спасти собственную…

Я сжимаю кулак.

Ее каблук попадает в лужу пролитого вина, и она вскрикивает. Взмахивает руками. Одной рукой цепляется за меня и тащит за собой.

И мы обе летим вниз.

Она не отпускает меня.

Я не могу сгруппироваться.

Я ударяюсь головой об угол аукционного стола, и во второй раз за это лето мой мир погружается во тьму.

Сорок семь

Я открываю глаза и вижу мерцающие огни и желтые полосы. Квинт нависает надо мной, одной рукой придерживая мне голову. Я встречаюсь с ним взглядом, и его губы подрагивают в улыбке облегчения.

– Дежавю, – бормочет он.

Я отвечаю стоном. Пульсирующая боль в голове так же невыносима, как и тогда, после падения в «Энканто», и тревожный ропот вокруг не помогает.

– Дайте ей больше места. – Квинт жестом призывает всех отойти.

Я медленно приподнимаюсь, прижимая пальцы к вискам в попытке унять пульс.

– Вот, видите? – раздается пронзительный голос. Шона сидит в кресле рядом, приложив к плечу бутылку холодной воды. – С ней все в порядке. И, для протокола, я не нападала на нее. Это был несчастный случай. Вы все видели.

– Хватит, Шона, – резко обрывает ее Роза. – К тому же это не тот иск, о котором тебе следует беспокоиться.

Шона изумленно смотрит на нее:

– Ты не посмеешь… после всего, что я сделала для этой организации!

Роза распрямляет спину, и я понимаю, что ей требуется вся сила воли, чтобы не выкрикнуть что-то грубое, не накричать на Шону, но ей хватает мудрости держать язык за зубами перед таким количеством гостей.

– Сегодня я не стану принимать никаких решений, но сначала встречусь с адвокатом. А пока, чтобы исключить всякое недопонимание… ты уволена.

Шона задерживает на ней злобный взгляд и фыркает. Она бросает бутылку с водой на стойку и хватает один из бокалов с недопитым шампанским.

– Прекрасно. Посмотрим, как долго протянет твоя драгоценная благотворительность без меня.

– О, я думаю, мы справимся, – отвечает Роза. – Возможно, мы наконец начнем процветать, когда ты перестанешь выкачивать из нас деньги при каждом удобном случае.

Шона игнорирует ее, залпом допивает шампанское, встает и пробирается к выходу.

Я делаю еще одну попытку, сжимая кулак.

Ничего не происходит.

Мало того, что ничего не происходит, но и моя хватка слабеет. А в груди разливается странная пустота.

Я смотрю на свою руку, и в водоворот моих мыслей вселяется ужас. Неужели?..

– Я сейчас. – Морган бросает белую льняную салфетку на пол и вытирает лужицу. – Не хочу, чтобы еще кто-то пострадал.

Такой простой жест, но бескорыстный. Доброе дело.

Пожалуйста, о, пожалуйста...

Я щелкаю пальцами и задерживаю дыхание.

– Либо ты действительно неуклюжая, – говорит Морган, – либо просто невезучая. – Она бросает мокрую салфетку на поднос, заставленный пустыми тарелками и бокалами.

И… ничего.

Никаких приятных неожиданностей свыше. Никакой награды.

Может быть, вытереть лужицу – недостаточно большое дело, чтобы привлечь внимание мироздания? Я оглядываю зал и вижу, как один из гостей бросает деньги в ящик для пожертвований на сцене.

Я делаю еще одну попытку. Щелкаю пальцами. Щелк. Щелк.

Мужчина возвращается к своему столику. Никаких признаков того, что он получил хорошую карму за свое пожертвование.

– Нет, – шепчу я. – Пожалуйста.

– Прю? – Квинт хмурится, глядя на меня. Он все еще поддерживает меня, и я чувствую его ладонь между лопаток. – Что не так?

Я сержусь на него. Ничего не могу с собой поделать.

– Кажется, все ушло.

– Что ушло?

Я шмыгаю носом, хотя и понимаю, что это выглядит как мелодрама. Но мне все равно. Когда-то я видела в своей кармической способности проклятие, но… по большому счету, она оказалась не более чем забавой.

– Мироздание, – бормочу я.

Квинт хмурится еще сильнее. Он долго смотрит на меня, потом поворачивается к маме.

– Может, стоит вызвать «скорую»?

– Нет, – говорю я. – Со мной все в порядке. Ты не поможешь мне подняться?

– Я не уверен, что тебе следует…

Не обращая внимания на предостережения, я хватаюсь за его предплечье и подтягиваюсь. Он пошатывается, но нам обоим удается подняться на ноги, не рухнув на пол.

– Пруденс? – Роза подхватывает меня под локоть. – Тебе следует обратиться к врачу, тем более что это уже вторая травма головы за лето.

– Угу, хорошо. – У меня больше нет сил спорить. Ни с кем. Не сегодня. – Я схожу завтра. Только… пожалуйста, не вызывайте «скорую». Этот вечер и без того достаточно странный.

Роза хмурится. Видно, что она колеблется, и, чтобы доказать, что со мной все в порядке, я улыбаюсь ей:

– Со мной все хорошо. Честное слово.

Она тяжело вздыхает.

– Квинт, почему бы тебе не принести ей воды?

Квинт оглядывает толпу.

– Эзра! – Он делает знак своему приятелю. – Принесешь воды?

– Джин с тоником, я мигом. – Эзра спешит к бару.

– Он шутит. – Квинт смущенно улыбается маме. – Надеюсь.

Роза берет мои руки в свои.

– Ты повела себя храбро, когда пришла сюда, особенно после всего, что случилось. Мне так жаль, что я заставила тебя пройти через это. Что мы так с тобой обошлись. Я не уверена, что ты захочешь вернуться после этого, но, пожалуйста, знай, что тебе всегда рады в Центре.

Я делаю вид, что обдумываю это.

– Полагаю, вам не нужен координатор мероприятий?

Она смеется:

– Не думаю, что сейчас я в состоянии нанимать штатный персонал, но, как только у меня появится такая возможность, ты будешь первой, с кем я свяжусь.

– Из Пруденс наверняка получится исключительный офис-менеджер, – улыбается Квинт. – И я слышал, что эта вакансия только что открылась.

Роза стонет:

– Мне придется заменить Шону. Прости меня, если я попытаюсь найти кого-то более опытного.

– Только при условии, что вы сначала погуглите их, – говорю я. – Может, проверите на наличие судимости?

Она кивает:

– Урок усвоен.

– Что касается меня… – Я улыбаюсь. – Конечно, я хочу вернуться. Мне нужно провести с Ленноном как можно больше времени, прежде чем он уедет в свой новый дом.

В уголках глаз Розы появляются морщинки, и, прежде чем я успеваю опомниться, она заключает меня в объятия.

– Спасибо тебе, Пруденс. – Вздыхая, она отстраняется и оглядывает гостей, наблюдающих за нами. Она смеется. – Ну, что ж. Это действительно превратилось в незабываемый вечер, не так ли? – Она машет публике рукой. – Прошу вас всех, пожалуйста, давайте вернемся за столы и насладимся угощением.

После этого вечер постепенно расплывается в одно большое пятно, и я не уверена, то ли глухой гул в моей голове тому причиной, то ли калейдоскоп событий. За ужином следует десерт. Объявляют победителей тихого аукциона, и я ликую, когда узнаю, что корзина магазина пластинок ушла за гораздо более внушительную сумму, чем я ожидала. Разыгрывают фотографии Квинта. Я не удивлена количеством проданных лотерейных билетов, и обладатели выигрышных выглядят искренне взволнованными, бурно радуясь тому, что забирают один из шедевров домой. Когда называют номер билета какой-то дамы, она буквально повизгивает от восторга.

Я бросаю взгляд на Квинта. Выражение его лица бесценно. Изумление и гордость.

Когда убирают посуду и стулья, начинается караоке. Триш и пара волонтеров исполняют «Желтую подводную лодку», чтобы создать настроение, и практически весь зал присоединяется к хору.

Атмосфера вечера меняется: от серьезной благотворительности к зажигательному веселью. Это событие надолго станет предметом разговоров. И шуток.

Квинту не только пришла в голову блестящая идея пригласить Триш, но он даже догадался включить в караоке элемент фандрайзинга. Гости должны платить по пять долларов за свои выступления, и все вырученные деньги, конечно же, пойдут в Центр. Я никогда бы не подумала, что это сработает, и ошиблась бы. Люди выстраиваются в очередь, чтобы записать свои имена и названия выбранных песен на клочках бумаги.

Я слышу, как соседние столики вступают в соревнование, подзадоривают друг друга, даже подкупают и уговаривают соседей выйти на сцену. Я слышу споры о том, какие песни петь и у кого голос хуже. Заявленное пожертвование не то что не отталкивает людей от караоке, но, наоборот, побуждает их к участию.

Когда прелестная седовласая дама с тросточкой поднимается на подиум, чтобы исполнить «Звездную пыль», один из моих любимых шедевров старой классики, я чувствую укол зависти. Конечно, с моей все еще пульсирующей головной болью я не в том состоянии, чтобы выйти и спеть. Я бы не смогла отдать всю себя песне, а раз так – то все теряет смысл.

Я снова оглядываю толпу, как это делаю каждые несколько минут. Как будто во мне есть радар, настроенный на Квинта, и я продолжаю надеяться, что, возможно, и он будет искать меня. Хоть я и сделала то, ради чего пришла сюда, вечер кажется незавершенным. И это разочаровывает. Я знаю, что между мной и Квинтом осталось много недосказанного, но каждый раз, когда вижу его, он занят разговором с кем-то из гостей, улыбается, жестикулирует у мольбертов с фотографиями. Он в своей стихии, и я хочу порадоваться за него, но… в то же время задаюсь вопросом, не избегает ли он меня.

Несмотря на то, как сильно он ранил меня, во всех моих фантазиях за последние несколько недель одно оставалось неизменным. Да, я хочу его извинений. Да, я хочу, чтобы он умолял о прощении. Да, я хочу услышать от него, как он был неправ, не доверяя мне.

Но больше всего я хочу по-прежнему нравиться ему.

Как он нравится мне.

Но что, если это не так? Что, если за последние недели он понял, что никогда не хотел отношений со мной? Что все это было огромной ошибкой – как он и сказал?

Мне нужно выбраться отсюда.

Я встаю из-за стола, намереваясь ускользнуть, пока никто не видит. Мне не нужно прощаться ни с Морган, ни с Розой, ни с кем-либо еще. Направляясь к выходу, я не оглядываюсь на Квинта, не хочу, чтобы он заметил, что я пытаюсь уйти. Потому что я не вынесу, если он увидит и не попытается остановить меня.

Рано или поздно мне придется встретиться с ним. Если я собираюсь и дальше работать волонтером в Центре, мне не избежать ни этой встречи, ни болезненных воспоминаний. К тому же скоро начинается учебный год, и наверняка у нас будут общие курсы. Все, что произошло между нами, действительно закончилось. Я должна признать это и принять.

Я прохожу мимо опустевшего аукционного стола, и что-то бросается мне в глаза.

Я едва не спотыкаюсь. Что-то поблескивает на полу, рядом с ножкой стола, почти скрытое скатертью.

Я наклоняюсь и поднимаю вещицу.

Это старинная бриллиантовая сережка, подвешенная на цепочке. Должно быть, застежка ожерелья сломалась, когда мы с Шоной упали.

Бриллиант подмигивает мне.

Я усмехаюсь про себя.

– Отличная работа, мироздание.

Я оглядываюсь и вижу Майю за тем же столиком. Она сидит, уткнувшись в телефон. Я могла бы подойти и отдать ей сережку, но не хочу ставить себе в заслугу то, что нашла потерю, так же, как и винить себя за то, потеря отчасти связана со мной.

– Прошу прощения? – обращаюсь я проходящему мимо волонтеру. – Не могли бы вы передать это вон той девушке? Кажется, это она обронила.

– О, конечно. – Волонтер берет сережку с некоторой неуверенностью, но вопросов не задает.

Я задерживаюсь ровно настолько, чтобы увидеть, как возвращают сережку. Увидеть потрясение, изумление на лице Майи и… невыразимую радость. Она и впрямь заливается слезами, прижимая сережку к сердцу, а потом встает и крепко обнимает ошеломленного волонтера.

«Жаль, что это не Джуд, – думаю я. – Тогда мне бы удалось осчастливить в этот вечер сразу двоих».

На сцене милая старушка заканчивает петь, и я хлопаю с энтузиазмом – но мое сердце его не разделяет. Зал, может, и переполнен добрыми флюидами, хорошей музыкой и большей щедростью, чем я могла себе представить, но мое сердце все равно разбито.

Я иду к выходу.

– А теперь перед вами выступит, – объявляет Триш в микрофон, – один из самых любимых и давних волонтеров Центра спасения. Добро пожаловать на сцену… Квинт Эриксон!

Я поворачиваюсь так быстро, что едва не теряю равновесие.

Нет, я, наверное, ослышалась…

Но вот же он, выходит на сцену. Нервно улыбается Триш, забирая у нее микрофон. Он явно напуган до смерти. Он откашливается и благодарно кивает в ответ на аплодисменты, сопровождающие его выход на сцену.

– Прошу прощения. – Он неловко взмахивает рукой перед публикой. – Вы все не заслуживаете той пытки, которой я собираюсь вас подвергнуть, но… это ведь ради благого дела, верно? Итак… поехали!

Раздаются добрые смешки. Ободряющие возгласы.

Играет вступление.

Мое сердце сжимается.

– Дорогая Пруденс… может, выйдешь поиграть?[62]

Я слышу несколько вздохов и чувствую, что люди ищут меня глазами, а, когда находят, показывают на меня и перешептываются.

Квинт тоже оглядывает зал. И как только отыскивает меня, его взгляд остается прикованным ко мне.

У меня пересыхает во рту, и мелькает мысль, что я сгорю от смущения в лучах столь пристального внимания, но нет.

Я потрясена.

Я в восторге.

Я… лишь немного беспокоюсь, что это может означать не то, чего хочется мне.

– Солнце взошло, небеса чисты. Утро прекрасно, так же, как ты. Дорогая Пруденс…

Сердце бьется так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди.

Его певческий голос… не так чтобы хорош, надо признать. Но то, как он смотрит на меня, и то, как он краснеет и как сбивается на втором куплете, заглядывая в текст на мониторе, и то, как он выглядит таким взволнованным и таким смущенным, и как все равно каким-то чудом умудряется снова найти меня в толпе…

Я. Под. Гипнозом.

Песня заканчивается, и я осмеливаюсь перевести дух. Возможно, это мой первый вздох с тех пор, как он поднялся на сцену.

Квинт откашливается и кладет микрофон на стойку. Он отступает вглубь сцены, словно не в силах сразу уйти.

Публика взрывается аплодисментами, как это бывает после каждой песни. Квинт непринужденно машет рукой – о, что вы, но, впрочем, мне приятно! – обаятельный как всегда, и уходит со сцены.

И, прежде чем я осознаю это, мои ноги сами несут меня вперед, между столами.

Его губы подрагивают в улыбке, когда он видит меня. Он выглядит болезненно неуверенным, но в то же время полным надежды.

– Я попробовал твой трюк, – говорит он, когда мы приближаемся друг к другу. – Мысленно говорил себе, что это только четыре минуты твоей жизни, Квинт. Ты сможешь пройти через это. Но это только мне кажется, или та песня действительно длится часа два?

– Песни всегда кажутся длиннее, когда ты там, на сцене. Я называю это искривлением времени в караоке.

– А теперь скажи мне. – Его ресницы на мгновение опускаются. Голос звучит тише. – Только честно. Как я справился?

Я не знаю, что сказать. Я едва могу думать, не говоря уже о том, чтобы связать пару слов.

И тогда меня разбирает смех. Смутившись, я зажимаю рот рукой.

Квинт морщится:

– Что, так плохо?

– Нет, – говорю я, осмеливаясь сделать еще один шаг. Он засовывает руки в карманы и тоже делает шаг ко мне. – Я имею в виду, что ты, конечно, не Джон Леннон. Но я слышала и похуже.

– Принято. – Он зажмуривает один глаз. – Мы можем поговорить? Хм… где-нибудь в другом месте?

Я делаю глубокий вдох и киваю.

В зрительном зале пусто, и как только Квинт закрывает за нами дверь, воцаряется зловещая тишина. Я прохожу немного вперед между рядами, чувствуя, что мне нужно пространство, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Наконец я поворачиваюсь к нему.

Он стоит, прислонившись к двери. Выражение его лица прямо-таки измученное.

– Я был чудовищем, – говорит он, прежде чем я успеваю что-то сказать. – Я был отвратителен. Я пытался сделать тебе больно, наговорил кучу гадостей, и… – Он глубоко вздыхает. – Я так виноват, Пруденс. Я говорил совсем не то, что думаю.

Я отвожу взгляд. Извинение звучит так неожиданно, так быстро вслед за его песней, что мои эмоции смешались. Я всего лишь клубок чувств. Я хотела этого извинения, правда, но оно не кажется мне выстраданным. Не совсем. Еще нет.

– Ты в этом уверен? – спрашиваю я.

– Пруденс…

– Нет, серьезно. Ты не можешь сказать, что не думал так обо мне, наверное, тысячу раз, прежде чем высказать. Что я критикующая, осуждающая, эгоистичная…

Он вздрагивает и опускает голову.

– Я… да, когда-то… но я не…

– В том-то все и дело, Квинт. – Я собираюсь с духом. – Я не уверена, что ты сказал то, чего нет на самом деле.

Он отрицательно качает головой.

– Кроме той истории с кражей. Я не брала тех денег. Но… действительно думала об этом.

Он поднимает на меня удивленный взгляд.

– Не для себя, не для родителей. На эти деньги я хотела выкупить для Майи ее потерянную сережку. И, честно говоря, до сих пор не знаю, было бы это правильно или нет.

Он задумчиво хмурит брови.

– Ну, наверное, правильнее было бы поговорить об этом с моей мамой. Она помогла бы вернуть сережку.

Я смотрю на него, остолбенев на мгновение. Как у него так получается? Эта этическая дилемма, которая связала меня в узел… как он умудрился разрешить ее так просто, так легко?

– Хм. Наверное, следовало доверить это тебе, – говорю я.

Квинт хмурится.

– Деньги?

– Нет. Не бери в голову.

Я зажмуриваюсь. В самом деле, неважно, что сила космической справедливости досталась мне, как не имеет значения и то, что я, возможно, оказалась не тем человеком, который сумел правильно ею воспользоваться. Я почти уверена, что эта сила уже исчезла.

– Я просто подумала, что твой моральный компас настроен чувствительнее моего.

Квинт ждет, пока я снова посмотрю на него, и отвечает:

– Странно слышать от тебя такое.

– Я знаю.

– Но, спасибо?

– Послушай, я имею в виду… то, что ты говорил и думал обо мне раньше… я не хочу, чтобы это было правдой. – Мой голос становится хриплым, и я знаю, что могу расплакаться в любую минуту. – Я хочу быть доброй и всепрощающей. Человеком, который видит хорошее в других людях, а не… осуждает постоянно. – Я грустно улыбаюсь. – И, когда ты рядом, я становлюсь больше похожей на такого человека.

Я вытираю глаза, прежде чем прольются слезы. Делаю глубокий вдох. И даю отмашку Квинту.

– Ладно. Теперь, когда я все это сказала… можешь вернуться к раскаянию и вымаливать прощение. Наверное, мне не следовало тебя перебивать.

Выражение его лица смягчается.

– Ты знаешь, что делать тебе комплименты чрезвычайно трудно?

Я поднимаю глаза к потолку.

– Значит, и в этом со мной трудно?

– Да, – говорит он с таким напором, что я невольно встаю в позу. – Да, Пруденс. Из всех трудных людей, которых я когда-либо встречал, с тобой труднее всего. – Он раскрывает ладони, изображая беспомощность. – И тем не менее… я все еще очень хочу целовать тебя.

Я фыркаю и тут же закрываю лицо обеими руками.

– Квинт!

Он смеется надо мной, когда я осмеливаюсь выглянуть сквозь пальцы. Он не отходит от двери, словно охраняет выход, на случай если я задумаю сбежать. Но нет на свете места, где я предпочла бы быть сейчас – только здесь. Краснея, смущаясь и наполняясь надеждой.

Я медленно опускаю руки. Он все еще улыбается, но уже более серьезно.

– Честно? – говорит он. – Ты мне нравишься, Пруденс. Ты мне очень нравишься. И я знаю, что причинил тебе боль, и умоляю простить меня за это.

Я медленно киваю.

– Прощаю.

Он колеблется.

– Не думаю, что это должно быть так просто.

Я киваю в сторону вестибюля за дверью.

– Ты только что спел мне серенаду перед всей этой публикой. Насколько тяжелее, по-твоему, должен быть путь к прощению?

Он выглядит задумчивым, как будто почти забыл о том приключении.

– Ты права. Это было самое трудное испытание в моей жизни. А еще, типа, очень романтичное с моей стороны.

Я хихикаю.

– К тому же я тоже хочу попросить прощения. За все те случаи, когда тебе было трудно со мной.

Мы пристально смотрим друг на друга, и расстояние между нами – словно океан. Мне так хочется шагнуть к нему, но мои ноги словно приклеены к красному ковру, и он тоже не делает ни одного шага ко мне. Так что мы застряли. У меня такое чувство, будто мы застряли здесь, безнадежно разделенные, на целый год.

– Знаешь что, Пруденс? – говорит он. – Если ты собираешься просить у меня прощения за что-то… так это только за эту помаду.

Я вздрагиваю и подношу пальцы к губам.

Он печально качает головой.

– Я имею в виду, это просто жестоко.

Я прикусываю нижнюю губу, и он тихо стонет. Я краснею и не могу удержаться от улыбки.

– Морган считает, что ее могли тестировать на животных, так что…

– Я думаю, что ее тестировали на мне, и много раз.

Мое сердце пускается в пляс.

– Квинт?

– Пруденс?

Я делаю шаг к нему, и в тот же миг он, наконец, отталкивается от двери.

Мы встречаемся посередине.

Сорок восемь

Пруденс: А

Квинт: А

Общий балл: А+

Продуманная презентация, лаконичный текст и ряд убедительных аргументов, все хорошо проработано с научной точки зрения и прекрасно оформлено. Я впечатлен! Мне особенно понравилось, как вы вместе работаете над реализацией своих идей в Центре спасения морских животных. Вы предложили поистине гениальный план привлечения экотуризма в наш регион таким образом, чтобы это принесло пользу нашей общине, местной дикой природе и среде обитания. Этот доклад является замечательным примером того, чего можно добиться, когда два человека преодолевают свои разногласия и работают вместе.

Я чрезвычайно горжусь вами обоими. Отличная работа.

– Удовлетворена? – спрашивает Квинт. Мы сидим в нашем уголке в «Энканто» и читаем имейл от мистера Чавеса.

Я кривлю губы, размышляя.

– Как так получилось, что общий балл у нас А+, а у меня только А? Как это понимать?

– А так, – говорит он, обнимая меня за плечи, – что ты довольно хороша сама по себе, но еще лучше – со мной.

Я ворчу, хотя… не могу этого отрицать.

Он тянет руку и закрывает почту. На экране телефона появляется домашняя заставка. Обоями под его приложениями служит моя фотография, которую он сделал на пляже во время праздника освобождения животных. Показывая ее мне в первый раз, он сказал, что это, наверное, его самая любимая фотография из всех, когда-либо им сделанных. Отчасти потому, что освещение в тот день было очень хорошим, но, в основном, потому, что ямочки на моих щеках – просто загляденье.

Я ответила, что была бы польщена, если бы как фотомодель не соревновалась преимущественно с ранеными, истощенными ластоногими.

– Из-за вас двоих мне не развернуться, – говорит Джуд, зажатый между мной и Ари. Разложив на коленях альбом для рисования, он пытается изобразить какое-нибудь новое злобное существо для игры в «Подземелья и драконы». Пока он полностью удовлетворен только парой устрашающих рогов на голове монстра. Все остальное уже сотню раз стерто и перерисовано.

Я хлопаю его по плечу.

– Признайся. Ты думаешь, что мы чрезвычайно милы.

Джуд поднимает бровь.

– Я думаю, что чрезвычайно милы только эвоки[63]. А вы двое годитесь разве что для телесериалов.

– Я думаю, что телесериалы чрезвычайно милы, – замечает Ари.

– Нашел! – Эзра тычет пальцем в песенник. – «Слишком секси». Вот моя песня. На все времена.

– В смысле, «Я слишком сексуальна»? – спрашивает Морган.

– Нет. В смысле, я слишком сексуален. – Эзра бьет себя в грудь. – Хотя ты тоже ничего.

Морган смотрит на него с презрением, но потом в ее глазах зажигается озорной огонек, и она наклоняется к нему.

– А знаешь, что по-настоящему сексуально?

Он подается к ней.

– Зрелость.

На губах Эзры появляется хитрая усмешка.

– Боже, ты совершенно права. Взять хотя бы маму Квинта – настоящая красотка.

Квинт стонет и закрывает лицо ладонью.

Ари бросает на меня взгляд, но я лишь пожимаю плечами. Я тоже не знаю, что делать с Эзрой, но они с Квинтом – лучшие друзья с начальной школы, так что, похоже, он идет в нагрузку.

– Передай-ка мне один из тех листков, Джуд. Эй, Джуд? – просит Эзра.

Джуд поднимает глаза от альбома, но Ари опережает его. Она с покорным видом протягивает Эзре листок для караоке и забирает песенник себе.

– У меня есть идея для нас с тобой, Прю, – говорит она, листая страницы. – Вот. Что скажешь? – Она пододвигает ко мне сборник. – Дуэт Of Monsters and Men[64]?

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею, кто это.

– Пруденс! – Она запрокидывает голову. – Не знаю, сколько еще смогу дружить с тобой, если ты не начнешь расширять свои музыкальные познания.

Джуд кивает:

– Даже я знаю Of Monsters and Men.

Я смотрю на Квинта. Он пожимает плечами:

– Ага. Они крутые.

Морган и Эзра тоже кивают.

Я поворачиваюсь к Ари.

– Прости.

Она вздыхает и снова начинает листать песенник.

– Поищу то, от чего ты не сможешь отказаться. И не Джона Леннона и Йоко Оно. Здесь должно быть что-нибудь еще.

– Слушай, – я снова поворачиваюсь к Квинту, – ты уже получил расписание занятий?

– Нет. А что?

– Просто интересно, будем ли мы с тобой в одном классе по химии. Я подумала, мы могли бы стать партнерами по лабораторным работам, если их не назначают заранее.

Он поднимает бровь.

– Только мазохист добровольно согласится стать твоим партнером по лабораторным.

– Я буду твоим партнером, – вызывается Эзра.

Я съеживаюсь и бросаю умоляющий взгляд на Квинта. Он что-то мычит себе под нос, как будто это важное решение, и он действительно должен его обдумать.

Я целую его. Он тает, крепче прижимая меня к себе.

Рядом со мной Джуд бормочет:

– Я бы в буквальном смысле предпочел быть брошенным в огонь Ородруина, чем застрять здесь с вами.

Я отстраняюсь и пинаю брата под столом, но он лишь хихикает. Я знаю, что ему приходится разыгрывать роль отвратительного братца, но знаю и то, что ему нравится Квинт, и он очень рад за нас.

Я надеюсь когда-нибудь увидеть и его таким же счастливым. И Ари тоже, если уж на то пошло.

– Так что? – спрашиваю я, снова переключаясь на Квинта. – Что скажешь, напарник?

– Эй, ты что, не видела мою убойную презентацию супа из акульих плавников? – не унимается Эзра. – Пальчики оближешь.

Морган громко ахает:

– Варвар.

Я снова встречаюсь взглядом с Квинтом.

– Пожалуйста, спаси меня.

Он усмехается:

– Наверное, кто-то должен стать твоим партнером, так что, видимо, придется мне принять удар на себя.

– Как великодушно с твоей стороны.

– Я всего лишь пытаюсь заработать очки для хорошей кармы.

– Уверена, что мироздание щедро вознаградит тебя.

– Знаешь что? – говорит Квинт. – Я думаю, это уже произошло.

Мы снова целуемся, и я не могу не ответить ему блаженной, космически счастливой улыбкой.

Клянусь, я чувствую, что мироздание улыбается в ответ.

Благодарности

Так. Много. Слов. Благодарности.

Прежде всего, я бесконечно благодарна невероятным волонтерам и сотрудникам Тихоокеанского центра морских млекопитающих в Лагуна-Бич в штате Калифорния за то, что предоставили мне возможность заглянуть за кулисы этого учреждения и позволили часами приставать к ним с вопросами о Центре и его питомцах. Я вернулась оттуда, преисполненная любви к этим прекрасным созданиям. И с багажом удивительных историй из реальной жизни, многие из которых нашли отражение в рассказах о животных в этой книге.

Я особенно признательна Аманде Уолтерс, преподавателю Центра, за ответы на мои вопросы, в том числе, о протоколе действий при бурях и наводнениях, а также за помощь в фактчекинге финальной рукописи. Если истории морских животных в этой книге тронули ваше сердце, я настоятельно рекомендую вам присоединиться к Тихоокеанскому Центру морских млекопитающих в Instagram (@pacificmmc) или посетить их сайт pacificmmc.org.

Я бы хотела выразить благодарность сотрудникам зоопарка и аквариума Point Defiance в Такоме, штат Вашингтон. Они отвечали на мои бесконечные вопросы о морских животных и их среде обитания, уходе и реабилитации. (Кстати, любые фактологические ошибки, связанные с животными или уходом за ними, являются исключительно моей оплошностью или творческим вымыслом.)

Хочу поблагодарить Александра Этвуда за его музыкальную экспертизу и особенно за помощь в написании главы, в которой Ари занудствует над «Дэниелом» Элтона Джона. (Помимо этого, Алекс – отличный инструктор по укулеле – спасибо, Алекс! – и ведет канал на YouTube для всех, кто хочет научиться играть на бас-гитаре. Вы найдете его на youtube.com/stepbystepbass.)

Я безмерно благодарна всем моим испаноязычным читателям в Twitter, которые помогли мне придумать название для кафе Карлоса. (Мне всегда будет немного грустно от того, что с ¡Vamos Plátanos! или Let’s Go Bananas! ничего не вышло, но, наверное, я это переживу.) Большое спасибо также Алехандре за ее сосредоточенное чуткое чтение.

Как всегда, я шлю всю благодарность мира моей превосходной команде издательства Macmillan Children’s Publishing Group. Лиз! Жан! Джон! Мэри! Джо! Морган! Рич! Бриттани! Эллисон! Мариэль! Все-все-все! Ребята, вы – лучшие, и я так горжусь и считаю за честь называть Macmillan своим родным издательским домом. Я в неоплатном долгу перед моим редактором, Энн Хеслер, которая всегда спасает меня от действительно неловких ошибок. Спасибо чтецу моей аудиокниги, Ребекке Солер, за то, что она своим талантом привнесла столько фантастической жизни в мои истории и персонажей.

Кстати, о родном доме: огромная благодарность моему агенту, Джилл Гринберг, и всей ее команде – Сэму Фаркасу, Дениз Пейдж, Кейтлин Детвейлер и Софии Зайднер. Ваша поддержка и ваше усердие не имеют себе равных, и я счастлива работать с вами.

И, конечно же, я благодарна Тамаре Мосс (@ ritermoss) – лучшему бета-ридеру, о котором только может мечтать любой автор. Право, не знаю, что бы я делала без тебя и тех лет обратной связи, поддержки и писательской мудрости, которые ты мне подарила. Я шлю тебе все объятия мира.

И последнее, но ни в коем случае не менее важное, спасибо – моему мужу Джессу (фанату фильма «Челюсти»), моей одержимой акулами дочери Делани (теперь тоже фанатке «Челюстей»), и моей не одержимой акулами дочери Слоан. Они обе послужили восхитительными прототипами младшей сестры Прю. Наверное, я сделала что-то правильное, потому что мироздание определенно улыбалось мне, когда привела вас троих в свою жизнь.

Примечания

1

EZ – популярное английское сокращение от слова easy (легко, просто, удобно). Здесь и дальше прим. пер.

2

Химическое вещество в виде белых гранул, широко применяемое в качестве недорогого отвердителя пластмасс.

3

Модель использования ресурсов, взаимодействия между людьми и природой и модель развития цивилизации на базе инноваций, при которой достигается удовлетворение жизненных потребностей нынешнего поколения вместе с сохранением окружающей среды, укреплением личностного и общественного здоровья без лишения такой возможности будущих поколений.

4

Популярный безалкогольный коктейль, названный в честь знаменитой юной американской актрисы Ширли Темпл.

5

185 см.

6

165 см.

7

The Ventures («Венчерз», от англ. venture – рискованное мероприятие, авантюра) – американская музыкальная группа, играющая инструментальный рок и серф-рок. Основана в 1958 г.

8

Жареные зеленые бананы, популярное блюдо карибской кухни.

9

Prudence (англ.) – благоразумие, осторожность, осмотрительность.

10

Домовые и духи-хранители подземных богатств в мифологии Северной Европы. Распространенная в фэнтези раса монстров. Благодаря огромному влиянию ранней Dungeons and Dragons на компьютерные игры, кобольды появляются в них довольно часто и обычно являются противниками начинающих персонажей. Это всегда слабая низкорослая раса, берущая числом, с которой персонажи сталкиваются на низких уровнях. Почти всегда это звероподобные карлики с чертами собак, крыс или кошек.

11

Dungeons & Dragons – настольная ролевая игра в жанре фэнтези, впервые изданная в 1974 г. Коммерческий успех D&D привел к появлению многих сопутствующих продуктов, включая журналы, сериалы, романы, а также многочисленные компьютерные и видеоигры.

12

Бабушка (исп.).

13

Сорок км/час.

14

Эд Ширан (род. 1991) – британский поп-музыкант и актер. Сыграл роль самого себя в фильме Yesterday и написал музыку для этого фильма.

15

S’more (англ.) – традиционный американский десерт, который готовят на костре. Десерт состоит из поджаренного зефира и шоколада, зажатого между двумя крекерами.

16

Smoothie (от англ. smooth – однородный, мягкий, приятный) – густой напиток в виде смешанных в блендере или миксере ягод, фруктов или овощей (обычно одного вида) с возможным добавлением молока, сока, льда, мороженого и т. д.

17

Буквенная система оценок, принятая в большинстве учебных заведений США: А (отлично), В (хорошо), С (удовлетворительно), D (посредственно), F (неудовлетворительно). К оценкам нередко добавляют плюс или минус.

18

Sayonara (япон.), adieu (фр.) – Прощайте!

19

5 миль/час = 8 км/час.

20

Четырехколесный экипаж без дверей, обычно двухместный, популярный в США в конце XIX – начале XX вв.

21

Американская компания, производящая виниловые фигурки, плюшевые игрушки и другие товары, посвященные героям фильмов, сериалов, комиксов, мультфильмов, игр и аниме.

22

«Очень странные дела» (Stranger Things) – американский научно-фантастический сериал, ностальгический приключенческий триллер для подростков, стилизованный под эпоху 1980-х гг.

23

Фанат, любитель (исп.).

24

Поджанр глэм-метал (или «металл волосатых»), отличается экстравагантной, вызывающей внешностью исполнителей и более миролюбивыми текстами песен – о любви и сексе. Термин введен MTV за любовь глэм-музыкантов к пышным ухоженным гривам.

25

Young Men’s Christian Association – «Юношеская христианская ассоциация». Молодежная волонтерская организация. Основана в Лондоне в 1844 г. Джорджем Вильямсом, насчитывает около шестидесяти четырех миллионов участников в более чем ста двадцати странах мира.

26

Около трех метров.

27

Pixar Animation Studios – американская киностудия, работающая в жанре компьютерной анимации.

28

Имеется в виду Fortuna Beach (название городка) и Fortune (удача, судьба).

29

2,25 кг.

30

Раствор для пероральной регидратации, который часто используется для предотвращения или устранения дегидратации у детей.

31

La Maldita Vecindad y los Hijos del Quinto Patio (англ. The Damned Neighborhood and the Sons of the Fifth Patio, обычно называемые только La Maldita) – группа, образованная в Мехико в 1985 году. Пионеры рока на испанском языке и одна из самых влиятельных рок-групп Мексики.

32

Сбор пожертвований (от англ. fundraising) – привлечение сторонних ресурсов для реализации социально значимых задач, культурных проектов или поддержания существования организации.

33

Сайт для привлечения денежных средств на реализацию творческих, научных и производственных проектов по схеме краудфандинга.

34

Pac-Man – аркадная видеоигра, вышедшая в 1980 году. Задача игрока – управляя Пакманом, съесть все точки в лабиринте, избегая встречи с привидениями, которые гоняются за героем.

35

Рутбир (от англ. Root beer), или сарсапарилла – газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас. Корневое пиво, популярное в Северной Америке, производится двух видов: алкогольное и безалкогольное.

36

Пернил асадо – медленно прожаренная маринованная свиная ножка или свиная лопатка.

37

Сорт острого перца.

38

Традиционное для американской кухни шоколадное пирожное характерного коричневого цвета (от англ. brown – коричневый) – прямоугольные куски нарезанного шоколадного пирога. Оригинальный рецепт брауни содержит грецкие орехи и абрикосовую глазурь.

39

Ловец солнца (от англ. suncatcher) – подвеска на окно, через которую проходящие лучи солнца создают мерцающее световое шоу.

40

Prude (англ.) – ханжа, жеманница.

41

От нем. schnorchel – дыхательная трубка. Вид плавания под поверхностью воды с маской и дыхательной трубкой и обычно с ластами.

42

Девятый студийный альбом The Beatles и единственный двойной релиз группы. Альбом, выпущенный в 1968 году, более известен как «Белый альбом» из-за своей белой обложки, на которой нет ничего, кроме названия группы.

43

Традиционное блюдо мексиканской кухни. Тако состоит из кукурузной или пшеничной тортильи c разнообразной начинкой – говядиной, свининой, курицей, морепродуктами, чоризо, пережаренными бобами, овощами, тушёной мякотью мексиканского кактуса. В качестве приправы служат сыр, кинза, лук, сальса, гуакамоле. Тако едят без столовых приборов, складывая тортилью с начинкой пополам.

44

Venture (англ.) – рискованное мероприятие, авантюра. The Ventures – американская музыкальная группа, играющая инструментальный рок и серф-рок. Основана в 1958 году.

45

Предсказание, которое косвенно влияет на реальность таким образом, что в итоге оказывается верным. Термин был популяризован в XX веке американским социологом Робертом К. Мертоном

46

Менсплейнинг (англ. mansplaining) – мужская, сексистская, упрощенная и самоуверенная манера объяснять женщинам то, что им и так известно.

47

Блюдо греческой кухни, сходное с турецким донером (донер-кебабом) или арабской шаурмой. Разница в том, что гирос можно делать и из курицы, и из свинины, с картошкой фри, красным луком и соусом дзадзики.

48

Форд «Фалькон» выпуска 1962 г. Все автомобили «Falcon» североамериканского производства представляли собой одну модель, выпускавшуюся с серьезными модернизациями в течение ряда лет (с 1960 по 1969 гг).

49

Гонка с участием двух автомобилей. В классической версии – на дистанцию четыреста два метра. Слово также используется в значении «уличные гонки».

50

Pickles (англ.) – соленья, маринады.

51

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

52

Американская медиафраншиза, основанная на телесериале-антологии, где каждый эпизод является смесью фэнтези, научной фантастики, драмы или ужаса, часто заканчивающейся жуткой или неожиданной развязкой.

53

Конные скачки, с 1875 года проходят в крупнейшем городе штата Кентукки, Луисвилле, в первую субботу мая.

54

Из песни «Я – морж» группы «Битлз».

55

Разновидность частного аукциона, в котором участник не знает, кто сделал ставку, но может узнать, какова текущая максимальная ставка.

56

Частный гуманитарный колледж в Клермонте, Калифорния.

57

Официальное издание Национального географического общества США. Журнал основан в октябре 1888 года. Издается в нескольких странах на разных языках. Специализируется на статьях о географии, природе, истории, науке и культуре. Материалы иллюстрируются большим количеством фотографий.

58

Речь идет об английском языке.

59

Вертолетное воспитание, или гиперопека, – модель воспитания, для которой характерна чрезмерная забота о ребенке, стремление защищать его даже в отсутствии реальной опасности и стремление постоянно удерживать его около себя.

60

Motown Records (Мотаун Рекордз, также известна как «Тамла Мотаун», или просто «Мотаун») – американская звукозаписывающая компания, в настоящее время входящая в состав Universal Music Group. Первый лейбл звукозаписи, созданный афроамериканцем, специализировался на продвижении чернокожих исполнителей поп-музыки.

61

«CSI: Crime Scene Investigation» – американский сериал о работе сотрудников криминалистической лаборатории Лас-Вегаса.

62

Строчка из песни «Дорогая Пруденс» группы «Битлз».

63

Во вселенной «Звездных войн» – раса маленьких мохнатых двуногих существ, населяющих Луну Священную – спутник планеты Эндор (на орбите которого была разрушена вторая «Звезда смерти»). Отличаются любознательностью и изобретательностью.

64

Инди-фолк-группа из Исландии.

Content

Марисса Мейер
Мгновенная карма

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Благодарности

Примечания