Ульяна Черкасова

Золотые земли

Совиная башня

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Черкасова У., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Пролог

Ваш час сыдзе навечна.

Змые крывёю пачвар[1].

«Памерлыя Божышча», Dzivia

Великий лес

543 г. от Золотого Рассвета, месяц липень

Запретный лес водил кругами.

Ещё на опушке Катше послышалось, будто издалека Ики позвал её по имени. Она даже не подумала, что Ики остался на Мёртвых болотах и никак не мог оказаться здесь. Чары леса уже обрели над ней власть, и девушка побежала на голос, плутая среди деревьев. Заблудиться в лесу оказалось легко. Катша не привыкла к узким звериным тропам и частоколу деревьев. Когда-то давно она так же боялась болот и не понимала их, но болота приняли Катшу, а Ики научил жить и охотиться.

Запретному лесу не по нраву пришлась чужеземка.

Долго она искала Ики, срывалась с места каждый раз, как эхо доносило его голос, и, наконец, от усталости повалилась на землю. Только тогда разум её прояснился: Катша осознала, что лес морочил ей голову.

Солнце стояло ещё высоко, когда изнеможённая девушка беспокойно заснула, но уже спустя лучину открыла глаза, заслышав странный шум. Пугливо она бросилась в кусты и затаилась. В стороне по узкой звериной тропе прошёл красный конь, верхом на нём сидел всадник весь в красном. Лоб у Катши покрылся испариной, виски пронзили иглы. Охотница заморгала часто-часто, и всадник пропал из виду.

Чары леса были слишком сильны, она не могла им сопротивляться. Как бы его перехитрить?

Кусты в стороне затряслись, послышалось хриплое хрюканье. Кабаны!

Прячась за деревьями, охотница ушла в сторону. Она слышала, как шумела листва, как ветви ломались, когда кабаны прорывались сквозь чащу. Раз за разом она оборачивалась, но не могла разглядеть стадо.

А звук не затихал.

Весь день Катша уходила от погони, а на закате чуть не попала под копыта чёрного коня. Всадник его – такой же чёрный, как и конь – даже не взглянул на девушку. Она замерла, лёжа пластом на земле.

Мощные копыта невесомо прошли по лесной тропинке, трава под ними даже не примялась.

В Запретном лесу Катше не было места – так сказал Ики, об этом предупредил Олоко.

Катша и сама знала, что Хозяину она не по душе. Её народ давно поклялся держаться прочь от Запретного леса. Но с тех пор как Катша покинула пещеры Канманд, она мечтала прийти сюда и задать терзавший её вопрос.

Сияющий Хозяин Лесов молчал, наблюдая со стороны, а его слуги игрались, водили девушку кругами.

Три дня. За три дня Катша потеряла и утратила уже всякую надежду выбраться живой из леса, когда наконец вышла на поляну.

Окружённая древними елями, посреди поляны стояла землянка. Она показалась одинокой, покинутой и всеми забытой. В этом доме давно потух очаг, а дух-хранитель погрузился в глубокий сон. Дом был мёртв.

Катша ступала по поляне, прислушиваясь к новым ощущениям: как мох проседал под ногами, как шумели ели над головой, как тёплый ветер ласкал лицо.

Дышалось в Запретном лесу иначе, чем на болотах: сладко дышалось, свободно. Обессилевшая Катша рухнула на колени прямо перед входом в землянку, коснулась травы рукой. Мягко.

В стороне мелькнул чёрной лентой уж, скрылся в кустах.

И Катша разрыдалась.

Она не могла вспомнить, когда плакала в последний раз. Когда покинула родных или многим позже, когда умирала от голода на болотах? Духи предков послали к ней Ики, спасли от верной смерти. И духи помогли исполнить клятву, привели в Запретный лес.

Катша плакала тихо, глотая вырывающиеся из груди всхлипы. Она привыкла, что нужно не шуметь и быть осторожной. На болотах эта привычка не раз спасала ей жизнь.

– Он не заговорит с тобой, – раздался голос со стороны и тут же отозвался с другого конца поляны:

– С тобой… ой…

Катша вскинула голову, натянула тетиву лука.

– Но он хочет знать, зачем ты здесь?

– Здесь… эс-с-сь…

Сколько бы ни смотрела Катша по сторонам, сколько ни вглядывалась в ельник – никого не было видно. А голос кружил вокруг, скакал с одного края поляны на другой.

– Твой народ изгнан. Чего ты хочешь?

– Хочешь… э-эш-ш…

Катша сглотнула, с трудом проговорила:

– Я хочу просить о прощении. О позволении вернуться.

– И как же вернётся твой народ? Хозяин испепелит вас, если увидит в истинном обличье.

Голос звучал из ниоткуда и отовсюду одновременно. Катша опустила лук, убрала стрелу обратно в колчан.

Кем бы ни был лесной дух, он не желал её обидеть. Пока что…

– На наших землях живут чужие люди, мы заберём их кожу.

Лес замолчал. Тихо стало вокруг. В груди у Катши разрастался страх, сжимал ей горло, и она всё ждала, что смерть обрушится с небес – прямо с невыносимо далёких верхушек елей – и накажет Катшу за её дерзость.

– Нет. Это нарушит порядок. Нельзя.

– Но…

Катша вскрикнула в отчаянии, но побоялась возразить. Духи не меняли своих решений.

– Оставайся на ночь, – печальный вздох прокатился по поляне. – На одну ночь. Согрейся. Поспи. На рассвете возвращайся на болота.

– Уходи-и-и, – в последний раз разнеслось эхо.

Катша застыла, и сердце ухнуло вниз.

– Нет, – выдохнула она. – Нет, подожди!

Она звала и звала, умоляла вернуться, выслушать её горе, смилостивиться над стариками и детьми, над юношами и девушками, что жили во тьме, никогда не видя солнца. Но лесные духи уже ушли, не желали они знать о чужой беде.

Когда слёзы все пролились на травяной ковёр, когда охотница не почувствовала ничего, кроме пустоты в душе, день уже склонился к вечеру.

Катша прокралась в старую землянку, как дикий зверь в чужую нору. Внутри ей стало тесно и темно, как если бы она снова оказалась в пещерах Канманд, и она вышла наружу.

Охотница набрала воды в ручье, что протекал недалеко от поляны, напилась, после натаскала валежника и разожгла костёр. Сидя у огня, Катша лениво ела копчёную рыбу с лепёшкой и пила отвар из болотных ягод и трав.

Жужжали громко комары, кусали за щёки и шею. Валежника ненадолго хватило, скоро прогорел огонь. Катше казалось, что она просунула руку в силки и ждала, когда затянется вокруг запястья мёртвый узел. Ей чудились глубокие подземелья, где умирает свет, где краски выгорают из человеческих волос и глаз, и всё становится белым, как снег на верхушках гор.

Вечерний сумрак играл злую шутку со зрением охотницы. Катша смотрела на свою смуглую руку, и ей казалось, что кожа бледнела, истончалась и слезала, подобно змеиной шкуре.

На поляну без всякого страха выскочил заяц. В Запретном лесу было опасно охотиться без позволения Сияющего Хозяина, поэтому Катша поглядела на зверька с сожалением и не притронулась к луку и стрелам. Заяц скоро ускакал прочь.

Дом лесной ведьмы притаился за спиной. Лес вокруг шептал, наблюдая за охотницей. Катша кусала губы, сдерживая горькие слёзы. Отчего духи так добры к пришедшим? Отчего покинули её народ? Чужаки с медовыми волосами украли их земли, украли даже их богов. А люди Катши забыли вкус солнца на коже, скрывшись под каменной глыбой гор.

Она заснула на голой земле, но тёплая оленья шуба не дала замёрзнуть, только комары продолжали назойливо жужжать у самого уха, впиваться в кожу острыми носами.

Катшу разбудил яркий свет. Он вспыхнул посреди ночи высоко в вершинах деревьев и рухнул на землю, разлился по поляне. Точно пламя, он плясал вокруг, танцевал в хороводе, ослеплял. Охотница ожидала, что сгорит заживо в этом огне, но он её не тронул.

Из чистого пламени пролился голос:

– Чтобы идти вперёд, ты пойдёшь назад. Чтобы стать владычицей, ты будешь служить владыке в огненной короне. Чтобы вернуть жизнь, ты принесёшь смерть.

Ветер задул яростно, разгоняя морок, и свет вдруг потух, исчез, как будто его и не было.

По-прежнему стояла непроглядная ночь, только звёзды мигали на небосклоне. Катша моргала слепо, привыкая к темноте. Тишина опустилась глубокая, давящая. Но на душе наступил покой.

Как только стало светать, Катша отправилась обратно на восток. Назад, как ей и напророчили.

Часть первая

Огонь, что пожирает землю

Глава 1

Завидно мне чужое счастье, мама.

Хочу любить; но слов любви не знаю…

«Снегурочка», А. Н. Островский

Рдзения, Совин

543 г. от Золотого рассвета, месяц жовтень

Расчувствовавшаяся Горица долго прижимала к себе Ежи и Милоша, целовала их по очереди в макушки, щёки и уши. Милош устало смеялся, обнимая женщину своими длинными руками, а Ежи молча улыбался.

Веся потянула Дару за собой, вдвоём они проскользнули на кухню, но Горица будто бы их даже не заметила.

– Ох, родные мои, – приговаривала она, не отпуская парней из объятий. – Как я по вам истосковалась. Милош, – она чуть отстранилась, всмотрелась ему в лицо и вздохнула, – ты так похудел, кожа да кости. Ежи, ты что же, совсем за ним не смотрел?

– Ма-ам…

– И что это за девку вы с собой притащили? – Горица отпустила парней, уперев руки в бока. – Ещё одна ратиславка. Они всей Ратиславией к нам, что ли, притащатся?

Ежи потёр грязную шею, он мечтал скорее помыться и наесться до отвала, на разговоры сил не осталось, а разговор предстоял тяжёлый.

– Это сестра Веси, Дара.

Кухарка в ужасе ахнула.

– Дара? Которая прокляла нашего Милоша? Да я ей хребет кочергой сломаю…

И Горица кинулась бы на кухню ломать ведьме хребет, если бы Милош не ухватил её и не удержал на месте.

– Горица, милая, – промурлыкал он ласково на ухо. – Ты же понимаешь, что я должен сделать это сам?

Женщина в недоумении обернулась на Милоша.

– То есть?

– Терпение, дорогая матушка, – попросил он. Милош редко называл Горицу матушкой и обычно только когда нужно было её успокоить или переубедить.

Сработала уловка и на этот раз. Горица недобро ухмыльнулась и коснулась ладонью щеки Милоша.

– Я никогда её не прощу, так и знай. Пусть ведьма отплатит сполна.

– Обязательно. Но пока что она нужна Стжежимиру. Кстати, он у себя?

Милош уже собрался кинуться в мастерскую целителя, но Горица остановила его:

– Господина вызвала к себе княжна Венцеслава. Ей часто нездоровится в последнее время.

Милош замер, вытянулся, как тетива, взгляд его стал пустым.

– Приготовь воды, пожалуйста, – Ежи показалось, что голос друга задрожал. – И мою одежду. Нет, одежду я сам, потом. Пока горячей воды, и побольше.

Стремительно он взлетел вверх по лестнице. Хлопнула дверь его спальни.

– Ох, не отдохнуть тебе даже, – вздохнула мать. – Давай я схожу…

– Я сам.

Ежи взял вёдра и ещё раз чмокнул мать в щёку.

– Сынок, – позвала Горица. – Ты лекарство не забывал принимать?

Ежи спохватился и поспешил сначала наверх, где у него хранился запас лекарств от Стжежимира. Сделав пару глотков, он тут же пошёл к колодцу. Усталость валила с ног, но он радовался возможности хотя бы ненадолго остаться в одиночестве.

Скрывать свои мысли и чувства получалось всё хуже. Веся не сводила глаз с Милоша, а он только забавлялся с ней и сам переглядывался с ведьмой, когда думал, что никто не замечал. Он улыбался ей так же, как улыбался всем девушкам, что рано или поздно отдавались ему. Даже в шутку Милош не смотрел так же очаровательно на Весняну.

И всё-таки она отвергла Ежи.

Всё-таки…

Он сердито потянул за верёвку, поднимая ведро из колодца. Ослабшие натруженные руки задрожали, и Ежи расплескал всю воду. Пришлось снова опустить ведро, и бабы, стоявшие в очереди позади него, недовольно заворчали.

– Что ж это за хлопец, который ведро поднять не может? – хихикнула полная женщина за его спиной.

– Так это ж сынок Горицы, кухарки лекаря Стжежимира. Видимо, совсем дурно она готовит, раз у её сына сил нет.

Бабы загоготали от смеха.

Ежи наконец перехватил ведро за ручку, потянул наверх.

– И муж сбежал от её готовки, и сын скоро помрёт с голоду!

Ведро выскользнуло из рук. Вода пролилась прямо под ноги совинским кумушкам.

– Помолчали бы! – лицо Ежи пошло красными пятнами.

– Да ты как с почтенными женщинами разговариваешь, щенок?! – возмутилась пожилая служанка Пшемыслава Толстяка.

– Где ты тут видела почтенных женщин, старая гадюка? – раздался ворчливый голос в стороне.

Ежи вскинул голову, чтобы посмотреть на своего защитника, и тут же согнулся в почтительном поклоне.

– Господин Стжежимир, – проговорил он. – Да озарит Создатель твой путь!

Целитель был явно не в духе. Ежи не сразу понял, что Стжежимир не ждал так скоро их возвращения. Он ведь ничего не знал о том, что случилось в Гняздеце.

– Что стоишь? – нахмурился Стжежимир.

– Милош попросил набрать воды для мытья, – растерялся Ежи.

– Тогда поторопись.

Целитель не стал его ждать и пошёл по улице Королевских мастеров с завидной для его возраста лёгкостью.

Женщины обиженно надулись, глядя вслед старику.

– Ишь какой, – фыркнула одна.

– А всё потому, что бабы хорошей так и не нашёл.

– Так какая баба к нему, скотине злобливой, пойдёт?

Ежи вздохнул и в третий раз опустил ведро в колодец. На этот раз, слава Создателю, у него всё получилось.

Ходить за водой пришлось не раз. Когда Ежи наконец наполнил бочку для мытья, то не чувствовал рук и задыхался, в груди точно застрял ком пыли.

Милош стянул через голову драную рубаху и только тогда заметил, как побледнел его друг.

– Иди-ка сюда, – велел он, нетерпеливо подзывая движением руки.

– Не надо, – слабо засопротивлялся Ежи.

– Да ладно ты, как будто в первый раз.

Ежи родился слабым, так говорила Горица. Многие младенцы умирали в голодные послевоенные годы, но ему повезло появиться на свет в доме Стжежимира. Королевский целитель вытянул тонкую ниточку его жизни прямо из-под острых ножниц богини-пряхи, но лезвия, видимо, успели задеть нить, и лёгкие мальчика пострадали. Они бы сгнили в его теле, если бы не Стжежимир. Стоило случайно пропустить один приём лекарства, и Ежи сразу тяжело становилось дышать, внутри сжималось всё в комок и умирало. Только заклятия и снадобья удерживали жизнь в теле Ежи.

Поэтому Горица каждое утро и каждый вечер ходила в храм, чтобы отмолить страшный грех колдовства. Мать ненавидела чародеев, но её единственный сын не мог выжить без их помощи.

Милош тоже научился поддерживать здоровье Ежи с помощью чар.

– Давай помогу, это быстро.

Он протянул руки. Золотые искры вспыхнули на кончиках пальцев.

– Я уже выпил лекарство, – Ежи поставил ведро в угол. – Ты и сам с ног валишься. Лучше я пойду посплю.

Он поспешил уйти в их общую с матерью спальню. Горицы там не оказалось, но это было и не удивительно: солнце ещё высоко стояло над Совином, у единственной женщины, прислуживавшей в доме лекаря, было много хлопот.

Ежи стянул рубаху. Обереги на шее зацепились за ворот, и пришлось поправить их на груди. Взгляд задержался на совином знаке. Где-то на Трёх Холмах до сих пор лежал проклятый чародей и ждал помощи. Но что Ежи мог сделать? К Совиной башне даже подойти было страшно, да и не осталось там никого.

Если только попросить Стжежимира…

Обычно Ежи старался не беспокоить господина зря. Он вообще старался не попадаться ему на глаза лишний раз, но можно было попробовать для доброго дела. Да, он сделает это чуть позже, когда всё наладится. Пообещав это самому себе, Ежи залез под одеяло, не заботясь ни о грязном теле, ни о пустом животе. Лекарство, выпитое ранее, подействовало. Дышалось ему легко.

Дара с остервенением тёрла кожу жёсткой щёткой. Веся мылила волосы в стороне, они переглядывались молча, не в силах говорить, а после помогали друг другу смыть мыльную пену, улыбались, понимая друг друга без слов.

– Тебе понравится Совин, и к дому ты привыкнешь. Господин Стжежимир грозный, но отходчивый, а Горица похожа на маму, – проговорила Веся.

– Чем?

– Она много ругается, потому что несчастна.

Когда грязь, кровь, а вместе с ними и усталость были смыты, Дара поспешно переоделась в чистую рубаху и простое рдзенское платье, короткое мгновение потосковала по княжеским нарядам. Всего две седмицы прошло с её побега из Златоборска, но жизнь успела перевернуться с ног на голову.

На кухню пришла Горица, оглядела Дару мрачно и, не сказав ни слова, занялась готовкой. Веся осталась ей помогать. Помощи от Дары явно никто не ждал, поэтому она закрутила волосы назад, чтобы не мешались, и вышла из кухни, не дожидаясь сестры.

Дом королевского целителя ничем не походил ни на родную избу в Заречье, ни на княжеский дворец, ни даже на мазанку Воронов. Всё там было иначе, всё чудно. Дара оказалась в маленьком закутке, из которого на улицу вела тяжёлая деревянная дверь, а другая – поменьше – в неизвестную комнату.

Но куда больше заинтересовала Дару узкая лестница наверх. Она ступила на первую ступеньку, поднялась на вторую и, запрокинув голову, вгляделась в проём, когда услышала стук двери и чьи-то шаги.

Дара стремительно сбежала по ступеням и смирно встала у двери, сложив перед собой руки.

Милош, заметив её, замер посередине лестницы, прищурился подозрительно.

– Больно у тебя покорный вид. Что натворила?

– Ничего, – сверкнула глазами Дара.

Он был на загляденье хорош, почти так же, как при их первой встрече, хотя долгая болезнь и усталость оставили отпечаток на красивом лице. Милош оделся в чёрное с серебром. В левом ухе сверкала зеленью знакомая серьга.

Он заметил её взгляд.

– Между прочим, из-за тебя дырка в ухе заросла, мне сейчас пришлось самому себе заново иголкой мочку протыкать, – недовольно сказал Милош. – Это, знаешь ли…

На языке так и вертелся едкий ответ, но Дара вместо этого спросила:

– Куда ты идёшь?

– По делам, – он спустился с лестницы, прошёл мимо и уже потянулся к ручке входной двери, когда соседняя – та, что была поменьше – распахнулась.

На пороге стоял бородатый старик с лохматыми, что беличьи хвосты, бровями. Старый жупан сидел на нём криво, да и подол был заляпан чем-то чёрным.

Он стрельнул глазами из-под густых бровей на Дару, скривил губы.

– Это дом королевского целителя, а не дом наслаждений. Сколько девок вы с Ежи ещё притащите? Раньше ты хотя бы за порог их не пускал, – обратился он к Милошу.

Тот выглядел растерянным.

– Здравствуй, учитель, – произнёс он. – Я думал, что ты ушёл по делам… хотел найти тебя и помочь.

– Сам справился, приходится как-то крутиться, пока ты по лесам, по полям летать изволишь. Когда обратился?

– Сегодня пятый день.

– Как?

– Она расколдовала, – Милош указал на Дару пальцем.

Стжежимир тут же оказался рядом, прищурился и уставился Даре в лицо, так же резко присел, разглядывая её шею, грудь и живот так внимательно, как если бы она была лошадью, а он покупал её на торгах.

Под конец осмотра он хмыкнул то ли довольно, то ли сердито.

– Ты смотри-ка, сияет совсем как ты. За мной. Оба!

Дара обернулась на Милоша, желая понять, что задумал чудной старик, но вдруг входная дверь распахнулась.

Вошёл Охотник. Дара чуть не вскрикнула. Она дёрнулась назад, к кухне, но Милош схватил её за руку и заставил остаться.

Не было сомнений – это был человек из Ордена Холодной Горы, Дара хорошо запомнила их знак: острый пик, утыканный солнечными лучами, точно копьями. Она видела его на мёртвом Охотнике в Гняздеце, она обагрила тот же знак кровью, когда сама убила Охотника, и его носил незваный гость – плащ был закреплён серебряной застёжкой со знаком Ордена.

Мужчина на пороге выглядел на удивление смущённым.

– Да озарить Создатель твой путь, – произнёс он с сильным лойтурским говором. – Господин целитель, прости, я не хотеть врываться. Я хотеть стучать, но дверь открыта.

У Дары задрожали коленки. Охотник был слишком близко. Мог ли он узнать в ней ведьму? Мог ли он случайно разглядеть её дар?

– Ага, да не опалит тебя Создатель, – Стжежимир взмахнул рукой, приветствуя гостя. – С чем пришёл?

– Ты забывать свои вещи у ландмейстера, мне велено передавать, – Охотник снял с плеча кожаную суму, но Стжежимир даже не пошевелился, и её забрал Милош.

И целитель, и его ученик выглядели спокойными. Никто и никогда не догадался бы, в какой опасности они находились. Никто бы не подумал, что они разговаривали со своим заклятым врагом. Дару замутило. Она схватилась за руку Милоша, впилась в неё ногтями. Он даже не вздрогнул.

– А, точно, спасибо. Мой ученик совсем обленился, приходится всё самому таскать, и вот, я старый человек, забываю вещи где попало, – Стжежимир замахнулся, чтобы ударить Милоша по затылку, но вдруг скорчился от боли, так и не дотянувшись. – Леший побери, в руку вступило.

– Давай я помогу, учитель, – Милош осторожно высвободился из хватки Дары и придержал Стжежимира за плечи. – Прошу прощения, – обратился он к Охотнику, – но мне нужно помочь господину, нам лучше пройти в его мастерскую.

– А, да, конечно, – Охотник неловко попятился к порогу. – Я уходить, не мешать.

Он слегка поклонился и закрыл за собой дверь.

Несколько мгновений было тихо, пока Дара не выдохнула громко:

– Я думала, что умру.

– Жаль, не получилось, – хмыкнул Милош.

– Заткнитесь оба. Тише, – Стжежимир распахнул дверь позади себя. За ней скрывалась узкая клетушка, стены которой от пола и до потолка все были увешаны полками, а те были заставлены склянками, банками, деревянными ларцами и маленькими мешочками. У закрытого ставнями окна располагался небольшой стол. Горели свечи. Пахло травами и ещё чем-то, чего Дара не смогла распознать.

Королевский целитель уселся на высокий табурет и оглядел по очереди Милоша и Дару. Её всё ещё трясло от пережитого ужаса, а мужчины не придали случившемуся никакого значения. А разговор зашёл сразу же об Охотниках:

– Лойтурцы ищут оборотней, которые перебили всех людей в Гняздеце. То ли соколов, то ли воронов – леший их разберёт, – поведал он. – Не знаете, часом, кто эти оборотни?

Милош и Дара переглянулись.

– Всех людей? – переспросил Милош. – Когда мы уходили, то местные прятались по домам. Мы их не тронули.

– А кого тронули? – недобро прищурился Стжежимир.

– Только Охотников.

– И как они вас нашли, позволь спросить? В Гняздеце было тихо уже почти двадцать зим.

– Мы убили одного из них.

– Что?!

Дара вздрогнула от крика.

– Он напал на Весю, – пожал плечами Милош. – И вообще, дело не в нас. Точнее, не во мне. Это Чернава привела Охотников, и я уверен, что она это сделала намеренно.

Такой отборной ругани, какую обрушил Стжежимир на Милоша, Дара не слышала даже в ярмарочный день среди игроков в напёрсток. Она успела и смутиться, и разозлиться на несправедливость его слов. Как бы Милош её ни раздражал, он не был виноват в случившемся.

Она терпела, молчала, кусала губы, лишь бы не сказать лишнего, а Стжежимир кричал и кричал, и терпение Дары всё-таки лопнуло:

– Охотники напали на нас! Они знали, где мы живём. Мы что, должны были позволить себя убить?!

Брови на лице целителя зашевелились. Он ткнул в неё пальцем.

– Ты должна была не попадаться! Я же как-то умудряюсь это делать целых двадцать лет, хотя каждый день хожу в королевский замок? Не жду ни от одного из вас того же благоразумия, как от себя самого, но неужто ты такая тупая? Ах да, что я хочу от грязной кметки?

– Я не грязная кметка.

– А кто тогда? Чистая кметка?

– Лесная ведьма.

– А? – Стжежимир сморщился, точно съел луковицу целиком. – Точно. Так и не скажешь, глядя на тебя.

Пусть выглядел старик по-прежнему недовольным и сердитым, но кричать перестал, и Милош поспешил перевести разговор:

– Дарина просится к тебе в ученицы. Умеет она мало, зато силы ей не занимать.

Дара замерла. Стжежимир отказался принять её в первый раз, по крайней мере, так он написал в письме Милошу. Что, если он прогонит её и теперь? Вороны опасались того же, поэтому передали весточку.

– У меня для тебя письмо, господин целитель, – Дара достала из-за пазухи свёрнутую бересту.

Стжежимир без малейшего интереса бросил письмо на стол, даже не прочитав.

– Лесная ведьма, значит. Да ещё моего ученика умудрилась облапошить. Ха!

Он засмеялся хриплым противным голосом. Милош поджал пухлые губы:

– Ей просто повезло.

– Ну-ну, а тебе не повезло. Хорошо, можешь оставаться, – разрешил он вдруг и перевёл взгляд на Дару. – Не знаю, правда, где тебе спать, место осталось разве что под дверью, будешь у меня вместо собаки. А что? Глаза у тебя злые, как у цепного пса.

Дара сжала кулаки, чувствуя, как от ярости заклокотало всё внутри.

Королевский целитель то ли не заметил её бешенства, то ли не пожелал замечать. Он устало зевнул, не прикрывая рот, и развернул бересту.

– Что там Вороны своими куриными лапами накарябали? – лицо его помрачнело. – Затащили они тебя, значит, в свои делишки, – пробурчал он. – Что ж, а может, это к лучшему. Но всё равно сначала проверим, насколько ты полезна, а потом уже я возьмусь тебя учить. Ничего за так не бывает.

Прищур у Стжежимира был хитрый, как у игрока в напёрсток – сразу становится понятно, что тебя обведут вокруг пальца, только не ясно, как именно. Даре захотелось завыть от отчаяния и бессильной злобы. Всем было от неё что-то нужно.

– Что ты хочешь?

– Чтобы ты рассказала мне всё, что знаешь о своём Хозяине, – сказал королевский целитель. – И о том, откуда у тебя появились эти силы. Ты же не от рождения так светишься изнутри?

Стжежимир пригляделся к ней и недовольно хмыкнул.

– И эта тьма, – он вскинул голову, посмотрел на неё почти испуганно. – Навь тебя поглоти, Вороны прибрали и тебя к рукам?

Дара украдкой посмотрела на Милоша, но он даже не обернулся. Неохотно она кивнула.

– Драган разума лишился, – пробурчал Стжежимир. – И всё из-за Чернавы.

– Драган мёртв, – сказал Милош.

– Не удивительно.

Целитель помрачнел ещё больше и снова перечитал послание Воронов. Дара попыталась поймать взгляд Милоша, он посмотрел спокойно, почти равнодушно. Он совсем не выглядел удивлённым.

– Милош, иди по своим делам, – велел Стжежимир. – А ты садись, – он указал Даре рукой на маленькую лавку, задвинутую под стол.

Дара присела. Лавка была совсем низкой, и теперь девушка смотрела на Стжежимира снизу вверх.

Милош задержался на пороге, и Стжежимир нетерпеливо махнул ему рукой. Дара заставила себя не оборачиваться. Дверь затворилась негромко.

Если бы Дара осталась в Ратиславии, то побоялась бы раскрывать тайны лешего. Но Великий лес отделяли от Рдзении многие вёрсты, а в городе Совине не было ни богов, ни духов, ни чар. И Дара заговорила.

Горица пребывала не в духе. Причин на это у неё существовало превеликое множество, но под конец дня она расстроилась ещё из-за того, что некуда было уложить спать двух девушек.

– Милош вернулся, – поджав губы, рассудила она. – Комнат больше нет. Если только в подпол вас поселить, но там от холода вы окоченеете.

И кухарка так посмотрела на Дару, что ясно стало: она бы только обрадовалась, если бы нашла её замёрзшей насмерть.

– Ох, ладно, сегодня оставайтесь на кухне, постелю вам на лавках. В конце концов, самое тёплое место в доме.

Дара смирно сидела за столом и старалась не мешаться под ногами. Горица всем своим видом давала понять, что её раздражало само существование Дары, и она решила отвечать кухарке тем же. Веся принялась помогать Горице, но Дара не сдвинулась с места. Она привыкла работать по дому: готовить, стирать, убираться, ухаживать за скотиной. Но в доме Стжежимира всё должно было пойти по-другому.

«Я стану ученицей целителя, как и Милош. А прибирается пусть прислуга».

Несколько раз Веся оглядывалась на Дару, во взгляде её читался укор. Они вроде бы и помирились ещё в Гняздеце, но между ними осталось слишком много недомолвок, слишком много взаимных обид. Вот и теперь сестра осталась недовольна тем, что Дара не помогла ни приготовить ужин, ни помыть посуду, ни постирать. Но Дара приняла решение держаться подальше от домашних дел. Вряд ли бы кто-нибудь поблагодарил её за помощь. Она сложила руки на коленях, села прямо и постаралась даже не смотреть в сторону Горицы.

Мешок у ног Дары едва заметно зашевелился, и она прикрыла его подолом.

Наконец, кухарка вышла из кухни и увела за собой Весю. Впервые за долгое время Дара осталась одна. Тут же она вскочила с места, схватила миску, налила в неё молока, отломила ломоть хлеба и поставила всё в угол за печкой, надеясь, что Горица это не скоро заметит.

Домовой не сразу выбрался из мешка. Даре пришлось уговаривать его:

– Здесь безопасно. Тебя никто не тронет.

Ощерившись и вздыбив чёрную шерсть, дух зашипел сердито, точно кот. Дара осторожно коснулась его, погладила по спине.

– Понимаю, что ты пережил. Я тоже потеряла дом.

Вряд ли она вправду могла понять, что он чувствовал. Домовой был связан с родным очагом куда сильнее, чем любой человек. Он и появился на свет только для того, чтобы охранять дом, но тот погиб в пожаре.

Наконец, дух лизнул молока, взглянул на прощание на Дару и нырнул в щель. Рано или поздно он мог прижиться в новом доме. Возможно, он даже мог его полюбить. Однажды из города без чар изгнали всех духов, но это ведь не значило, что они не могли вернуться?

Когда все улеглись спать, Дара отвернулась к стене, но заснуть не смогла. Мысли крутились в голове, путались.

Что будет делать теперь Дара? Она пришла учиться у Стжежимира, но Вороны от неё не отстанут, попытаются втянуть в свой заговор. И были ещё Охотники, и Совиная башня, и Стжежимир тоже явно что-то замышлял. Дара мечтала о спокойной жизни, но куда бы она ни приходила, там случалась беда.

И все, все Дару ненавидели. Старый Барсук – единственная родная душа, что у неё осталась. Но он был так немыслимо далеко, за реками и городами, за бесчисленным количеством вёрст, на самой опушке Великого леса. Там, куда Дара не могла вернуться.

Она не осознавала, что плакала, пока не почувствовала тёплую руку на своём плече.

– Дарка, ты что? – раздался совсем рядом знакомый нежный голосок. – Дарка, что случилось?

Она не хотела говорить, но слова вырвались против воли:

– Никто меня не любит.

– Как никто? Я тебя очень люблю, – сестра погладила её по волосам. – И дед тебя любит, и мама с батей.

Горький смех сорвался с губ Дары.

– Ты бы бросила меня без задней мысли ради Милоша. А я…

Сердито засопев, Дара вырвала руку, но Веся не сдалась. Она уткнулась носом в шею сестры, пригладила рукой тёмные волосы.

– Ох, Дарка, это другое… Если бы ты знала, каково это – любить, то ты бы меня поняла. Не сердись, дурочка, – голос её согревал лучше, чем пылающий очаг. – Я же понимаю: ты так ведёшь себя с Милошем, потому что пытаешься меня защитить. Ты всегда старалась уберечь меня от беды, гнала прочь парней наших зареченских. Мне хотелось с ними гулять, но, наверное, ты тоже в чём-то права. Они ненадёжные. Но только Милош не такой. И я теперь совсем взрослая. Видишь, через что я ради него прошла?

Ладонью Дара коснулась шрама на лице сестры: вот, какую цену она заплатила. Весняна отдала свою красоту ради парня, который не стоил ни одной её слезинки.

Она прижалась крепче. Дара нашла ладонью её ладонь и переплела их пальцы.

– Простишь? – спросила Веся.

– Прощу. А ты меня?

– И я тебя.

Сестра поцеловала её в щёку. Дара не видела, но знала, что Веся счастливо улыбалась. Наверное, она правда верила, что этих крох любви Даре было достаточно. Наверное, она правда верила в искренность Милоша. Веся всегда видела лучшее в людях. Может, только поэтому она и была способна любить Дару.

Она бы тоже хотела улыбаться, хотела бы быть беззаботной, как сестра. Но Дара была лесной ведьмой в городе без чар, в городе, полном Охотников. Она не могла уйти, ибо опасалась навьих богов, она боялась остаться, потому что чувствовала: беда найдёт её и в Совине.

Глава 2

Я ль не робею от синего взгляда?

Много мне нужно и много не надо.

Сергей Есенин

Рдзения, Совин

Месяц листопад

Милош прождал пять дней, но Стжежимира больше не вызывали к супруге Идульфа Снежного. Тогда Милош рассудил, что приглашение ему было не нужно.

Ранним утром, когда город только просыпался и открывались лавки, когда торговцы с лотками ещё сонными голосами зазывали хмурых прохожих, Милош вышел из дома на улице Королевских мастеров.

Зима надула в столицу серую морозную дымку. Не осталось ни одной яркой краски, ни одного жаркого огонька. Только снег и лёд. Только холод. Он забирался под одежду, под кожу, под рёбра к самому сердцу, и нужно было спешить вниз по улице, чтобы скорее укрыться в тепле.

Минув уродливого каменного идола у дома Пшемыслава Толстяка, Милош свернул на Огненный переулок и быстро дошёл до известного дома на улице Тихой стражи. Если бы минувшей весной ему сказали, что он будет стоять под окнами дома ландмейстера Охотников и надеяться оказаться внутри, так он бы рассмеялся. Прежде Милош старался держаться от Охотников подальше. До сих пор ему порой снилось, как рокотал Совин, когда обрушилась чародейская башня, как пылали огни на крышах и как самого Милоша за шиворот тащили из разрытой могилы.

В ту ночь ему неслыханно повезло: Милоша нашёл Стжежимир. Его сестру и родителей – Охотники.

И вот он стремился попасть в дом ландмейстера.

Милош прошёл вниз по улице. Он держал голову прямо, подставляя лицо холодному воздуху и чувствуя, как замёрзли уши и нос. Недалеко от дома Идульфа Снежного Милош встал так, чтобы видеть входную дверь, и подозвал к себе грузную тётку, тащившую на спине тяжёлый короб, из которого невыносимо соблазнительно пахло горячим хлебом.

– Хлеб не для продажи, – заявила тётка, но всё равно подошла. – Это заказ в дом Славомира Кабжи. Он берёт хлеб только у нас – в корчме «Над рекой».

С тёткой пришлось поторговаться и переплатить вдвое, но горячий хлеб всё же оказался в руках у Милоша. Взгляд задержался на собственных длинных пальцах, унизанных дорогими перстнями. Ничего красивого в его когда-то ухоженных руках не осталось. Ногти пришлось коротко обрезать, он поломал их во сне. Да, раны и ссадины зажили благодаря чарам, но руки всё равно выглядели грубыми, как у кмета. Ни у кого из дворян не было таких уродливых рук.

Скривившись, Милош откусил хлеба. Только что он торговался за него, как за самое желанное лакомство, но теперь кусок встал в горле, и захотелось пить.

В груди всё ворочалось от возбуждения. Как она встретит его? Что скажет? Не подурнел ли Милош? Не покажется ли он ей отталкивающим после пережитой болезни? Он сильно похудел, лицо его осунулось, и наряд висел мешком. Конечно, среди всех юношей его возраста он всё равно был самым красивым в Совине, но вдруг… вдруг сердце её изменилось?

Он представил, как Венцеслава улыбнётся и глаза её загорятся изнутри. В утреннем зимнем свете её волосы будут дивно сиять…

Из соседнего дома вышел знатный господин, бросил на него хмурый взгляд. Милош был одет дорого, броско. В левом ухе сверкала изумрудная серьга. Он был высок, статен и, несмотря ни на что, хорош собой. И всё же он был хорош недостаточно. Он оставался чужим на улице Тихой стражи. Пусть молодые знатные девушки заглядывались на него с восхищением, но…

Но Милошу никогда не выбраться с улицы Королевских мастеров. Он всего лишь ученик целителя. При Совиной башне всё было бы иначе. Если бы чародеи остались у власти, то Милоша бы уважали, дворяне пожимали бы ему руку, как равному, заискивали бы и пытались добиться его дружбы. Но Совиная башня погибла в пожаре семнадцать зим назад. Ему бы стоило с этим смириться.

Милош ждал. Он явился слишком рано, женщины из круга Рогволода Белозерского посчитали бы его нахальным, но Венцеслава была не просто женщиной, а Милош для неё не являлся просто очередным ухажёром. И всё же существовала одна помеха, и звали её Идульф.

Наконец ландмейстер вышел на крыльцо. У мостовой его ожидал слуга, державший под уздцы лошадь. Охотник сел верхом, стукнул пятками и, не оборачиваясь, направил животное вверх по улице к королевскому замку.

Нетерпеливо Милош засунул остаток хлеба целиком в рот и, быстро жуя, размашистыми шагами направился к дому.

К счастью, служанка у Венцеславы осталась прежняя. Она узнала его, окинула внимательным взглядом.

– Долго ты пропадал, – сказала Щенсна. – А сегодня больно рано пришёл.

Милош улыбнулся ей тепло, достал из сумы бутылку из тёмно-зелёного стекла.

– Торопился принести твою любимую клюквенную настойку, дорогая Щенсна.

Причмокнув от предвкушения, старуха забрала бутылку.

– Спрошу госпожу, примет ли она тебя. Подожди здесь. Ты голодный?

– Нет, душа моя, благодарю. – Милош готов был съесть гуся целиком, но он бы не осмелился жевать при Венцеславе. Это выглядело некрасиво.

Свет едва проникал через ставни, горело множество свечей. Жарко пылала печь. Замёрзшие пальцы медленно согрелись в тепле. Вошёл парнишка лет двенадцати, раскрыл ставни. В доме Идульфа Снежного окна были застеклены, совсем как в королевском замке.

«Сколько же у него денег?»

Милош рассматривал богатое убранство, пока вдруг не заметил над печью гроздь медных, тускло сверкающих на солнце круглых пластин. Ему стоило бы отвернуться, не обращать внимания, но что-то заставило его приблизиться. В груди разрасталось нехорошее предчувствие. Милош уже знал, что это. Он знал наверняка.

За семнадцать лет из памяти не стёрлось изображение: сова, раскинувшая крылья. Знак чародейской власти, знак башни. Когда-то такой носили его родители, старшая сестра и сам Милош. Когда-то он означал власть и силу, уважение и могущество. А теперь он висел, как охотничий трофей, в доме Охотника.

Сколько здесь было Совиных оберегов? Сорок? Пятьдесят? Все они были собраны в Хмельную ночь или их прибавляли по одному, когда выслеживали очередного чародея, сдирали с шеи оберег, а его самого отправляли на костёр?

Сколько уже погибло? Выжил ли хоть кто-нибудь, кроме Милоша и Стжежимира?

Он зажмурился, сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони, выдохнул медленно, пытаясь успокоиться. Он ничего не мог сделать. Пока что он ничего не мог сделать.

Качаясь, он дошёл до громоздкого кресла из красного дуба, сел. Было жёстко, неудобно. Милоша била дрожь, и ненависть горькая, как слёзы, разгоралась в груди. Он терпел и сидел, гордо вскинув подбородок.

Ожидание разъедало изнутри. Хозяйка дома явилась не скоро. Венцеслава вошла неспешно. Голубой бархат оттенял её белую кожу, золотые волосы и шею покрывал платок. Милош едва сдержался, чтобы не скривиться в отвращении, настолько противоестественно это выглядело. Но она стала замужней женщиной, так было положено.

Стоило ей войти, и время вокруг исказилось, потекло как мёд. Остальной мир исчез, и осталась только Венцеслава.

Когда они сели друг напротив друга, а служанка вышла по приказу своей госпожи, Милош взял тонкие руки в свои и наклонился вперёд, заглядывая в глаза.

– Я так рад тебя видеть, – произнёс он шёпотом, зная, что служанка осталась подслушивать под дверью, а вместе с ней, скорее всего, и слуга хозяина.

– А я тебя, – губ коснулась ласковая улыбка. – Тот фарадальский шар… это он тебя излечил?

– Да, я жив и здоров благодаря тебе.

Они молчали, смотрели друг другу в глаза. Милош гладил большими пальцами её ладони.

Венцеслава не требовала подробностей, она обладала удивительной способностью понимать его без слов. Милош вернулся к ней, а остальное было неважно – так он думал и чувствовал, пока смотрел Венцеславе в глаза и старался не замечать проклятые платок и кольцо на безымянном пальце.

Она рассказывала о книгах, которые прочитала, о песнях, которые услышала, о стихах, что написала, пока его не было рядом. Милош слушал. Пожалуй, никого так он внимательно не слушал, как её.

Она осторожно, не выпытывая ничего, спрашивала и о нём самом, о его жизни вдали от Совина, вдали от неё.

– К счастью, ты и представить не сможешь, насколько убого было в Гняздеце, – улыбнулся Милош, поглаживая ласково её ладони. – Как бы я тогда ни хотел видеть тебя рядом, но тебе явно не место среди таких людей и таких условий.

– Даже подумать страшно, как ты выдержал все испытания. Ты так привык к столице, к богатству.

– Не так уж я и богат.

– Для ученика целителя весьма и весьма, – в голубых глазах мелькнуло то ли превосходство, то ли ревность. – Я видела, какие серьги ты подарил Уршулле.

– Я бы подарил тебе во сто крат лучше, если бы ты позволила.

Венцеслава только улыбнулась, пряча взгляд.

– Я слышала от мужа о том, что произошло в Гняздеце с Охотниками и с жителями, – вдруг сказала она. – Это сделал ты?

Она смотрела нежно, но так внимательно, словно заглядывала в душу. Как сложно, как противно было скрывать от неё правду. Милош не сразу нашёл что сказать.

– Нет. Я сбежал, как только напали Охотники.

Прежде ему казалось, что не может быть ничего хуже, чем предстать в глазах Венцеславы трусом, но ложь далась легче правды. Разве можно признаться супруге ландмейстера в том, что он убийца, который безжалостно расправился с людьми её мужа? И он не знал, что сказать о жителях Гняздеца. Кто был способен на убийство беззащитных кметов? Впервые Милош не мог предугадать, как отнесётся к его поступкам Венцеслава.

Раньше она ругала его за пьяные выходки, за бесконечных девиц, за выбор сомнительных друзей. Но раньше Венцеслава была честна с ним. Разве мог Милош ожидать, что она выйдет замуж, пока его не будет в городе? Разве мог он предсказать, что из всех женихов она выберет Идульфа?

Он был уверен, что Венцеслава не упомянет свадьбу, но она всё же сказала:

– Ты должен знать… на венчании был Карл.

Милош чуть крепче сжал её пальцы.

– Всё в порядке?

– Да, он был очень вежлив и уважителен. Ни словом не выдал себя. И я подумала… почему Идульф не чувствует на нём чар? Говорят, что Охотники могут опознать проклятого.

– Вряд ли они действительно это могут. К тому же я не проклинал принца.

– Но наложил заклятие.

– Это не одно и то же, – терпеливо пояснял Милош. – Я заставил его забыть всё, что случилось. Воспоминания стёрлись из его памяти. Но он вовсе не проклят.

Белая Лебёдушка тяжело вздохнула, пальцы её были совсем холодными, и Милош дохнул на них, пытаясь согреть. Она улыбнулась с нежностью.

– Жаль, что тебя не было в тот день со мной.

Он застыл, будто в лёд обратилось сердце.

– Неужели?

– Мне всегда радостно, когда ты рядом.

Милош поднял глаза.

– Думаешь, это не было бы жестоко – смотреть, как ты выходишь замуж за другого?

Лицо Венцеславы помрачнело.

– Зачем ты так говоришь?

Он обещал себе, что не задаст этого вопроса, но теперь, когда хотелось зарычать от ярости, спросил холодно:

– Почему Идульф Снежный?

Ответ поразил своей простотой:

– Он знатен и богат. Он достойный супруг.

– Ты могла выйти за любого в Рдзении, но выбрала старика и Охотника.

– Он не так стар. – Светлые глаза сверкнули льдинками. – Как ты можешь осуждать меня за выбор? Не будь таким ревнивцем, Милош, не заставляй меня чувствовать себя виноватой перед тобой. Видит Создатель, я никогда не давала тебе надежды на то, что между нами возможно нечто большее. Ты должен понимать, что это невозможно.

Не теперь, когда Совиная башня разрушена.

Конечно. Он знал. Всегда.

Но всё равно вылетел за порог её дома, как если бы за ним гнались Аберу-Окиа и все Охотники вместе взятые, и золото в крови забурлило так сильно, что с кончиков пальцев посыпались искры. Милош спрятал руки в рукавах.

– Хлопец, подай монетку, – раздался голос в стороне.

Пахнуло перегаром. Милош поморщился, оглядываясь на попрошайку, но не успел сказать ни слова. Пропойца вдруг отшатнулся в ужасе и осенил себя священным знамением.

– Бес! – прошептал он в ужасе. – Бес…

Милош сорвался с места и завернул в Огненный переулок. До самого дома он шёл, не поднимая глаз. Он и сам уже понял, что они светились золотом.

Ратиславия, Златоборск

Седекий нашёл старинную рукопись, в которой говорилось о войне между Империей и Бидьяром в ту далёкую пору, когда только-только объединились в одно государство острова Айос и Ауфовос.

Не один вечер Вячко провёл, изучая записи учёных мужей. Много пугающих сказок складывали о Змеиных царях в Ратиславии, много говорили об их дикости и жестокости, и летописи с Благословенных островов подтверждали каждый самый жуткий и пугающий слух: в воспоминаниях троутоских мудрецов Змеиные цари представали истинными чудовищами и детьми самой Аберу-Окиа.

«Кровь земли они пожирают, и потому их родина усохла и обратилась в песок. Суть человеческую они отвергли и были прокляты за это Создателем, остались неприкаянными на земле и лик людской потеряли, покуда не приняла их Аберу-Окиа и не поделилась змеиной своей сущностью».

Вячко не знал, верить ли прочитанному. Однажды он беседовал с ратиславским купцом, побывавшем на островах Лу Ху Чу. Там его встретили настороженно и с большим опасением, ибо все местные жители верили, что к западу от них, там, где располагалась Ратиславия, жили белые бесы, похищавшие человеческие души. Оттого и купца с гривой пшеничных волос и ясными серыми глазами приняли поначалу за злого духа.

Быть может, и люди с Благословенных островов рассказывали столь диковинные сказки о Змеиных царях оттого, что никогда их сами не видели? Люди могли переврать даже те события, что произошли совсем недавно. Вячко знал, что в рдзенских летописях о княгине Злате писали, будто бы она была безжалостной ведьмой и приносила в жертву лешему новорождённых младенцев.

В библиотеке храма Вячко отыскал берестяные грамоты, написанные незадолго до его рождения бывшим Пресветлым Отцом. Это было повествование о войне, которую вёл его дед Ярополк:

«И вскинул светлый князь голову к небу и узрел змея, огнём дышащего, – прочитал Вячко. – Взметнул копьё князь Ярополк и пронзил сердце чудища. Рухнуло оно наземь и долго подыхало, а подыхая, извергало яд и зловония мерзкие. На спине змея крылатого восседал царь бидьярский, и лик он свой богомерзкий прятал за золотой личиной, ибо страшились его морды звериной не только враги, но и собственные дружинники».

Это было любопытно. Купцы из Бидьяра часто продавали маски, якобы принадлежавшие Змеиным царям. Каждая маска, говорили они, наделяла носителя особым даром.

Вячко продолжил читать о том, как Ярополк поборол последнего царя из Бидьяра и получил прозвище Змееборец, но о природе самих царей так ничего и не нашёл. Летописец не уделил тому внимания, больше его беспокоила судьба ратиславского князя: что тот вышел победителем из битвы, но был ранен и отравлен, да и об этом говорилось размыто. Нельзя было сказать, отравил ли князя ядовитый змей или клинок. Следующие строки уже повествовали о встрече Ярополка с лесной ведьмой Златой.

Вячко отложил летопись.

– Пожирают кровь земли, – еле слышно повторил он.

Неждана называла Змеиных царей ящерами-крадущими-солнце.

В растерянности Вячко вышел из храма и побрёл по улицам Златоборска.

Первый снег растаял, но земля промёрзла, заиндевела и обратилась в камень под ногами. Холодный ветер пронизывал до самых костей. Вячко желал укрыться в тепле, среди друзей и близких, но Стрелы и Небабы не было в городе. Во дворце у него не осталось близких людей. Ноги сами привели его в дом Зуя.

Хозяин встретил княжича с показным почтением, долго кланялся и предложил отобедать. Вячко посчитал отказ за грубость и согласился с неохотой. Скряжистый Зуй не спешил тратить полученные за проживание Нежданы деньги, и на его столе нельзя было найти особых яств. Зуй поставил на стол миску с овсяным киселем и под тяжёлым взглядом Вячко ушёл к противоположной стене, чтобы не мешать.

Они с Нежданой ели кисель, девушке он был в новинку, она смаковала каждый глоток.

Вячко не надеялся, что ведьма с Мёртвых болот откроет свои тайны, но всё же спросил. Не о том, правда, что терзало его разум.

– Как тебя зовут?

Неждана вздрогнула от его вопроса и застыла, обернулась с опаской на Зуя, но тот сидел у окна и стругал ложку: некогда старик был плотником, а теперь зарабатывал редкую монету тем, что продавал вещи, необходимые в быту.

– Ты нарёк меня Нежданой, княжич, – напомнила ведьма с некоторым недоверием.

– Но это не твоё настоящее имя. Не звать тебя и Югрой, настоящая сестра Олоко умерла задолго до моего появления на болотах. Так скажи, как тебя назвали родители?

Она молчала, смотрела перед собой, не моргая. В серых глазах мелькнуло нечто, что заставило Вячко вдруг испытать жалость, но он отмахнул это чувство и спросил ещё раз:

– Как твоё настоящее имя?

– Я не скажу его тебе, княжич, – холодно произнесла Неждана. – Истинное имя можно сказать только другу.

– А ты мне враг?

– Нет. Никогда им не была и не являюсь. Но другом тебя назвать всё же не могу. Ты скажешь мне своё истинное имя?

Вячко улыбнулся неожиданно весело, тряхнул головой, отбрасывая рыжие кудри со лба.

– Твоя правда, такое можно сказать только другу, – признал он.

Некоторое время они не разговаривали. Неждана громко хлебала, Зуй стругал деревянный брусок, а Вячко уныло мешал ложкой кисель.

– Те ящеры-крадущие-солнце, как ты их называешь, – вспомнил он. – Они по-настоящему люди?

Неждана пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, они когда-то были людьми.

– Разве возможно перестать быть человеком?

Прядь волос упала Неждане на лоб. Она склонила голову над столом, потупила взор.

– Случается всякое… духи бывают хитрыми и жестокими. Они способны изменить суть всего живого, особенно если это древние духи, те, что существовали ещё до людей. Мой народ… – она запнулась, и Вячко уже подумал, что больше Неждана ничего не скажет, но она продолжила: – Мой народ однажды доверился духам. Давно, когда мы потеряли родину и искали новый дом. Духи обратились к нам, предложили свою помощь. Они пообещали укрытие и защиту. Они провели нас глубоко в свои пещеры, а взамен попросили нашей веры и службы. Мы поклялись поклоняться духам как новым богам взамен на помощь. Старейшины надеялись переждать беду и вернуться домой, но из пещер нас никто уже не выпустил.

Потрясённый, Вячко молчал. Он представлял мрачные тёмные подземные ходы, которых никогда не достигал солнечный свет, и запертых в пещерах людей.

– И как вы спаслись?

– Мы не спаслись, огонёк. Духи забрали наши цвета, наши краски, наши лица и волосы. Мы стали белыми, как пещерные рыбы стали бояться света, точно летучие мыши. Ты видел меня настоящую. Скажи, ты испугался? Тебе было омерзительно моё настоящее тело?

Вячко отвёл взгляд.

– Поэтому ты крадёшь чужое обличье? Потому что твоё собственное пугает обычных людей?

– Нет. – Неждана покачала головой и отставила кружку в сторону. – Я ношу чужое лицо, потому что моё собственное проклято. Мой народ попал во власть духов ночи и подземных вод. Мы противны свету и солнцу. Если мы появимся на солнечном свету в своём истинном обличье, то тут же умрём.

Рдзения, Совин

Дара рассказала королевскому целителю всё, что знала о Хозяине леса и его чарах. Поведала она об озере с золотой водой, о поющей богине в реке Звене, о чудесных лесных тропках, что могли провести за короткое время в любую точку леса. Показала она и те знаки, что выучила, Стжежимир записал их все с превеликим любопытством. Дара разъяснила ему значение тех знаков, что понимала сама, а остальные они решили изучить со временем вместе.

Дара рассказала о том, как Хозяин избегал встреч и приближался к ней только во снах, о том, что выгнал из Великого леса и больше ничему не обучал.

– Так зачем он сделал тебя лесной ведьмой, если вскоре прогнал? – недоумевал Стжежимир.

И только об этом Дара смолчала. Вместо этого она спросила сама:

– Зачем ты хотел заполучить знания лесной ведьмы? Чтобы свергнуть короля и Охотников?

Целитель посмотрел на неё во все глаза, и это был первый раз, когда он искренне и весело рассмеялся.

– Вороны успели заморочить тебе голову, – проговорил он.

Внешне Дара сохранила спокойствие.

– Мне всё равно, кто будет править Рдзенией, но… я бы, пожалуй, хотела избавиться от Охотников. А ты нет?

Стжежимир облизнул губы и резко закивал.

– Да-да, всё дело в них. Или нет? Чародеи, должен я сказать, сами виноваты в своей участи.

Дара нахмурилась. Старик усмехнулся в усы.

– Не согласна? Ещё бы, ты просто глупая деревенская девка, которая выросла на сказках о великих чародеях, преданных подлым королём. Ты знать ничего не знаешь. А я находился здесь, в Совине всё это время. Я видел своими глазами, как сгорела Совиная башня.

Стжежимир оскорблял легко, колко, понимая, что Дара не посмела бы возразить. Она находилась в его власти и была вынуждена слушать и соглашаться со всем. Но она давно привыкла склонять голову перед теми, кто обладал большей властью, вот и на этот раз проглотила обиду.

– Так что случилось на самом деле? – Она опустила голову, чтобы не выдать своей злости.

Откинувшись на спинку кресла, Стжежимир натянул покрывало повыше. Несмотря на растопленный очаг, он всё равно мёрз. Зима в городе и вправду ощущалась иначе. Она была промозглой и ветреной, задувала в каждую щель и пробиралась под одежду. Даже в маленькой деревянной избушке на мельнице Дара никогда так тяжело не переживала холода.

– Чародеи стали неосторожны, вот что случилось. Они хотели всё больше и больше власти, и однажды королю это надоело, а лойтурцы только этого и ждали, – ответил Стжежимир. – А я, наоборот, всегда старался оставаться в тени. Так уж вышло, что меня обучали чародейскому мастерству на Благословенных островах. В Империи всегда плохо относились к чарам, и от моего учителя – троутосца – мне передалась привычка скрывать свои способности. Так что по возвращении в Рдзению я притворялся обычным целителем, пусть и всегда использовал свой дар для лечения. Какая разница, кем тебя считают – лекарем или чародеем, – если платят одинаково хорошо? Конечно, чародеи из Совиной башни быстро меня раскусили, но не выдавали. Какое им было дело до ещё одного чародея? Нас тогда в городе было не счесть.

Королевский целитель уселся поудобнее, потом махнул Даре рукой, велев подняться.

– Не стой без дела. Возьми пучок цветов в том углу. Да-да, этих. Знаешь, как называются?

– Болиголов, – вспомнила Дара. – Для кого это?

– Для принца Карла.

Глаза у Дары стали, наверное, как два блюдца, и Стжежимир вновь расхохотался.

– Но болиголов опасен…

– Если не грызть его как морковку, то не отравишься.

Он вздохнул, как если бы говорил с непроходимым дураком, и пояснил:

– Принимать нужно капельку на самом краешке ножа вместе с порошком солодкового корня. Помогает от головных болей, костной ломоты и мужской немощи.

Услышав последнее, Дара едва не прыснула от смеха.

– Значит, у принца Карла… голова болит? – заключила она.

– Не твоё дело, что у него болит. Возьми ступку, пестик и начинай толочь.

Дара принялась за дело, сокрушаясь, что нельзя скормить болиголов ратиславским князьям или Охотникам, отправив их прямиком в объятия к Моране.

– Почему ты считаешь, что чародеи во всём виноваты?

– Потому что будь они умнее, так давно бы взяли быка за рога, точнее, короля Часлава за его корону, и вправили бы ему мозги на место, – сердито ответил Стжежимир.

Дара нахмурилась, оглянулась на Стжежимира и продолжила толочь.

– Не глазей по сторонам! – одёрнул её целитель.

От крика Дара вздрогнула, уставилась в ступку и постаралась сосредоточиться на деле.

– Я говорю, что лойтурцы не за один день уговорили Часлава избавиться от чародеев. Это началось задолго до Хмельной ночи. Совиная башня посчитала себя важнее королевского замка. Так, собственно, и было, но королю это не могло понравиться. Чародеи указывали ему, с кем вести войну, а с кем заключить мир, они убирали неугодных им людей из его окружения и однажды прокляли посла из Лойтурии на глазах у десятков людей. Наверное, это сошло бы им с рук – чародеи легко бы одолели лойтурское войско в открытом бою, – но после старейшины башни пожелали вновь войти в Совет Старшей Совы.

– Что ещё за совет?

Пестик легко стирал траву в порошок, но Даре это занятие быстро наскучило. Ей и прежде не нравилось работать на кухне и возиться с готовкой, куда легче ей давался тяжёлый труд на пропитанной мукой мельнице, когда мышцы сводило от усталости и тело стонало. В лесу тоже не удавалось долго сидеть на одном месте, Хозяин всегда находил для неё дело. Но жизнь в княжеском тереме или в доме целителя наводила тоску. Стжежимир не учил плести заклятия, а заставлял готовить снадобья для богатых рдзенских господ и без конца болтал:

– Знаешь, где было первое поселение в Совине? Откуда пошёл город?

– От замка, – предположила Дара. – Князья обычно сначала строят детинец, а вокруг уже город растёт.

– Только не в Совине. Замок воздвигли многим позже, когда город уже разросся. Вначале все дома строили вокруг озера, где стояла Совиная башня. Говорят, что раньше на этом месте рос густой лес и в его чаще жила могущественная ведьма. Она разрешила князю Вышеславу основать город, но править они должны были вместе – люди и чародеи – на равных. По крайней мере, так говорится в былинах, а вот чародеи из Совиной башни считали, что это была не чародейка, а древний могущественный дух, а то и вовсе богиня.

Пестик чуть не выпал из пальцев.

Стжежимир хитро прищурился, наблюдая за ней.

– Догадываешься, к чему это я?

Дара упрямо промолчала и продолжила толочь.

– От некоторых чародеев из башни я слышал, что озеро было некогда источником золотой силы, что поэтому и появилось так много чародеев в Рдзении. Былины рассказывают, что первые совинские князья часто рождались больными, тогда их купали в озере у башни, и они мгновенно выздоравливали и становились могучими воинами. Со временем сила иссякла, но ещё лет двадцать назад в воде иногда замечали яркие всполохи.

– Значит, Великий лес когда-то доходил до этих мест, – задумчиво произнесла Дара.

– Не думаю. Скорее всего, здесь был другой лес, не менее могущественный и полный духов. Только со временем люди вырубили его.

– Почему духи это позволили? Леший уничтожил бы любого…

– Может, тогда люди были так же сильны, как и духи? Может, они испили золотой воды в озере, подобно тебе? Если бы ты была не одна, если бы существовало десять, двадцать, сорок чародеек, равных тебе по силе, смогли бы вы вместе одолеть лешего?

Дара задумалась и пожала плечами. Ей, как и всем в Заречье, лесной Хозяин казался могущественнее всех на свете. Он не был равен ни чародеям, ни людям. Он являлся созданием Нави, и потому нельзя было его даже сравнивать со смертными существами.

– Но почему люди не захотели жить в мире с духами и править наравне?

– А почему чародеи башни и король не поделили власть? Потому что люди всегда желают большего.

– Получается, лойтурцы подговорили короля Часлава избавиться от чародеев?

– Это было несложно. Чародеи имели слишком большую власть в стране и без конца напоминали королю, что он никто в собственном государстве, а храм считал чародейство греховным. Часлав не посмел бы избавиться от чародеев: они защищали наши границы от вас, ратиславцев, но лойтурцы пообещали поддержку со стороны Охотников, тогда Часлав и решился.

На некоторое время Дара забылась, запутавшись в собственных мыслях, и толкла в ступке болиголов. Пока работали руки, размышлять было легче.

– Значит, ты хочешь найти это озеро? Но зачем тебе я?

– Озеро искать не надо, оно где было, там и осталось, а вот силы в нём нет ни капли. Я много лет искал источник на месте Совиной башни, но так ничего и нашёл. Тогда я подумал, что знай я больше о лесных ведьмах из Ратиславии, то быстрее бы понял, в чём особенность этой силы. Сам я уже не молод, до Великого леса мне добираться трудно, поэтому отправил Милоша. Он, конечно, бестолочь, но всё-таки у меня учился, многое знает, смог бы понять, что и как устроено в Великом лесу. Но видишь, как вышло, лесная ведьма пришла ко мне сама, – он развёл руками, сам будто не зная, как теперь поступить.

– Думаешь, я смогу найти источник?

Стжежимир пожал плечами.

– Кто знает? Сходи к Совиной башне, поищи. Может, тебе он откликнется.

– Почему ты считаешь, что у меня получится?

– Потому что ты лесная ведьма. Если на месте города когда-то рос лес, в котором существовали те же силы, что в Великом лесу, а заклятия, связывающие источник и духов похожи, то…

Целитель запнулся, постучал пальцами по столешнице.

– Твою сестру обжёг меч Охотников, хотя она и не ведьма. Она сказала, что все в вашей деревне какие-то особенные. Это из-за вашей поющей богини?

Дара пожала плечами.

– Раньше я об этом не задумывалась, в Заречье все к этому привыкли, будто так и надо. Есть у наших людей дар, ну и есть. Но теперь понимаю, что это всё одно: озеро, поющая богиня и та сила, которой обладает Хозяин леса. А Совиная башня… Там не опасно?

Стжежимир нахмурился, ожидая разъяснений.

– Если Охотники сожгли её, то они не желают там никого видеть.

– Так будьте осторожны и не попадайтесь никому на глаза, – раздражённо произнёс целитель.

«Будьте».

Значит, Милош пойдёт вместе с ней.

– Ты закончила? Сколько можно возиться? – Стжежимир поднялся с кресла и подошёл к столу, чтобы проверить работу. – Ты посмотри, сколько грязи. Толочь надо усерднее, но аккуратнее. Дай покажу.

Ратиславия, Златоборск

На улице ещё не рассвело, когда Вячко нашёл Ярополка в покоях отца за столом, заваленным письмами и картами. Было свежо, ставни оказались распахнуты. За окном парил предрассветный сумрак. На столе горели свечи, а по углам комнаты клубилась тьма.

– Ты уже слышал? В Нижинском княжестве продолжаются нападения. Отряды Шибана сжигают деревни и…

Ярополк поднял голову, отрываясь от чтения.

– Конечно, слышал.

– Что будем делать?

– Ждать приказов отца. – Брат выглядел мрачным, уставшим, под глазами залегли тени. – В отличие от тебя, я не действую за спиной у Великого князя.

Вячко стерпел, промолчал.

– А пока?

– А пока ты мог бы заняться делом и вылезти из библиотеки, – огрызнулся Ярополк. – Мне пришлось посылать на старгородский тракт Горыню. Твоя дружина этого не одобрит.

– Раз на то пошло, ты сам велел мне разузнать про Змеиного царя. Чего ты ещё хочешь?

Снежный князь скривился.

– Чтобы тебе самому это было нужно. В том-то и дело, что ты являешься только по моему приказу. Ну и сегодня… зачем пришёл?

Вячко замялся, понимая, что брат был прав. Но он пришёл по делу, пусть и далёкому от государственных.

– Ты говорил о записях Горяя. Мне хотелось бы их прочитать.

– С чего такой интерес?

Вячко не стал скрывать от брата правду. Он рассказал, что выяснил о найденном крылатом змее, о летописях и о ящерах-крадущих-солнце.

– Значит, эти дикари из-за Великого леса родом отсюда? – насторожился Ярополк. – Ведьма не сказала, хотят ли они вернуться на родину?

Вячко помотал головой.

– Как я понимаю, она сама с трудом сбежала из пещер. Её народ не способен находиться на солнечном свету, но ведь каждый стремится домой, разве нет?

– За дом надо уметь сражаться. Раз они потеряли свою землю, так больше не имеют на неё права. Хорошо, если солнечный свет на самом деле их убьёт. Хватит с нас рдзенцев и степняков.

Вячко промолчал, не зная, что сказать. Слова брата показались жестокими, но и поспорить с ними было трудно.

– Так что с записями Горяя?

Брат отцепил ключ от связки на поясе и вручил Вячко.

– Это от сундука, что стоит в моих покоях у самой постели. Но я могу и сам рассказать, о чём писал Горяй. Присаживайся. Может, поедим? Я ещё не завтракал.

Против трапезы Вячко не возражал, и Ярополк позвал холопа, велел ему принести завтрак на двоих.

Вместе братья расчистили стол от бумаг, сели. Вячко скрестил руки на груди, ёжась от холода. В покоях давно не топили.

– Как ты не задубел тут до смерти?

– Прохладный воздух бодрит и помогает лучше думать, – пожал плечами Ярополк. Он, верно, привык к лютому морозу после долгих лет, проведённых на севере.

– Так что с Горяем?

– Помнишь, он время от времени брал нашу кровь? Когда мы были детьми, Горяй плёл для нас обереги, заверял, что наша кровь сделает их сильнее.

Вячко кивал и неохотно жевал кашу. С тех пор как он вернулся в столицу, все кушанья казались ему безвкусными, и часто он даже забывал поесть.

– Так вот, брехал Горяй, как голодная псина зимой. Он изучал нашу кровь: всех нас троих, Мечислава тоже.

– Потому что мы внуки Златы? – догадался Вячко.

Брат улыбнулся.

– Именно. А ещё потому что потомки Вышеслава. Он считал, что в нашем роду есть особая сила. Первородная, древняя, та, которой дышала земля в первые свои дни. Это он так написал, сам бы я такую ерунду не придумал.

– Быть может, это не ерунда, – задумчиво произнёс Вячко.

– Их смысл, может, и нет, а вот сами выражения… – Ярополк насмешливо улыбнулся, но лицо его оставалось усталым, мрачным, голубые глаза потухли.

– При чём тут Вышеслав?

– Смотри. – Ярополк откусил ломоть хлеба с куском солёной рыбы. – Вышеслав был первым князем в роду, о котором нам известно. Если верить былине, то он женился на Старшей Сове.

– На ведьме, – рот у Вячко невольно дёрнулся от злости, и перед глазами встало бледное лицо с тёмными глазами.

– Ведьме, которая основала Совиную башню, – глаза Ярополка сверкнули. – Ведьме, которая правила духами в диком лесу. Никого не напоминает?

– Ну…

Прежде никогда Вячко не замечал ничего общего между былиной о Старшей Сове, князе Вышеславе и сказаниями о своей бабке. Злата жила совсем недавно, её помнили отец и Горыня, у неё учился Горяй. Вячко унаследовал её огненные волосы, Ярополк даже видел её в раннем детстве. Злата была настоящей. Но Вышеслав жил так давно, что никто не мог сказать, как он выглядел, никто не мог даже быть уверен, что он вправду существовал. Что уж говорить о Старшей Сове?

– Именно, – улыбнулся Ярополк, наблюдая, как вытянулось от удивления лицо Вячко. – Кажется, она тоже была лесной ведьмой.

– Погоди, но это же всё случилось в Рдзении. Откуда лесная ведьма могла там появиться?

– Кто знает, что было при Вышеславе? Это произошло несколько веков назад. Может, Великий лес тогда доходил до берегов Модры? Может, лесных ведьм раньше было больше? Горяй считал, что это всё связано. В нас течёт кровь Вышеслава, мы и рдзенские короли ведём род от одного предка. Но ещё любопытнее, что Горяй изучил кровь новой лесной ведьмы, и оказалось, что у нас много похожего. Кровь – не водица, как говорится. – Гулкий его голос хрипло сорвался на смех.

– То есть? Мы родственники?

– Не дай бог, это было бы весьма печально. – Улыбка Ярополка помрачнела. – Дарина – лесная ведьма, как и наша бабка. Они носят силу, дарованную лешим. Горяй написал, что если объединить силу Златы и Дарины, то выйдет нечто… особенное.

Вячко догадался, к чему клонил брат. Снежный князь был слишком упрям, чтобы отказываться от задуманного.

– Ты хочешь, чтобы она родила тебе ребёнка?

– И не одного. Это усилит наш род.

– Император не позволит. И конунг Гудрёд объявит тебе войну, если обидишь его дочь.

– Я пока не собираюсь жениться на Дарине. Отец узаконил тебя, я поступлю так же с нашим ребёнком. А потом – кто знает?

От этих слов Вячко скривился. Да, Великий князь признал его сыном, только каждый спешил напомнить ему, что он родился от безродной служанки.

– Значит, тебе узаконить детей кметки можно, а мне нельзя было жениться на Добраве?

В груди заклокотало.

– Лесной ведьмы, а не кметки. Злату признали святой. Кто знает, кем станет Дарина?

«Ярополк не остановится ни перед чем».

– И что собираешься делать с этими детьми? Наплодишь войско чародеев и объявишь войну всем соседям?

– Ты непроходимо туп, – заявил Ярополк, на что Вячко только больше нахмурился. – Одними чародеями государство не защитишь. Посмотри, к чему это привело Рдзению. Нет, я хочу усилить княжеский род, объединить княжества под единым правителем. Знаешь, кого я вчера отправил в темницу? Боярина Рознега из Нижи. Он, оказывается, ещё весной продал свои земли и переехал в столицу. А знаешь, кто любовница Рознега? Рабыня из вольных городов. И весь прошлый месяц этот сукин сын уговаривал отца отправить мою дружину в Лисецк и оставить Снежный город без защиты. А вчера брат Рознега угрожал призвать своих людей – почти тысячу человек – обратно из ополчения, если я не освобожу предателя. И это, Вячко, происходит в военное время. Мне, князю, угрожает какой-то захудалый боярский род. А представь, что будет, если князь Чернек вдруг потребует у отца больше земель, раз он разрешил ему расположиться с ополчением в Лисецке? Или если сейчас старгородский князь Влоджемиж вступит в заговор с рдзенцами? У нас будет недостаточно людей, чтобы усмирить их. Нет, нужно покончить с посадниками и другими князьями. Ратиславией целиком должен управлять один род и один князь, с княжествами пора покончить.

Вячко всё ещё не понимал до конца ход его мыслей.

– И какой будет толк от нескольких чародеев в семье?

– А подумай, какой толк был от нашей бабки? Злата – святая, что в Ратиславии, что на Благословенных островах. Она смела войско Рдзении и заставила самого Императора признать её великой княгиней. Её боготворят, ей прощают даже чародейство, неугодное Создателю. Я сделаю то же с Дариной. Я устрою так, чтобы её почитали равно кметы и бояре. Может, тогда сам Император благословит наш брак. А даже если нет, она всё равно родит мне сыновей. Заполучив лесную ведьму в свой род, мы укрепим власть по всей Ратиславии, тогда никто больше не посягнёт на великое княжение.

«Кроме тебя самого», – подумал с недовольством Вячко.

Пусть он всегда знал, что ему не унаследовать престола в Златоборске и он должен быть рад просто оставаться сыном, а после братом Великого князя, но что-то грызло его изнутри, когда он слушал речи Ярополка.

Поганую зависть стоило гнать прочь. Ярополк был старшим из братьев. Отец считал его хорошим правителем, и Вячко не должен был даже помышлять о дурном.

– А если у вас не родятся чародеи? Мы хоть и внуки Златы, но колдовской силы у нас нет.

– Об этом у Горяя тоже есть записи. – Тень недовольства пробежала по лицу Снежного князя. – Он писал, что дед поборол Змеиного царя благодаря своей особой крови и что она течёт в нас с древних времён. И нашего дядю, старшего сына Ярополка, прозвали Вещим не просто так. Значит, один из их сыновей всё-таки был чародеем.

– А ты не задумывался, почему бабка отреклась от лешего? – с ядовитым ликованием спросил Вячко. – Отчего признала Создателя, принесла его веру в Ратиславию?

– Потому что это было полезно для государства, – рассудил Ярополк. – Откажись она целиком и полностью от языческого прошлого, так отреклась бы и от чародейства, но между тем учеников она себе брала.

Вячко упрямо покачал головой. Ярополк усмехнулся.

– В народе любят Злату, полюбят и новую лесную ведьму, а именно это и важно – кого поддерживает народ.

– Скренорцев они ненавидят, но между тем ты притащил их в столицу. Представляешь, что начнётся, когда узнают, что ты отдал им Мёртвый город?

– А где ты ещё возьмёшь людей? Потому что нам их не хватает.

Вячко нахмурился и промолчал. Сказать ему было больше нечего, поэтому он забрал ключ от сундука и прошёл к двери.

– Вячко, – окликнул его брат. – Если хочешь помочь, подготовь всё к Ночи костров и договорись с Пресветлыми Братьями, чтобы не мешали празднику.

Порой Вячко не понимал, почему из всех братьев его считали самым безрассудным и безответственным. Ярополк решил отпраздновать языческий праздник в столице, хотя Ночь костров запретили много зим назад и разве что только старики помнили о былом порядке.

– Ты вправду собрался праздновать её? Пойдут пересуды, тебя заподозрят в язычестве.

– Достаточно того, что я каждый день кланяюсь солу в храме. – Лицо Ярополка походило на маску, и трудно было понять, что он чувствовал, во что и в кого на самом деле верил. – Пресветлые Братья не смогут защитить столицу, даже если каждый из них возьмёт топор в руки. Боги предков куда благодарнее, так почему бы не обратиться к ним за помощью?

Рдзения, Совин

За всё время, проведённое в Совине, Дара ни разу не видела Горицу довольной. Вот и теперь она сердилась, пытаясь отыскать соль.

– Константином-каменоломом клянусь, я её всегда оставляла на этой полке. Никто не брал? – грозно спросила она, ни к кому лично не обращаясь. На кухне не было никого, кроме Дары, но Горица старалась делать вид, что не замечала её.

Неприязнь их была взаимной.

Борщ у кухарки выходил на диво хороший, но Дара ела, сохраняя недовольное выражение лица назло Горице. Соль она не брала, но подозревала, что её украл домовой. Дух успел обжиться на новом месте, но остался не слишком доволен приёмом. Его миску с молоком убрали, а когда Дара намекнула, что домовому это не понравится, Горица высокомерно заявила, что духов в Совине не было и никогда не будет. Раскрывать правду не стоило, да и наблюдать за проказами домового оказалось весело. Дух принялся вредить кухарке всеми возможными способами, а свою спасительницу, наоборот, не трогал: она оставляла ему хлеба и мяса на ночь под лавкой.

Дара вышла с кухни и остановилась в растерянности, не зная, куда деться, когда услышала позади скрежет замка. С улицы в дом зашёл Милош. Вид у него был потерянный, уставший, но при встрече он улыбнулся, отчего на щеке появилась ямочка.

– Здравствуй, – негромко проговорила Дара.

– Вечер добрый, – отозвался он и подошёл чуть ближе. – Как занятия?

– Пока больше рассказываю я, чем твой учитель.

Улыбка у него вышла невесёлой.

– Знаешь, чему он научил меня в первую очередь?

Дара наклонила голову набок, и короткая коса коснулась её плеча.

Милош в задумчивости протянул руку, взял косичку и помахал кисточкой, щекоча кончиками волос щёку Дары.

– Тебе пора перестать носить косы. Рдзенские девушки в твоём возрасте так не делают.

– Я не рдзенка.

– Об этом лучше не кричать на улицах Совина.

Дара вздохнула, закатывая глаза.

– В этом все вы – рдзенцы. Никто у нас в Заречье не оскорблял тебя за то, что ты рдзенец.

– Радость моя, – промурлыкал он, – ты больше всех обзывала меня рдзенским псом и подлым гадом.

– Скажешь, ты не подлый гад?

Он склонился над ней. Пусть Дара и не была мала ростом, но Милошу всё же пришлось нагнуться, чтобы их глаза оказались напротив.

– В этом, душа моя, мы с тобой очень похожи. Одного поля ягоды, – прошептал он совсем рядом с её губами. Слова горчили, отравляли не хуже болиголова. – Пойдём, покажу тебе кое-что.

Он стал подниматься по лестнице, не оглянувшись, чтобы проверить, пошла ли она следом. Дара в сомнении посмотрела на спину чародея, но ноги уже понесли её наверх.

Милош провёл Дару в свою ложницу.

Девушка расправила плечи и гордо подняла голову, заходя внутрь. Было темно, и Милош поспешил куда-то к стене, щелчком пальцев зажёг свечу на маленьком столике. Дара обвела взглядом простые светлые стены и скромную кровать, кроме неё, было лишь с десяток книг на полках и большой сундук, где, пожалуй, хранилось немало щегольских нарядов, в которых любил покрасоваться Милош. Но кроме этого – ничего. Вот бы разочаровалась Ждана, считавшая, что нашла Весе богатого жениха.

Милош насмешливо улыбался, стоя у стены.

– И не страшно честной ратиславской девушке оставаться наедине со рдзенским змеем? – проговорил он с коварной улыбкой.

Дара посмотрела прямо ему в глаза с нескрываемым вызовом.

– Ты же сам сказал, что мы одного поля ягоды. Так, может, это тебе меня стоит опасаться?

– Что, замараешь мою юношескую добродетель?

Не выдержав, Дара прыснула от смеха.

– Если бы она у тебя была! Так что ты собирался показать? Надеюсь, не остатки этой своей добродетели.

Милош хмыкнул и достал с полки почти под самым потолком деревянный ларчик, многим меньше того, в котором хранилось некогда фарадальское чудо.

– Что это?

– Лойтурская поделка. Они умеют мастерить такие игрушки, которые сами поют песни. Но эта давно сломана, – пояснил юноша.

Он опустился на край постели, похлопал по покрывалу, приглашая сесть рядом. Дара села слишком близко, упрямо поджав губы. Если он рассчитывал, что она поведёт себя как скромная барышня и останется стоять в стороне, то ошибался.

– И зачем тебе этот сломанный ларец? – спросила она.

Милош поднял палец к потолку, призывая её к вниманию, а затем будто выбил дробь в воздухе и свёл пальцы вместе. Дара пригляделась и увидела сотканную из света нить, что протянулась от горящей свечи. Чародей обвязал ей ларец, и вдруг заиграла тихая мелодия.

Немой возглас сорвался с губ Дары. Звук шёл из ларца. Без музыкантов, без свирелей и гуслей играла песня.

– Как такое может быть?

– В чарах важно научиться распределять силу от одного к другому. Все заклятия требуют живой силы, и если не хватит источника…

– То заклятие заберёт твою собственную жизнь, – припомнила Дара. – Мне рассказывал об этом один чародей. Но я о другом: как может сама по себе играть музыка? Что это за заклятие?

Милош засмеялся, и зелёные глаза его стали ещё ярче обычного.

– Это не заклятие, а наука. Лойтурцы способны на многое. Этот ларец сломан, но с помощью чар я заставляю его работать.

– Я слышала, что они башковитые, но чтоб настолько! – восхитилась Дара. – И это всё может работать без чар? Если его починить?

– Да, – подтвердил Милош и вдруг резким движением порвал нить между ларцом и свечой. – А теперь попробуй сама.

Дара посмотрела на него почти испуганно. Она творила колдовство и куда более мощное, чем это, но каждый раз оно выходило само собой, и ей не приходилось задумываться, откуда идёт сила. Когда же она пыталась сплести тонкое заклятие, то получалось это всегда плохо, хотя она приноровилась чинить защитную сеть в Великом лесу.

– Боишься? – прошептал совсем рядом Милош, расплываясь в довольной улыбке.

– Нисколько, – с вызовом ответила Дара и вместо того, чтобы забрать ларец, наклонилась чуть вперёд.

– Тогда давай, покажи, что умеешь. – Он взял её ладонь и положил поверх деревянной крышки. – Тяни силу от свечи.

Дара улыбнулась с притворным самодовольством, но внутри неё всё переворачивалось и ухало, как если бы она кубарем катилась с крутого холма. Она повернулась к свече, потянулась рукой, попыталась ухватить нить света, и тогда Милош провёл губами по её щеке, коснулся языком уголка губ.

Ларец заиграл, тут же закашлял, подавившись простенькой песней, и замолк.

Вдруг дверь приоткрылась, в щель просунул голову Ежи.

– Милош, мне надо с тобой поговорить.

Чародей подскочил на ноги.

– Ежи, – выдавил он хрипло и проговорил чуть раздражённо: – Слушай, давай попозже.

Руки у Дары дрожали.

– Я пойду. – Голос сделался ей не послушен.

Дара не увидела лица Милоша, чтобы понять, жалел ли он об её уходе или нет. Трусливо она выскочила из комнаты и после весь вечер злилась на себя за побег. Она показала Милошу свою слабость, призналась, что была бессильна против него, против его обаяния и ласки.

И это после всего, что между ними случилось.

Потерянная, разбитая, Дара вернулась на кухню. В большой печи, что грела своим теплом и кормила всех в доме, потух огонь. От одного простого заклятия.

Глава 3

Рдзения, Совин

Месяц листопад

Город был пустым, серым. Каменные стены нависали над узкими улочками, днём по мостовой текли помои и талая вода, а к закату всё это замерзало, и прохожие падали на льду, ломая руки и ноги. Последнему были очень рады местные лекари, которых в Совине жило немало: почти все они приехали с Благословенных островов после Хмельной ночи, когда чародеев не стало и возрос спрос на обычных целителей. Целители в основном жили на улице Подмастерьев, там лавочек, в которых продавали мази и порошки, было так много, что с улицы шёл резкий запах трав, серы и почему-то коровьего навоза. Речной пронизывающий ветер разносил во все стороны смрад. В Златоборске пахло не лучше: так же скотиной, потом, железом, мясом, гарью, хлебом, навозом и борщом. Но тот город казался живым, и запахи его пусть резали нос, но тоже были живыми, яркими, наполненными цветами и звуками.

Совин давно умер.

Покрытый снегом и льдом, в нахлобученной сверху шапке серых облаков, наводнённый людьми, кутавшимися в тёплые одежды, он всегда был многолюден. Но никого, кроме людей, в столице не было. Не сверкали золотыми светлячками сердца навьих духов, не перешёптывались ветра между собой, не щебетали воды.

Столица была величественной и пугающей. Она взирала сверху, с самих макушек замковых башен, на огромное своё раскинувшееся по берегу Модры тело, и Дара боялась поднять глаза к замку, боялась встретиться взглядом с чудищем, что возвышалось над ней. Город прогнал всех тварей Нави и сам обратился в огромное каменное чудище, и чем дальше забредала Дара по его улочкам, тем плотнее Совин сжимал когти вокруг, точно норовил раздавить, зажать между домами.

Когда-то это казалось Даре невиданной роскошью: построить целый город из камня. Теперь это пугало: в Совине она будто оглохла. Вода, земля, небо – всё вокруг молчало, всё вокруг было неживым и сливалось в одно пятно.

Несколько седмиц Вороны не давали о себе знать, но минувшим вечером Дара нашла бересту на кухонном столе. Красивым почерком были написаны всего два предложения:

«Дом троутосца Михала на Кривой улице. Завтра утром». Потеряться в большом городе оказалось в разы легче, чем в самом глухом буреломе. Даре пришлось не раз и не два спрашивать дорогу у прохожих. Горожане, заслышав её ратиславский говор, смотрели с презрением, отвечали неохотно, как от настырной собаки отмахивались.

– Грёбаные ратиславцы. – Один старик плюнул ей под ноги. – Ничего тебе не скажу, курва. Убирайся лучше из Совина!

Дара сжала пальцы, с трудом сдерживая рвущиеся наружу чары. Она не должна колдовать. Ей придётся быть осторожной, терпеть оскорбления и унижения. Ещё наступит её время. Она придумает, как защитить себя и сестру от Охотников, от Хозяина леса, от любого, кто теперь имел над ней власть. Но пока что она должна была терпеть.

В итоге её провёл мальчишка лет десяти.

– Тата говорит, что все ратиславцы ерикотики.

– Котики? – Дара удивлённо вскинула брови.

– Не, ерикотики. – Мальчишка посмотрел на неё как на дуру. – Это плохо. Ну, вы не любите Создателя, и за это вас надо сжечь. Это называется ерикотики.

Дара споткнулась и наступила в лужу, брызги полетели в разные стороны.

– Сжечь? Нас?! – Она отряхнула подол и сложила руки на груди, скорчив сердитую мину. – Зачем ты тогда мне помогаешь, если я ерикотик?

Мальчишка поковырял пальцем в носу, разглядывая Дару, съел козявку, обсосав грязный палец, и что-то решил для себя.

– Не, ты вроде ничего, не похожа на ерикотика, больше на троутоску.

– А ты их много видел?

– Видимо, побольше твоего, – важно вздёрнув нос к небу, заявил мальчишка и пошёл дальше. – Вот, это дом троутосца, только ты с ним осторожней…

Они остановились у старого высокого здания, серого, будто бы безжизненного. Печная труба покосилась, ставни были крепко закрыты на всех окнах, а тропинка к крыльцу заметена снегом. Никто, кажется, давно не выходил из дома на улицу – снегопад прошёл два дня назад.

– Почему нужно быть осторожней?

– Ну, – мальчика хлюпнул носом, – он вредный, гоняет всех мальчишек и бьёт клюкой. А ещё мама говорит, что он пропил даже собственную душу.

Поведя бровью, Дара сделала шаг к дому Михала. Что ж, вряд ли бы честный человек связался с Воронами. Другое дело – отчаявшийся пропойца.

– Спасибо. – Она посмотрела через плечо на мальчишку.

– Ага. – Он снова хлюпнул носом. – Бывай, не ерикотик.

Дождавшись, чтобы мальчишка ушёл, Дара подошла к двери, постучала, и из груди невольно вырвался глубокий вздох. Зачем она это делала? Какая из неё знатная барышня? Какая из неё супруга принца? Она всего лишь девчонка с мельницы.

Из-за двери послышались шаркающие шаги.

– Кто?

Как она могла представиться? Посланницей оборотней? Ученицей королевского целителя?

– Дарина, – глухо произнесла девушка.

Дверь распахнул небритый черноволосый мужчина, оглядел Дару с головы до ног.

– От этих? – на неё дохнуло перегаром.

– От Чернавы, – кивнула она. Мышцы свело. Почему она так переживала? Почему так отчаянно не желала переступать порог? Точно вся её суть сопротивлялась новой игре, новой лжи, на этот раз слишком опасной. Она никогда ещё не шла против государей. Она убегала от них.

– Заходи.

Порог остался за спиной, дверь закрылась с громким хлопком.

Михал, громко шаркая, ступал за Дарой, и она с трудом сдерживалась, чтобы не обернуться.

Огонь в большом, чёрном от копоти камине не горел. В доме было не многим теплее, чем на улице. Ветер задувал по углам. Сквозь щели в ставнях проглядывал дневной свет, и видно было, как пыль взлетала в воздух от каждого движения.

На деревянном кресле громоздилась куча тряпья. Она зашевелилась, как только Дара подошла ближе. Чёрные глаза выглянули из-под шерстяного одеяла.

– Наконец-то.

Тряпки полетели на пол. Чернава стряхнула с себя всё, кроме серого одеяла, обмоталась им, выпрямилась и приняла столь внушительный вид, точно была облачена в шубу из горностая. Плечи женщины оголились, растрёпанные с проседью волосы Чернава поправила рукой.

– Ты жива, – вырвалось у Дары с облегчением. В глаза бросился свежий шрам на левом плече.

– Охотникам меня просто так не достать, – ухмыльнулась ведьма. – Уж сколько раз пытались. – Она оглянулась на хозяина дома. – Михал, зажги огонь.

Хозяин не сдвинулся с места.

– Чего ты ждёшь? – недовольно переспросила Чернава.

– Сначала заплати за дрова.

Чернава вскинула бровь, и глаза её загорелись золотым ведьмовским пламенем.

– Кажется, плату ты получил более чем достаточную, Михал.

– Вы заплатили за моё имя и происхождение, а не за то, чтобы я прислуживал.

Наблюдая за перепалкой, Дара старалась не шевелиться. Сколько оскорблений сможет вытерпеть Чернава? После каких слов или действий она заставит Михала расплатиться?

Не пришлось долго ждать ответа. Чернава даже пальцем не пошевелила. Лицо мужчины исказила гримаса, он вдруг схватился за голову, упал на колени.

– Хватит!

Лёгкая улыбка коснулась губ Чернавы.

– Михал, ты влачишь убогое существование. – Она повела длинными пальцами, и мужчина покатился по полу, держась за голову. – И ты сдохнешь в нищете, если мы тебе не поможем. – Легко играя с нитями заклятия, Чернава развязала узлы. Мужчина поднял голову, лицо его опухло, глаза покраснели и налились кровью. – А мы не будем помогать тебе, Михал, и тем более платить, если ты продолжишь дерзить и не подчиняться нашим приказам. Ясно?!

Лёгкий кивок, опущенный пристыженный взгляд. Михал утёр нос и поднялся с пола, сгорбившись, ещё более жалкий, чем прежде. Он ушёл, хромая и шаркая драными ботинками.

– Затопи камин, Михал! – крикнула ему вслед Чернава.

Из-за стены послышалась возня.

Дара огляделась по сторонам. Всё вокруг было такое грязное, что даже присесть на лавку она побрезговала.

– Как тебе твой новый отец? – ехидно спросила Чернава.

– Этот? – Дара оглянулась на дверь. – Этот человек притворится моим отцом? – Она не сдержала презрения.

– Михал знатного рода, он готов за определённую плату признать тебя своей дочерью. Так ты сможешь войти в круг общения принца. Не сразу, но сможешь. Думаю, связи Милоша нам тоже пригодятся. Как думаешь, получится уговорить его помочь?

Из груди Дары вырвался тяжёлый вздох. Когда она согласилась стать Вороном, то даже не подозревала, что они задумали. Ей нужна была помощь, чтобы спастись от Хозяина леса, а в итоге она угодила в новую беду.

Как бы теперь избавиться от Воронов?

– Неужели ты не понимаешь, что у нас ничего не получится? Никто не поверит, что я знатная госпожа.

– Господица, – поправила её Чернава. – В Рдзении принято говорить «господица» о знатной незамужней девушке. Тебе стоит это запомнить.

– Всё равно. Мне в жизни не стать женой принца.

– Доверься мне, Дара. Я знаю, что делать.

– Неужели кто-то поверит, что это дом знатного человека?

– Нищего, но по-прежнему знатного. – Чернава пожала плечами, и одеяло спало с груди, она натянула его обратно. – Среди приближённых короля сила крови и древность рода ценятся куда больше, чем красота, ум или способности. Ты можешь быть лучше их всех вместе взятых, но без должного происхождения не будешь никогда считаться им ровней.

Дочку мельника и вправду нельзя было назвать ровней князю или королю. Даре это, может, и казалось странным, но не таким уж и обидным. Так было всегда заведено.

– Но ты хочешь, чтобы я вышла замуж за принца?

– А ты – нет? Кто не хочет стать королевой?

В растерянности Дара помотала головой, не соглашаясь, но и не отрицая. Наверное, каждая девушка мечтала править целым государством, носить лучшие наряды и драгоценности, жить в огромном неприступном замке. Вряд ли королеве стоило чего-либо бояться. Куда бы Дара ни пошла, везде её поджидали враги. Верно, потому Злата и стала княгиней: чтобы иметь власть над другими.

– Не беспокойся. Ты мало ещё знаешь о том, как всё устроено в Совине, но поверь, тебе понравится при дворе. – Чернава поднялась с кресла. Она двигалась легко, так изящно, точно по полу за ней тащилось не старое одеяло, а меховая мантия.

– Я не представляю, что нужно будет делать и как себя вести. – Дара теребила рукава рубахи, раздирая вышивку. Самой себе девушка вдруг показалась нелепой.

– Для этого есть я, – Чернава коснулась лица Дары кончиками пальцев, заправила прядь волос за ухо, и Дарина едва сдержалась, чтобы не отстраниться. – Я научу тебя всему: как говорить, как одеваться, как держать себя. Начни с простого: представляйся господицей, так положено называть незамужнюю девушку из благородной семьи. И нам стоит придумать тебе новое имя, – Чернава прищурилась, разглядывая её придирчиво.

– Чем тебе не угодило моё имя?

– Ты успела наделать шуму в Златоборске. Наверняка слухи о лесной ведьме рано или поздно долетят и до Совинской знати. К тому же благородный человек из Империи не назвал бы свою дочь Дариной. Может, Хеленой или Зофьей?

Дара поморщилась. Эти имена совсем ей не подходили. Они были властными, величественными и изящными одновременно. Имя Дарины рычало и царапало еловыми иглами кожу до самой крови.

– Мне нравится моё имя.

– Оно твоё второе, правильно? Первое, истинное всё равно знаешь только ты и твои родители.

Да, настоящее имя, как и второе, дала её мать, которую звали так же, как эту женщину. Мать, которая тоже некогда была чародейкой Совиной башни.

Черты лица, тёмные глаза, поджатые упрямые губы, даже эта морщина между бровей – Чернава была слишком похожа и слишком непохожа на дочку мельника. Она могла быть просто ещё одной чародейкой башни, но даже от одной мысли, что она являлась той самой Чернавой из Великого леса, Даре становилось тошно, и прикосновения обжигали, как раскалённая кочерга.

Слова резкие и горькие были готовы сорваться с губ, Дара почти приняла решение, когда по дому разнёсся грохот. В дверь постучали.

– Кто там ещё? – Чернава прищурилась, в миг оказалась у порога, выглянула из-за угла. – Михал, открой, – прошептала она. – Но не вздумай никому о нас говорить.

– Я похож на дурака?

– Очень.

В Даре нечто мгновенно переменилось, она действовала не задумываясь, доверившись собственным чувствам. Она приставила лавку к окну, приоткрыла ставни, готовая сбежать из дома, если понадобится.

– Да озарит Создатель твой путь! – послышалось от входной двери.

– Да не… кхе-кхех! – голос Михала сорвался, и Дару пробрал озноб. Она не могла видеть никого сквозь стену, но неведомым образом догадалась, кто стоял на пороге.

– Господин, ты…

Как Дара ни напрягала слух, больше ничего расслышать не смогла. Она обернулась на Чернаву, та застыла на месте, выпучив глаза. Черты лица обострились, нос показался огромным, точно клюв, и она вдруг напомнила всем своим видом Драгана – хищная птица, что вот-вот вопьётся когтями в жертву.

– … Видели чародея… – донёсся голос от двери.

– Нет! – рявкнул Михал. – Никаких чародеев. Это нет, вообще нет, господин Охотник. Я дома сижу, никуда не хожу.

Дару пробила дрожь. Девушка облокотилась о подоконник, пытаясь устоять на ногах.

Снова неразборчивая речь. О чём они говорили? Мог ли Михал знаком или словом выдать Дару и Чернаву? Мог ли он намекнуть Охотнику, что прямо в этом доме скрывались ведьмы?

Хлопнула дверь.

Огромной тенью Чернава пролетела по залу, оказалась у окна.

– Он не стучится в соседние дома.

– Что?

Чернава вцепилась в подоконник длинными тонкими, точно когти, пальцами, оскалилась.

– Он пришёл сюда намеренно. Он не искал чародея, он знал, что мы здесь. Нельзя дать ему уйти.

– Постой!

Дара вцепилась в одеяло, оно осталось в её руках. Створки ставней распахнулись. Чернава взлетела на подоконник, спрыгнула нагая на землю. Охотник успел только обернуться, как рука чародейки прочертила линию.

Мужчина упал, серый плащ взвился и накрыл его с головой. Охотник забарахтался, путаясь в собственной одежде, попробовал подняться. Чернава уже оказалась рядом.

Дара залезла на подоконник, высунулась из окна.

– Стой! Нас заметят! – Лихорадочно она огляделась по сторонам. Окна в соседних домах были темны, никто не услышал криков.

Хрип. Тело Охотника забилось в судорогах. Чернава стояла над ним обнажённая, безжалостная. Лицо её скривилось, жёлтые зубы ощерились в оскале, ветер развевал чёрные волосы, и когтистые руки Ворона изогнулись в страшной жуткой пляске. Пальцы, нити, снег и тьма.

– А! – Чернава вскрикнула, вдруг изогнулась, выпячивая обнажённую грудь. По телу её прошла судорога, на лбу выступила испарина.

Охотник больше не шевелился. Брезгливо пальцами ноги Чернава откинула плащ с его лица, медленно оглянулась на Дару. Глаза женщины стали совсем чёрными, черты лица смягчились. Она улыбалась блаженно, как если бы испытала невероятное наслаждение.

– Нужно, – прохрипела она. – Спрятать.

Слабой, безвольной рукой она поманила к себе Дару, и та перелезла через подоконник. Ноги подгибались, когда она приближалась к телу. Глаза бегали по сторонам. Кто-нибудь их заметил? Кто?

– Ты нас погубишь, – прошипела Дара.

– Хватай за ноги, – Чернава улыбнулась пьяно, с издёвкой. Ей был смешон чужой страх. – Я за руки. Ох, тяжёлый, курва…

Кряхтя от натуги, они протащили Охотника к крыльцу, Дара со всей дури начала бить кулаками в дверь. Михал открыл не сразу. Он был сердит и мрачен, но лицо его мгновенно вытянулось от удивления. Кажется, он сразу протрезвел.

– Создатель! Что вы…

– В сторону! – гаркнула Чернава.

Вдвоём с Дарой они втащили Охотника в дом, Михал поспешно захлопнул за ними дверь.

– Что ты натворила, ведьма?! – Одутловатое красное лицо перекосилось от ужаса, губы мужчины задрожали.

– Спасла твою бестолковую жизнь. Охотник понял, что ты врёшь. Он бы вернулся позже с подкреплением и забрал тебя на рудники на Холодную Гору.

Молча Дара обхватила себя руками. Всё повторялось. Они снова убили Охотника. Его смерть не могла остаться незамеченной. За ними придут.

– Его будут искать, – проговорила она негромко.

За ними придут. Запалят костры.

Чернава оглянулась через плечо. Она по-прежнему оставалась обнажена, но, кажется, ничуть этого не стыдилась, напротив, держалась ещё величественнее, чем прежде. Её немолодое дряблое тело показалось неожиданно совершенным, таким сильным и прекрасным, что нельзя было не позавидовать её красоте.

– Его обязательно найдут… где-нибудь в канаве с несколькими ножевыми ранениями. В Совине достаточно самых отчаянных подонков, которые даже Охотников не побоятся ради наживы.

Дрожь не проходила. Дара обнимала себя руками, пытаясь побороть озноб. К горлу подступил ком.

Михал схватился за голову, заметался от двери к противоположной стене. Туда-обратно.

За ними придут. За ними придут.

Туда-обратно.

Охотник был мёртв. Мёртв. Этого не исправить.

Туда-обратно.

За ними придут.

– Если ты будешь такой жалкой и слабой трусихой, Дарина, то однажды тоже окажешься в канаве, – процедила Чернава. – Михал, принеси простыню или мешок. Нужно спрятать тело. Дарина, помоги…

За ними придут.

– Дарина!

– Не называй меня так! – она сорвалась на визг, отскочила к стене. – Не называй меня по имени. Ты…

Чернава была слишком на неё похожа. До ужаса, до отвращения, до тошноты.

– Не называй меня по имени.

Перед завтраком Стжежимир вдруг вспомнил, что у него был ученик.

– Эй, ты, – он заглянул на кухню и ткнул в Милоша пальцем, – за мной.

В мастерской ещё не горел огонь. Вид у Стжежимира был сонный, учитель даже не накинул свой любимый бидьярский халат поверх ночной рубашки.

– Ты сегодня собирался к Чаславу Лисице?

– Сразу после завтрака.

– Тогда слушай.

Милош готов был весь обратиться в слух, но Стжежимир упёрся руками в колени, нахмурился и замолчал. И он молчал. Долго. Шевелились брови, точно мохнатые гусеницы, кривился рот, пальцы стучали по коленям, но сам Стжежимир не произнёс ни слова. Милош устал ждать, но он знал, что торопить учителя не стоило. Любое неосторожное слово могло вывести его из себя.

– Значит, так, – Учитель хлопнул себя по коленям. – Мне нужен принц Карл.

– В каком смысле?

Стжежимир взглянул на него, испепеляя взглядом.

– Я не умею читать мысли, учитель. Было бы неплохо, если бы ты объяснил…

– Мне нужно, чтобы ты втёрся к нему в доверие, – Стжежимир вдруг покачал головой, устало вздыхая. – Поверить не могу, что ввязываюсь в это.

– О чём речь?

– На, – Старик схватил с рабочего стола свёрнутую бересту и кинул Милошу, он потянулся вперёд, поймал. – Читай.

Неохотно Милош развернул бересту. Если дело касалось принца Карла, то он бы предпочёл вовсе ничего не знать.

Мелким витиеватым почерком была исписана вся береста. Милош подошёл к окну, чтобы лучше разглядеть, прочитал один раз, не поверил своим глазам и перечитал ещё дважды.

– Дару?! – вырвалось у него, наконец. – Дару?! – Ничего другого он сказать не смог, от возмущения и удивления язык у него заплетался. – Она же… она же…

– Это не я придумал, – взмахнул руками Стжежимир. – Но леший знает, вдруг что получится? К тому же чем ближе мы будем к королю, тем лучше.

– Дара в жизни не сможет притвориться знатной господицей. От неё воняет кметами.

– Значит, отмоем.

Милош с презрением бросил бересту обратно на стол. Вороны решили выдать Дару замуж за Карла. Дару! За принца! В жизни он не слышал ничего безумнее.

– Тебе самому эта затея кажется глупой, – внутри всё скручивалось, выворачивалось наизнанку.

– Послушай, я согласен, что это немыслимая глупость, – кивнул Стжежимир. – И я знаю наверняка, что у Воронов ничего не получится. Но, во-первых, нам нужно сохранять видимость дружбы с Чернавой и Здиславой. Они должны верить, что мы работаем вместе.

– А во-вторых?

– В некотором смысле в их затее есть здравый смысл. Я мог бы устроить…

Стжежимир отвернулся к окну, сцепил пальцы рук.

– Я бы давно мог устроить в замке свою Хмельную ночь. Король и вся его семья верят мне: они пьют, что я скажу, едят, что я скажу. Но… если королевский род исчезнет, мы с тобой не выиграем от этого. К власти тут же придёт кто-нибудь из членов Совета, или Лойтурия пришлёт своих наместников. Для нас с тобой ничего не изменится.

– Дара – королева? – Милош вскинул брови.

– Карл легко поддаётся любым заклятиям, ты сам знаешь. Мы можем воздействовать на его разум.

– Король не позволит.

– Король стар. Ему недолго осталось, – Стжежимир постучал пальцами по подлокотнику. – Да и с Карлом лучше поспешить. Его время тоже истекает.

– Что?

Учитель выглядел раздосадованным.

– Это всё Чернава, – произнёс он неохотно. – Она прокляла королевский род. Никто из детей короля не доживёт до двадцати лет, любой его потомок тоже. В ближайшее время род короля прервётся, так что некому будет править, кроме жены Карла. Понимаешь, почему так важно, чтобы будущие наследники были чародеями или хотя бы нашими союзниками?

– И ты хочешь, чтобы это была Дара? – фыркнул Милош.

– Это дурная затея, но послушай… Мы не можем сменить власть одной только силой. Нужно действовать хитростью, искать разные пути. Один из них пусть будет безумным, а пока Вороны отвлеклись, мы найдём другой.

– Это какой же?

– Отведи Дару к Совиной башне. Поищите там исток, о котором она говорила. А если его не осталось, то добейся дружбы принца. Сделай так, чтобы Часлав свёл вас.

– Карлу никогда на свете не приглянётся кметка.

– Ты и сам прекрасно знаешь, как легко повлиять на мысли Карла. К тому же разве ты не смог бы научить Дару, как соблазнить его?

Какая же немыслимая дурь!

Милош поджал губы.

– Мало раздвинуть ноги перед принцем. Никто не примет безродную девку в королевскую семью, – процедил он сквозь зубы.

Учитель не стал спорить.

– На это я не надеюсь. Но сам вспомни, как часто байстрюки захватывали власть? Так почему бы не посадить на рдзенский престол сына ведьмы? Мы должны испробовать всё, что можем, Милош. Нам нужно придумать десятки и десятки путей, чтобы возродить Совиную башню. Наверное, только один из этих путей окажется верным, а быть может, его вовсе не существует. Скорее всего, рано или поздно нас раскроют и казнят.

– Что ж, в таком случае подберу наряд покрасивее для встречи с Охотниками. Хочу выглядеть шикарно, когда меня сожгут на городской площади.

Ежи всегда чувствовал себя на людной улице чуть спокойнее. Когда вокруг находилось много незнакомцев, то никому не было до него дела.

После рассветной службы мать обычно отправляла Ежи на рынок, и он испытывал особое умиротворение, покупая репу и лук, торгуясь из-за мешка муки и выбирая свежую рыбу на прилавке. Для торговцев он был всего лишь ещё одним кухонным мальчишкой, которых отправляли за покупками богатые горожане. Ежи на время становился безликим, незаметным, и вряд ли хоть кто-то задерживал на нём взгляд дольше, чем на те короткие мгновения, пока он расплачивался за покупки.

Но в то утро что-то пошло не так. Нет, конечно, Ежи всегда был боязливым и даже излишне осторожным, он и сам об этом знал. Он часто не мог заснуть из-за беспокойства, лицо его покрывалось пятнами от страха, пару раз у него даже начиналась горячка просто из-за дурных мыслей. Стжежимир советовал ему пить ромашковый отвар и «меньше думать». Но в то утро действительно что-то пошло не так.

Ежи был готов поклясться, что он не ошибался. Обычно он вообще редко обращал внимание на других людей, но ратиславцев он теперь узнавал везде и повсюду, а эти ратиславцы были высокими бородатыми громилами с такими яростными глазами, какие бывают у бешеных быков. И они смотрели прямо на Ежи.

В первый раз они столкнулись у прилавка с репой. Мужики стояли прямо напротив и не сводили с Ежи глаз.

– Вам помочь? – спросил Ежи.

– Чё? – вопрос выдал мужика с головой. Рдзенец бы скорее спросил «шо?»

– Репу выбрать нужно помочь?

– Не, не, мы не жрём репу, – мужики переглянулись и пошли дальше по ряду, и Ежи бы забыл их, но заметил снова меньше чем через лучину у другого лотка. Можно было, конечно, поверить, что они, как и Ежи, выбирали нитки и иголки, но ни один из ратиславцев даже пальцем к товару не притронулся.

Если бы Ежи мог, он бы закричал от ужаса на всю торговую площадь. Но если бы он закричал, так пришлось бы потом рассказывать всем, что с ним приключилось минувшим летом в Ратиславии, и тогда его бы побили уже рдзенцы.

«Они за мной? Или за Милошем? Или за…»

Конечно, они пришли за лесной ведьмой. От бессильной злобы Ежи едва слышно застонал. От Дарины были одни беды. Если бы только он знал, как от неё избавиться.

Поспешно выбрав иголки и совсем забыв про нитки, Ежи перехватил поудобнее корзину и поспешил уйти с Торговой площади. Он хорошо знал город и мог попытаться запутать ратиславцев, если бы им пришло в голову его преследовать.

Сначала Ежи направился к уличным музыкантам, там всегда собиралось много зевак. Юноша втиснулся в толпу, расталкивая всех корзиной. Дальше к мясному ряду, где среди повозок, ящиков и бесперебойного стука мясницких ножей легко было затеряться. К корчме, где круглый день гулял народ. Никто не попытался остановить Ежи, когда он вышел через чёрный ход.

А дальше со всех ног до улицы Королевских мастеров. Ежи бежал без оглядки, задержался только на мгновение, чтобы выглянуть из-за угла, проверить, не последовали ли за ним ратиславцы. И снова бегом до самого дома.

Он остановился только у идола Пшемыслава Толстяка. Каменная морда поприветствовала его пустым равнодушным взглядом, Ежи потрепал её по затылку, постоял, пытаясь отдышаться. От дома Пшемыслава уже хорошо видно было родное крыльцо, а на нём стояла Весняна. На лице Ежи сама собой расплылась широкая улыбка. Веся тоже улыбнулась и помахала ему. Ежи уже вскинул руку, чтобы помахать в ответ, когда заметил невысокого мужчину в кожаном дублете. Незнакомец на ходу обернулся к Весе, послал игриво воздушный поцелуй.

– Бывай, красавица! – выкрикнул он на редкость противным голосом.

Ежи застыл на мгновение и смущённо опустил руку. Это мужчине в дублете Веся махала, ему улыбалась.

Незнакомец прошёл мимо Ежи, и тот наконец смог его разглядеть. Нос вздёрнутый, веснушчатый, улыбка от уха до уха, а между зубов щель.

«Вот урод».

Только когда незнакомец в дорогом дублете скрылся за поворотом, Веся заметила Ежи.

– О, ты уже вернулся! Иди скорее домой, холодно же.

«Однако ты готова была помёрзнуть, чтобы построить глазки этому щербатому уроду».

– Это кто такой был? – спросил недовольно Ежи.

– Земляк мой. Представляешь? Случайно познакомились. Ростислав спросил, как дойти до Торговой площади, а я…

– Ростислав? – переспросил Ежи.

– Да, а что? – Глаза Веси горели от радости, и от этого Ежи только больше разозлился.

– Дурацкое имя какое-то.

– Уж точно лучше, чем Ежи. Это что вообще за имя?

– Имперское, между прочим, – вспыхнул юноша.

Он уже понял, что всё испортил. Веся обиженно фыркнула и зашла в дом. Ежи уже хотел пойти следом, когда его вдруг осенило.

Ратиславец. Ещё один ратиславец, который совершенно случайно прошёл мимо их дома и совершенно случайно заговорил с Весей. Ежи взбежал на крыльцо и оглянулся по сторонам, но заметил только старую служанку соседей, которая покосилась на него как на умалишённого.

Ежи захлопнул дверь и прижался к ней спиной.

Кажется, за ними следили.

– Милош! – Он бросил корзину у порога и взбежал вверх по лестнице. В спальне друга не оказалось, в мастерской Стжежимира тоже. Ежи заглянул в последнюю очередь на кухню. Друг сидел там. – Милош, нужно срочно поговорить.

– Ты корзинку не потерял? – перебила его мать. – Мне нужна репа.

– А… а, да, сейчас.

Когда Ежи выложил все покупки на стол, Милош как раз закончил завтракать.

– О чём ты хотел поговорить?

– А, это, – Ежи опасливо оглянулся на Весю и мать. Не стоило беспокоить женщин, им лучше было оставаться в неведении. – Да это просто… потом, – он округлил глаза и всем своим видом показал, что разговор был важный, но не для чужих ушей.

Милош кивнул и поднялся из-за стола.

– Радость моя, всё было очень вкусно, – он чмокнул Горицу в щёку и прошёл мимо Веси, щёлкнул её по носу и подмигнул. Девушка залилась краской.

Ежи поспешил за другом. Когда они остались вдвоём в спальне Милоша, получилось наконец рассказать обо всём, что случилось за утро.

– Не слишком ли много ратиславцев? – от волнения у Ежи горели щёки.

Слегка хмурясь, Милош открыл ларец и принялся примерять по очереди перстни, выбирая, какие лучше подходили к его зелёному наряду.

– Может, и много. Но зачем мы им нужны?

– Разве лесная ведьма не скрывается от кого-то из Ратиславии? Они могли за ней прийти. И непонятно, что им нужно. Они хотят убить её? Или похитить? Если второе, то мы могли бы отдать им Дарину. Я сам готов её в мешок запихать.

Не сдержав смеха, Милош помотал головой.

– Подожди, она пока нужна Стжежимиру, – он открыл сундук и достал три пояса, каждый украшенный каменьями. – Какой больше подойдёт?

– Этот, наверное, – Ежи ткнул наугад в первый пояс. – Милош, у меня к тебе просьба…

– Да? – друг вскинул бровь. – А я думаю, что лучше этот, – он наконец выбрал пояс. – Больше подойдёт по цвету.

– Я хотел спросить…

Из сундука Милош достал маленькое дутое зеркало.

– Подержи, – он сунул его в руки Ежи и попытался разглядеть свой наряд в отражении, повязал выбранный пояс. – Так что ты хотел спросить?

– В общем, – Ежи от растерянности опустил зеркало, и Милош недовольно поправил его руки, заставляя поднять их выше. – Когда я был на Трёх Холмах, то нашёл там чародея.

Наконец-то Милош отвлёкся от созерцания своего отражения.

– На Трёх Холмах? Чародея? Как ты его узнал? Он колдовал?

– Он давно умер.

Между бровей у Милоша пролегла морщина.

– То есть не умер. Он проклят. Его зовут Войцех, во время битвы на Холмах он получил какое-то проклятие и теперь он мёртв, но как бы нет… он дал мне Совиный оберег, – Ежи вытащил из-под рубахи знак башни. – И попросил найти других чародеев, чтобы подарить ему покой.

Милош потянулся к оберегу, но на полпути его рука замерла. Он сделал шаг назад, точно боялся обжечься.

– Мне сейчас не до Трёх Холмов, Ежи, – он забрал зеркало и положил обратно в сундук. – У нас есть важные дела здесь, в Совине. Покидать город в ближайшее время я не планирую, и без того слишком многое упустил.

– Но, Войцех…

– Ежи, это какой-то давно проклятый, как ты говоришь мёртвый чародей. Почему мне должно быть до него дело?

– Он ведь один из ваших. Разве ты не хочешь ему помочь?

– Мне бы сначала помочь живым.

– Если бы ты попросил Стжежимира… – надежда уже почти потухла в груди Ежи.

– Ему точно не до мёртвых чародеев с Трёх Холмов.

– Но…

Милош похлопал Ежи по плечу, но взгляд задержался на Совином обереге на груди, и трудно было понять, что почувствовал при этом Милош. Он никогда не рассказывал о своём детстве, Ежи не был уверен, что друг вообще помнил жизнь до Стжежимира. В конце концов, он был совсем ребёнком, когда случилась Хмельная ночь.

– Прости, может, потом когда-нибудь, когда это всё утрясётся, – Милош открыл дверь, собираясь выйти. – И не переживай по поводу ратиславцев. Их всегда было много в городе, просто ты не обращал внимания. Мы отвыкли от столицы, пока сидели в деревне, но скоро всё станет по-прежнему.

Он ушёл, и Ежи остался один. Ему стоило спуститься на кухню и помочь матери, но совсем не было желания ни работать, ни тем более находиться рядом с Весняной, и он выглянул из окна, провожая печальным взглядом Милоша, который пошёл по улице к Огненному переулку. На улице Королевских мастеров было шумно. Портниха из «Шёлкового шлейфа» ругалась с извозчиком, какой-то мальчишка малевал углём усы каменному идолу, а Пшемыслав Толстяк кричал на него из окна. Кажется, всё было по-прежнему, но раньше Ежи не чувствовал себя настолько лишним в родном доме.

– Ах ты курва! Только мне попадись! – Пшемыслав вылил из окна ночной горшок.

Мальчишка бросил уголь на землю и отпрыгнул в сторону. Содержимое горшка попало на здорового мужика, проходившего мимо.

– Урою, сука! – выругался он по-ратиславски.

Ежи упал на пол, пытаясь скрыться. Вряд ли его успели заметить, но это было уже не важно. Он узнал этого ратиславца. Ошибки быть не могло. Под окнами стоял тот самый мужик с Торговой площади. Значит, Ежи оказался прав. За ними следили.

– Милош, сукин ты сын! – Часлав вскинул кубок, и вино едва не забрызгало его бархатный дублет. – Где тебя носило? – он выпил залпом, всучил кубок первой попавшейся девке и заключил Милоша в объятия.

Лютня играла пронзительно громко, а юноши в позолоченных полупрозрачных нарядах пели столь томно, что Милош едва смог сосредоточиться на словах Часлава. Видеть его морду было так же противно, как и полгода назад, но Милош улыбнулся очаровательно, приобнял его за плечи.

– Кня-ажич, – протянул он развязно. – Да ты соскучился, я смотрю?

Часлав провёл залитой вином рукой по волосам, заправил пряди за уши, чтобы лучше было видно золотые серьги.

– Не ожидал, что без тебя придётся хуже, чем с тобой.

– Не с кем пить?

– Пить всегда есть с кем, – поморщился княжич. – Не со всеми так весело.

Они слишком долго смотрели друг другу в глаза, Милош едва сдержался, чтобы не скривиться от отвращения.

– Долго там миловаться будете? – послышалось от стены.

В стороне сидели товарищи Часлава. Пьяные, красные от вина и уставшие от внимания девушек и парней, они развалились на подушках, некоторые уже спали. Милош не стал ждать приглашения, он прошёл в середину, вырвал из-под чьей-то головы подушку и сел на неё.

– Рад видеть, что ты не меняешься, – Часлав рухнул в объятия полуобнажённой девушки, положил голову ей на грудь и прикрыл глаза. – Где тебя носило?

– На Благословенных островах, учился целительству.

– Вылечи Премыслу запор, а то он вечно сидит с таким видом, будто седмицу просраться не может, – проговорил Часлав, довольно улыбаясь, пока девушка ласково перебирала пряди его волос.

Если бы толстяк Премысл не покраснел от стыда, Милош бы даже не догадался, что речь шла о нём. Товарищей Часлава запомнить было сложно: они мало говорили, все они, даже силач Вацлав, боялись прогневать Часлава, никто из них не был так же знатен, каждый желал подлизаться к сыну советника, и Милош был в их числе, иначе разве стал бы он терпеть его тупость и самовлюблённость?

В Дом наслаждений госпожи Франчески Милош тоже пришёл не просто так. Полгода он провёл вне столицы, потерял слишком много времени, слишком много связей. И если остальными можно было пожертвовать, если на место прежних друзей Милош мог легко найти новых, то с Чаславом у него существовала особенная связь, и потерять её было бы огромной ошибкой.

И Милош закурил, обсасывая мундштук, дожидаясь, пока друзья Часлава напьются до такого состояния, что перестанут понимать человеческую речь.

– Как наши дела, Часлав? – спросил он, когда Вацлав наконец заснул.

– Дела-а? – Княжич скосил глаза и издал звук, похожий на мурчание, когда девушка почесала его за ухом.

– Меня давно не было. Наверное, многое изменилось.

– Обязательно сейчас?

– А когда ещё? Если хочешь, зайду к тебе в западное крыло.

Часлав недовольно поморщился и приподнялся, махнул девушке рукой, чтобы отошла, внимательно посмотрел на друзей, убедился, что они крепко спали, прежде чем заговорить.

– Всё прекрасно, – проговорил он негромко. – Я притащил туда пару человек, они подтянули своих знакомых. В общем, всё пошло по нарастающей.

– Сколько?

– Достаточно.

– Сколько? – настойчивее повторил Милош.

Прищурившись, Часлав скривил веснушчатый нос.

– Милош, дружище, ты исчез без всякого предупреждения.

С первых слов всё стало ясно, и Милош замер, сдерживая рвущуюся ярость. Курва.

Алчная поганая курва!

– Мне всё пришлось решать самому. Всю работу я взвалил на свои плечи, – надув губы, как капризный ребёнок, Часлав скорчил жалобную мину.

– Я договорился обо всём с Фэн Е, – Милош опустил взгляд на свои руки. Он знал, что глаза его горели злобой, и только голос звучал мягко и вкрадчиво.

«Однажды я напою тебя допьяна, Часлав, и ты, сволочь, уже не проснёшься».

Говорили, что во время Хмельной ночи именно отец Часлава добивал выживших. Отравленные чародеи пытались выбраться из пиршественного зала, а Болеслав Лисица закалывал их ножом.

Он был пьян и повторял без остановки:

– Из них вылетит бес, если наделать побольше дырок. Вылетит бес, нужно просто больше дырок!

После ребятня в Совине придумала считалку:

– Чародея режь ножом,

тыкай прямо под ребро.

Вышла кровь, с ней выйдет бес.

Зубы щерит, хоп – исчез!

Ты скорей его лови,

всё равно тебе водить![2]

И Милош убегал от во́ды со всех ног, убегал, пока не научился притворяться, что ему не страшно.

«Чародея режь ножом».

Нет, ему вовсе не страшно. Ему весело, ему смешно представлять, как будет корчиться чародей, если проткнуть его ножом десять, двадцать, тридцать раз.

Спустя годы Милош научился изображать веселье так искусно, что сам в него поверил. Он научился улыбаться тем, кого ненавидел всей душой, научился обнимать их, даже целовать.

Он улыбнулся и на этот раз.

– Так и быть, хитрый ты гадёныш, – произнёс он, качая головой. – Ты прав. На тебе было много работы, и ты заслужил эти деньги.

Часлав пьяно улыбнулся, потянулся рукой к кубку, случайно толкнул его, расплескав вино на ковёр.

– У нас теперь всегда людно. Народ не самый богатый, но его много. По вечерам яблоку негде упасть. Короче, дело идёт хорошо.

– Но мы могли бы заработать ещё больше.

Глаза у княжича были пьяные, взгляд мутный.

– Это как же?

– Нам нужно меньше людей, Часлав. Но те, кто приходит, должны быть лучшими.

– То есть?

Тупой звериный взгляд. Серые маленькие глаза. Лисица напился до того, что с трудом стал соображать.

– Нам нужны лучшие люди в столице, Часлав, – вкрадчиво произнёс Милош. – Такие, за которыми вслед придут богачи, готовые оставить нам кучу золота. Мы должны пригласить к себе принца Карла.

Глава 4

Потому что снег летит

вертикально вверх,

Потому что не будет выше,

смелее, слаще.

«Об устройстве небесного свода», Мельница

Рдзения, Совин

Месяц листопад

Дару разбудил негромкий стук. Она была рада, что прервался тяжёлый сон. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту: воспоминания о лесе мучили её, но даже они были лучше тех, в которых виделась родная мельница и Старый Барсук.

Совин не принял её так же, как до этого не принял Златоборск. Даре оказалась противна жизнь в городе. Каменный лабиринт улиц выглядел холодным и бездушным. Зима задувала в каждую щель, морозила до самых костей. Большая печь плохо грела короткими зимними днями, а ещё хуже – долгими ночами. Дара хотела бы чаще оставаться на кухне, ближе к очагу, но Стжежимир часто отправлял её на улицы города слушать разговоры торговцев, наблюдать за совинскими господицами и привыкать походить на них во всём, хотя Даре казалось, что ничем, кроме платья, рдзенцы от ратиславцев и не отличались, шипели разве что как змеи, когда говорили.

Но Стжежимир учил её совершенно бесполезным вещам: троутоскому языку, молитвам, походке, даже разговору. Ему казалось, что Дарина всё делала неправильно.

«Так совинские господицы себя не ведут».

Дара не хотела быть совинской господицей. Она хотела вернуться домой и избавиться от власти лешего, Мораны, Воронов и Охотников – ото всех, кто мешал спокойно жить. Но это было невозможно, и поэтому приходилось заучивать троутоские слова, ходить на рассветную и закатную службы в храм и вышивать рдзенские знаки на поясе.

Направляясь в Совин, Дара мечтала научиться управлять чародейской силой, стать сильнее, но с каждым днём она чувствовала себя всё слабее и отчаяннее. Она почти не разговаривала с сестрой, редко видела Милоша, а все остальные в доме относились к ней с презрением. Дара дурно спала и просыпалась от любого шороха.

Как и той ночью.

Её разбудил стук. Дара присела на лавке. Стук повторился. Был он странный, как если бы кто-то бил остриём ножа по дереву. Дара оглянулась на сестру, но Веся крепко спала.

Снова стук. Он доносился от оконного проёма.

Дара поднялась, кутаясь в шерстяное одеяло и пошла на звук, приоткрыла ставни, на улице всё ещё было темно, и сквозь мутный бычий пузырь удалось разглядеть лишь чёрную тень. Та шевельнулась, и рядом с окном – прямо в раму – снова постучали. А в следующий миг взметнулось чёрное пятно.

Птица.

Дара обернулась, проверяя, не проснулась ли сестра.

В доме было тихо.

Дара прокралась к лестнице, укрываясь одеялом. Ступени едва слышно заскрипели. Наверху, где располагались ложницы, не горел свет. Ещё выше, на чердак можно было забраться только по приставной лестнице. Там оказалось на удивление тепло и светло: под растянутым навесом из бычьего пузыря пылал в стеклянном шаре огонь, оберегавший от холода растущие в деревянной кадке травы: Стжежимир с помощью чар заставлял их расти круглый год.

– Дай одеяло, – раздался хриплый, будто каркающий голос из угла.

Сжавшись и прикрываясь руками, на старом сундуке сидела Чернава. Стыда от собственной наготы она не испытывала, но дрожала от холода, и Дара неохотно отдала ей одеяло, оставаясь в одной рубахе. Она подошла ближе к навесу с травами, от которого шло тепло, села у кадки, облокотившись спиной.

Чернава закуталась и прошла к Даре, опустилась рядом. Чёрные глаза беспокойно бегали из стороны в сторону.

– Как тебе в Совине?

– Пусто и холодно.

– В Ратиславии зимы куда морознее.

Дара недовольно передёрнула плечами.

– Ты пришла о погоде поговорить?

Черты лица Чернавы обострились.

– Михал мёртв, – проговорила она резко. – И это даже к лучшему. Ты заберёшь документы из его дома и пойдёшь к голове города, потребуешь своё наследство: дом, титул и всё, что причитается.

– Мёртв? Что случилось?

Голые плечи вздрогнули. Чернава обхватила себя руками, пытаясь согреться. Уголки её губ опустились.

– Допустим, я убила его.

– Что?!

– Тише, разбудишь всех в доме, – Чернава присела на край кадки, нахохлилась. – Михал вчера ходил в храм. Он был пьян вдрызг и умолял Пресветлого Брата о прощении грехов, каялся в алчности и даже ляпнул что-то про ведьм. Если хоть одна живая душа догадается о нашем существовании…

Сердце сжалось от страха, и капли жалости к Михалу тут же испарились.

– Пресветлый Брат понял, о чём речь? Михал назвал наши имена?

– Здислава не разобрала весь их разговор, но точно услышала слово «ведьма» несколько раз. Мы не могли ждать, пока он кому-нибудь проболтается. Если этот тупица однажды уже раскрыл рот, так и во второй раз мог что-то ляпнуть.

Страх перед Охотниками, перед неминуемой смертью немного затих, и Дара испытала ужас при одной только мысли, как легко Вороны разделывались с теми, кто был им неугоден.

– Значит, мне больше не нужно будет притворяться дочерью Михала?

– Наоборот, ты теперь его осиротевшая дочь. Так даже лучше. Отец-пропойца создал бы о тебе дурное впечатление в высших кругах. Но одинокая знатная девушка – это совсем другое дело. Кстати…

Чернава протянула руку, касаясь волос Дары, и та сначала хотела отпрянуть, но заставила себя остаться на месте и выдержать чужое прикосновение.

– Твои волосы не годятся для дворянки, – задумчиво произнесла Чернава. – Погоди…

Она вдруг вздрогнула, зашипела, прикусывая губу, и сильнее ухватилась за косу Дары.

– Что с тобой?! – воскликнула девушка, но неожиданно сама пошатнулась и не упала только потому, что удержалась за край кадки.

Лицо Чернавы посерело, а лоб покрылся испариной. Одеяло выпало из разжавшихся пальцев. И неожиданно волосы Дары будто ожили, поползли чёрными змеями вниз по плечам, груди и животу. Потух свет, и стало совсем темно. Девушка в испуге схватилась за распутавшиеся косы и только тогда поняла, что те отросли и стали, как прежде, длинными.

Чернава подобрала непослушными руками одеяло с пола, прикрыла голое тело.

Блекло мигал над кадкой свет, медленно разгораясь обратно.

Дара с удивлением разглядывала свои волосы.

– Спасибо, – проговорила она.

– Не меня благодари, – срывающимся голосом сказала Чернава. – А мышь, что пряталась в углу, и эти растения, – махнула она рукой в сторону кадки. – Это они отдали свои силы ради твоей красоты.

Дара нагнулась, но не смогла ничего разглядеть в полумраке, тогда она приподняла бычий пузырь.

Травы пожухли, словно побитые морозом. Верно, мышь постигла та же участь.

– Ты творишь страшные чары, – по коже пробежали мурашки, словно сама смерть поцеловала её в лоб. Дара хотела сказать, что она не желала забирать чужие жизни ради заклятий, что она не желала иметь ничего общего с Воронами, но тут же вспомнила, как ловко Чернава одолела Охотников своим колдовством.

Стжежимир учил Дару ходить, молиться, говорить, но совсем не учил колдовать. В городе, полном Охотников, у лесной ведьмы не было никакой защиты, кроме лжи.

– Научишь тому, что ты сделала в Гняздеце? И что это было? Они корчились от боли и умирали, хотя ты их даже пальцем не тронула.

Чернава осталась довольна вопросом. Подтянув одеяло, она уселась поудобнее:

– В Совиной башне у меня был прекрасный учитель, его звали Станислав Дремота. Он умел насылать морок на десятки людей и заставлял их видеть грёзы наяву. Говорят, он даже умел читать мысли. Но меня он научил проникать в человеческие души и ломать их изнутри. Это я и сделала тогда с Охотниками.

– А остальное? Ты умеешь читать мысли?

Улыбка Чернавы вышла мечтательной. Серебряная прядь волос упала на глаза, и она отвела её тонкими пальцами. Старость уже коснулась её рук и шеи, смуглого лица и чёрных волос, но и теперь она была красива. Изнеможена и печальна, но красива, как увядающий летний день.

– Станислав как-то сказал, что во мне слишком много ярости и слишком мало нежности, чтобы дарить грёзы и проникать в мысли. Он считал, что мне место на поле боя, а не среди совета Башни.

– Так ты была в бою? На Трёх Холмах? – с замиранием сердца спросила Дара. Сколько сказок складывали о том сражении, сколько небылиц придумывали о немыслимых чарах, что творили чародеи в той битве. Дара и подумать не могла, что однажды, может, встретит кого-нибудь, кто был там на самом деле и видел всё своими глазами.

– Нет, Белун не отпустил меня, – Взгляд Чернавы прояснился и сделался таким чистым, как если бы всё горе минувших лет упало с её плеч и рассыпалось в прах. – Боялся за меня. И вот я здесь, а он…

– Белун?

– Мой муж, – губы дёрнулись, и растаяла улыбка. – Он… в отличие от меня он тогда пошёл на королевский пир. Мне опять повезло. – Она горько улыбнулась. – Помню, я была так расстроена. Вся Совиная башня отправилась на праздник к королю, а я осталась помогать Станиславу…

– Ты говоришь о Хмельной ночи?

Чернава кивнула.

– Они напоили их и заперли двери, чтобы никто не сбежал. А потом зарезали всех, кто смог пережить яд… я так и не нашла Белуна. Их всех скинули в одну яму… я пыталась, искала, но…

– Ты любила его?

– Как же иначе? – горько усмехнулась Чернава. – У нас не принято было заключать договорные браки. Мы, чародейки, вольны делать что хотим и любить кого хотим. Это манило нас всех в Совиную башню, особенно девушек. Мы не желали жить как простые девки, бояться родительского слова и порицания людей. Мы были сами себе хозяйки.

Взгляд её устремился в пустоту, куда-то в тёмный угол чердака.

– Конечно, – вздох прозвучал удивительно громко в ночной тишине. – Конечно, я любила Белуна.

– А после него ты когда-нибудь любила?

Чернава взглянула на Дару в сомнении, будто заподозрив неладное.

– К чему этот разговор? – хмыкнула она. – Есть дела поважнее. Я должна тебе сказать, что Морене понравился наш дар в Гняздеце, – Дара не сразу поняла, что Чернава имела в виду убитых Охотников. – Меня научили одной хитрости, но исполнить это придётся тебе. Сходи завтра ночью на кладбище и набери могильной земли, пройдись под городской стеной от кладбища по Мёртвой улице до Рыбацких ворот, а за собой оставляй след из могильной земли. И когда с тобой заговорит первый встречный, то отдай его Морене.

Слова ведьмы пугали и путали, и Дара не сразу нашлась что сказать.

– Зачем это всё?

– Узнаешь, если сделаешь всё правильно.

– Как я должна отдать Моране человека?

– Так же, как отдала ей Охотника, – улыбнулась Чернава и потрепала Дару холодной рукой по щеке. Было мерзко, и хотелось отбросить руку прочь. – Не бойся, ведьма с мельницы.

Брови у Дары сошлись на переносице.

– Так не пойдёт, – отрезала она и поднялась, чтобы посмотреть на Чернаву сверху вниз. – Хочешь, чтобы я всё исполняла, слепо верила тебе и Здиславе, но объяснять ничего не собираешься? Я не люблю загадок и чужих приказов. Говори, зачем я должна это сделать?

Почему-то Чернава снова улыбнулась.

– Морена желает сломать защиту города, – призналась она. – Под Совином много подземных ходов, мы впустим в них духов.

У Дары перехватило дыхание. Она ушла в Совин, чтобы скрыться за его стенами от тварей Нави, а проклятые оборотни и их богиня желали всё разрушить.

– Нет, я на это не согласна.

– Нельзя спорить с Мореной, – голос у Чернавы изменился, в нём послышался страх, прежде не заметный. Даже когда их окружили Охотники, она казалась смелой, отчаянной.

– Отчего же нельзя? Лешего я до сих пор избегаю, буду избегать и вашу Морану. Ей не достать меня в Совине, – зло отрезала Дара.

– Хозяин Леса не имеет власти там, где царит камень и человек, но сила Морены в другом. Дарина, – Чернава ухватила её за руку, – Дарина, её сила в твоей крови. Если ты попробуешь сопротивляться, она убьёт тебя.

– Пусть попробует достать за стенами Совина. Скажи, зачем мне вообще теперь ей служить?

– Чтобы изгнать Охотников…

Дара старалась не думать о шраме на лице Веси, о спалённой хате в Гняздеце, обо всех жителях деревни, что погибли после.

– Стжежимир живёт в Совине много лет, и его не трогают. И он тоже хочет избавиться от Охотников, только для этого ему не нужна никакая богиня.

Чернава вцепилась ногтями в руку Дары так сильно, что та зашипела от боли.

– Стжежимир всю жизнь, словно крыса, прячется по углам, – смуглое лицо исказилось, и огромным, как клюв, показался нос. – Ты не сможешь скрываться вечно.

– Стжежимир теперь мой учитель, и я буду жить, как он, а поклоняться какой-то богине смерти не собираюсь. Да, я согласилась от отчаяния, но теперь, когда у меня есть выбор… хватит! – вскрикнула Дара и вырвала руку. – Улетай прочь и больше не показывайся. Ты ведь… ты ведь так уже однажды сделала, да?!

Из глаз Дары брызнули слёзы.

Чернава попятилась.

– Кто тебе сказал? Драган?

Дара бросила обвинение наугад, сама не веря, что попала в цель. Но теперь Чернава не смогла бы отречься от собственных слов.

– Значит, это правда?

Густым и вязким показалось молчание. Наконец, Чернава ответила:

– Я… – голос прозвучал хрипло, болезненно. – Не вини меня. Я никогда не хотела иметь детей. Мне просто нужно было заключить договор с лешим.

– Договор?!

Дара вытерла мокрое лицо ладонью. Чернава сделала шаг к ней навстречу, но девушка отшатнулась прочь.

– Я для тебя – договор? Моя жизнь – договор?!

– Дарина, не принимай это близко к сердцу. Я была в отчаянии. Я бы пожертвовала чем угодно и кем угодно, чтобы отомстить, а ты… да я даже не знала тебя. Я выпила зелье для успешного зачатия и напоила им Молчана, чтобы наверняка получилось с первого раза. Мне было всё равно, кто родится. Просто младенец. Я знала, что лешему нужна новая лесная ведьма…

– Что ты получила взамен?

– Дарина…

– Что ты получила?!

Губы Чернавы дёрнулись, тёмные злые глаза сверкнули из-под ресниц.

– Силу. Хозяин позволил мне напиться из источника. Почти год я была такой же сильной, как лесные ведьмы.

– И что ты сделала с этой силой?

– Прокляла королевский род. Потомки короля все будут слабы телом и разумом и умрут в юном возрасте, – она не смогла сдержать полоумной улыбки. – После я наслала чуму на Совин, и тогда умерли тысячи и тысячи этих жалких неблагодарных сволочей, которые радовались, когда чародеев сжигали на кострах. А ещё я защитила Гняздец от чужаков так, что никто, не обладавший даром, не смог приблизиться.

– Но Охотники всё-таки нашли Гняздец…

Лицо Чернавы было непроницаемым. Дара догадалась без слов:

– Это ты привела Охотников.

– Мне нужно было подтолкнуть тебя. Ты не понимала всей опасности, ты до сих пор не понимаешь, что мы должны держаться вместе. Есть мы, а есть весь остальной мир, и он враждебен к нам. Дарина, пойми, что бы между нами ни случилось, мы должны…

– Уходи прочь, – всхлипнула Дара и прорычала с рождающейся яростью: – Уходи, пока не поздно.

– Дарина, я всё это сделала ради чародеев.

– Продала свою дочь, чтобы убить побольше людей? Это ты сделала ради чародеев?

– Я не продала тебя. Я сделала тебя самой могущественной ведьмой на свете! И в конце концов, я оставила тебя не в лесу, а с родным отцом. Разве тебе было там плохо?

– Уходи!

На кончиках пальцев сверкнуло золото.

– Или хочешь, чтобы я принесла жертву Моране прямо сейчас? Так я сделаю это с удовольствием. Уж не принимай это близко к сердцу.

Чернава отступила назад, испуганная, ошарашенная. Она не сказала больше ни слова, сбросила на пол одеяло, обернулась вороном и вылетела прочь в окошко под самой крышей.

Слёзы застилали Даре глаза. Спотыкаясь, хватаясь за перила, чтобы не упасть, она спустилась по лестнице.

У Дары почти получилось поверить, что Чернава ей чужая, просто случайная встречная. Она хотела в это поверить, хотела ошибиться. Так было бы легче. Так было бы не так больно.

Всю жизнь она мучилась одним вопросом: почему? Почему её оставили?

Лучше бы она никогда не узнавала ответа.

Темнота зарябила, и голос раздался в тишине:

– Что случилось?

Милош развернул её к себе лицом.

– Ты плачешь?

– Неважно. – Дара попыталась освободиться, но он и сам отпустил её.

– Что случилось?

Шмыгая носом, Дара упорно молчала. К счастью, он не стал настаивать и добиваться правды, как ни в чём не бывало вдруг сказал:

– Стжежимир хочет, чтобы мы пошли к Совиной башне. Собирайся.

Дара опешила.

– Сейчас? Ночью?

– Всё равно мы не спим. Ночь ничуть не хуже дня, может, и лучше. В темноте легче остаться незамеченными. И я уже всё равно не хочу спать.

– Я всех разбудила?

– Стжежимира, скорее всего, нет. Он спит как сурок, – ответил Милош. – А вот Горица устроит нам втык за ночные похождения, – Даре показалось, что он подмигнул, но она не смогла точно разобрать в темноте.

Ей хотелось остаться одной, но в доме целителя это было невозможно, и Дара рассудила, что тогда лучше вовсе уйти подальше, пусть даже с Милошем. Так будет легче не думать.

– Мне нужно одеться.

– Мне тоже. Встретимся у входа.

И он быстро, почти неслышно поднялся по лестнице. Дара вернулась на кухню. К её счастью, Веся всегда спала так крепко, что её не мог разбудить ни храп Барсука, ни гул работающей мельницы.

На улицу Дара вышла, не дожидаясь Милоша, и осторожно прикрыла за собой дверь.

Медленно на землю, на крыши и на ступени крыльца опускался снег. В этот час на улице Королевских мастеров было тихо, безлюдно, только каменная морда у дома Пшемыслава Толстяка хмуро смотрела в пустоту. Дара покосилась на идола с опаской. Он был бездушным истуканом, но от одного его взгляда пробирала оторопь. Каменное изваяние невольно заставило вспомнить о домовинах на границе Великого леса. У них не было лиц, но они внушали тот же ужасающий трепет.

Позади чуть скрипнула дверь.

– У тебя отросли волосы, – Милош коснулся её растрёпанных кос, провёл ладонью по спине, но больше ни о чём не спросил и принял случившееся как данность. Верно, чародея таким сложно было удивить. – Пошли, – шепнул на ухо Милош. – Хотя я бы предпочёл полететь.

– Так, может…

– А потом будем бегать по развалинам голышом? М-м-м, может, в следующий раз, в более тёплую ночку.

Он хорошо знал родной город. Милош двигался легко и спокойно, Дару же пугала путаница улиц и мрачные тени высоких стен. Она привыкла к полупустым деревенским дорогам и крохотным резным избам, к ярким теремам Златоборска и широким его площадям, где пахло деревом и смолой, где под ногами лежали земля или дерево, а не камень и лёд.

И в Совине ей всегда было холодно. Рдзенские девушки носили зимой лёгкие, на взгляд ратиславки, накидки вместо тёплых тулупов, кожаные сапоги вместо валенок. Дара в рдзенской одежде промёрзла, казалось, до самых костей и удивлялась, что Веся была всем довольна.

– Это улица называется Звериной тропой, – прошептал Милош. Ночью любой звук разносился далеко. – Звериная тропа ведёт от ворот до Забытого переулка.

Верно, когда-то, очень давно, здесь и вправду пролегала звериная тропа. В те времена, что на берегу Модры стоял Великий лес, а озеро горело золотом, звери и духи ходили этим путём, пока люди не построили Совиную башню.

– Ты бывал там прежде? – негромко спросила Дара. Всю дорогу она настороженно оглядывалась по сторонам и старалась держаться поближе к Милошу.

– Давно.

Он свернул направо, и Дара последовала за ним.

– Это за стенами города?

– Нет.

Она заметила, как вдруг напрягся Милош, как внимательно стал смотреть по сторонам.

Угадать поворот, что вёл к Совиной башне, оказалось несложно.

За низкими домами, стоявшими в этой части города, не виднелось других крыш, но не было и крепостной стены. И кроме того, дальше не виднелось ни единого огонька. Честные люди не ходили к чародейским развалинам.

У самого поворота на стене, отделявшей Совиную башню от остального города, висел горящий пламенник, но свет его не мог прогнать тьму, что клубилась дальше в проходе.

Милош взял Дару за руку и прибавил шагу, нырнул в темноту, утягивая за собой.

– Там кто-нибудь бывает?

– Нет. Охотники не пойдут без повода к башне.

– Ты уверен, что за нами не следили? – Дара оглянулась через плечо и увидела на удивление ясно, как над пламенником кружили, тая, снежинки.

– Уверен.

Почему-то Даре не пришло в голову сомневаться в его словах.

Стоило им свернуть с городских улиц, как всё вокруг окутала тьма. Тогда Милош достал из-за пазухи небольшой хрусталь, похожий на ледышку, и тот засиял, освещая им путь. Дара переплела их пальцы. Руки Милоша были ледяными, но он единственный казался настоящим. Весь остальной город утонул в зимней ночи.

Каждый следующий шаг давался Милошу всё сложнее. Со времён Хмельной ночи он всю жизнь избегал развалин Совиной башни.

Только однажды он пришёл туда вместе со Стжежимиром, когда тот помог ему обратиться соколом. Было тепло, тихо и на удивление мирно, как бывает, наверное, весенним днём на кладбище. Пусть и было всё вокруг мертво, но Милош не ожидал зла от обгорелых скелетов домов и разрушенных стен башни, теперь едва различимой среди развалин.

Но после, обращаясь соколом, он всегда издалека наблюдал, как порастали травой и деревьями старые камни. Никогда больше он не приближался к бывшему своему дому. Да и воспоминания его размыло время, и теперь Милош не мог сказать, где именно стоял их с родителями дом. Был ли он далеко от озера или нет? Как часто в детстве Милош бегал к подножью башни, чтобы попытаться разглядеть её верхушку?

Спустя почти семнадцать лет он не мог узнать ни одной тропы, ни одной стены, ни одного дерева.

Милош злился на себя за проявленную жалость. Какое ему дело до слёз лесной ведьмы, до горя той, кто его проклял? Но между тем он повёл её к Совиной башне, надеясь, что Дара позабудет о своих бедах.

Зато он вспомнил о своих.

Порой Милош размышлял, почему никто не вернулся отомстить. Его учили скрывать свои мысли и чувства, и он прекрасно овладел искусством лицемерия и лжи. К чему врать, ему нравилась жизнь среди богатой знатной молодёжи, нравилось их веселье и распутство, но порой он смотрел на своих товарищей или, что хуже, на их надменных родителей, которые измазали руки по локоть в крови его семьи, соседей и товарищей по играм, и тогда он задавался вопросом: почему никто не убил их всех? Почему никто не отомстил дворянам и Охотникам за их преступления? Неужели не нашлось ни одного чародея, которому хватило бы на это сил и отваги?

Впрочем, он сам был не лучше. Вот он, благородный дурак – утешал девушку, проклявшую его.

Наконец из-за деревьев показались останки сгоревших домов. Совиная башня теперь больше походила на кладбище, но вместо могил вокруг неё стояли сгоревшие здания, каждое – как надгробный камень в память о том, кто раньше там жил.

Милош оглянулся и с досадой подумал, что на тропе остались видны следы. На их удачу, снег шёл всё сильнее, заметая дорогу.

– Ты знаешь, где озеро? – спросила Дара.

Милош вынул из-за пазухи хрусталь и зажёг свет. Дальше вряд ли имело смысл скрываться. Вокруг было безлюдно. Он повёл Дару к Совиной башне, хотя и сам смутно помнил дорогу. С высоты птичьего полёта всё казалось иным.

– Ты представляешь, что мы можем здесь найти? – раздался за спиной голос Дары.

Оглядевшись вокруг, Милош с обрушившимся разочарованием признал:

– Ничего.

– То есть?

Он остановился.

– Я не думаю, что Охотники оставили хоть что-нибудь. Они обычно тщательно выполняют свою работу, а на эту у них было много лет.

– Неужели Стжежимир этого не знает?

– Конечно, знает.

Дара догнала его. Бледное лицо её было мертвенно-синим в свете чародейского хрусталя.

– Быть того не может! – с жаром воскликнула она. – Стжежимир отправил тебя за лесной ведьмой, велел мне искать силу здесь, у башни, и всё зря? Должно что-то быть, и Стжежимир об этом точно знает.

Некоторое время Милош молчал, смотрел в её горящие возмущением глаза.

– Даже если мы найдём эту силу, то как она нам поможет? Ты готова к войне? – испытующе спросил он, предвкушая уже, как быстро, как трусливо испарится огонь из её тёмных глаз. – Настоящей войне, Дара, потому что Охотники не уйдут просто так. А нас всего трое, Вороны не в счёт, мы не можем им доверять, – он печально улыбнулся.

Дара ответила не сразу.

– Нет… Я не хочу, но… я запуталась, Милош. Всем от меня что-то нужно, а я просто хочу перестать бояться.

Она сказала это так устало и отчаянно, так по-человечески. Порой легко было забыть, что она всего лишь девчонка с мельницы.

– Послушай, я знаю, что у тебя есть какие-то договорённости с Воронами, – Милош с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза от одной только мысли о Даре на престоле. – Ты слишком упряма…

«И глупа».

– … чтобы рассказать мне, поэтому даже спрашивать не буду. Но рассуди сама: какова вероятность, что у нас всё получится? Нас всего пятеро, между нами нет доверия, и мы быстрее переубиваем друг друга, чем преуспеем в деле. Действуя в лоб, мы точно погибнем.

– Тогда что ты предлагаешь делать? – нахмурилась Дара.

– Мы должны втереться в круг доверия короля и действовать уже через него.

– Как именно?

– Управлять им: заколдовать и подчинить нашей власти, или стравить всю знать друг против друга, столкнуть их лбами и позволить грызться, пока никого не останется, – он сжал кулаки, впился ногтями в ладони. – И когда они уничтожат друг друга, придём уже мы, и будет новая власть, наша, чародеев.

– Вороны хотят посадить на трон чародея, – вдруг произнесла Дара.

– Что? – Милош блестяще изобразил удивление. – О чём ты?

Она закатила глаза.

– Это была задумка Воронов: чтобы я соблазнила Карла и родила от него наследника. Мне пришлось согласиться, я ведь была в отчаянии, я бы на что угодно согласилась, чтобы оказаться в Совине, – Милош был готов поклясться, что Даре хотелось его ударить. – Но сегодня я сказала Воронам, чтобы они оставили меня в покое. Ты, наверное, прав. Я не хочу так жить, я хочу просто… перестать бояться. Пойми, я с детства жила в страхе, что леший меня заберёт. А потом появился ты, и всё так закрутилось… теперь мне нельзя вернуться в Заречье, леший не простит предательства. Наверное…

Милош не понимал всего, о чём она говорила, и не знал, расскажет ли Дара, если он спросит. Ему, в общем-то, это было не важно.

– Идём, – он снова взял её за руку.

Дара послушно пошла следом. Милош освещал им путь до самых развалин башни.

– Вот и она, – с торжественной насмешкой произнёс он. – Неприступная твердыня, знак чародейской власти.

Он старался говорить шутливо, но от одного взгляда на сгоревшую башню закололо в груди, казалось, что страшные сны, преследовавшие его всё детство, готовы были ожить.

Рука Дары выскользнула из его пальцев. Девушка медленно обошла основание башни, осторожно ступая между каменных валунов.

– Я не слышу здесь голоса золотой богини, – произнесла Дара.

– Что?

– Та сила, которую я получила от лешего, поёт. Так же, как шар, который ты хранил в ларце. Веся рассказала, что это он излечил тебя. Так вот, здесь я ничего не чувствую.

– Значит, силы больше нет, – заключил с досадой Милош.

Он не был уверен, как именно ощущался источник. Когда он оказался на берегу Звени, то плохо чувствовал даже духов Нави, а теперь, когда сила фарадальского чуда текла в нём самом, порой глох от рёва огня в крови. Дар плохо ему подчинялся, хотя Милош был куда искуснее Дары и знал заклятия, с которыми она бы по неопытности ни за что бы не справилась.

– Или же золотая сила спрятана, – произнесла Дара куда-то в сторону, но Милош всё-таки расслышал её слова. – Как думаешь, могли чародеи придумать такой тайник, который будет виден лишь другому чародею при особых условиях?

– Я слышал, что Охотники не сразу убивали чародеев. Многие сначала на них работали, – отозвался Милош. – Так что не думаю, что здесь остался хотя бы один нетронутый тайник. Да и Чернава наверняка сказала бы, если бы что-нибудь знала. Она жила здесь. Как-то раз даже сказала, что…

Он запнулся. Зачем он только упомянул об этом?

– Что?

– Она якобы знала моих родителей.

К счастью, либо Даре было всё равно, либо она предпочла не тревожить зря старые раны.

– И всё же Чернава не могла знать все тайны башни. Насколько я понимаю, она не имела большого влияния. Так что, быть может, что-нибудь осталось.

Дара возвела глаза к небу, будто и вправду увидела нечто неподвластное обычному взору. Милош прищурился на всякий случай, но так ничего и не заметил. Только чёрное небо и белые хлопья снега. Снежинки сверкали в синем свете хрусталя, кружились, медленно оседая на голову и плечи. Милош брезгливо отряхнулся.

– А что, если здесь действительно стоял лес? – спросила будто у самой себя Дара. – А в лесу была своя лесная ведьма?

– М-м-м?

– Это ваша чародейка, которая разрешила князю основать город.

– Старшая Сова, – подсказал Милош. – Она заключила союз с князем Вышеславом, между прочим, предком ваших ратиславских князей.

– Пусть так, – Дара легко перескочила с камня на камень и оказалась рядом. Вид у неё был такой плутоватый и довольный, что Милош сам невольно улыбнулся. – Если эта Старшая Сова и вправду существовала, то она могла быть лесной ведьмой или кем-то вроде неё. А если бы я, лесная ведьма, захотела что-то скрыть от всех остальных, то использовала бы особые чары, которые другим чародеям не известны.

– А тебе – да?

Самоуверенная улыбка делала Дару ещё соблазнительнее. Когда её взгляд так горел превосходством и губы растягивались в насмешливой улыбке, тяжело было сопротивляться желанию её поцеловать.

– Жаль, у меня нет ножа, – с досадой сказала Дара и тут же добавила: – Мне нужно будет подумать обо всём. А сейчас нам, наверное, лучше возвращаться, пока остальные не проснулись.

Она стояла слишком близко, и Милошу вспомнилась другая ночь – летняя, жаркая, наполненная туманом полей и маревом зари. Тогда Дара так же спешила вернуться домой. Теперь падал снег, заметая всё вокруг, и голубой свет выхватывал из тьмы только их двоих и кружащийся снег. Мира вне этого круга света не существовало. Милош мог бы поцеловать её теперь…

Дара улыбалась лукаво каким-то своим мыслям. Милош заметил её улыбку и не удержался от вопроса:

– Что ты задумала?

Она накрутила на палец прядь тёмных волос.

– Ты сказал, что сюда лучше добираться по небу, чем по земле, так почему бы нам не полететь домой? А одежду можно спрятать в камнях, тогда в следующий раз сможем прилететь сюда в любое время.

Даже в свете хрусталя было не разглядеть её глаз, но Милош мог поклясться, что в них плясали колдовские огоньки.

С другой девушкой он вряд ли бы стал так шутить:

– Просто признайся, что снова хочешь увидеть меня без одежды?

Дара засмеялась и первой скинула с себя накидку.

– Смотри, вон там, в камнях, есть углубление, – она развязала свой пояс. – Так ты отвернёшься или хочешь увидеть меня без одежды?

Милош усмехнулся, поворачиваясь к ней спиной. Что ж, задумка оказалась неплохой. Пробираться к Совиной башне по улицам города было опасно, а вернуться туда, скорее всего, ещё придётся.

Но остаться обнажённым на улице зимней ночью Милош оказался не готов.

– Что б Навь тебя поглотила. Долететь, – он стянул через голову рубаху, бросил на землю. – Да лучше сразу к Охотникам…

Стуча зубами, он засунул одежду в углубление между камнями, схватился за перо и вдруг услышал крик, преисполненный боли. Дара упала на колени. Спину её уже покрывали чёрные перья, а руки обратились в крылья. Она корчилась на земле, плакала жалобно, пискляво. Когда-то в самом начале обращение давалось так же тяжело и Милошу.

И только тогда он вдруг осознал, что он не обращался с тех пор, как с него сняли проклятие. Он избегал даже мысли об этом, не пытался летать и вряд ли бы скоро решился, если бы не эта странная ночь.

Если бы не снег, что летел в глаза, если бы не непроглядная тьма, если бы не губы Дары, он не решился бы. Он не смог бы забыть о вкусе крови на языке, о птичьих мыслях, поглотивших его разум. Он не был готов к тому, что тело снова покроет оперение, а из груди вырвется соколиный крик. Что, если он не сможет обратно стать человеком?

Что, если…

Плач Дары сорвался на вой. Её тело менялось, хрустели кости, и Милош наслаждался каждым её всхлипом. Она заслужила это. Она заслужила и боль, и слёзы за всё то, что он пережил по её вине.

Милош перестал чувствовать холод. Он потерялся во времени и в собственных мыслях.

Ворон уже топтался на снегу, привыкая к своему телу, а Милош всё медлил. С трудом он заставил себя коснуться соколиного пера на шее. Обращение прошло быстро, и так же стремительно сокол взлетел.

Ветер и снег закружили его. Тьма поглотила, и границы мира размылись. В небе не осталось ни дорог, ни стен, ни крыш – только черная беспроглядная ночь.

Ворон последовал неуверенно, громко хлопая крыльями, точно опасаясь рухнуть на землю, но Милош уже не вспоминал о Даре. Он чувствовал ветер в перьях, он ловил высоту крыльями. Он был свободен.

Тёмное небо утянуло наверх.

Сокол взмыл так высоко, как не мог позволить себе ни один ворон. Он пролетел над городом, держась подальше от крепостных стен, наслаждаясь простором небес и бесконечной его чернотой, рассеянной парящим снегом.

Чёрные крылья ворона почти касались крыш. Сокол кружил, едва не задевая тучи. Слишком разные они были, слишком чужие. Не летать соколу и ворону вместе, не делить на двоих одно небо.

Но той ночью делили они не только небо, но и город, и тайну, и цель, и безудержное чувство воли, что знакомо лишь тем, у кого есть пара крыльев.

Это длилось недолго, но почти бесконечно.

Совин дремал под шорох их перьев и даже не подозревал, что город без чар убаюкивали две птицы, чья кровь горела золотым огнём.

Наконец ворон нашёл знакомый дом на улице Королевских мастеров и опустился на крышу, нетерпеливо вглядываясь в небо. Сокол стрелой слетел вниз к нему, опустился рядом.

Цепляясь когтями за черепицу, они добрались до чердачного окошка.

Дара вновь обращалась тяжело, долго, и Милош слушал, как она пищала по-девчоночьи тонко сквозь стиснутые зубы.

Он подобрал одеяло, которое почему-то валялось на чердаке, и набросил Даре на плечи, сам оставаясь нагим. От теплицы шёл жар.

– Идём.

Дара подняла голову. Она старалась смотреть ему в глаза. Длинные взлохмаченные волосы опадали по сторонам бледного лица. Из-за уха торчало вороново перо, его – соколиное – свисало с шеи.

– Я не хочу возвращаться, – проговорила она неожиданно жалобно.

Милош подумал, что она говорила о кухне, где спала со своей сестрой, но Дара продолжила:

– Если я не справлюсь, Стжежимир, наверное, отошлёт меня прочь. Я не хочу обратно, но и замуж ни за какого принца я не хочу.

Он присел рядом, мельком лишь подумав, насколько нелепо и более чем странно сидеть обнажённым рядом с девушкой и просто говорить с ней, но с Дарой всегда всё выходило наперекосяк.

– Из-за Морены? Или войны?

– Из-за этого, – губы её едва шевелились. – И ещё из-за лешего и из-за княжича.

– А с ним что не так?

– Я сбежала из Златоборска, меня пытались отравить, а потом я случайно…

Она громко выдохнула, будто подавившись словами, и замотала головой.

– Нет-нет, я не хочу…

Дара вытянула руку из-под одеяла и ухватилась за руку Милоша. Он хотел отодвинуться, но остался на месте. Слишком близко.

– Пообещай, что не позволишь им забрать меня.

Это было почти смешно. Девчонка, которая прокляла его, просила о помощи. Девчонка, которая убила без всякой жалости Охотника, теперь дрожала перед ним как осиновый лист. Будь это любая другая девушка, пусть даже её сестра, Милош бы решил, что она пыталась обмануть его, но это была Дара.

И он сам над собой посмеялся.

Дара, которая соблазнила его, чтобы выкрасть перо и обратить в сокола. Дара, которая стала лесной ведьмой и поклялась служить Морене-смерти.

Милош был бы последним глупцом, если бы поверил Даре.

Но её лицо оказалось искусительно близко.

Милош наклонился и поцеловал её. Дара растерялась, но это только подстегнуло его. Значит, не ожидала, значит, не играла. Ладонь скользнула ей на шею, пальцы запутались в чёрных волосах. Она была на удивление робкой, он ожидал иного, но вторая рука уже легла ей на талию, провела по спине и дальше, ниже. Она выгнулась, прижимаясь, дрожа, страшась собственных чувств.

Он шепнул ей что-то, чего и сам после не смог вспомнить. Быть может, Дара тоже не разобрала слов, но руки её обвили шею Милоша, губы нашли его губы. Он всегда знал, что она была смелая.

Одеяло соскользнуло на пол, оно стало их постелью.

Глава 5

Ратиславия, Златоборск

Конец месяца листопада

Всё чаще Вячко проводил вечера за стенами города в избушке старика Зуя. Пожалуй, это многим не нравилось. Княжич – да с простым мужиком знался, ещё и с чужачкой, которая, как говорили в народе, на самом деле была ведьмой. Но Вячко больше не чувствовал покоя в княжеском дворце. В тесной избушке Зуя на самом краю посада, где и до бора было рукой подать, ему было лучше, тише и будто даже теплее, чем в жарко протопленных княжеских палатах.

Он приходил почти каждый вечер, но мало говорил и с хозяином, и с гостьей. Зуй заваривал душистый травяной отвар и ставил на стол пироги, купленные у лоточницы. Вячко догадывался, что прежде мужик, привыкший жить бобылём, редко принимал гостей, но читал по глазам Зуя, что тот рад был скрашенному своему одиночеству.

Неждана держалась тихо, скромно и ни о чём не расспрашивала Вячко, если он сам не начинал разговор. Изо всех сил она старалась заслужить доверие княжича, но он всё ещё слишком хорошо помнил об её обмане и порой гадал, не тянуло ли его в этот дом так сильно оттого, что Неждана снова прибегла к ворожбе.

В избе Зуя Вячко много читал, попивая горячий отвар, и уходил домой запоздно, оставляя книги и рукописи Неждане, которая принялась изучать ратиславскую грамоту. Вячко дал ей несколько уроков и научил писать её новое имя.

Читал княжич теперь не только о Змеиных царях, но и о становлении Империи, о странствиях Константина-каменолома, о зарождении первых кузниц у Холодной горы и расширении Лойтурского государства. Попались ему и записи Яруна – воеводы его деда, который присоединял земли под Нижей и первым повстречал местные племена.

Обычно Неждана сидела рядом с Вячко, когда он читал, и пыталась сложить буквы в слоги, а слоги в слова. Редко она успевала прочитать больше двух предложений, когда Вячко уже переворачивал страницу.

Уставая от чтения, он принимался расспрашивать Неждану о её народе. Отвечала ведьма неохотно, а о некоторых вещах и вовсе не рассказывала. Так, она отказалась отвечать, почему жила посреди Мёртвых болот вдали от своих людей, зато призналась, что белоглазый Ики был полукровкой, рождённым от мужчины из её народа и неизвестной матери с болот. Поэтому Ики был бел и бесцветен, как отец, но мог находиться под солнечными лучами, как обычный человек.

– Говорят, раньше волосы наши были черны, точно смоль, – рассказала Неждана. – Но после стольких веков во власти пещерных духов нам никогда не стать прежними.

Вячко подумал, что явись в Златоборск Неждана в своём истинном облике, так её убили бы без всяких раздумий, приняв за упыря или другую навью тварь.

– Как давно ты носила облик Югры? С тех пор, как покинула пещеры?

– Нет, Югру и Олоко я повстречала намного позже. Сначала я скрывалась на болотах совсем одна, охотилась по ночам и чуть не умерла. Меня спас Ики. Он научил меня выживать и помог получить чужое обличье. Тогда мне и пришлось забрать лицо Югры. Ей оно уже было ни к чему.

– А потом ты решила изменить облик, чтобы прийти в Ратиславию? – травяной отвар давно остыл, но Вячко так внимательно слушал, что забыл и о пирогах на столе, и о напитке в кружке.

– Нет, мне пришлось его изменить, – Неждана посмотрела с лёгким укором. – Однажды скинув чужое лицо, невозможно надеть его снова. Хотя Ики говорит, что есть чародеи, которые могут обращаться в животных бесконечное количество раз. Ты встречал таких?

Вячко помотал головой.

До этого разговора он надеялся, что народ Нежданы мог помочь в войне, принять обличье степняков и пробраться к ним в стан. Но, верно, Ярополк был прав. Врагов у ратиславцев набралось предостаточно, а от дивьих людей, обладавших чарами и способностью менять лица, не стоило ожидать ничего, кроме беды.

Рдзения, Совин

Месяц грудень

Проснулась Дара рано, ещё до первых петухов. Чтобы найти свою рубаху, она взяла со столика чародейский хрусталь, и тот засиял в её руках, освещая тёмную ложницу.

Милош выглядел забавно, когда спал. Непросто было совладать с соблазном и не коснуться упавших на глаза прядей волос, не поцеловать капризные, будто у девушки, губы.

Но стоило вернуться на кухню до того, как проснётся Веся.

Душа пела от счастья безрассудного, постыдного, греховного, но такого сладкого, такого сильного, что ноги дрожали от воспоминаний о недавней близости.

В родном Заречье Дара была бы навеки посрамлена. Да, всякое случалось на Купальскую ночь на берегу реки, но кто мог противиться духам воды и трав, что мутили разум? Дара же по собственной воле отдалась мужчине, да ещё и рдзенцу. На мгновение представила она, как с укором бы взглянул на неё Барсук, как Ждана отчитала бы за распутность, как горько плакала бы Веся, но было уже поздно поворачивать назад. Да и не хотелось.

Она захватила бутылёк с полки: Милош дал ей отвар, который стоило пить, чтобы не понести ребёнка.

Прежде чем погасить хрусталь, Дара ещё раз окинула взором измятые простыни. Из-под одеяла выглядывала светлая макушка Милоша. Дара не сдержала глупой улыбки, вспоминая, как зарывалась пальцами в эти волосы, притягивая Милоша ближе, целуя в припухшие губы…

Нет, ей не было ни капли стыдно. И пусть Создатель отправит её навечно в промёрзлую пустошь после смерти, если ему вздумается. Нельзя винить Дару за то, что она так безгранично счастлива.

Минувший месяц в Совине не был таким невыносимым только потому, что по ночам Дара чувствовала себя нужной. Пусть всего на лучину, пусть втайне от всех, пусть опасаясь навлечь на себя гнев сестры, но она была счастлива. И оно того стоило.

Крадучись Дара спустилась на кухню и присела на свою лавку, спрятала ноги под одеяло. Она достала гребешок из-под подушки и принялась расчёсывать волосы, радуясь вернувшейся девичьей красоте. Она заплела волосы в одну косу, обкрутила вокруг головы на рдзенский манер, и это ей удалось с большим трудом. Дара никак не могла заново привыкнуть к длинным волосам.

Проснулась Веся, заметила, как сестра мучилась с причёской, и подошла, чтобы помочь. К тому, что у Дары вдруг отросли волосы, она отнеслась настороженно, но и лишних вопросов не задала. Дара не рассказала ей ни о встрече с Чернавой, ни тем более о приказе Мораны. Представить было страшно, как испугалась бы Веся, если бы узнала, что случилось на капище богини-пряхи. Поселившись в Совине, Весняна сделалась вдруг такой набожной, какой сроду не была. Брат Лаврентий из деревни Мирной всю жизнь пытался привить дочкам мельника веру в Создателя, но так в этом деле и не преуспел. А в рдзенской столице Веся принялась ходить в храм вместе с Горицей каждый день.

На кухне Весняна хозяйничала чуть ли не наравне с кухаркой. Работа горела в руках Веси, она легко справлялась со всеми делами.

Дара целыми днями пропадала у Стжежимира, и тот обучал её целительству, а порой, когда Дара уже и не надеялась узнать больше о чародействе, он показывал то одну колдовскую хитрость, то другую, и таким образом Дара узнала, как смотреть особым способом, чтобы увидеть чары на предметах или людях, как скрывать ту или иную вещь от чужих глаз и как заживлять заклятиями раны. Больше всего Стжежимир уделял внимания лечебным заговорам, и это казалось Даре пустой тратой времени. Разве она училась не у чародея с Благословенных островов, а у деревенской знахарки? Разве не должен был Стжежимир показать ей тайны, известные имперским колдунам?

Милош посмеялся над ней, когда Дара пожаловалась ему на бесполезные уроки.

– Не всё сразу, – успокоил он.

Они лежали у Милоша в постели, и чародей задумчиво водил пальцами по её голому бедру, а Дара изо всех старалась делать вид, что вовсе не смущалась своей наготы и его лукавого внимательного взгляда.

– Но ты умеешь зажигать огонь взмахом руки. А Чернава! Ты помнишь, как она разобралась с Охотниками? Только пальцами пошевелила, а им будто в голову иглы впились. Ты понимаешь, она проникала в их разум! А Драган разрывал Охотников на кусочки…

– Всё, о чём ты говоришь, – прошептал Милош, придвигаясь ещё ближе. – Всё это приносит только смерть. А разве чары нужны для этого?

Он провёл губами по её ключицам ниже, к груди, и Дара тихо ахнула, взволнованная лаской, но отодвинула Милоша рукой, посмотрела строго.

– А как иначе мне защититься от Охотников?

Милош улыбался, растянув пухлые губы, отчего походил на довольного лягушонка.

– Если ты будешь хитрее, чем они, то тебе и не придётся защищаться. Они про тебя не узнают.

– А если…

– Не занудствуй, – промурлыкал он, нетерпеливо притягивая Дару к себе. – Я знал, что ты жестокая, но не думал, что ещё и такая ворчливая.

– Я вовсе не ворчливая, просто не такая беспечная, как…

Дара не успела договорить, её губы накрыли поцелуем, и она постаралась забыть обо всех своих страхах, постаралась быть смелой, игривой, дерзкой. Она так старалась…

Но когда Дара пришла на следующее занятие к целителю, то снова вспомнила о своих сомнениях. Милошу было легко рассуждать о терпении, он знал сотни и сотни заклятий, он мог обратиться в сокола так же легко, как поменять наряд. Даре всё это стоило больших трудов, а Стжежимир не спешил учить её боевым заклятиям и вместо этого снова и снова показывал, как делать мази, примочки и настои, как кланяться, молиться, приветствовать и прощаться.

А время стремительно утекало.

Крик Горицы донёсся до спальни Милоша, и он подскочил на кровати, кинулся вниз босиком. Кухарка визжала испуганно, прижавшись спиной к входной двери.

– Что такое? – Милош схватил её за плечи, оглядел с головы до ног. – Ты цела?

– Ох, я-то да, – трясясь от страха, выговорила она. – А там…

Она мотнула головой в сторону двери, не найдя сил договорить.

Из кухни выглянули Веся и Дара, с заднего двора прибежал Ежи, и только Стжежимир остался у себя. Верно, даже если бы их убили, он бы не отвлёкся от собственных дел.

Милош осторожно отодвинул Горицу в сторону и приоткрыл дверь. Недалеко от их порога на мостовой лежали двое мужчин, один с пробитой головой, другой с распоротым животом. Вокруг уже собрались стражники, и Милош посчитал, что на том и стоило забыть о случившемся. В Совине разбойники часто резали друг друга прямо посреди улицы.

Но женщины долго ещё не могли успокоиться. Милош опоздал к завтраку, приводя себя в порядок, а когда спустился, то речь всё ещё шла об убитых.

– Я слышал разговор стражников: эти двое были ратиславцами, – сообщил Ежи. Глаза у него стали круглыми, как плошки.

Горица, может, и хотела сказать что-нибудь злое на этот счёт, но сдержалась, только посетовала, что даже на улице Королевских мастеров стало небезопасно.

– Стража сквозь пальцы на всё смотрит. Дождёмся, что посреди белого дня людей убивать начнут. Страшно теперь на рынок ходить, того и гляди за кошелёк зарежут. Милош, – она заметила его и достала из печи горшок. – Садись завтракать. Слышал, что я сказала? На нашей улице небезопасно. Не стоит тебе гулять допоздна.

– Да я нигде и не гуляю, – он поймал на себе лукавый взгляд Дары, подмигнул ей в ответ. – Целыми ночами у себя в кровати.

Остальные уже закончили с завтраком и стали расходиться по делам. Дара ушла в мастерскую Стжежимира, Ежи отправился к башмачнику, чтобы забрать сапоги Милоша из починки, Веся убежала на рынок, и скоро на кухне остались только Милош с Горицей.

Краем глаза Милош наблюдал, как домовой, трясясь от едва сдерживаемого хохота, пересыпал горох в мешок с гречей. Размышляя, не кинуть ли ложкой в пакостливого духа, Милош отпил молока из кружки. Он не привык к тому, что в доме жил домовой, а тот не привык к новому жилищу и его хозяевам, потому и вредил как только мог.

Беспорядок, вдруг возникший на кухне, расстраивал Горицу. Она и без того постоянно огорчалась из-за ратиславских гостей. Вот и в это утро, оставшись с Милошем наедине, она подсела поближе и заговорила:

– Неприлично, что в одном доме живут две незамужних девицы с неженатыми хлопцами. О нас соседи уже говорят Создатель знает что. Милош, я не могу просить Стжежимира, а он отчего-то закрывает на всё глаза. Умоляю, подскажи ему избавиться от этих двух…

Милош чуть не подавился сыром.

– И куда им деваться?

– Пусть возвращаются к себе в Ратиславию.

Если подумать, то Весе и вправду в Совине было не место, но как приняли бы её в родной деревне? Она сбежала из дома с парнем, да ещё и рдзенцем. После всего, через что прошла бедная девочка, Милош не мог её так легко оставить.

– Матушка, милая, ты никому об этом не говори, но у Веси умерли родители, – негромко произнёс он, взяв Горицу за руку. – В Ратиславии сейчас война, Даре с Весей там оставаться опасно.

Горица растерялась, не зная, то ли злиться дальше на ратиславских бесприданниц и вертихвосток, то ли жалеть бедных сиротинок.

– А почему же говорить об этом нельзя? – оторопело спросила она.

– Дара просила не рассказывать Весе. Она сбежала из дома ещё до войны и ничего не знает о случившемся. Бедняжку убьёт такое горе. Она же совсем девчонка: хрупкая, слабая.

Последние слова Милош проговорил, едва сдерживая улыбку. Пусть было Весняне всего пятнадцать лет, она на редкость славно справлялась с выпавшими на её долю испытаниями.

Но Горица согласно кивала. Она была из тех рдзенских женщин, что не признавали лойтурской моды на тонкий стан и почти болезненную худобу. Осунувшаяся Весняна ей казалась истощённой и измученной и поэтому, наверное, вызывала сочувствие.

Посеяв жалость в душе Горицы, Милош посчитал, что хороших дел он для одного дня выполнил достаточно и с Создателем был в расчёте. Времени для дел дурных у него осталось не так много.

Когда кухарка принялась за стирку, на пороге появилась Веся.

– А я уже вернулась, – пропела она и поставила корзину на пол у печи.

– Шустро, – отозвался Милош.

Обычно он был рад её видеть. Беззаботная болтовня Веси заставляла забыть обо всех бедах, но теперь Милошу было не до неё. Стжежимир собирался ближе к полудню навестить Венцеславу, которой нездоровилось уже несколько дней. Милош не мог прогнать дурные мысли и считал дни, что минули со свадьбы. Никто и ничто не могло заставить его перестать об этом думать.

Весняна присела рядом, подперев лицо руками.

– Слава Создателю, стражники уже унесли этих несчастных от нашего дома. А то страшно было выйти на улицу, – рассказала она. – Служанка соседей говорит, что это и вправду ратиславцы, – добавила она с грустью. – Вот же не повезло умереть так далеко от дома. Никто из родных не узнает, что с ними стряслось.

Милош промолчал.

– Чем хочешь заняться? Говорят, на городской площади будет казнь, а я ни разу не видела казни. Страшно, конечно, но если бы ты сходил со мной…

– В этом нет ничего хорошего.

– Но все ходят.

– Все по большей части непроходимо глупы. – Милош вдруг сделался раздражителен и ядовит, чего и сам от себя не ожидал. Он вздохнул, заметив испуг в голубых глазах девушки. – Веся, ты же не жестока. Зачем тебе на это смотреть?

– Так я не чтобы порадоваться, просто…

Она разглядывала свои пальцы, как если бы пыталась найти в них ответ. Рукава рубахи немного задрались, оголяя запястья, и Веся поспешно натянула их назад, чтобы скрыть шрамы от оков. Милош ласково погладил её по ладони, и девушка смущённо покраснела.

– Я совсем ничего не понимаю в том, как тут всё устроено. Люди в городах ходят смотреть, как другим головы отрубают, а у нас в Заречье и говорить про такие вещи не принято. Смерть – это же так страшно. Ты слышал о Моране?

Она робко глянула на него из-под ресниц.

– В Рдзении мы говорим Морена, а не Морана, но сути это не меняет.

Веся кивнула.

– Рядом с Великим лесом раньше стояло её капище, ещё до того, как Злата принесла слово Создателя. Но даже тогда люди его стороной обходили, потому что как можно смерти поклоняться? Говорят, однажды сам леший послал сов с подожжёнными прутиками, и те спалили капище дотла.

– Если люди обходили капище, так кто же его поставил?

– Ну были волхвы. Но они всегда подальше от добрых людей селились.

Милош вдруг подумал, что не так уж и не вовремя повстречалась ему Весняна. Он вытянул ноги под столом, расселся поудобнее и заглянул девушке в лицо, всем видом своим показывая, как сильно ему интересен рассказ.

– И чем же лешему не угодила Морена?

– Известно чем: она смерть всему живому несёт, а леший хранит лес и всех, кто в нём обитает.

– А людей?

– А людей ему трогать незачем, покуда они чтут лесные законы, зверей не убивают без надобности и деревья не рубят там, где нельзя.

– Странно у вас всё в Заречье.

Веся посмотрела на него, искренне недоумевая.

– Чего же странного?

– Молитесь Создателю, но с лешим вроде как и не враждуете, а даже дружите.

Девушка задумалась, и Милош уже не ждал, что она ответит, но Веся вдруг сказала:

– Я думаю, не так уж плох леший. Разве могла бы лесная ведьма, которую он воспитал, принести слово Создателя? Так что… нет, не может он быть плохим. Дара тоже теперь лесная ведьма, и мать её, говорят, из Великого леса пришла, так что не верю, что она Создателю противна так же, как Морана.

Милош слушал Весю, а сам украдкой подглядывал за домовым.

– А ещё я не понимаю, как вы, ратиславцы, одновременно Создателю молитесь и домовых чтите.

– А как можно без домового? Это же предок рода. Он оберегает очаг, он дому – душа и защитник, – простодушно пояснила Веся. – Без домового и лада в доме не будет.

– У нас в Совине много лет нет духов, а вроде неплохо живём.

– Но лада-то и счастья у вас нет, – упрямо возразила Весняна, и стало ясно, что в этом вопросе её не переубедить. – Горица вдовой живёт, какой бабе хорошо одной без мужа? И Стжежимир бобылём сколько лет. Хотя он колдун…

– А что с того? – полюбопытствовал Милош.

– Так колдуны всегда живут одни, без женщин…

– Значит, не судьба мне жениться, – с притворным сожалением вздохнул Милош. – Не видать детишек и любимой жены…

Глаза у Веси округлились и чуть не вылезли на лоб, когда она сообразила, что сказала.

– Так ты, Милош, совсем другое дело. У тебя нрав добрый, ты к людям со всей душой и вообще…

– Что вообще?

– Тебе надо жениться, – пролепетала Веся, и щёки её запунцовели.

– Обязательно надо? – плутовато улыбаясь, Милош наклонился ближе.

Он знал, что, войди сейчас на кухню Дара, она прокляла бы его во второй раз. Что бы она придумала ему в наказание? Милош даже представить боялся, но соблазн подразнить зардевшуюся Весняну оказался слишком велик. Одно удовольствие было смотреть, как она смущённо вспыхнула и забормотала что-то неразборчиво, не зная, что ответить. Пусть Милошу и не нужна была милая Веся, но как приятно было осознавать, что она его любила. Не так, как любили его страстно и горячо знатные девушки Совина, не так, как любила его по-своему холодно и нежно Венцеслава, и даже не так, как смело и дерзко любила его Дара, а просто и искренне, как делала это Веся. Почему-то это казалось самым настоящим, самым правильным.

Эта мысль охладила Милоша, словно на голову вылили ведро ледяной воды. Он отстранился.

Ему нужно было узнать кое-что ещё.

– Скажи, – прервал он неразборчивый лепет Веси, – так если в доме нет лада и домового тоже нет, то как же его в дом привести?

Горица не выдержала и громко стукнула скалкой по столу.

– О дурных вещах вы говорите. Что ещё за домовой? Все духи – проклятые отпрыски Аберу-Окиа, даже говорить о них греховно. Веся, ты же верующая девушка, в храм ходишь…

Испуганная Весняна прикусила губу, и Милош забеспокоился, что она больше ничего не расскажет.

– Не ругайся, матушка, – он погладил Горицу по руке. – Веся выросла в деревне, там ещё не выучили всех этих храмовых премудростей. Не мешай ей рассказывать.

Недовольно поджав губы, Горица отвернулась и принялась месить тесто. В разговор она больше не лезла. Глаза у Веси загорелись от радости. Преисполненная благодарности к своему заступнику, она оживилась:

– Понимаешь, чужого домового лучше не звать. Это же предок рода, а если чужой предок в дом придёт, то ему покоя не будет. Но когда семья из одной избы в другую переезжает, то надо позвать домового с собой. Можно в лапте перенести или в мешочке. Положить в него угощение, оставить посреди дома и вымести мусор из всех четырёх углов дома. А потом сказать: дедушка дворной, кормилец домовой, пойдём со мной, ко мне домой. Если же домового взять неоткуда, то надо бабе сесть на помело и…

– На помело? – усмехнулся Милош.

Веся вновь покраснела и возмущённо воскликнула, взмахнув руками:

– Вот ты всё смеёшься надо мной, а я тебе говорю, как у нас всегда в Заречье делают, и ничего забавного в этом нет.

– Прости, – попросил Милош. – Я не хотел тебя обидеть.

Потупив взор, Веся проговорила тихо, видимо, опасаясь гнева Горицы:

– Я тут подумала, а что же случилось со всеми духами, которые раньше в Совине жили? Неужто Охотники выгнали их прочь, оставили без крыши над головой? Ведь домовой без дома не может, он же от тоски погибнет…

Милош плохо помнил лето, когда воздвигли защиту вдоль столицы. Как в тумане возникали видения из прошлого, и каждое пугало хуже самого страшного сна.

– Хорошо было бы, Веся, если бы они просто погибли от тоски, – сказал он. – У Охотников есть и более жестокие способы, чтобы избавиться от нечисти.

– Сжечь их всех надо, – пробурчала, не выдержав, Горица.

Милош прихватил кусочек хлеба и поднялся в свою комнату, решив в этот же день купить Весе серьги с сапфирами, о которых она мечтала. Только Милош закрыл дверь своей спальни, как туда ворвался встревоженный Ежи.

– Это они!

– Что?

– Я их узнал. Это те самые ратиславцы. Когда я пошёл к башмачнику, стражники грузили тела на телегу, я сразу узнал этих ратиславцев. Они следили за нашим домом. Понимаешь?

– Значит, нам только на руку, что их убили.

– Но кто? Кто-нибудь посильнее? Пострашнее? А вдруг они придут за нами? Они что-то знают…

Ежи рухнул на постель, точно ему ноги подкосило, и сжал кулаками одеяло.

– Нас всех убьют!

– Успокойся, мы не знаем, кто это был и кто их убил. Может, всё обойдётся? Они, в конце концов, мертвы, – Милошу и самому хотелось верить, что беда миновала, но всё и вправду выглядело подозрительно. В любом случае стоило успокоить Ежи, тот всегда слишком сильно переживал из-за любой ерунды.

– Они-то мертвы, но их убийцы на свободе, – протянул жалобно Ежи. – Как ты можешь быть так спокоен?.. Зачем ты положил хлеб на полку?

– Нужно. Потом как-нибудь расскажу.

К счастью, Ежи умел держать язык за зубами, а знать подробности ему было ни к чему.

– Просто не говори об этом никому, – попросил Милош и прикрыл ломоть хлеба книгами так, чтобы найти его смог только домовой. – И забудь уже про ратиславцев. Они мертвы, значит, всё в порядке. Хороший ратиславец – мёртвый ратиславец.

– А можно тогда нам мёртвую хорошую Дару? – хлюпнул носом Ежи.

Милош усмехнулся.

– Она нам пока ещё нужна. Потерпи.

На рассветной службе в храме Веся ни разу не взглянула на Ежи. И после, когда они шли от улицы Колокольного звона домой, делала вид, что не замечала его. Месяц минул с их ссоры, и всё это время Весняна держалась холодно и отстранённо, но Горицу это будто даже радовало.

Отстав от Веси, мать пошла рядом с Ежи.

– Что-то дома ты редко бывать стал, – с недовольством отметила она.

Ежи пожал плечами и пробурчал что-то неразборчивое.

– С Милошем где-то шляетесь?

– Нет.

– Рассорились?

Его молчание вышло красноречивее слов, и Горица сделала свои выводы.

– Из-за девок, значит, разругались, – убеждённо произнесла она. – Так и знала. Ты бы лучше с Милошем не петушился из-за баб, – посоветовала она. – Всё-таки ты слуга, он господин.

– Мы и не петушились, – пробормотал он, надув губы. – И не ссорились. Просто ему не до меня, он занят.

– Ещё б он не был занят, с ведьмой это проклятой всю ночь кувыркается, прости меня Создатель.

Женщина покраснела и приняла вид ещё более сердитый и недовольный. Ежи чуть не споткнулся.

– То есть – кувыркается? – переспросил он.

Горица поправила чепец на голове, надувая в негодовании щёки.

– Ты не знал, что ли? Эта ратиславка его соблазнила.

Ежи в ужасе посмотрел вслед Весе, мать заметила его взгляд.

– Да не эта, слава Создателю, а её сестра. Видела на днях, как эта вертихвостка рано утром в одной рубахе выходила из спальни Милоша. Срамота!

Некоторое время они шли в тишине, звон колоколов на улице затих, и город наводнил привычный шум. От реки подул промозглый ветер, разнося рыбный запах. Ежи повыше поднял воротник.

– Я что хотела сказать, – вновь заговорила Горица. – Уж не знаю, куда ты ходишь целыми днями, взрослый ты уже, чтобы я допытывалась, но стоило бы тебе найти хорошую службу.

– А чем моя плоха? – удивился Ежи.

– Да тем, что у нас неспокойно, – прошептала мать. – Трое чародеев в доме до добра не доведут. Мало ли что случится, и ты тогда вместе с ними пропадёшь. Ежи, Создателем заклинаю, уйди на службу к какому-нибудь доброму господину. У меня сердце за тебя болит.

Расстраивать мать Ежи не хотелось, да что душой кривить, он и сам порой задумывался об этом. Оставаться с Милошем было непросто и порой страшно. Но и без друга Ежи своей жизни не мыслил.

– Я подумаю, – пообещал он матери, на что она только покачала головой и будто даже всплакнула.

Он расстался с остальными на повороте на улицу Королевских мастеров, поцеловал мать в щёку на прощание.

– Что-то ты задумал, Ежи, и мне это не нравится, – вздохнула Горица.

Ему и самому не нравилось, но вместе с обидой в груди закипало необъяснимое упрямство, и сопротивляться ему Ежи уже не мог.

После до самого полудня он бродил по городу. Путь его повторялся раз за разом. Так, оказавшись на Малой площади, он шёл по Кривой улице к Забытому переулку, от него по Звериной тропе к улице Тихой стражи до Малой площади и снова по Кривой улице к Забытому переулку. Цель его затянувшейся прогулки поначалу казалась несложной, но ближе к полудню стала видеться невыполнимой.

Забытый переулок в Совине когда-то носил другое название, да и люди в нём жили иного толка, потому что он стоял недалеко от Совиной башни. До Хмельной ночи многие купцы считали за большую удачу поселиться ближе к чародеям, но после пожара люди сторонились тёмного прохода в заброшенную часть города. Местные купцы или разорились, или переехали. Переулок стал зваться Забытым, и даже вспоминать о нём стало непристойно. Селились там отныне те, кто не мог позволить себе купить дом подальше от проклятой башни.

Каждый раз, проходя по Забытому переулку, Ежи всё надеялся, что никого не встретит, но ему не везло и попадался случайный прохожий, тогда приходилось совершать новый круг. Оставаться в переулке и выжидать удачного момента Ежи не решался. Ходили слухи, будто Охотники до сих пор следили за проходом к Совиной башне, и он боялся попасться им на глаза.

Отчаявшись добраться до развалин на севере столицы, Ежи несколько раз порывался вновь попросить Милоша о помощи, но после вспоминал, как друг каждый раз отмахивался от него, и раздумывал. Почти с тех пор, как они вернулись в Совин, в Ежи поселилась обида.

У него получалось терпеть, когда Веся влюблёнными глазами смотрела на Милоша, когда расхваливала его и старалась во всём угодить, а друг великодушно принимал её восхищения, как кот, которому чесали за ушком. И ладно бы, если Милош отстал от Веси, заполучив Дару, но он не упускал случая, чтобы поддразнить Весняну или пошептаться с ней о чём-нибудь наедине.

Но хуже всего было, что Милош совсем забыл про Ежи. Он часто пропадал где-то, но никогда не звал с собой. Он не рассказывал, куда уходил и почему тайком приносил толстые кошели с монетами. Ежи всегда думал, что Милош тратил куда больше золота, чем мог позволить себе ученик целителя, но только теперь задумался, откуда он доставал деньги.

И Ежи твёрдо решил, что справится сам.

Поэтому он проходил свой путь опять и опять. От Малой площади по Кривой улице к Забытому переулку, по Звериной тропе к улице Тихой стражи на Малую площадь, от неё обратно на Кривую улицу к Забытому переулку.

После полудня наконец удалось застать Забытый переулок безлюдным. Сначала Ежи не поверил своим глазам. Неужели он вправду один?

Он замешкался, заметался, не веря в собственную удачу, и, наконец, сорвался с места, кинулся по узкому проходу к башне.

Только когда городская улица оборвалась и превратилась в заросшую тропинку, Ежи остановился. Некогда богатейшая часть города отныне была разрушена и заброшена, всё вокруг поросло травой, и покрытые снегом обломки стен, оставшиеся от старых построек, напоминали, что некогда здесь стояли дома.

Ежи пробрал озноб. Он всегда недолюбливал кладбища и неохотно навещал вместе с матерью могилы её родителей. Ему всегда казалось, что мертвецы наблюдали за ним из-под земли, желая утащить к себе. И у Совиной башни его преследовало похожее чувство.

Снег хрустел под ногами, а Ежи чудилось, что это кости.

Сколько людей здесь полегло? Сколько крови пропитало эту землю? Проклятые души чародеев вряд ли нашли покой. Они, должно быть, до сих пор следили за живыми и желали отомстить.

От страха тяжело стало дышать. Зачем Ежи пришёл? Он же не герой какой-нибудь, он ни на что не пригоден, кроме как штопать одежду да драить полы.

Но ему так хотелось оказаться полезным, сделать хоть что-нибудь стоящее, доказать что-то Милошу, Весе, матери. Он не смог никого убедить, что за домом следили, но он был способен хотя бы помочь Войцеху с Трёх Холмов. Он должен был помочь хоть кому-нибудь. Чародей, похороненный заживо, но так и не погибший, Войцех, был так же беспомощен, как и Ежи, и он обязан был хотя бы попытаться его спасти.

Просить о помощи Стжежимира и Милоша оказалось бесполезно, и тогда Ежи написал Чернаве. Это было не так уж сложно – королевский целитель всегда хранил свои письма в мастерской на столе, а те, что предназначались для Воронов, и вовсе оставлял у открытого окна, чтобы кто-нибудь из оборотней смог сам их забрать. Ежи только и нужно было, что пробраться в мастерскую и приписать пару строк:

«Чернава, нужно поговорить. Встретимся у Совиной башни. Ежи».

Долго ждать не пришлось. Она ответила ему буквально на следующий день. Уже покидая Торговую площадь, Ежи заметил в своей корзине среди моркови и капусты свёрнутую бересту.

«У Совиной башни завтра после рассветной службы. Чернава».

Ежи не спал всю ночь от переживаний, но всё-таки пришёл к Совиной башне. Хотя бы с этим он справился, а дальше пусть уже решит, что делать, Чернава.

Ежи прождал на берегу озера почти две лучины. Было холодно, и он бродил кругами, пытаясь согреться. На снегу осталась протоптанной бесконечная путаная цепочка его следов. Время шло и шло, Ежи перестал чувствовать пальцы на ногах, а Чернава так и не показалась. Что могло заставить её передумать?

Ждать дальше не было сил. Ежи мечтал скорее вернуться домой и согреться на кухне у печи.

Уныло пиная снег сапогами, он поплёлся обратно.

Невольно Ежи подумал, что ему стоило и вправду поискать другую работу и, быть может, купить Весе подарок, чтобы она его простила. И, наверное, стоило подобрать новую одежду самому Ежи. В старом, поношенном наряде он выглядел совсем невзрачно и вряд ли мог понравиться девушке. А волосы? Достаточно ли хорошие у него были волосы? У Милоша они всегда выглядели прекрасно, но раньше Ежи не задумывался о своей причёске.

Рядом с Совиной башней не стоило погружаться так глубоко в свои мысли, а Ежи едва смотрел по сторонам. Он даже не успел сообразить, откуда появился громила с такой паскудной рожей, что у Ежи затряслись коленки. Громила был немногим выше, но широкие плечи и яростный взгляд маленьких глаз над кривым носом заставили Ежи почувствовать себя мелкой букашкой.

Он не раздумывал ни секунды и кинулся со всех ног назад, скользя по льду. Громила оказался куда неповоротливее и растянулся на месте, разразился грязной бранью:

– С-стой, с-сука!

Ратиславец! Этот ублюдок точно был ратиславцем.

Ежи завернул за угол и уже почти поверил, что спасся, как перед ним выскочил невысокий мужчина с топором наперевес.

– Куда спешишь, хлопец? – весело воскликнул он. – От судьбы-то не убежишь, а твоя судьба вот ту-у-ут у меня, на острие топора.

Ежи поскользнулся и упал прямо к ногам незнакомца. Тот поцокал языком с наигранным волнением.

– Ай, как вышло-то нехорошо. Давай отряхну от снега.

Шеи Ежи коснулся холодный металл, и он замер, боясь не то что пошевелиться, а даже вдохнуть.

За спиной послышался тяжёлый топот.

– Вяжи его, – велел своему подельнику разбойник с топором. – А то шустрый шибко.

– Не больно шустрый, раз мы его поймали, – тяжело дыша, проворчал громила, скручивая Ежи руки.

– Не мы, а я, остолоп, – возмутился второй. – Из-за тебя мы вообще опоздали. – Он повернулся к Ежи. – Эй, хлопец, ты же Ежи, правильно?

Он присел на корточки рядом, и когда громила заставил Ежи выпрямиться, получилось наконец разглядеть второго разбойника. Он был молод, быть может, чуть старше Ежи, и вид имел гадкий и ехидный: нос картошкой, улыбка кривая, а между зубов и вовсе щель. Не сразу, но Ежи всё-таки узнал его: этот подонок как-то раз бродил возле их дома и даже разговаривал с Весей.

Значит, всё это время он следил за ними. Быть может, других ратиславцев тоже убил этот щербатый.

Ежи промолчал, бегая глазами по сторонам и в отчаянии надеясь, что кто-нибудь придёт к нему на помощь.

– Звать тебя, говорю, Ежи или как, дубина? – повторил свой вопрос щербатый.

– А где?..

– Где Чернава? – усмехнулся щербатый. – Без понятия, кто такая эта твоя Чернава, но она не придёт. Мы за неё. Нам с тобой, Ежи, нужно погутарить.

– Ничего я вам не скажу. А денег у меня нет, – вдруг почувствовав, как защипало глаза, проговорил Ежи.

Щербатый весело улыбнулся.

– Не нужны нам твои деньги.

Часто Даре приходилось ужинать позже остальных. Горица оставляла ей что-нибудь на столе, прикрыв рушником, и еда остывала к тому времени, когда Стжежимир отпускал свою ученицу. В этот день Дара освободилась раньше обычного, ещё в полдень, и всё остальное время промаялась от скуки по городу, зато вернулась ровно к ужину, когда за столом на кухне собрались все, кроме Милоша и Стжежимира и, как ни странно, Ежи. Он всегда приходил к ужину, и его неожиданное отсутствие взволновало Горицу. Весь вечер она не находила себе места.

Веся оторвалась от рукоделия и села со всеми за стол. Ели женщины молча, в доме королевского целителя болтать за столом было не принято. Дара часто ловила на себе тяжёлый взгляд кухарки, и ей стало тревожно, что Горица прознала про их с Милошем отношения. Больше всего Дара опасалась, что кухарка разболтает обо всём Весе.

Отношения между сёстрами только-только стали налаживаться. Вроде бы и войны между ними не было, но и мира не осталось. Они обсуждали дела, погоду, наряды, городские сплетни, но не делились больше ни переживаниями, ни тайнами. Точно ледяная стена выросла между ними, и Дара даже не пыталась сквозь эту стену пробиться. Теперь ей было что скрывать и чего стыдиться.

Как бы старательно Дара ни врала самой себе, она предала Весю в тот миг, когда сама поцеловала Милоша. И этого было уже не изменить.

Ужин прошёл мирно, и как только миска Дары опустела, она прихватила из своего мешка припрятанный отвар и поспешила уйти. Мастерская Стжежимира пустовала, и она могла занять её на весь вечер.

Отвар странно горчил, Дара сморщилась, но проглотила. Она не могла объяснить, почему время от времени отвар, который давал ей Милош, имел разный вкус.

Из угла донёсся ехидный смех.

– Дедушка домовой? – позвала Дара, но дух не ответил.

На полках с лекарствами и мазями царил беспорядок, и оставалось немало пустых бутыльков. Целитель запрещал Горице там прибираться, а сам за порядком следил дурно, за это отвечали его ученики. Дара собрала пустые бутыльки, посчитав, что Стжежимиру они больше не могли пригодиться.

Почти к каждому бутыльку крепилось название на небольшом отрезке бумаги или бересты. Бумага была дорогой, везли её с Благословенных островов или из вольных городов, поэтому даже королевскому целителю приходилось порой перечёркивать старое название и поверх писать новое, когда менялось содержимое бутылька.

Дара вооружилась куском угля, уселась за стол и вывела на первом сосуде знак, увиденный когда-то в одном из тех странных видений, что показывал ей Великий лес. Знак походил на лысую ветку дерева и на первый раз вышел у Дары криво и уродливо, совсем непохоже, а с бутыльком ничего ровным счётом не случилось. Тогда Дара отставила его в сторону и взялась за второй.

На этот раз она выводила знак старательнее и дольше, и вышел он таким же, каким был во сне. Но опять ничего не произошло, и Дара разочарованно вздохнула, отставила бутылёк в сторону.

И он тут же исчез.

Осторожно Дара провела рукой, но ничего не почувствовала. Бутылёк не стал невидимым, он действительно испарился.

Некоторое время Дара не верила своим глазам. Она начала чертить знак прямо на столе, в том месте, где стоял бутылёк, но вовремя стёрла его ладонью, измазалась в саже и схватила со стола Стжежимира целый лист бумаги. Она должны была вспомнить все знаки, что увидела в лесу. Ведь если существовал знак, что заставлял вещи исчезнуть, то должен был существовать и тот, что раскрывал сокрытое.

– Милош! Давай к нам!

Часлав пьяно улыбнулся, его друзья повернули головы в сторону двери.

Комнаты в доме госпожи Франчески были все в багряных красках и золоте. Вместо печи горел камин, какими обогревали дома в Вердии, а на полу лежали мягкие ковры из Беязехира.

Головы гостей кружило от вина и звона монет, которыми были расшиты юбки и вуали красавиц госпожи Франчески. Её девушки славились своим умением танцевать, как она говорила, не хуже наложниц из вольных городов.

Милош присел на подушки рядом с Чаславом, принял кубок с вином из рук смуглой девушки с хищным разрезом глаз и осторожно пригубил напиток. Давно ему не приходилось бывать в доме госпожи Франчески, тело и разум отвыкли от соблазнов, проклятие ослабило его, а новая сила фарадальского чуда плохо ещё подчинялась. Но скоро в руке оказалась трубка, и голова стала лёгкой, а тело ленивым. Милош развалился на подушках рядом с другими мужчинами, слушая их праздную беседу и не спеша в неё вступить.

Нежные девичьи пальцы легко расстегнули верхние пуговицы, огладили его грудь и шею. Милош лениво принимал ласку и почти её не замечал. Если бы здесь не было Часлава, он бы отослал эту чернявую девушку прочь и попросил госпожу Франческу найти другую – голубоглазую, золотоволосую, – но не хотелось, чтобы друзья прознали о его слабостях.

– Я вас уверяю, лойтурцы пойдут на войну. Они вот-вот потеряют западные земли, и в первую очередь Змеиный мыс. И наш Карл поддержит родственников, – говорил прыщавый толстяк, Милош опять забыл его имя.

– Я и сам могу дать тысячи три человек, – тут же сказал Часлав. – Помочь нашим братьям – дело чести.

– Не спеши с этим, – перебил его толстяк. – Может, скоро пойдём не на запад, а на восток.

Все радостно загоготали и решили за это выпить, зазвенели позолоченные кубки. Милош выпил вместе со всеми, чувствуя, как потяжелела голова.

– О какой войне, пустошь вас поглоти, вы говорите? – язык его еле ворочался. – Зачем нам идти на восток?

Часлав оскалился в улыбке, не обращая внимания на рыженькую девушку, прижавшуюся к нему пышной грудью. Девушка накручивала на палец прядь волос Часлава, раскачивала длинную нить жемчужной серёжки в его ухе, пока княжич надменно пояснял:

– Ратиславия вот-вот падёт под натиском вольных городов. Им не продержаться до лета.

– Тебя это так волнует? – равнодушно спросил Милош.

– Мне будет жалко, если ратиславцев потопчут жалкие дикари. Мы бы сделали это с куда большим умением и наслаждением.

Юноши вновь захохотали, а Милош вдруг осознал, что не так уж он был пьян.

– Много я пропустил, пока был на Айосе, – обронил он небрежно.

– Так вот где ты пропадал! – слишком громко воскликнул толстяк.

– Я уже говорил об этом, – поморщился Милош. Кажется, в прошлую их встречу все были слишком пьяны.

– Многие девушки гадали, куда делся красавчик целитель, – загоготал здоровяк Вацлав.

Милош обернулся к черноокой девушке, сидевшей за его спиной.

– Что, некому было вас лечить? – с притворной жалостью спросил он.

– Некому, господин, – покорно согласилась она, ластясь, точно кошка.

– Это надо исправить, – Милош скользнул губами по её губам, но поспешил вернуться к разговору: – Часлав, так с чего ты решил, что Карл поможет лойтурцам? И что у них там вообще происходит, что им вдруг понадобилась наша помощь?

– Так это всё чудища с островов, – встрял толстяк, и Милош наконец вспомнил, что его звали Премысл, был он то ли пятнадцатым, то ли двадцать пятым в очереди на рдзенский престол. – Они в последние годы всё чаще лезут на сушу, и лойтурцы решили, что пора под корень зачистить эти проклятые острова.

Милош лишь повёл бровью.

– А какое нам дело до этих чудищ? Это работа Охотников – защищать нас от нечисти.

– Да ладно, Милош, разве тебе самому было бы не интересно посмотреть на этих чудищ и срубить парочку голов? – возмутился Часлав.

– Ты забыл, что я всего лишь скромный целитель? – ехидно усмехнулся Милош. – Это вы, сынки благородных господ, машете мечами и получаете раны, а я деру с вас бешеные деньги, чтобы спасти от смерти.

Часлав и его товарищи захохотали над шуткой, хотя истины в ней было больше, чем во всём, что обычно говорил Милош, когда его разум одурманивало вино.

Весь оставшийся вечер он старался не заводить больше разговоров ни о лойтурцах, ни о принце Карле, чтобы не привлечь лишнего внимания, но под конец ему повезло, и Часлав сам завёл разговор о наследнике.

К этому времени все уже были безнадёжно пьяны, и Милош с трудом вспоминал слова и имена. Они с Чаславом отсели подальше от остальных, им было нужно много чего обсудить.

– Надеюсь, ты разобрался с этим… Создатель, как же зовут эту курву с обожжённой мордой?

– Фэн Е, – подсказал Часлав.

– Точно. Так что, дальше нас обворовывает или как? Потому что я договорился с одним человеком из Деникиюса и не хотел бы, чтобы товар пропал зря.

– Фэн Е гниёт в канаве, – усмехнулся напарник.

Милош облизнул пересохшие губы и потянулся к кубку, но тот был давно пуст. Он разозлился на служанок, оставивших его ради других господ, более жадных до женского внимания.

– Не слишком ли?

Часлав помотал головой.

– Или так, или он сдал бы нас страже.

– Как бы не вышло хуже…

– Эй, моя работа решать такие проблемы, твоя – доставать лучшую дурь. Так что не будем учить друг друга, как вести дела.

С превеликим удовольствием Милош бы научил эту мразь, как вести дела и общаться с людьми. Но он промолчал, поднёс трубку ко рту, затянулся.

– Тогда чем меня порадуешь? – спросил он на выдохе.

– Угадай, кого я наконец заманил к нам в гости?

– Неужели Карла?

– Его самого, – торжествующе сказал Часлав. – Его курвино высочество.

Милош покинул дом госпожи Франчески раньше, чем бывало у него в привычке. Чернявая красавица, звеня монетами на груди и бёдрах, проводила его до дверей, умоляя остаться.

– Извини, душа моя, не сегодня, – улыбнулся на прощание Милош.

Он вышел за порог, шатаясь и плохо разбирая дорогу, но ночной воздух быстро отрезвил его и рассеял туман в голове. С некоторым удивлением и лёгкой досадой он осознал, что спешил домой к другой, своей чернявенькой.

Стража, встретившаяся по пути, присмотрелась к нему настороженно, но, разглядев пьяного щёголя в дорогой одежде, отвела глаза. Связываться с молодыми подонками из богатых семей было себе дороже. Откуда они могли знать, что Милош являлся всего лишь учеником целителя?

Оказавшись дома, Милош тихо прокрался в свою спальню и рухнул на постель, но долго ещё не мог заснуть. Он всё ворочался с боку на бок, и ему казалось, что грудь кололи прорывающиеся сквозь кожу перья. Несколько раз он подскакивал на постели, ощупывал себя, чтобы убедиться, что он человек, пытался заснуть снова, снова не мог найти покоя и так раз за разом, пока Милош не встал с постели и не спустился по лестнице, остановился у входа на кухню.

Было совсем тихо и темно, и он не мог угадать, спала ли Дара, слышала ли его шаги. Он заметил, как домовой копался в её вещах, но мешать не стал: дух любил лесную ведьму и вряд ли бы стал ей вредить. Всё равно недолго осталось домовому проказничать в доме. Милош почти добился его доверия и уже приготовил всё для обряда.

Он долго простоял на одном месте, всё надеясь, что Дара проснётся и подойдёт, но этого так и не произошло. Милошу пришлось вернуться в спальню одному, и сон его был тревожным. Ему не хватало человеческого тепла рядом, ласковых объятий и шёлка волос, чтобы напоминали в темноте, что он по-прежнему человек.

Глава 6

Пусть хмель и корица, и змей,

и лисица

На первой зарнице прославят

сестрицу —

Аллилуйя Огненной Деве!

«Ведьма», Мельница

Ратиславия

Месяц грудень

Есть одна ночь в году, что длиннее всех остальных, когда входят в силу нечистые духи и правят на земле Тень-сестра, холод и страх. Так люта́ эта ночь, что и духам становится не по себе, и люди стараются задобрить их и унять беспощадную ярость.

Загораются костры вокруг городов, сёл и деревень, и духи приходят на свет, пляшут, поют, и не отличить их от людей.

Народ верит, что те духи, которые хорошо повеселились у костра, оберегают землю весь следующий год, а обиженные дурным словом или бедным угощением возвращаются, чтобы отомстить.

Но много зим уже не зажигали костров вокруг городов, только в деревнях сохранилась верность обычаям предков.

Вячко вырос в Златоборске и потому следовал имперским обычаям. Отец требовал, чтобы в Ночь костров вся семья собиралась вместе: они посещали закатную службу, а после ужинали. Несколько раз даже Яропок и Мечислав приезжали на праздник вместе с жёнами и детьми.

Только однажды Вячко оказался далеко от храмов и молитв Пресветлых Братьев. Прошлой зимой вместе с несколькими дружинниками его отправили на поиски наёмников, которым заплатили за убийство лойтурского посла. Небабу и Синира Вячко послал за наёмниками, а сам вместе со Стрелой незаметно последовал за обозом посла. Отец настоял на том, что лойтурцы не должны были заподозрить о покушении, это могло испортить с ними отношения.

Вячко и Стрела держались в стороне от обоза посла. Костёр разжечь было нельзя, и они со Стрелой околели бы, если бы Горяй не дал им с собой противный до тошноты настой, который не позволял замёрзнуть, но и разум не мутил, в отличие от хмеля.

В Ночь костров они наблюдали издалека за дымом, поднимавшимся над стоянкой лойтурцев. Дальше, с другой стороны, скрывались Небаба и Синир. Наёмники будто почуяли засаду и не спешили показаться.

Холод стоял невыносимый, но Стрела не замолкал ни на мгновение и травил байки, они всегда давались ему легко. Больше всего Стреле нравились истории о нечистой силе. В деревне, где он вырос, любили пересказывать друг другу былички о злых духах, старых богах и чародеях.

– Была у нас в соседней деревне, в Колышках, девка одна, звали Людмилой.

– Погодь, это которую карлик бородатый унёс? – припомнил Вячко одну из старых сказок Стрелы.

– Да нет, ту звали Умила, она дядьки моего троюродного дочка.

Вячко поглядел на Стрелу с сомнением, точно так же, пожалуй, как и когда услышал эту историю в первый раз. Быличкам Стрелы мало кто верил, но всё равно с охотой слушали, уж больно горячо и увлекательно у него выходило описывать немыслимые чудеса и приключения.

– Твоего дядьки? Родственница твоя, получается?

– Зуб даю! – громче нужного сказал Стрела, за что и получил от Вячко по шапке. – Зуб даю, – повторил он уже шёпотом. – Я сам её встречал, когда мне лет пять было. Она из бороды этого карлика потом носки мужу связала.

– Ну-ну, – Вячко отвернулся, возвращаясь к наблюдению за стоянкой лойтурцев, но краем уха продолжил слушать. – Так что с этой девкой из Терешков?

– Из Колышков, – поправил Стрела. – Звали её Людмила. Хорошая была девка: красивая, словно лебёдушка белая, скромная, как голубица сизокрылая, голос звонкий, что ручей по весне, и работящая к тому же. И каждый парень в Колышках и нашей Дубравке за большую удачу считал взять её в жёны, но была у Людмилы дюже злая мачеха.

– Ясное дело, что злая, – невесело хмыкнул Вячко и натянул шапку на замерзающие уши, вспоминая надменное лицо княгини Фиофано. – И что, мачеха девку со свету сжила?

– Да что ж ты всё торопишься? – возмутился Стрела. – Раз всё лучше меня знаешь, то и рассказывать ничего не буду.

– Давай не ломайся, говори.

Товарищ ещё немного помолчал, но тишины выдержать всё-таки не смог.

– В общем, надумала мачеха падчерицу со свету сжить. Муженёк у неё так себе был, бесхребетный, вот она и велела ему отвезти родную дочь в лес и оставить на лютом морозе волкам и нечисти на съедение. А дело было как раз под ночь солнцеворота, то есть Ночь костров, как это здесь зовётся.

Вячко достал из сумы баклагу с настоем и сделал глоток, сдерживая рвущийся кашель. Стрела обречённо принял баклагу и тоже отпил. Когда они отдышались, то он продолжил:

– Долго ли, коротко, а вывезли Людмилу из Колышков прямо в лес и оставили под самой высокой елью на голом снегу ждать верной смерти.

– А чего она сама домой не пошла? – снова перебил Вячко.

– Так откуда глупой бабе знать, как дорогу найти? – рассердился Стрела, но на этот раз не закричал, а прошипел еле слышно.

Вячко едва сдержал смех. Рассказ Стрелы показался смешным, детским совсем, таким только ребятню малую пугать, но ночь была длинной, холодной, и разговор, пусть и глупый, скрашивал ожидание.

– И вообще, – ворчливо продолжил Стрела. – Людмила была не простой кметкой и с подругами по грибы, по ягоды не ходила. Отец её пусть и тряпка редкостная, а роду боярского, вот и сидела Людмила всю жизнь в светлице, мира почти и не видела.

Мороз крепчал, ворчал, кусал за щёки, а огонь вдалеке манил соблазнительным жаром. Вячко сжимал и разжимал пальцы в рукавицах, опасаясь, что руки потеряют чувствительность, задеревенеют от холода и в случае нападения он не сможет держать не то что лук и стрелы, но даже меч.

– Сидела Людмила под елью – вот прямо как мы с тобой, – ждала верной смерти, а между тем солнце красное спряталось за деревьями, и стало совсем темно. Дрожала бедняжка от страха, и ветер её пронизывал до самых костей. Завывали голодные волки вдалеке…

– А ты откуда знаешь, что волки голодные были?

– Ты можешь, ради Создателя, не перебивать?

Вячко провёл пальцами себе по губам, изображая, будто запер их на замок. Стрела устало покачал головой.

– Так вот. Сидела Людмила, слушала, как волки завывали всё ближе, и вдруг стало совсем тихо. Сидела она тише воды и шевельнуться боялась, как слышит… шаги позади.

Вячко пусть и не испугался рассказа, но всё равно прислушался, не ходил ли кто у них за спиной.

– И спросил её голос могучий и властный: тепло ли тебе, девица? Людмила со страху и сказала, что, мол, да, батюшка, тепло. А голос продолжил: почему не пригласишь к огню, почему не уважишь?

Вячко почти растерял терпение и хотел прямо спросить Стрелу, кто говорил с Людмилой и почему требовал у замерзающей девушки разжечь костёр, когда прямо над его ухом раздался незнакомый сердитый голос:

– Почему не пригласишь к огню? Почему не уважишь?

Вячко задубел от ужаса и даже повернуть головы не посмел, только скосил глаза в сторону, пытаясь что-нибудь разглядеть, а ему на плечо легла тяжёлая рука.

– Почему не пригласишь к огню? – сердито повторил голос.

Первым ожил Стрела. Хотя лицо его вытянулось от страха, он нашёл в себе силы приподняться и с почтением произнести:

– Ночи доброй, дорогой гость. Прости нас, мы не можем разжечь огонь, но готовы предложить тебе согреться вместе с нами и разделить ужин.

Медленно Вячко повернулся и встретился взглядом с невысоким мужичком в лисьей шубе и с надутыми, как у толстого младенца, щеками. Глаза его были скрыты под низко повязанным платком.

– А чего костров не жжёте? – допытывался мужичок. – Али не знаете, какая сегодня ночь?

– Знаем, дорогой гость, знаем, – закивал покорно Стрела. – Но не можем никак зажечь огонь и уважить тебя как положено. Мы выслеживаем душегубов, которые в твоём лесу хозяйничают и непорядок в священную ночь творят, а свет распугает их, и тогда они избегут наказания.

Щекастый надулся ещё сильнее, скривил губы, размышляя.

– Ладно, – махнул он рукой, – давайте своё угощение, а то я с осени одними грибами да орехами питаюсь.

Стрела поспешно полез в свой мешок, а гость присел рядом и повернулся к Вячко. Глаза незнакомца по-прежнему были скрыты, но княжич всё равно почувствовал его тяжёлый взгляд на себе. Как мог он видеть с завязанными глазами?

– И лица у вас неприкрытые, так не положено.

Стрела тут же повыше поднял ворот и шапку опустил на лоб так, что на виду у него остались только глаза. Вячко посмотрел на него в недоумении, но поспешил сделать так же. Пусть Стрела и был болтлив, словно баба, но всегда отличался сообразительностью и зря бы так себя не повёл.

Вячко нашёл в своей суме хлеб, вяленое мясо, сыр и пару луковиц, положил всё на платок, расстеленный расторопным Стрелой. Ночной гость угощение оценил, откусил прямо от ломтя сыра.

– А медовухи у вас нет? – спросил он.

– Только настойка на травах, – ответил Вячко. – Но она противная.

Щекастый не поверил, взял у Вячко баклагу, глотнул и тут же выплюнул в сторону.

– Вот вы паскуды! Ах, тьфу! Да я вас со свету сживу за такую дрянь! В священную ночь… мрази!

Вячко забрал баклагу из его рук.

– Не серчай, дорогой гость, но мы делимся с тобой всем, что у нас есть, другого не имеем. Приходи на следующий год, уважим по-княжески.

Мужичок повернул голову сначала к Стреле, потом к Вячко, хлопнул себя по коленям и с задором выкрикнул на всю округу:

– А приду! Приду на следующий год!

И пропал. Повисла тишина на короткое время. Вячко и Стрела вдохнуть не смели. И вдруг одновременно они схватились за головы. Крик гостя не могли не услышать наёмники.

– Всю засаду сорвал нам, паршивец…

Лойтурцы тоже всполошились от крика, немедленно послали людей проверить округу. Вячко и Стреле долго пришлось скрываться, ходить кругами, путая следы. Посол не должен был узнать ни о преследующих его убийцах, ни о ратиславской охране.

– Так кто это был? – после спросил Вячко у товарища. – Леший вроде зимой спит.

– Аука это был, – пояснил Стрела. – И хорошо, что он. Аука любит пошутить, но повстречайся нам леший, так не сносить нам с тобой головы за то, что не празднуем Ночь костров как полагается. Духи не прощают, если нарушают обычаи. Но Аука, слава Создателю, пожрать любит, да и зимой, наверное, заскучал в своём лесу от одиночества.

Ещё чуть позже Вячко вспомнил, что Стрела так и не закончил свой рассказ.

– А что с Людмилой? – спросил он. – Она тоже встретила Ауку и угостила его?

– Дак не было у неё с собой ничего, – выдавил Стрела. – И встретила она Морозко. Закоченела насмерть.

Наутро они наткнулись на стоянку наёмников. Все они были мертвы и раздеты догола. Кажется, они плясали в хороводе: снег вытоптали по кругу почти до самой земли, и даже после смерти наёмники держались за руки, точно продолжая танец.

Мертвецы улыбались блаженно. Костров минувшей ночью они тоже не жгли.

Ратиславия, Златоборск

– Чудной ты, огонёк, – не сводя с княжича глаз, загадочно улыбалась Неждана. Она смотрелась неказисто в овечьей шубке, вывернутой наизнанку, и с рожками, повязанными поверх пёстрого платка. Вытянутое веснушчатое лицо казалось совсем некрасивым, когда не видно было ярких волос, и только острый нос торчал, то и дело забавно морщась.

– Чудной? – недовольно переспросил Вячко.

– Такой угрюмый и задумчивый всё время, а как заговорит с тобой кто, так сразу улыбаешься, бодришься и весь из себя… княжич. Отвернётся человек, и ты снова мрачнее тучи.

– Ты не за мной смотри, а за собой, – огрызнулся Вячко. – И вовсе я не угрюмый.

– Угрюмый-угрюмый. Но если маску наденешь, то никто ничего и не заметит, – подсказала Неждана и сама надвинула на лицо берестяную маску козы, пряча за ней обиду. – Жаль только, что всегда её носить нельзя.

Вячко повертел в руках маску оленя, которую заставил его захватить с собой дядька. В остальном Вячко остался самим собой, да и ни к чему было рядиться, если каждый мог узнать княжича по одной только походке.

Костры в Златоборске горели ярко. Городские ворота закрыли, за ними было темно и тихо, а посад гудел, распаляясь медленно, но жарко. Столичный народ почти позабыл древний праздник и привык страшиться Ночи костров, проводить её в молитвах и остерегаться незнакомцев, прячущих лица, но Снежный князь нарушил сложившийся обычай, вернул в Златоборск яркие огни. По-разному встретили его решение. Больше всех возмутились служители Создателя. Пресветлый Отец и вовсе пригрозил, что покинет столицу, если хотя бы один костёр зажгут в её стенах. Часть бояр встала на его сторону.

– А с чего мы вообще подчиняемся Ярополку? – возмутился на совете боярин Торчин. – Разве не жена Великого князя должна быть его наместницей на время войны? Так почему мы должны слушаться язычника?

Ярополк велел посадить Торчина в острог, если тот ещё раз скажет слово против него, и напомнил, что язычником тот назвал потомка Константина-каменолома.

Костры всё равно зажгли вокруг города в ночь солнцеворота. И дудочки, и свирели, и барабаны, и трещотки задорно заиграли на берегах двух рек.

Всё вокруг сверкало яркими красками платков, огненных всполохов и разноцветных масок. В ушах звенело от смеха и гогота.

Вячко прошёлся по берегу, наблюдая за гулянием. В толпе мелькнула Неждана. Она держалась напряжённо. Большой город, кажется, пугал её, как пугала и лихая пляска вокруг костра, и горящие колёса, которые гнали по улице ряженые парни, изображавшие духов Нави.

Пышнотелая девушка в маске коровы подскочила к Вячко, поклонилась чуть ли не до самой земли и протянула миску с пирогами.

– Добро пожаловать, гость дорогой, – проговорила она скороговоркой. – Уважь нас, погрейся у огня, прими угощение.

Вячко легко поклонился в ответ, взял один пирог и приподнял маску, чтобы расцеловать девушку в благодарность. Она смущённо захихикала.

У костра собрались в основном молодые, несватанные девки и юноши. Напротив Вячко шептался с девицей скренорский воин. Пусть он тоже надел маску, да только оружие на его поясе и покрой одежды выдавали в нём северянина. Некогда ратиславцы и скренорцы молились одним богам. Кто-то даже верил, что сам князь Вышеслав был родом с островов. Удивительно, но в эту ночь почти забытое прошлое вдруг послужило на благо. Впервые со дня, когда скренорцы прибыли в Златоборск, между ними и местными жителями наступил лад.

По всему берегу пылали костры, и у каждого веселился народ. Немногие остались дома, даже тех, кто не сразу осмелился выйти, выманили на улицу запахи еды и весёлый смех. Почти каждый род, большой и малый, разжёг свой огонь, выставил угощения, кто на что был богат. У костра, к которому подошёл княжич, подавали пироги, пиво и сало с хлебом. У следующего костра угощали медовухой, жареными курами и соленьями. Лучше всех потчевали те бояре, что старались поддержать Ярополка, и сами князья.

Доедая пирожок, Вячко осматривал улицу. В маске разглядеть что-либо было трудно, и княжич злился, что нельзя её снять. Ему вдруг вспомнилась прошлогодняя засада, и он пожалел, что рядом с ним теперь не было Стрелы. Тот нашёл бы способ быстро развеселить княжича.

Во рту пересохло, захотелось пить. Девушка, которая привела его к костру, подала Вячко большой кубок с вином. Кубок был серебряным, украшенным драгоценными каменьями. Вячко мог поклясться, что кубок этот был едва ли не самым дорогим предметом в семье девушки. В Ночь костров никто не боялся быть обкраденным, а вот не уважить духов опасались и потому предлагали всё самое лучшее.

Недалеко звонко заиграла свирель. Кудрявый парень, стоявший рядом с Вячко, узнал мотив и громко запел о снежной ночи и жарких кострах, о плясках до зари и о красном солнышке, что развеет тьму.

– Потанцуй со мной, кня… гость дорогой, – всё та же девушка взяла Вячко за руку и потянула в сторону мигом собравшегося хоровода.

Глупо было противиться, да и грубо. Вячко позволил увести себя к остальным, крепко схватил девушку правой рукой, а левой незнакомого парня, и вот они понеслись в пляске вокруг огня.

Грохотали барабаны вдалеке, визжали радостно девки, смеялись раскатисто парни, и костры горели ярко. Сделалось так жарко, будто посреди зимы наступило лето.

Не разобрать было рож и морд на деревянных масках, пока кружил хоровод. Всё слилось в одно, всё запылало весельем. Разгулялся Златоборск, как если бы не было войны на пороге, как если бы не ушли мужья и сыновья с Великим князем в поход, как если бы не наводнили столицу чужаки. Да и последних уже не отличить было в Ночь костров. Они все стали похожи друг на друга, все одинаково пьяны, беззаботны и счастливы.

Сверкнул в стороне знакомый цветастый платок, и Вячко обернулся. Неждана вынырнула с другой стороны, втиснулась между ним и пышногрудой девицей, несмотря на недовольные возгласы последней. Они пролетели вместе ещё несколько кругов. Вячко смотрел на подпрыгивающую в пляске рыжую косу, на козлиные рожки, на всполохи огня.

Распался хоровод, раздробился на десяток пар. Неждана не выпустила руки Вячко.

Они остановились, замерли друг напротив друга. Парочки в танце толкали их локтями, хохотали, повизгивали от возбуждения. Но Вячко и Неждана не шевелились.

Волосы упали на потный лоб княжича, и он убрал прядь, тяжело дыша и не сводя глаз с девушки.

Козья морда смотрела на него, и за маской нельзя было ничего прочитать в глазах. Вячко чуть наклонил голову и заметил, что Неждана протягивала ему вторую руку.

– Что? – спросил он.

– Я не знаю, как плясать по-вашему, огонёк, – послышался приглушённый голос. – Научишь?

Приглашение застало его врасплох. Понимала ли ведьма с болот, зачем девушки звали парней танцевать? Знала ли, чем заканчивались обычно ночи возле костров?

Вячко так и стоял, не зная, как поступить, когда прямо ему на ухо прошептали:

– Почему не пригласишь к огню? Почему не уважишь?

Позади оказался низенький пузатый мужичок, лицо которого скрывала сухая жёлтая трава, свисавшая с кожаного очелья на лбу. Незнакомец выглядел подозрительно знакомо. Вячко нахмурился.

– Али не помнишь, что обещал угостить меня по-княжески?

– Дорогой гость, – вырвалось у Вячко. – Конечно, добро пожаловать к моему костру. Идём!

Позабыв тут же про Неждану, княжич повёл Ауку к Священной роще, где собрались его товарищи. К их костру тянулись незамужние девушки, мечтавшие встретить холостых дружинников князя, и молодые парни, охочие до щедрых угощений. Люди Вячко разливали вино и пиво, жарили кабана и готовили рыбу, выловленную из проруби ранее утром.

Аука довольно напевал что-то себе под нос. В гомоне голосов и музыки было не разобрать слов, как Вячко ни прислушивался.

Сказания предков не лгали: духи приходили к кострам людей, танцевали и пели вместе с ними. Празднование вдруг заиграло новыми красками. Вячко осмотрелся по сторонам, пытаясь угадать, кто был человеком, а кто созданием Нави. Но вряд ли он мог сказать наверняка: его гостя нельзя было отличить от обычных людей. В Ночь костров всё выглядело иначе.

Оказавшись у княжеского костра, Вячко велел подать лучший кусок мяса, солений и побольше ауфовоского вина. Он усадил духа на лавку поближе к огню, сам сел рядом, принимая угощение от вдовы Деяна.

Аука от вина отказался, взял себе кружку пива. Ел он молча, довольно урча и крутя головой по сторонам. В тенях, там, куда едва долетали искры костра, стояла Неждана, наблюдала за ними. Вячко махнул ей рукой, чтобы не переживала. Верно, она не доверяла духам после всего, что случилось с её народом.

– А чего не сплясал с белой девкой? – спросил вдруг Аука.

Вячко не сразу догадался, что дух говорил о Неждане.

– Не знаю, растерялся, наверное. Почему ты назвал её белой? Волосы у неё рыжие, да и вообще спрятаны под платком.

Аука захихикал, раздвинул занавес из жухлой травы, чтобы положить в рот кусок мяса.

– От меня-то не скроешь такое, – сказал он. – Волосы у неё белее снега, а глаза как молоко. И дух в ней нездешний. Не люблю я чужаков…

– Но лойтурцев ты тогда спас от наёмников, – припомнил Вячко. – Спасибо тебе за это.

– Больше чужаков я не люблю только тех, кто в моём лесу наводит беспорядок. Это позволено только мне, – Аука сорвался на безудержный полоумный смех и, отпивая из кружки, закашлялся. На Вячко брызнуло пиво, ещё сильнее запахло хмелем.

Ел Аука жадно, как если бы голодал до этого несколько дней. А пил вдвое больше Вячко, вдова Деяна едва успевала подливать Ауке, и вскоре княжич забрал из её рук кувшин и сам стал ухаживать за гостем.

Когда дух наконец насытился, то утёр рукой жирный рот и вздохнул довольно.

– Неплохо у тебя кормят, не соврал, – сказал он. – Передай брату своему, что мы его отблагодарим. За весь праздник отблагодарим так, как он и мечтать не смел.

– Это как же? – внутри у Вячко всё заледенело от предвкушения. Духи коварны, но щедры к тем, кто им по нраву.

– Приведём её… да-да, приведём. Мне так и велели передать. Мы исполним его желание.

Аука захихикал ещё безудержнее прежнего и сорвался на громкий хохот, засмеялся от всей души, ахая, охая, повизгивая и даже похрюкивая. Пузатый живот затрясся от хохота. И люди, пожалуй, поглядели бы на них в изумлении, но в эту ночь все были безумны, все потеряли голову от жара костров.

Вячко захотелось схватить Ауку за ворот и потрясти со всей дури, чтобы вырвать из него этот смех, но дух вдруг сам замолчал. Так резко, как будто из него выбили воздух одним ударом.

– А тебе, княжич, лучше уходить, – вдруг сказал он. – За тобой пришёл меченый. И за братом твоим. И за отцом. Тут уж вы сами.

– О чём ты?

Аука показал куда-то за плечо Вячко. Позади веселилась толпа, ничего нельзя было разобрать, никого выделить из танцующих. Но даже от берега реки, из самой низины было видно жаркий костёр Снежного князя, что горел на высоком холме.

Когда Вячко посмотрел назад, Ауки уже и след простыл. Показалось на мгновение, что он плясал вдалеке с девками, но в толпе никого было не узнать.

– Что случилось? – рядом тут же оказалась Неждана.

Вячко посмотрел на неё недовольно. Больно она стала навязчива, следовала за ним везде, всё выпытывала и расспрашивала.

– Не знаю ещё, – произнёс он угрюмо.

Быть может, зря он её подозревал в недобром? Ведьме с болот нелегко приходилось в ратиславской столице, люди и их обычаи были ей чужими и незнакомыми. Но в эту безумную ночь Вячко предпочёл быть осторожнее и держаться подальше от неё.

– Оставайся тут, веселись. Мне нужно сходить кое-куда. Одному.

Неждана стояла на месте, склонив голову набок.

– Ты, огонёк, меня боишься, – произнесла она. – А зря. Я не враг тебе.

На болотах Вячко был у неё в руках, но не в Златоборске. И повелевать теперь было в его власти.

– Синир! – позвал Вячко.

Дружинник сидел на сундуке у самого костра и крутил на вертеле поросёнка.

– Чего?

– Встань.

Не задавая лишних вопросов, Синир поднялся. Вячко откинул меховую подстилку в сторону, поднял крышку. Он сразу нашёл свой меч. На праздник было принято являться без оружия, позволялось принести только небольшой нож, но они с дружинниками сговорились сложить мечи в сундук на всякий случай.

Никто не мог предугадать, что случай действительно представится.

– Мне с тобой? – спросил Синир.

– Не надо, оставайся. И будь настороже.

Товарищ кивнул. Неждана снова оказалась рядом, схватила Вячко за локоть.

– А я? Можно я с тобой?

– Нет. Синир, присмотри за ней.

Даже не оборачиваясь, он почувствовал на себе внимательный, обиженный взгляд Нежданы. К счастью, толпа быстро окружила Вячко и скрыла от её глаз.

Выше по берегу реки Вышни горел костёр Снежного князя. Вместе с Ярополком собрались знатные бояре. Там поставили длинные столы с лучшими угощениями, пели гусляры и веселили народ скоморохи.

Там было слишком много чужих людей, и все они носили маски. Кто угодно мог подобраться близко к Ярополку.

Вячко прибавил шагу, и вдруг его остановил высокий мужчина, ряженный быком.

– Что-то не так, Вячко? – спросил он голосом Горыни. – Куда торопишься?

– Надо найти Ярополка.

Дядька, как и все, был в маске, но Вячко ясно представил, как Горыня нахмурился.

– Что-то случилось?

– Пока нет. Но, кажется, вот-вот случится.

Больше объяснять не пришлось. Горыня был из догадливых.

– Я с тобой.

Они слишком медленно поднимались по берегу Звени. Протолкнуться через толпу было сложно. Может, Пресветлые Братья и предупреждали горожан, чтобы те не отмечали языческий праздник, может, и грозили всевозможными карами, но людей это не остановило. Почти весь Златоборск собрался у костров в ту ночь.

Огни ярко освещали ночной берег. Люди и духи вместе угощались и обнимались, танцевали и пели. Жарко пылало пламя. Стоило отойти от одного костра, как темнота пожирала мир вокруг, но расступалась в страхе перед следующим костром.

Что могло угрожать Ярополку и отцу? О чём предупредил Аука? Человек или дух пришёл за ними?

Стрекотали бешено трещотки, визжали радостно девки.

«Или змей».

Неждана предупреждала, что он будет охотиться на княжеский род.

До стоянки Ярополка оставалось не больше шести-восьми костров. И чем ближе Вячко и Горыня приближались, тем плотнее толпились люди. Пьяные, весёлые, крикливые, они плясали и обнимались с незнакомцами.

– Эй, олень! Олень, говорю! – какой-то парень, ряженный в женский наряд, обхватил Вячко, не глядя поцеловал в подбородок, сдвинув рогатую маску чуть вверх.

– Пусти, – Вячко надвинул маску обратно.

– С праздником тебя, олень! С этим… А чё мы празднуем?

Вячко осторожно вырвался из объятий.

– Дай пройти.

– Да ты чего?! – возмутился ряженый. – Праздник же. Э-э, надо ж это, уважить обязательно. Ты чего, сука, не уважаешь меня?

Нельзя было тратить на него время, как и нельзя было нарушить законы Ночи костров.

Молча Горыня отодвинул племянника в сторону, легко схватил ряженого за шиворот и переставил в сторону.

– Мужик, ты чего?

– Со мной потанцевать не хочешь? – низким гулким голосом спросил Горыня.

Вячко поспешил обогнуть дядьку и ряженого, протиснулся через толпу, ушёл с дороги чуть в сторону, где было меньше людей.

Напряжённый, он вглядывался вперёд, точно надеялся разглядеть Ярополка сквозь толпу. Что должно было произойти? Кто угрожал брату? И отцу… Аука упомянул отца. И самого Вячко.

Свист, удар. Шею обожгло. Вячко закричал и даже не успел ничего понять, как оказался на земле. Меч выпал из рук. С лица слетела маска.

Вячко схватился руками за удавку на шее, но только прожёг рукавицу. Петля оказалась соткана из огня, нельзя было её взять обычному человеку.

Завизжали люди, разбегаясь в стороны. Яростный рёв оборвал испуганные крики. Горыня выхватил нож. Вячко не мог ничего увидеть, но услышал, как ударила со звоном сталь. Рукой он потянулся к мечу, перевернулся на живот, прополз по земле. В глазах потемнело.

Наконец петля ослабла, и Вячко вздохнул свободно. Кожу на шее жгло, и из горла вырывались хрипы. Но Вячко заставил себя встать, забыть хоть на короткий миг о боли. Он поднял меч с земли.

Вокруг стало безлюдно. Народ толпился в стороне, наблюдал с безопасного расстояния.

Возле костра бились двое: Горыня с коротким ножом и юркий колдун в маске с нарисованной улыбающейся мордой. Безоружный, он стрелял заклятиями стремительно, точно стрелами из лука.

Колдун взмахнул руками, и ближайший костёр потух, повалил чёрный дым от головёшек, а пламя метнулось на Горыню, накрыло с головой, словно одеяло. Дядька заревел медведем и скинул шубу, упал на снег, пытаясь стряхнуть огонь.

Вячко шатался, голова кружилась. Он прыгнул вперёд, чуть не споткнулся о собственный меч, слишком тяжёлый в ослабевших руках. Колдун заметил его и кинулся прочь, Вячко за ним.

До следующего костра наперегонки. Быстрее, быстрее, только бы дотянуться клинком. Колдун оказался проворнее. Он зачерпнул огонь, точно ком снега бросил его в Вячко, и княжич взмахнул мечом.

Он отбился по привычке, как отбился бы от любого оружия, сам зажмурившись от страха перед неминуемой гибелью. Против огня клинок не мог спасти. Не мог и всё же спас.

Огонь натолкнулся на княжеский меч и кинулся назад, на чародея, а Вячко – следом, тело двигалось быстрее мысли. Колдун замешкался, лишь на мгновение оторопел, но клинок уже вошёл ему в грудь, жадно напиваясь кровью.

Княжич обернулся назад, чтоб убедиться, что дядька жив. Над Горыней уже хлопотала Неждана, шептала что-то, и ожоги на руках и лице его заживали.

Вячко склонился над колдуном, разглядывая кривую улыбку на берестяной маске, стянул её, чтобы увидеть смуглое лицо с раскосыми глазами и клеймо на лбу. Знак Дузукалана. За ними пришли рабы-чародеи из вольных городов.

– Неждана! – позвал Вячко, и голос вырвался хриплым кашлем из горла. – Найди моего брата.

– Но Горыня…

– Быстрее!

Ведьма кивнула, оставила дядьку и стрелой кинулась вперёд. Быстро, ловко, как умела охотница с Мёртвых болот.

– Жив? – спросил коротко Вячко у своего дядьки. От каждого звука горло пронзало от боли.

Горыня присел, тяжело дыша. Огонь не успел сильно покалечить его.

– Не помру, слава Создателю. Торопись давай, я тоже за вами…

Горыня попытался встать, но снова рухнул на землю.

– Приведите знахарку! – крикнул Вячко толпе. – Живо!

Несколько человек кинулись выполнять приказ княжича, а он сам побежал дальше. Дышать было трудно, кожу на шее жгло нещадно, но Вячко бежал, а сам всем сердцем хотел развернуться и броситься в обратную сторону. Раз он едва совладал с колдуном в первый раз, так как ему побороть ещё одного?

К тому же на подмогу брату уже отправилась Неждана. Ведьма поможет против колдуна. Вячко хотел повернуть назад. От страха вспотели ладони. И всё же он не свернул. Он завидел костёр Ярополка издалека. Вокруг лежали на земле люди. Пятеро. Все – гридни князя. Ярополк истекал кровью, а вокруг кружили чародеи и Неждана. Она не колдовала, дралась на ножах с одним из колдунов. Один из них занёс руку для заклятия.

Вячко набросился сбоку, взмахнул мечом. Кровь брызнула горячей струёй.

Ярость забурлила в жилах, боль и страх были позабыты. Вячко двигался быстро, ловко, как никогда прежде.

Подскочил сбоку и отрубил второму колдуну правую руку.

– Су-у-ука! – завопил тот на чистом ратиславском.

Вячко оторопел, сорвал маску с поражённого колдуна, увидел перед собой светлое лицо, пшеничные волосы и широкий лоб, изуродованный клеймом Дузукалана.

Колдун упал на колени, заплакал, схватившись за культю, забаюкал изуродованную руку. Вячко ударил его по затылку, и мужчина повалился без сознания.

К костру спешили люди. Почти все они были безоружные, никто, кроме гридней князя, не посмел нарушить закон Ночи костров.

– Свяжите колдуна! – крикнул в сторону Вячко, надеясь, что найдутся те, кто исполнит приказ.

Мельком он огляделся. Ярополк пытался подняться, к нему уже бросились на помощь бояре. Неждана отступала. Она была быстрой, ловкой, она отбивала удары, но не колдовала. Почему она не колдовала? Раб в одной руке держал нож, другой творил заклятия. Вячко видел, как искры касались Нежданы, как она сдерживала крики, как кровь текла у неё из ушей, как нож отбивал с пронзительным звоном удары.

Вячко подскочил к рабу со спины. Он не стал его жалеть, прошёлся клинком прямо по позвоночнику, повалил на землю и ударил по лысому затылку рукоятью меча. Он бил его, пока не проломил череп. Быстро. Так быстро. Всего несколько ударов, и вот уже не стало человека. А Вячко всё не мог остановиться и бил, бил.

Руки дрожали. Он понял это, когда Неждана потянула его за плечо.

– Хватит, огонёк…

Лицо и шея её почернели там, где коснулись кожи заклятия колдуна.

– Почему ты не колдовала?

Подчиняясь девушке, Вячко отошёл в сторону, но меча из рук не выпустил.

– Я же говорила, что чары мои иного толка. Я вряд ли смогу убить заклятиями, такому меня не учили.

– Ты ранена.

Точно впервые заметив это, Неждана удивлённо коснулась разрезанной одежды. Мех окрасился кровью.

– Тебе нужна помощь. Пошли с нами во дворец.

– Не стоит, огонёк. Я сама лучше справлюсь…

Вячко нахмурился, хотел возразить, но услышал гулкий голос Горыни:

– Ярополк, не дури, нужно увести тебя во дворец. Кто-нибудь мог ещё уцелеть.

Брата поддерживали под руки бояре, вокруг собрались уцелевшие гридни.

– Вячко!

Ярополк хотел обнять его, но Вячко отстранился.

– Осторожнее, потревожишь рану.

Брат поморщился.

– Не умру. Бывало и похуже. Ты цел?

Вячко кивнул, и Ярополк облегчённо вздохнул.

– Сукин сын Шибан поплатится за это. Кажется, выиграть войну честно он уже не надеется.

– Нужно отправить людей, чтобы проверили берег, заставить всех снять маски. Тогда колдунов сразу опознаем по клейму…

– Нет, – оборвал Ярополк. – Нельзя срывать маски, это оскорбит богов и духов. Пусть всё продолжается. Мы дождёмся рассвета. Приведите целителей сюда, никто не расходится. Слышите? Мы дождёмся рассвета.

Прикусывая губу, он добрался до кресла у самого костра. Вячко присел на меха рядом с ним.

– Свяжите колдуна! Оттащите в темницу, – распорядился Ярополк.

Вячко прошептал едва слышно, голос ему плохо подчинялся:

– Меня предупредили, что те же люди отправились сегодня за отцом.

Ярополк помрачнел ещё больше.

– Будем ждать рассвета, – повторил он. – Останься пока со мной, скоро придут целители. И эй, дружина, – прокричал он громче. – Не прогоняйте гостей. Это Ночь костров, нужно уважить любого, кто сам не нарушил закон. А этих, – он махнул в сторону убитых рабов, – бросьте в огонь.

Прикрывая обожжённую шею, Вячко покосился на брата. Ярополк побледнел, из раны его сочилась кровь, но он сидел прямо, гордо держал голову, и глаза гневно сверкали.

– Ты молодец, Вячко, – проговорил он едва слышно. – Если бы не ты, я бы погиб. Я ничего не смог против них сделать. Ничего…

– Они чародеи, обычный человек не может им противостоять.

– Тогда как у тебя получилось?

Вячко притянул к себе дедовский меч, провёл пальцами по рукояти, обводя крылья совы.

– Этот меч второй раз уже спасает меня от колдунов. В нём есть что-то особенное, но я не знаю, что именно.

– Меч, которым побороли Змеиного царя… Что ж, Вячко, тогда буду надеяться, что этот ящер-крадущий-солнце сначала решит познакомиться с тобой.

– Я постараюсь быть рядом, – пообещал Вячко.

Ярополк положил руку ему на плечо, лицо его было уставшим, он с трудом держался в кресле.

До самого утра никто, кроме людей князя, больше не приближался к костру Ярополка. Напротив, люди спешили уйти подальше, даже Неждана пропала.

Вдвоём в окружении гридней, дружинников и целителей братья прождали до утра. И когда потухли костры по всему берегу, а люди разошлись спать, когда минул день и наступил поздний вечер, до столицы долетел голубь из Лисецка: там минувшей ночью был убит колдунами из Дузукалана Великий князь Мстислав.

Рдзения, Совин

Столица Рдзении походила на огромный ларец лойтурских мастеров, наполненный до самых краёв переливчатыми звуками музыки. Молитва Создателю доносилась со всех сторон. Люди пели и несли по улицам зажжённые свечи. Это было похоже на сказку. Дара застыла на крыльце, от удивления не в силах сдвинуться с места, пока Милош не взял её под руку и чуть подтолкнул вперёд.

– Неужели ты боишься молитвы, как и положено всем ведьмам? – прошептал он ей на ухо.

Дара задорно улыбнулась:

– Как ты остроумен.

– Видимо, достаточно остроумен, раз ты даже не придумала, какую гадость сказать мне в ответ.

Веся оглянулась на них, ревниво наблюдая. Дара отстранилась от Милоша, но дальше они всё равно пошли плечом к плечу.

– Все смотрят.

– Не притворяйся такой скромницей, тебе не идёт, – рука чародея скользнула на её талию.

Горица и Ежи ступали впереди, а рядом с ними Весняна, наряженная как на большой праздник: в ушах у неё сверкали подаренные Милошем серьги, на голове новый дорогой платок, купленный им же. Даре он подарков не дарил.

Улица Королевских мастеров свернула на Звериную тропу. От яркого света и гомона голосов у Дары закружилась голова. Куда ни глянь, повсюду были люди. Точно речной поток, толпа текла с запада на восток к Рассветному Храму. От храма через ворота народ вели уже Пресветлые Братья во главе с Пресветлым Отцом, они направлялись к берегу Модры, чтобы встретить рассвет и проститься с Долгой ночью, прогнать Аберу-Окиа, когда наступит конец её власти.

Повсюду встречались Охотники. В Долгую ночь они с особым усердием следили за порядком и за тем, чтобы навьи духи не навредили добрым людям.

Дара догнала сестру и пошла позади Горицы. Именно кухарка настояла, чтобы Весняна и Дарина отправились с ней на рассветный ход. Соседи шептались между собой о ратиславках, поселившихся у Стжежимира, и если Веся вызывала меньше подозрений, доброжелательно общалась с местными кумушками и исправно ходила в храм, то появление новой ученицы целителя не на шутку встревожило всех. Видано ли, чтобы женщина занималась лекарским делом? Не иначе, она знахарка, а то и вовсе ведьма.

В Совине на Ночь костров всё было иначе, чем в родном Заречье, и в то же время похоже. Так же пели песни, так же угощали всех сластями и яствами, так же улыбались радостно, только не скрывали лица и не плясали, а молились Создателю и поздравляли друг друга с тем, что ночи отныне станут короче и зима пойдёт на убыль.

Пахло воском. Тысячи огоньков, тысячи свечей, тысячи людей на улицах Совина.

Со всех концов лилась песня. Дара смотрела по сторонам в волнении и с пугающим трепетом. В храмах обычно пели дети и женщины чистыми, точно звон серебряного колокольчика, голосами, но в эту ночь на улицах города пели все, и пусть голоса их по отдельности были хриплыми от мороза, грубыми или писклявыми, тонкими или низкими, но все вместе они сливались в чудесную песню, которая заставляла сердце сжиматься от щемящей тоски. Она несла свет, тепло и радость. В едином порыве люди славили Создателя. Дара видела, как шевелились губы Милоша, слышала, как старательно пел Ежи, как вторила ему Веся. Дара и сама была бы рада присоединиться, но слов она не знала, да и Создателю не поклонялась.

Шевеля для вида губами, Дара сжала руку сестры и тихо пискнула от боли, когда пришлось пересечь городские ворота, но, к счастью, никто этого не заметил. Люди вокруг погрузились в молитву, и каждый думал о своём.

Вместе с остальными горожанами они вышли к берегу Модры. Реку сковал лёд, и земля на востоке казалась бесконечной снежной равниной.

Дара отдышалась, приходя в себя, и выпустила руку Веси. Рядом снова оказался Милош.

– Сейчас каждый будет подходить к Пресветлым Братьям, чтобы попросить благословения, – прошептал он.

– Каждый? – оглядывая бесконечную вереницу людей, не поверила Дара.

– Как раз до рассвета и затянется.

Мимо протолкалась лоточница, торговавшая пряниками, и Дара невольно отвлеклась на неё, втягивая носом запахи свежей выпечки. Ежи купил несколько для себя, Горицы и Веси. Все втроём они принялись жевать, довольно улыбаясь.

Дара обернулась, чтобы увидеть, какое хитрое выражение приобрело лицо Милоша.

– Что ты задумал? – не сдержала она улыбки.

– Мне скучно. – Он взял её за руку, потянул в сторону.

Сестра снова оглянулась. Она выглядела встревоженной и, верно, пыталась подслушать их разговор, но вокруг было слишком шумно. Когда Веся так смотрела, когда искала подтверждение своим подозрениям, Даре хотелось назло поцеловать Милоша прямо у неё на глазах.

– Идём, – Милош переплёл их пальцы.

Противиться ему было невозможно.

– Пошли, я обещаю, что будет весело. И тепло, – прошептал он, шипя по-рдзенски, что почему-то только у него выходило так соблазнительно и нежно.

– Горица заметит.

– Ей нет до нас дела.

А Веся заметила. Догадалась ли? Даре хотелось бы увидеть теперь её лицо, когда они вместе с Милошем скрылись в толпе.

Юноша уводил Дару глубже в предместья, дальше, к покосившимся деревянным домам у самой реки.

Здание было высоким, почерневшим от старости. Ставни оказались наглухо закрыты, но внутри горел огонь – от двух печных труб поднимался дым.

– Что это за место? – спросила Дара, но ей не ответили.

Милош постучал, и старческий мужской голос с той стороны проскрежетал:

– Кто там?

– Милош.

Им открыл мрачный, осунувшийся старик. Внутри было темно, пахло резко табаком и сладкими душистыми травами, но из-за приоткрытой двери в конце длинного коридора сиял приглушённый свет. Дара попыталась разглядеть что-либо через щель, но увидела лишь длинные тени, бродившие по стенам. Непривычно пахло едким горьковатым дымом. Дара принюхалась, пытаясь разобрать, что это было, но её уже повели наверх по скрипучей лестнице.

Девушка крепче сжала руку Милоша, тепло его ладони приносило успокоение.

В маленькой клети было душно от растопленной печи. Свечи не горели. Милош распахнул ставни. На берегу реки так ярко пылал огонь, что даже в далёком доме на краю города посветлело и стало возможным разглядеть громоздкий деревянный стол и большую застеленную кровать.

– Что это за место? – повторила Дара.

– Не бойся, – Милош провёл пальцами по её щеке. – Это, скажем так, моё тайное убежище. Здесь нас никто не потревожит.

Он сел на кровать, стянул сапоги и начал раздеваться. Дара осматривала комнату, всё ещё плохо понимая, куда попала.

– Откуда ты узнал об этом доме? И кто эти люди внизу?

Снова она не получила ответа.

– Я хочу полетать, – сказал Милош, не обращая внимания на её вопросы. – Здесь, за городом, где нет никаких границ и стен. – Лицо его засияло от широкой улыбки. – Ты со мной?

За окном торжественно пели хвалебную песню Петру Святителю, принёсшему слово Создателя на рдзенскую землю. За окном гнали прочь тварей Нави и не знали, как они были на самом деле близко.

Милош и Дара обращались пару раз за минувший месяц, вместе кружили над Совиной башней, но больше не спускались к её развалинам. Летать в городе было что купаться в лягушатнике среди малых детей. Дару манило небо, манило обещание безграничной свободы, как тогда, в ночь её обращения, но в Совине всё же было спокойно и безопасно, через городские стены не мог проникнуть Хозяин леса, и Дара отчасти радовалась своей клетке.

Милош заметил её смятение не сразу, а когда уже стянул рубаху.

– Что с тобой? Дар, давай полетай со мной, – попросил Милош умоляюще. Он уже был обнажён, и первые перья прорезались сквозь кожу на груди.

Дара принялась медленно и неохотно расстёгивать застёжки своей накидки. Теперь она тоже хранила вороново перо на шее.

Руки Дары окостенели. Она едва справилась с собственной одеждой, сложила её на кровать. Милош уже сидел на подоконнике в обличье сокола. Дара знала, что ему не терпелось взлететь, но он ждал её.

Вместе они воспарили над городом. Как странно это выглядело со стороны: сокол и ворон, два хищника, два врага, которым нет места рядом. Верно, это могло заставить кого-нибудь заподозрить неладное, но люди на берегу любовались огоньками свечей вокруг, их слишком пугали чёрные небеса, затянутые тучами до самых краёв.

Предместья Совина пронеслись под крыльями, исчезли позади, растворяясь в ночи. Стихла песня, проглоченная ночной тишиной, и внизу загорелись другие огни: вдали от столицы, там, где Охотники бывали редко, бродили духи, золотые души их сияли ярче свечей, обжигали горячее печного огня. Духи тоже чувствовали оборотней, запрокидывали головы вверх и провожали, безмолвно глядя вслед.

Сокол и ворон пролетели к тёмным лесам, к пустынным заснеженным полям, к безграничной воле, что дарует небо, и после, убегая от наступающего рассвета, вернулись обратно в клетку.

После обращения тело горело и ломалось. Мир казался новым и чужим, и всё в нём было шатким, всё кружилось в пляске. Навь поглотила Явь в Долгую ночь, Тень-сестра цеплялась когтями за небеса, пытаясь остановить ход времени. Духи стали живее людей, и только молитвы держали их в стороне. Или нет? Не духи ли бродили тенями по улицам, не они ли задували свечи в руках верующих? Все грани стёрлись, и всё размылось. Дара крепко прижималась к Милошу, потому что он один был настоящим на всём свете в эту ночь.

Издалека долетала светлая песнь о благословенной земле, о непорочности и милосердии.

На смятых простынях в старом доме, пропахшем дурманом, двое выцарапывали грех на коже друг друга, выцеловывали страсть на губах, терялись в неге и мраке, что окружали их двоих.

После ещё долго Милош не спешил вставать. Он утянул Дару обратно к себе в объятия, когда она попыталась присесть.

– Подожди, – попросил он, уткнулся носом ей в висок и потёрся, легко целуя. – До утра ещё есть время. Лучше расскажи о чём-нибудь… Расскажи о Долгой ночи в Ратиславии. Это правда, что у вас до сих пор жгут костры и приглашают к ним духов?

– Да, но мы называем это Ночь костров. У нас в Заречье всегда её празднуют, а вот в городах вряд ли. Там везде храмы, Пресветлые Братья такого не допустят.

– Насколько я помню, в вашей деревне тоже есть храм.

Дара засмеялась, положив руку на впалый живот Милоша. Её губы слегка касались его груди, когда она говорила.

– Брат Лаврентий вряд ли сможет что поделать с нашими обычаями. Он хороший, но его никто не боится, сколько бы он ни угрожал нам вечной промёрзлой пустошью после смерти.

– И ты не боишься?

Вопрос удивил Дару, застал врасплох. Она посмотрела на Милоша, произнесла неуверенно:

– Не знаю. Я много чего боюсь, но об этом не задумывалась.

– И чего ты боишься? – растянулись в улыбке полные губы.

– Что обращусь однажды вороном и снесу яйцо.

Милош усмехнулся, да не слишком весело.

– Это не будет казаться тебе такой смешной шуткой, если просидишь в клетке несколько месяцев.

Они говорили об этом, как будто всё и вправду было лишь шуткой, как будто не было ни горя, ни боли.

– А на куриц на Рыночной площади ты теперь не заглядываешься?

– Договоришься у меня, – предупредил Милош будто игриво, но Дара научилась чувствовать заранее зарождающуюся бурю в звучании его голоса.

– Так что с Ночью костров? – напомнил он. – Ты встречала духов, говорила с ними?

– Отец не отпускал нас с Весей. Он боялся, что я начну колдовать.

Милош молчал, путаясь пальцами в её волосах.

Близился рассвет.

Даре хотелось остаться с Милошем, хотелось вновь отдаться ему и забыть о том, что на берегу реки осталась Веся и что сестра, скорее всего, больше не могла обманываться, что она обо всём догадалась. И пусть всего несколько лучин назад Дара желала этого, теперь ей овладели страх и стыд. Что она скажет в своё оправдание? Да и разве виновата она, что Милош не любил Весю?

Дара приподнялась, опираясь на локоть. Длинные волосы упали ей на грудь, прикрывая наготу. Глаза Милоша остекленели, когда он стал водить пальцем по её шее, чертя круги всё ниже, отводя пряди в стороны, целуя голое тело пухлыми губами то нежно, то почти больно. Дара сжала пальцами простыню, с губ сорвался стон.

Никогда прежде Дара не задумывалась, любил ли её Милош. Не пыталась она осознать и свои чувства. Ей было страшно теперь от одной только мысли, что оба ответа принесут куда большую боль, чем нежные укусы Милоша.

Как просто всё было дома в Заречье. Возможно, Дара бы осталась старой девой и помогала бы Весе воспитывать её детей. Возможно, она жила бы одна на мельнице, а ещё возможно, что всё-таки Богдан прислал бы сватов, и отец отдал бы Дару в жёны с радостью и облегчением. Веся и девушки из деревни облачили бы её в венчальное платье, и она поклялась бы быть верной и послушной женой. Даре представилось на короткое мгновение, как сватался бы к ней Милош, как смотрела бы она в его изумрудные глаза, читая слова брачной клятвы.

Даже в мечтах это выглядело несуразно!

– Нам пора, – решила Дара и не стала слушать больше ленивых возражений.

Милош развалился на кровати, наблюдая, как она одевалась. Из распахнутого окна шёл холодный воздух, и Дара спешила укутаться в платье и накидку.

На мгновение ей показалось, что Милош решит остаться, но он всё же поднялся. После, когда они вдвоём спустились вниз, чародей придирчиво оглядел Дару в свете свечей, поправил её волосы.

– Тебе надо перестать одеваться так бедно, ты похожа на кметку, – сказал он, и меж бровей залегла морщина.

– Я и есть кметка, – Даре было непонятно его недовольство.

– Пора об этом забыть. Ты же теперь дочь знатного троутосца, разве нет? У тебя слишком простая одежда для знатной господицы. Нужны меха, шёлк, золото. Я подумаю, как можно тебя преобразить, – он посмотрел так внимательно, как если бы в первый раз её увидел. – Тебе пойдёт зелёный. И изумруды, да, точно, изумруды…

Дара не знала, что сказать, она растерялась от неожиданной заботы.

Когда они уже собрались выходить, их остановил старик, который ранее пустил их в дом.

– Господин, могу я поговорить с тобой наедине? – негромко попросил он.

– Это срочно? – Милош растерянно оглянулся на Дару.

– Это то, о чём ты просил предупредить, как только…

– Ладно, сейчас, – перебил его Милош и обратился к Даре: – Подождёшь на улице?

Она пожала плечами с равнодушным видом.

– Я сама дойду до дома.

В зелёных глазах мелькнуло беспокойство, но дело, о котором говорил старик, показалось Милошу важнее.

– Я постараюсь поскорее догнать, – пообещал он, но Дара отчего-то не поверила.

Она вышла из дома, оглядывая пустую улицу. За поворотом звучала песня, и Дара поспешила на звук. Она шла быстро, не всматриваясь в лица прохожих, и когда до того места, где она в последний раз видела сестру, осталось немного, кто-то схватил её за плечо. Дара резко вырвала руку, обернулась и застыла на месте.

– Доброй ночи, – приветствовала её Чернава.

Ведьма была одета в старый тулуп, висевший на ней мешком. Обмотанное серым платком лицо показалось болезненно худым.

Дара не сразу смогла совладать с нахлынувшими чувствами и долго молча прожигала её взглядом.

– Что ты здесь делаешь?

– Есть новости от Михала.

Дара покрутила головой, чтобы убедиться, что никто за ними не следил.

– Какие ещё новости? – прошептала она. – Он же мёртв.

– Кажется, он действительно успел проболтаться о нас тогда в храме. Охотники ищут двух ведьм, они не знают, как мы выглядим, но им известен наш возраст.

– А имена? – сердце пропустило удар.

Чернава помотала головой.

– Кажется, нет. В любом случае мы не можем больше медлить. Нужно выполнить приказ Морены, тогда она нас защитит.

– А по-моему, сейчас нужно вести себя как можно более осторожно и вообще сидеть ниже травы тише воды. Ты хочешь, чтобы Охотники меня поймали?

– Дара, я понимаю твои опасения, но желаю тебе добра. Ты пытаешься жить обычной жизнью, но это невозможно. Разве тебе по вкусу прятаться и притворяться? Разве ты хочешь лечить болячки зажравшихся богачей до конца своей жизни?

Дара скривила губы и зло прошипела:

– Здесь не место для таких разговоров. Ты накличешь на нас беду.

– А где мне ещё с тобой говорить? Ты закрыла окно на чердаке…

– Потому что незачем прилетать в наш дом.

Чернава хотела сказать что-то, но запнулась. Дара заметила, как настороженно посматривали на них люди. Не стоило ругаться в Долгую ночь, когда все вокруг пели хвалу Создателю.

– Мне нужно вернуться к своим, – сказала Дара. – Оставь меня.

Но ведьма не отставала, вцепилась в локоть.

– Рано или поздно Морена решит отомстить. Ты не можешь избегать её вечно. Зато в уплату за службу она поможет тебе, защитит от Охотников.

– Как? Перебьёт их всех? – с сомнением хмыкнула Дара. – Тогда почему до сих пор этого не сделала?

– Если будешь сопротивляться, она тебя накажет.

– Одно проклятие я уже пережила, переживу и второе, – процедила Дара.

– Это не будет простым проклятием. Я говорю… – Чернава запнулась, когда мимо прошли две женщины со свечами. – Я говорю о гневе божества, не человека, Дарина. Может, Морена не так сильна, как прежде, но покуда стоят её капища…

– Так разрушь эти капища, – рассердилась Дара. – Ты сама говорила, что не служишь ей, а только пользуешься её силой. Что, выходит, брехала?

– Ничто не даётся просто так. Нам – сила, а богине – наша верность.

– Что-то я пока не чувствую никакой особой силы, – усмехнулась Дара. – Зато вот сила лесной ведьмы у меня точно есть. Хочешь, покажу на деле? – с угрозой прошипела она и выдернула руку.

Внутри всё клокотало от ярости. Дара прошла всего несколько шагов, когда Чернава вновь схватила её за локоть и попыталась остановить.

– Дара, умоляю, послушай! Я желаю тебе добра…

Слова её разбередили старые раны, выпустили на волю боль и гнев.

– Желаешь добра?! – с обидой воскликнула Дара. – Ты только пользуешься мной! Все, все мной пользуются, и никому нет дела до того, как будет лучше мне. У тебя нет сердца.

Блеснула злая улыбка:

– Яблочко от яблони…

– Не смей говорить со мной! Ты продала меня, продала собственную дочь!

Люди уже без всякого стеснения глазели на них, одни пятились в сторону, другие, напротив, прислушивались, алчные до чужого горя.

– Я сделала всё, чтобы ты оказалась в Совине, – процедила Чернава. – Я помогла тебе получить знатное имя…

– И втянула меня в… Навь тебя поглоти! Зачем я вообще с тобой говорю? Держись от меня подальше.

Дара сорвалась с места и бросилась прочь, к берегу Модры, где ярко горел свет, разгоняя тьму зимней ночи. Прохожие оглядывались на неё в изумлении, но Даре не было до них дела.

Перед глазами почернело, и в ушах стоял лишь невыносимый гул. Дара споткнулась и упала, распластавшись на снегу. Руки у неё свело, опалило, как если бы она сунула их по самый локоть в раскалённую печь.

Из груди вырвался крик.

– Покорись, – прошептал ночной холод.

Горло сжали ледяные пальцы, и из груди, из самого сердца потянули дыхание. Дара схватилась руками за шею, попыталась разжать невидимую хватку, но всё было бесполезно.

Она не видела ничего, но чувствовала, как склонилась над ней фигура в белом саване, как чёрные крылья взвились за спиной, как когтистые лапы потянулись к шее. Тело билось в трясучке, и силы покидали. Дара вырывалась, боролась изо всех сил, но с отчаянием осознавала, что ей не одолеть богиню-пряху, она вытянет из Дары всю жизнь, если только не попытаться обмануть.

И наугад Дара подцепила чью-то нить, дёрнула и втиснула в руки Мораны. Та лишь на мгновение растерялась, схватила чужую нить, но только это и было нужно Даре. Она вырвалась, выскользнула из лап пряхи и отползла в сторону, слепо моргая. Морана рывком оборвала золотую нить, что сияла тихим мирным светом, в то время как жизнь Дарины полыхала и искрила, словно её спряли из солнечного света и ночной тени.

В стороне разрастался испуганный визг. Молодой юноша рухнул на землю бездыханным, и толпа вокруг загомонила в ужасе.

Дара отползла назад, прочь от Мораны, но та уже потянула к ней белые руки.

– Не смей! – раздался крик.

Пламя разрезало белый саван богини, взметнулось к небу чёрное облако, тысячей перьев пролетело вихрем и скрылось. Посреди дороги стояла Чернава, держась за грудь. Морана исчезла, точно её и не было.

Остались только Дара с Чернавой. Только две ведьмы, одна из которых сотворила заклятие.

Повисла тишина, она была ледяная, колючая. Она пронзала насквозь.

– Ведьма! – воскликнул кто-то, разрывая молчание.

От испуга Дара чуть не умерла на месте. Она вскочила на ноги, готовая бежать, но только когда вновь кто-то крикнул «ведьма!», она поняла, что люди смотрели не на неё.

Чернава попятилась, прижимая руки к груди, высматривая в отчаянии, где можно укрыться. Но народ уже обступал со всех сторон.

«Убегай, – билось в голове у Дары. – Обращайся и убегай».

– Она хлопца убила! – выкрикнул кто-то.

– И на девку напала. Смотрите, у неё руки обгорели от колдовства!

Не сразу Дара поняла, что с Чернавой что-то неладно. Её голые руки без рукавиц почернели, обуглились, она прижимала их к груди, баюкала. И она не могла сотворить ни одного заклятия этими покалеченными культями. Ни одного заклятия, чтобы защитить себя.

А Охотники уже пришли. Чернава задрожала, затравленно посмотрела на них и не смогла, как прежде, повести пальцами и лишить их всех разума. Не смогла.

– Эй, на тебя напала эта ведьма? – услышала Дара.

Рядом с ней стоял высокий рдзенец в одеждах Охотника. Дара не смогла выдавить ни слова, словно её поразила молния.

Чернаву скрутили, связали её обугленные несчастные руки. Она не заплакала – завыла зверем.

– Ты в порядке? Ведьма не тронула тебя? – допытывался Охотник у Дары.

– Ведьма! – заголосила толпа, наступая.

Молитвенное песнопение сменил кровожадный рёв.

Дара успела поймать на прощание взгляд Чернавы, глаза её были широкими от страха, рот раскрылся в беззвучном крике.

Чернаву повели прочь, расталкивая людей, рвущихся расправиться с чародейкой. Какой хрупкой и слабой она показалась в лапах огромных мужчин в серых плащах.

– Эй, девка, – позвал Охотник.

Из груди Дары вырвался крик. Колени подкосились, и она рухнула на землю, захлёбываясь слезами. Она заголосила, как голосят от горя бабы, хороня мужей и детей.

– Нарушенное слово карается смертью.

Холодное дыхание мертвеца обожгло шею, но Дара даже не обернулась, она смотрела вслед Чернаве, а её тащили к берегу Модры, где встречали красное солнце.

Охотник коснулся плеча Дары.

– Не бойся, – робко сказал он, явно не привыкший утешать плачущих женщин. – Она больше тебя не тронет. Её казнят. Уже скоро рассвет.

– В сторону! – прорычали рядом.

Её вырвали из рук Охотника, прижали к груди.

– Тише, тише, Дар, – волосы её погладила тёплая ладонь.

Милош почти поволок Дару по улице, проталкиваясь сквозь беснующуюся толпу.

– Тише, – повторял он.

Дара не соображала, куда её вели. Она рыдала горько, как никогда в своей жизни, и казалось, что сердце её сгорит дотла и всё же оборвётся нить, с таким трудом вырванная из лап Мораны.

«Пусть заберут меня, пусть меня. Я заслужила», – метались мысли в голове.

Но она не могла сказать ни слова, лишь давилась собственными слезами, жадно и громко хватая воздух ртом.

Пахло дымом, со всех сторон тянуло гарью.

– Тише, – крепко прижимали к себе родные руки.

Гул становился всё слабее. Мимо потянулись серые стены зданий.

Милош с грохотом захлопнул дверь в дом Стжежимира и, подхватив Дару на руки, донёс до своей ложницы. Она вцепилась ему в дублет, больше всего на свете боясь, что он уйдёт.

– Тише, я никуда не денусь, – пообещал Милош.

Дара закричала от боли, как если бы это её ног коснулись языки пламени.

Глава 7

Рдзения, Совин

– Деда, расскажи про матушку, – прошептала Дара на ухо Барсуку.

Мельник оторвал голову от подушки, сонно посмотрел на внучку. Девочка еле доставала до лежащего на печи мужика, стоя на цыпочках.

В избе было тихо и тепло, над печью сушились грибы, и всё в доме пропахло осенью – душной её сыростью, едой и травами. Никто их не мог услышать. Ждана по обычаю своему встала раньше всех, ушла доить корову и кормить птиц, Веся осталась в их с Дарой уголке, а Молчан крепко спал на лавке.

Барсук присел, сонно щурясь, а Дара взобралась на печку, наступила босой пяткой на подушку и села прямо на неё, поджав под себя ноги. Косички её распушились от сна, но лицо было живым, глаза горели любопытством.

– Чего тебе не спится, егоза? – вздохнул Старый Барсук.

– Мне приснилось, что за мной матушка вернулась, – тихо сказала Дара. – Я только-только подбежала дверь ей открыть и сразу проснулась. Я даже не знаю, какова она на лицо.

– Да почти как ты, – мельник заправил прядь тёмных волос девочке за ухо.

Дара не в первый раз расспрашивала о матери. Делала она это всегда украдкой, чтобы не рассердить отца. Барсук жалел Дару и порой рассказывал о могущественной прекрасной чародейке из Рдзении, которая оставила дочь на мельнице, чтобы спрятать от злых Охотников, и Дара верила, что везде по свету рыщут лойтурцы, ищут её, да не могут найти. Далеко стояла родная мельница, мало кто на неё заглядывал.

– Матушка совсем как я? – переспросила Дара.

– Только смуглее, и глаза чёрные.

– Её потому и зовут Чернавой? – радостно прошептала девчонка.

– Да, Дарина, как раз поэтому.

Сон был такой яркий, что Даре показалось, будто бы она и вправду проснулась на родной мельнице, но, открыв глаза, разглядела в сумраке светлую макушку Милоша.

На узкой кровати вдвоём было тесно, и сон у обоих выдался тяжёлый, неспокойный. Милош постоянно просыпался, ворочался, а Дара и вовсе заснула лишь под вечер. Теперь она лежала, опустошённая, разглядывала слепо трещины на потолке, но ничего и не видела.

Сон не уходил из головы и терзал свежую рану на сердце. Будучи совсем девчонкой, Дара часто умоляла деда рассказать о матери, она знала её имя, но до последнего не хотела верить, что Чернава… эта Чернава. Да мало ли женщин с таким именем ходило по земле?

Дара плотно сжала губы, но на глаза всё равно выступили жгучие слёзы. В груди всё сжалось, изнутри словно пожирал её волк, жадно клацал челюстями.

– Что такое? – Милош оторвал голову от постели, взгляд у него был мутный. – О…

Увидев её слёзы, он упал лицом на подушку, натянул на себя одеяло. Даре стало холодно, когда оголились ноги, но она и не подумала пошевелиться.

– Дар, – промычал в подушку Милош. – Опять не спишь. Я сейчас принесу сонный отвар.

– Нет.

Он приподнялся. Под зелёными глазами залегли глубокие тени.

– Выглядишь ужасно, – заключил Милош, разглядывая в свою очередь девушку. – Как у вас там говорят? Краше в гроб кладут, – он улыбнулся, но улыбка тут же померкла. – Так что с отваром?

Дара замотала головой, присела, вставая с кровати.

Целый день минул. Солнце поднялось над рекой, пролетело над городом и уже склонилось к закату. Целый день прошёл, и в нём не было Чернавы. Всю жизнь Дара искала её, но…

Но Чернава так и не стала ей матерью, которая была так нужна Даре. Она не стала ей другом. Она использовала её, обманывала и только однажды, только однажды защитила. И умерла за это.

Все умирали из-за Дары.

– Всё-таки ты её совсем не знала, – голос Милоша был хриплым спросонья. – Она тебе чужой человек.

Дара кивнула, не оборачиваясь.

Всё утро он повторял одни и те же слова, шептал на ухо, гладил по волосам, а Дара рыдала, не в силах остановиться, и слова лились из неё вместе со слезами. Она рассказала обо всём: о Моране, о Чернаве, о намерениях Воронов, обо всём, что скрывала. Милош не задавал лишних вопросов, не корил и не удивлялся. Он принял всё так, точно и без того знал.

Дару бил озноб, а Милош согревал её в объятиях. Он единственный мог её согреть, он единственный был рядом.

Теперь, кутаясь в одеяло, он сидел, прижимаясь к ней боком. Волосы у Милоша торчали в разные стороны, огромные глаза щурились, как у филина, выглянувшего из своего дупла посреди белого дня.

– Веся заглядывала, – хрипло произнёс он.

Дара оцепенела.

– Ты только заснула, я не стал тебя будить, – пояснил Милош. – А Веся сама поторопилась уйти. Слушай, может, так и лучше? Хотя бы не придётся ей ничего объяснять. Я не хотел бы давать ей ложную надежду.

Не хотел.

Что-то внутри надорвалось.

– Не хотел? Тогда, может, объяснишь, зачем подарил ей серьги? Зачем шептался и улыбался?

В лице Милоша нечто переменилось неуловимо и стремительно. Потемнела зелень глаз, налилась ядовитым зельем.

– Подарил, потому что она их хотела. Веся хорошая девушка. И что же, мне улыбаться никому нельзя? – Голос его, казалось, обжигал кожу.

– Не притворяйся, что не понимаешь. Ты всё время ходил перед ней петухом! – взвилась Дара. – Заставлял её поверить, что влюбился.

– А может, я влюбился? – усмехнулся Милош.

Дара вздрогнула, глаза её распахнулись, но губы тут же сжались упрямо.

– Не мели чепуху!

– Отчего же чепуху? Даже такая бессердечная дрянь, как ты, влюбилась в меня, почему бы мне не влюбиться в достойную девушку?

Она подлетела к нему, ударила, не глядя, попала куда-то в скулу, рухнула сверху на постель, придавив телом. Она не смогла скрыть отчаяния, не смогла скрыть своего желания, когда он лежал обнажённый так близко, не смогла скрыть стыда за собственные чувства.

«Скажи, что пошутил, скажи, что ты просто пошутил».

Светлые волосы Милоша рассыпались по простыне. Глаза блестели. Он потёр лицо, с вызовом глядя на Дару и улыбаясь до омерзения высокомерно.

– Значит, угадал. Влюбилась.

Если и оставалось в Даре хоть что-то нежное, хоть что-то тёплое, то в этот момент всё замело снегом.

– Ненавижу, – прошипела она, вскочила с постели, выбежала прочь из ложницы, но смех, полный издёвки, преследовал её даже за закрытой дверью.

Вниз по ступеням. Дара едва не упала, схватилась за перила. Милош перехитрил её, обыграл, обдурил. Она оказалась слабее, глупее и честнее. И она не знала, куда бежать от своего позора.

В доме ей было не укрыться от печали, она затопила всё вокруг.

На пороге на кухню Дара замерла, поймала на себе полный укора взгляд Горицы. Веся хлюпнула носом и обернулась, глаза у неё были красные, лицо опухшее.

– Иди отсюда, – со злобой бросила кухарка. – Пусть я в доме не хозяйка и совсем прогнать тебя не могу, но сюда точно не пущу.

Сестра затихла, замерла, слушая их перепалку, даже плакать перестала.

– Посмотрим, что на это скажет Стжежимир, – с угрозой проговорила Дара. – Ты здесь всего лишь кухарка.

– А ты всего лишь шалава ратиславская, которая под любого хлопца ляжет ради выгоды. Думаешь, наш Милош на тебе женится?

Смех сорвался с губ злой, отчаянный, и смех этот разросся в хохот. Дара схватилась за бока, согнулась пополам.

– Совсем, что ли, сбрендила? – Горица схватила рушник со стола. – Весело тебе? Издеваешься? Над родной сестрой издеваешься, курва?!

Она замахнулась рушником.

Чары вырвались на волю быстрее, чем Дара успела подумать. Огонь в печи прыгнул из-за заслонки, зарычал и потянулся к Горице огненными щупальцами. Женщина закричала визгливо и отпрянула в сторону, но пламя уже вырвалось на свободу.

Милош вбежал в последний миг, оттолкнул с дороги Дару и взмахнул рукой. Языки пламени замерли, словно змеи, готовые наброситься. Милош повёл пальцами, осторожно и бережно, как если бы играл на рожке, и огонь подчинился, послушно вернулся в печь.

Милош задвинул заслонку и обернулся к Даре.

– Мы пустили тебя в дом, и это твоя благодарность? Как ты посмела напасть на мою мать?

– Это вышло случайно, – голос дрогнул, она сама испугалась, но тут же оскалилась, как бешеная собака. – А как ты смеешь так со мной говорить после всего, что ты натворил?

Из груди Милоша вырвался смешок, на лице застыло удивление.

– Что же я натворил? Обратил кого-нибудь навеки в сокола? Может, я заставил его страдать в клетке, блевать кровью и медленно сходить с ума? А, нет, – протянул он ядовито. – Это сделала ты.

Все прислушались к их разговору. Дара невольно попятилась под их пытливыми взглядами. Жадно, точно стервятники, они наслаждались её унижением.

– Так вот в чём дело, Милош. Всё это ради мести? Хорош ты, нечего сказать. Сначала соблазнил мою сестру, потом меня…

– А так тебе и надо, – Горица спряталась за Милошем, улыбнулась ехидно, но её пухлое лицо побледнело от страха. – Кто зло посеет, тот его и пожнёт. Ты у сестры жениха отбила, вот и тобой попользовались да бросили.

Дара разразилась хохотом, да таким громким, что Веся вздрогнула от испуга.

– Жениха отбила? У Веси? Да Милошу она даром не нужна.

Сказала и сама ужаснулась, но слова уже вырвались из неё, как чуть ранее огонь из печи. Но слова нельзя было поймать и спрятать обратно.

Взгляд Милоша прожигал её насквозь, но это только подстёгивало говорить дальше.

– Ему никто не нужен, кроме него самого, – плюнула с презрением Дара. – Он никого не способен полюбить. И Веся для него просто игрушка, и я тоже.

Весняна поднялась из-за стола медленно и держась на удивление спокойно, но Дара не обратила на неё внимания.

– Дар, угомонись, – низким голосом попросил Милош.

– Мне угомониться? Так я спокойна, это ты волнуешься. Неужели не хочешь, чтобы все узнали правду? Как ты соблазнял мою сестру, только чтобы позлить меня? Что, нечего сказать? Ты ничуть не лучше меня. Скажешь, что не желал меня всё это время? Скажешь, нет? Можешь врать сколько угодно, но я знаю, что ты чувствовал. И Веся для тебя – только развлечение, а я… я всё это время защищала её от тебя.

– Хорошо же защищала! – возмутилась Горица. – Аж в постель себя подложила заместо сестры.

– Хватит! – звонко вскрикнула Веся.

Голубые огромные глаза её блестели от слёз, но губы больше не дрожали, она вся окаменела, встала прямо, как берёзка.

– Хватит, Дара, – сказала она тише. – Я, наверное, дурочка совсем, раз поверила вам обоим, – она смотрела ровно перед собой, не решаясь взглянуть ни на Милоша, ни на Дару. – Но я с вами всегда честна была. Ты, Милош, верно, думал, что я глупая девка деревенская, за тобой увиваюсь, прилипла словно банный лист. Но…

Она громко вздохнула, собираясь с силами. Все на кухне замолчали, не смея перебить, оцепенев от возникшей на её лице решительности.

– Но я тебя правда очень люблю. По-настоящему. И сейчас люблю, пусть и не прощу никогда. Ведь Дарка мне говорила, а я не верила, что ты играешься только… Значит, правда всё? Да? Ты притворялся?

Она, наконец, посмотрела на Милоша, и он пристыженно опустил взор.

Словно камень упал с души у Дары. Значит, одумалась сестра, разглядела истинное лицо Милоша. Значит, поняла, кто ей друг, а кто враг.

– Но ты, Дара, – продолжила Веся. – Ты меня хуже всех предала, потому что ты мне родная кровь, потому что я с тобой всем делилась, всем сердцем тебе верила. А ты… ты ведь даже не любишь его, так что, тебе просто назло мне хотелось сделать? У нас в Заречье всегда говорили, что у тебя душа чёрная, злая.

Слова её ранили острее и глубже скренорского ножа.

Дара растерялась, не смогла больше смотреть самонадеянно и зло, будто водой ледяной её окатили.

– Я не хотела обидеть тебя…

– Но обидела! Так обидела, что я не знаю, как теперь людям верить, если родная сестра…

Веся сорвалась, всхлипнула, плечи её опустились.

– Не говори со мной больше никогда.

– Веся! – Дара кинулась к сестре, но на пути у неё возникла Горица, осмелевшая вновь в присутствии Милоша.

– Отстань от девки! – прикрикнула она, замахиваясь полотенцем.

– Прочь!

Вязкая чернота в крови соскользнула с пальцев, обратившись в лёд, но Милош ухватил Дару за руку и отвёл прочь, ледяная стрела влетела в стену. Брызнули со звоном чёрные осколки.

С громким вздохом потух огонь в печи.

– Хватит! Если ещё раз поднимешь руку на Горицу или на кого другого в этом доме, я лично придушу тебя, – прошипел Милош.

– Попробуй…

С грохотом и проклятиями по лестнице спустился Стжежимир. Он только заглянул на кухню, только слово сказал, и все поспешили сбежать прочь как можно быстрее, одной только Даре пришлось остаться. Стжежимир схватил её за запястье и потащил в свою мастерскую.

Он рухнул устало на кресло, подпёр голову руками.

– Садись, – велел он Даре, хотя сесть было некуда, кроме как на кресло, которое он сам занял.

Дара огляделась и пристроилась на маленьком сундучке, таком низком и неудобном, что пришлось поджать ноги к груди и сгорбиться, чтобы не свалиться.

– Натворила ты ночью дел, – с неодобрением сказал целитель. – Сегодня заходили от Идульфа Снежного, попросили явиться с моей новой ученицей к нему в гости.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, какая мне готовится замена, – ехидно ответил Стжежимир. Плечи его опустились, голова поникла. – Потому что тебя видели с ведьмой, Навь вас всех поглоти!

– Охотники решили, что ведьма на меня напала…

– Может, и решили, но всё это дело подозрительным кажется. Они искали двух ведьм, одну только нашли, так что будут тебя расспрашивать, почему ты с ней общалась и о чём.

– Скажу, что это была попрошайка, я оскорбила её, и она на меня напала…

– Быстро плетёшь ложь, – отметил Стжежимир. – Только Идульфу этого будет мало.

– Что ты тогда станешь делать? Если они узнают, что я ведьма?

Стжежимир уселся поудобнее в кресле, вытянул ноги.

– Буду уверять всех, что знать не знал, что ты ведьма, и первым попрошу сжечь тебя на костре.

Оцепенев, Дара не смогла вздохнуть. Все отрекутся от неё, никто не заступится. Как ей спастись? Она вцепилась пальцами в крышку сундука, пытаясь прийти в себя.

– Но я же нужна тебе, чтобы найти силу в Совиной башне, – напомнила она робко.

– Не так сильно, как мне нужна моя жизнь. Даже когда тебе столько лет, сколько мне, жизнь кажется бесценным даром, нелегко от неё отказаться. Да и Милош, – он мотнул головой в сторону двери, как если бы его ученик стоял с другой стороны. – Я вырастил этого оболтуса, я за него в ответе. Даже если он спасётся из Совина, то что будет делать, куда подастся? У него вся жизнь здесь, всё его будущее. Я не позволю никому его испортить.

– Ясно, – ледяным голосом выдавила Дара, поднялась с трудом. Ноги её плохо слушались.

– Что ясно? Попытаешься сбежать сегодня?

Дара сомневалась несколько мгновений.

– Не сегодня, – сказала она. – Но ночевать буду у Михала, не ждите к ужину.

Никто в доме Стжежимира не знал, что троутосец умер.

– Ну-ну, – только и сказал на прощание королевский целитель.

Дверь не получилось распахнуть, что-то помешало с другой стороны. Рядом тихо ойкнули. На полу сидел Ежи с щёткой в руках.

– Что ты тут делаешь? – прикрывая дверь, процедила Дара. – Подслушиваешь?

– Пол чищу, – пробубнил Ежи.

– Без воды-то? Ну-ну, – она хотела сначала накричать на сына кухарки, но лишь фыркнула и добавила в гневе: – А чего ты здесь, а не с Весей? Ей сердце разбили, она рада будет своему верному пёсику. Приползёшь, утешишь её.

– Не твоё дело, ведьма, – Ежи схватил щётку и поднялся на ноги, притворяться, что он убирался, больше не было смысла.

– Очень даже моё, – рявкнула Дара, обошла Ежи стороной. – Радуйся. Может, меня завтра сожгут, – бросила она через плечо.

Когда пальцы её уже коснулись задвижки входной двери, на плечи легли знакомые руки.

– Дар, я не хотел, – прошептали рядом. – Сдуру наговорил всякого.

– Не смей меня трогать, – сквозь зубы процедила она. – Никогда.

– Давай забудем. Я устал, ты тоже…

Во что он играл? Дара больше не понимала, когда Милош был настоящий, а когда нет. Он заставил её поверить, что показал своё истинное лицо, но вышло, что и с Дарой Милош забавлялся, как с глупой девчонкой. Вышло, что Дара ничуть не умнее Веси.

– А зачем? – она резко обернулась, глядя прямо в изумрудные глаза. – Зачем я тебе? Влюбился?

Только утром не было для неё человека ближе, только утром цеплялась Дара в исступлении за его руки, молила остаться рядом, а Милош убаюкивал её в своих объятиях. Да куда всё делось? Какая сила унесла то утро?

Или в том дело, что минула Ночь костров и сбросили люди маски?

Милош молчал, взгляд у него стал вновь упрямым, холодным, таким надменным, что Дара вспомнила, что она всего лишь ведьма с мельницы, а он – столичный целитель в хлыщеватом наряде.

Ужасно хотелось сказать что-нибудь мерзкое, колкое, но Дара промолчала. Она заметила, как дёрнулись от злости пухлые капризные губы. Милош тоже не сказал ничего, ушёл.

Руки тряслись. Милош с трудом застегнул все застёжки накидки, потянул пояс так сильно, что отодрал драгоценный камень с бляшки и бросил его в угол не глядя. Ярость клокотала, рвалась наружу. Сломать бы этими непослушными руками шею подлой дряни.

Даже когда они снова встретились в Гняздеце, он не был так зол. Даже когда проклятие жгло и скручивало внутренности, он так сильно не желал сделать ей больно. Как вышло, что эта подлая сука вывела его из себя?

Она прокляла его, едва не убила, отняла несколько месяцев жизни, забрала собственную волю и… она ведь… она нуждалась в нём. Этой ночью и во все предыдущие она прижималась к его груди, обнимала за шею, заглядывала в глаза с таким доверием, с такой нежностью… никто не смотрел так на Милоша прежде.

Он натянул сапоги, царапая ногтями кожу.

Нельзя забывать, какая на самом деле лесная ведьма – всего лишь жестокая, злобная дрянь. Он отплатил Даре её же монетой.

Но почему так невыносимо тянуло назад? Хотелось уткнуться носом в тёмные волосы и шептать ласковые слова, согревать её, успокаивать и самому находить покой и тепло, которого лишился Совин на долгие зимние месяцы.

Но слова были сказаны, ни о чём не стоило сожалеть.

Милош предпочёл бы пойти к госпоже Франческе и напиться до беспамятства, но и того он сделать не мог. Его ждали в курильне.

Запахи густым облаком заволокли клеть. За низким столиком сидел принц Карл, а вместе с ним носатый гость с длинными смоляными волосами, на концах которых висели золотые бусины. Гостей из Бидьяра в курильне ещё не бывало.

– Как можно пить подобную дрянь? – вместо приветствия воскликнул Карл, брезгливо отбрасывая крошечную деревянную коробку. – Она ещё и тёплая. Принеси вина.

Милош выдавил улыбку и кивнул мальчишке, служившему подавальщиком. Тот метнулся из комнаты выполнять приказ.

Ждать приглашения от королевского наследника не стоило, Милош сам присел рядом с принцем, держась непринуждённо, словно старый друг.

– Подобную дрянь пьют богачи на островах Лу Ху Чу, Ваше Высочество. Мне показал, как это делается, один путешественник, он же привёз особые сосуды для питья из дворца их императора.

Милош готов был поспорить на свою руку, что странные квадратные кружки Фэн Е купил у первого попавшегося торговца на Торговой площади в Совине, но наглая ложь впечатлила Карла.

Он забрал кружку у своего соседа, оглядел придирчиво, пожал плечами и продолжил с куда меньшим презрением:

– Хороша империя, в которую входят всего три острова, – Карл засмеялся. – Нет, в выпивке они ничего не понимают, хотя курево у них знатное. Даже мой друг оценил, – принц махнул рукой с трубкой в сторону смуглого гостя.

Взгляд незнакомца был замутнённым. Он опёрся локтями о колени и смотрел на Милоша исподлобья, чёрные глаза были словно бездонные колодцы, хищный нос с горбинкой делал тёмное лицо зловещим. Милош скользнул взглядом, будто рассеянно, но подметил и дорогой наряд, и отсутствие мизинца на правой руке. Рядом с незнакомцем сгущались тени и засасывали в пустоту. Милош натянуто улыбнулся, не в силах объяснить свою тревогу.

– Рад новым гостям, – сказал он. – Я хозяин этого дома, меня зовут Милош.

– Гармахис, – представился мужчина почти неслышно.

– Моему другу не слишком по душе Совин, – поведал Карл. – Ему в Рдзении холодно после песков Бидьяра.

– И после объятий наших женщин, – добавил Гармахис с улыбкой, говорил он мягко, как-то чудно, звучание его родной речи пело в мелодии рдзенского языка, словно дуновение тёплого ветра в пустыне.

Милош рассмеялся.

– Наши девки не хуже.

– Бледные, – поморщился Гармахис.

Вернулся мальчишка и принёс кувшин вина.

– О, как ты вовремя! – воскликнул Милош и взмахнул руками. – Давай, давай, нам срочно нужно выпить за знакомство. Вино поможет нашему гостю согреться, раз наши женщины ему не по вкусу.

Карл разразился кашляющим смехом, принимая кубок, Гармахис молчал и не сводил взгляда с Милоша. Тот улыбнулся криво, протягивая вино.

– Может, в Совине холоднее, чем в Бидьяре, но у нас есть и немало хорошего…

– У вас мало троутосцев, – мрачно произнёс Гармахис. – Это хорошо.

Карл дёрнул головой, как от оплеухи.

– А что, в Бидьяре их много?

– Всё больше и больше. А нас всё меньше и меньше. Мой народ покинул богов, и боги покинули его. – Он заправил прядь смоляных волос за ухо. Руки у Гармахиса были грубые, сильные. Такие руки должны уметь держать меч. На пальцах сверкали золотые перстни с драгоценными камнями, и даже пятый короткий палец был прикрыт золотым напёрстком-когтем.

– Я слышал, что вы поклоняетесь не Создателю и даже не богам, но обычным людям, – вспомнил рассказы заморских купцов Милош.

Ему вдруг сделалось не по себе от взгляда Гармахиса. Бидьярец глядел на него, как голодный на хлеб. Широкую шею гостя вдруг пробила судорога, а в следующее мгновение Гармахис вновь сделался спокоен, словно ничего не произошло.

– Они не люди, но боги на земле, в их крови древняя мощь, кровь самой земли.

– Люди не могут быть богами, бог лишь один, – сердито перебил его Карл.

Гармахис не возразил ни словом, лишь пожал плечами и отпил из кубка, не дожидаясь, пока это первым сделает принц. Карл заметил это, узкое лицо его будто ещё больше вытянулось.

– Не понимаю, отчего держу тебя при себе, – сказал он Гармахису. – Ты смеешь возражать мне и говоришь много того, что считается греховным.

– Я много чего греховного и делаю, – губы гостя едва тронула улыбка, золотые бусины в волосах закачались, когда он откинулся назад на подушки. – Но что грех для детей Солнца, то услада для сына песков. Наши боги не карают за инакомыслие, лишь за неуважение к ним.

Милош сделал знак рукой слуге, и тот поспешил заменить угли в кальяне.

Разговор шёл в плохом направлении и не мог довести до добра. Но даже из него можно было извлечь пользу.

– Греховное признано таковым не просто так, – сказал Милош чуть лениво, поднёс мундштук ко рту и вдохнул тёплый дым, наслаждаясь запахом терпкого курева. Растаяли в мареве дурные мысли, и голова стала лёгкой. – Не будь Охотников, так ведьмы не дали бы людям покоя. Вчера одна напала на ученицу моего наставника.

Мундштук в руке Гармахиса замер у самого рта.

– И за это она тут же поплатилась! – радостно воскликнул Карл. – Но я разочарован Охотниками. Как вышло, что они подпустили ведьму к стенам города?!

– Быть может, они, – Милош будто в задумчивости запнулся и помотал головой. – Но нет, такое невозможно.

Он затянулся снова, склонил голову, как если бы пытался забыться, но глаза Карла уже загорелись от любопытства.

– Что ты хотел сказать?

– Это не важно.

– Не тебе решать, – капризно произнёс принц. – Говори!

Милош изобразил сомнение и даже страх, подняв взор на наследника. Дурман окутывал их со всех сторон, и разум Карла ослабел. Губы Милоша дрогнули, он едва сдержал улыбку.

– Мне хочется верить, что это неправда, но… как известно, я помогаю Стжежимиру, королевскому целителю, и нередко бываю у многих знатных особ, в том числе у ландмейстера Идульфа Снежного и его молодой супруги.

Карл нетерпеливо кивал каждому его слову.

– И? Что же не так?

– В последнее время мне часто приходилось навещать госпожу Венцеславу, ей часто нездоровится, и поначалу я думал, что это обычное недомогание, которое свойственно любой молодой женщине, недавно вышедшей замуж.

Принц распалялся от нетерпения всё больше, но Милош продолжил говорить так медленно и плавно, как если бы рассказывал сказку детям.

– Но ни одно моё лечение не помогает, хотя я, пусть и звучит это нескромно, лучший целитель в Совине после Стжежимира.

Гармахис молчал, почти растаяв в облаке дыма. Или это в глазах Милоша всё поплыло от дурмана и будоражащего его предвкушения победы?

– Тогда я и стал замечать неладное, – продолжил он, наблюдая из-под ресниц за принцем. – Госпожа Венцеслава жаловалась на дурной сон, на возникающие будто из ниоткуда синяки, на плохое здоровье и слабость. Недавно я поговорил с прислугой, и те признались, что в доме пропадают вещи и слышатся жуткие звуки.

Карл вытянул голову вперёд, светлые глаза его округлились.

– О чём ты, Навь тебя поглоти?

– Я боюсь, что в доме ландмейстера живут нечистые духи. Говорят, недавно у него похитили некую колдовскую вещицу. Не иначе как Охотник хранит не только чародейские вещи, но и приводит к себе нечисть.

Карл резко замотал головой, лицо его перекосилось в судороге. Но вот принц замер и заговорил спокойнее:

– То, о чём ты говоришь… если это окажется правдой, то это заговор против короля, против всей Рдзении. Глава Охотников связался с ведьмами…

– Это бы объяснило, как одна из них оказалась в столице в Долгую ночь, – добавил Милош.

Белёсые брови Карла нахмурились, он нервно кусал изнутри щёку.

Губы Милоша дрогнули в улыбке, но уже в следующий миг он поймал на себе пронзительный взгляд чёрных глаз. Гармахис не улыбался, лицо его застыло. И вокруг, растворяя серый табачный дым, расползалась чёрная бездонная пустота.

Она пряталась в закоулке между домами, и сердце пропускало удар каждый раз, когда Дара слышала чужие шаги. По ночам город становился таким тихим, что любой звук звучал оглушающе громко, отскакивал от каменных стен, прыгал по заледеневшей дороге и уносился далеко вперёд.

Кто-то закашлял на другом конце улицы, и Дара вздрогнула. Заклятие снова сорвалось.

Пальцы её были непослушными, особенно в сравнении со Стжежимиром. Дара легко ловила нити, легко наполняла силой и могла долго черпать её из самой себя, но сложные узоры заклятий давались с трудом. Кто мог подумать, что Даре пригодилось бы мастерство швеи? Она всегда предпочитала работать на мельнице, пока Веся вышивала обережные знаки на нарядах.

Сложнее всего получалось повторять плетение чар непрерывно. Раз за разом, стежок за стежком. Дара оставалась в укрытии, пока не убедилась, что могла удержать заклятие. Только тогда она выглянула из-за угла, огляделась настороженно и вышла на дорогу.

Улица казалась безлюдной, но издалека доносился хриплый кашель и неразборчивый разговор, и Дара не прерывала заклятия. Если бы случайный прохожий заметил её, то тут же отвёл бы взгляд, не запомнил её или посчитал, что одинокая девушка ему только почудилась. Но только если заклятие не прервётся.

И звуки шагов, и следы на снегу всё равно выдавали её. Перед закатом прошёл снегопад, и город побелел за одну лучину. Ночью мороз усилился. Под ногами хрустел снег, сапоги оставляли чёткие следы. Если кто-нибудь решил бы её выследить, заклятие бы не помогло.

Стежок за стежком. Нельзя обрывать плетение.

«Никто не знает. Никто меня не ищет».

Никто, кроме людей ландмейстера. Зачем он позвал к себе Дару, о чём хотел поговорить?

Холодный воздух вдруг показался слишком душным. Дара задыхалась, хотя пальцы её заледенели. Нужно было успокоиться. Она не прошла ещё и половины пути.

Дара остановилась, перевела дух. Повторила узор заклятия. Раз за разом, стежок за стежком. Ей нужно было двигаться дальше.

Идти предстояло до городского кладбища на севере столицы. Там под каменными плитами нашли вечный покой князья, короли и чародеи Совиной башни. Стжежимир рассказал, что могилы колдунов не посмели потревожить даже после Хмельной ночи, но засадили маками, чтобы ни один мертвец не смог отомстить за своих товарищей живым.

Кладбище было огорожено каменной стеной, и войти можно было только через ворота. Ещё один город в городе – что Совиная башня, что кладбище стояли будто отдельно от столицы. Дара остановилась перед воротами, не смея пересечь границу.

Имела ли она право войти в чужие владения?

В груди зашипело раскалённое золото, сливаясь с чёрной смолой. Дара стала Вороном. Быть может, только там, среди мёртвых, ей и осталось место?

Она поклонилась низко, прислушалась к тишине. Никто не попытался её остановить.

Оказавшись за кладбищенской оградой, Дара оборвала заклятие и наконец натянула шерстяные рукавицы, принялась тереть руки друг о друга.

Припорошенные надгробья походили на седых стариков, склонившихся до самой земли в поклоне. Чему они молились, о чём просили? Даре казалось, что она слышала их шёпот, но, быть может, это Морана посылала проклятия всему городу, а ветер разносил её слова? Быть может, то была и вовсе не Морана, а сама Аберу-Окиа, о которой говорили, что она мать всех навьих тварей? Дара могла разобрать только острый, точно клинок, женский голос, звучавший в порывах северного ветра. Дара открыла мешок и достала нож. Дорогим был подарок Снежного князя, но вместо того, чтобы проливать им человеческую кровь, Дара принялась копать, вгрызаясь клинком в замёрзшую землю.

Страшно было тревожить могилы, но пришлось перебороть себя. Земля промёрзла, затвердела. Работа шла тяжело, немало времени Дара потратила на то, чтобы нагрести хотя бы две горсти земли, а её требовалось куда больше.

Гулко заухал филин, вдали раздался мужской голос, и Дара замерла, напрягая слух, обождала некоторое время. Ничто больше не потревожило тишину. Наконец, Дара продолжила копать.

Когда мешок заполнился наполовину, она решила, что этого должно было хватить. Дара протёрла клинок снегом и вытерла досуха платком, подняла мешок и долго ещё стояла, не чувствуя затёкших ног. Но не это удерживало её на месте.

Дару пробирал то озноб, то жар. Ноги подкашивались. Как справиться с задачей Мораны? Дорога от кладбища до Рыбацких ворот была длинной, стража в Совине вела дозор и днём и ночью, а после Долгой ночи к ним присоединились Охотники. Только последний безумец решился бы на то, что собиралась сделать Дара.

Но сколько ещё костров загорится по решению их жестокого суда? Сколько людей погибнет только потому, что в жилах их текла другая кровь? И что будет, когда исполнится воля Мораны?

Быть может, Дара рыла могилу самой себе? Быть может, Охотники никогда не узнали бы, что она ведьма? Она пришла в город без чар, чтобы скрыться от духов Нави и старых богов. Неужели она теперь желала впустить их в Совин?

А может, её враги столкнутся друг с другом? Пусть они захлебнутся кровью, пусть утонут в собственной ненависти и забудут о Даре. Она останется в стороне и будет наблюдать, как дети Хозяина леса гибнут от мечей Охотников и как лойтурцев разрывают на части лесавки и упыри.

Кто бы ни одержал победу, вначале полегло бы немало с обеих сторон, а Даре это было только на руку.

Над её головой хрипло запел ворон. Дара от испуга чуть не кинулась прочь, но вовремя узнала Здиславу.

Дара сжала мешок под мышкой, бросила на оборотня короткий взгляд и направилась прочь с кладбища. Одной рукой она принялась снова плести заклятие, второй – посыпать кладбищенскую землю на дорогу.

Совин спал глубоко, тревожно. Город взирал тёмными зеницами окон на звёздную ночь, город посылал своих стражей на улицы, город ныл заунывную колыбельную песню, когда ветер проносился по переулкам. Скрипели вывески и ставни, хрипели зло и голодно дворовые псы, и редкие огни вспыхивали то тут, то там, дрожа на морозе, борясь с темнотой и неизбежно потухая.

Мороз крепчал.

С каждым шагом Дары, с каждой горстью земли зима подбиралась всё ближе к городу, она карабкалась на крепостные стены, заглядывала с жадным предвкушением внутрь и выжидала, выжидала.

Дара чувствовала на себе взгляд тьмы, ощущала морозное дыхание совсем рядом и торопилась вперёд. Страх подгонял её, страх заставлял действовать быстро и точно. Пальцы двигались уверенно. Раз за разом, стежок за стежком.

На Мёртвой улице ей повстречались четверо стражников, и каждый раз сердце ухало в пятки, когда они скользили по девушке взглядом. Все четверо успевали заметить Дару, но тут же поддавались силе заклятия, моргали рассеянно и брели дальше. Ночь сгустила чёрные краски, и никто не заметил на белом снегу тёмный след от земли.

Ворон перелетал с крыши на крышу, следил, как выполняли приказ госпожи. Каждый раз, когда до ушей Дары доносился шелест крыльев, она чувствовала, как злость вскипала в душе. Отчего Здислава не исполнила приказ Мораны сама? Почему Чернава не сделала этого? Она была бы жива, если бы сделала всё за Дару. Она была бы жива.

Дара прошла Мёртвую улицу, ступила на улицу Колокольного звона. Там храмов было больше, чем во всём остальном Совине. Они стояли почти на каждом шагу, и во время рассветной и закатной службы по всей улице разносилось многоголосье колоколов.

Наконец, Дара ступила на улицу Подмастерьев, прошла её насквозь. До Рыбацких ворот оставалось шагов двести, когда пальцы Дары снова стали заплетаться. Плетение заклятия рушилось. Расплетался стежок за стежком. Если кто-то заметит её, то всё будет зря. Но Дара почти желала этого. Она почти хотела быть пойманной, ведь если она завершит обряд, если дойдёт до самых ворот, то должна будет исполнить последнее условие.

Последнее условие. Она делала это прежде. Дважды. Однажды случайно, во второй раз намеренно и решительно, без сожаления и жалости. Так отчего пальцы её вспотели? Отчего щёки горели, несмотря на лютый мороз? В темноте мимо прошёл какой-то забулдыга, он едва передвигал ногами. Дара посторонилась его, сердце сжалось от страха быть замеченной, и одновременно липкие гадкие мысли прокрались под кожу: этот пьянчуга был лёгкой добычей. Он не смог бы сопротивляться. Он не смог бы убежать. Всё случилось бы так быстро. Только подкрасться, взмахнуть ножом, нанести точный удар!

Нет.

Дара должна была идти дальше.

Они разминулись. Пьяница побрёл дальше на нетвёрдых ногах, не подозревая, что повстречался со смертью. Дара замедлила шаг, колени подгибались, мешок с землёй почти опустел, а между тем казался тяжелее пуда муки. Дара повернула за угол и увидела городские ворота. Там горел свет. На дозоре должны были стоять стражники. Девушка замерла на месте, не решаясь идти дальше.

Она сошла с пути и нырнула в переулок между домами, в темноте слепо начертила на снегу знакомый знак, что походил на последнюю букву азбуки. Дара выпрямилась, шагнула назад, вглядываясь в черноту и не понимая, сработало ли колдовство, когда, словно упырь из гроба, из снега вырвалась Тень и метнулась к Даре. Она чуть не закричала, закрыла себе рот руками.

Девушка перед ней походила на Дару, как две капли воды. Заклятие леса снова не подвело. Близнец, сотканный из снега, не задержался ни на мгновение. Он знал, в чём его предназначение, и послушно вышел на дорогу, направился к воротам. Дара осторожно выглянула, наблюдая, как в стражников полетели снежки, как мужчины сердито велели её Тени прекратить, а когда она ослушалась, один из стражников кинулся за Тенью, а второй остался на посту.

Сверху захрипел Ворон. Дара вскинула голову и зашипела, надеясь, что Здислава её услышит:

– Отвлеки его, чтобы я могла закончить.

Оборотень сидела неподвижно и смотрела в сторону ворот.

– Здислава! – чуть громче позвала Дара. – Карга ты старая, отвлеки стражника, или я брошу этот мешок прямо тут и уйду.

Клюв птицы дрогнул, наклонился. Здислава долго смотрела на Дару, не двигалась, только ветер чуть шевелил её чёрные перья. Наконец, Ворон оторвался от крыши и полетел к воротам.

Ворон сделал круг, и Дара почти потеряла его из виду, как вдруг чёрная точка стрелой ринулась вниз. Раздался крик, Дара спряталась за углом дома, не смея выглянуть наружу и вздрагивая от каждого звука.

Гортанный вороний крик донёсся от ворот. Здислава ждала.

Дара прижалась спиной к стене. Мешок выпал из рук. Ноги заплетались, точно она была пьяна.

Снова хриплый голос Ворона. Нужно было идти. Нужно было идти. Ей уже приходилось это делать. Она уже убивала не раз. Теперь будет легче, не так ли?

Она старалась не задумываться о своих действиях: схватила из мешка горсть земли и торопливо пошла к воротам. Больше она не плела заклятие. У ворот горел огонь, он освещал небольшое пространство вокруг, но даже во мраке Дара разглядела исполосованное когтями лицо стражника. Мужчина лежал на земле без движения, вокруг всё было залито кровью. Ворон выклевал ему глаза. Дара отвернулась, зажала рот рукой. К горлу подступил ком.

Ладонь разжалась, на снег просыпалась последняя горсть земли.

Осталось только одно.

Дара оглянулась через плечо. Ворон сидел возле неподвижного стражника, выжидал.

– Готово.

Здислава ткнула клювом неподвижного мужчину.

«Вот она, жертва. Ничего тебе не нужно делать, только закончить начатое», – будто говорил ворон.

– Сделай это сама.

– Нет!

Дара вздрогнула. Голос Ворона прозвучал странно, жутко. Человеческий язык в птичьем клюве искажался, становился потусторонним, дребезжащим.

– Ты сама.

Всё, что Дара сделала, могло оказаться напрасным, отступи она теперь. Никто не отомстит за Чернаву, как и за саму Дару, если завтра Охотники обвинят её в колдовстве. Всё будет напрасно. Весь путь, проделанный от мельницы у Великого леса до Совина, будет напрасным. Все смерти будут напрасными потому, что Дара пожалела незнакомого стражника. Если бы их поменяли местами, если бы это Дара лежала на земле без чувств, а стражник решал её судьбу, он без сожаления зарезал бы ведьму.

Тьма в крови загустела, комом встала в горле.

Почему Дара? Почему именно она?! Почему Чернава не сделала этого сама? Она бы не колебалась. Она бы убила решительно, без сожаления.

«Потому же, почему леший не нашёл себе другой лесной ведьмы, кроме меня».

Людям важно, какой мастер выполнит работу, так и для богов имеет значение, какой чародей принесёт жертву. Дара родилась лесной ведьмой и поклялась служить Моране-смерти. В её крови золото шипело, пожираемое чернотой. Возможно, никто другой и не мог выполнить обряд.

С самого начала Дара знала, к чему приведёт её путь от кладбищенских ворот, знала, что случится в конце.

Она уже делала это. Не раз.

Но Дарину воспитал не воевода и не воин, она была всего лишь дочкой мельника, и растили её с любовью к родной земле и честной работе, так как вышло, что она превратилась в убийцу? На ней лежал грех за смерть Добравы, она расправилась безжалостно с Охотниками в Гняздеце. Но это было иначе. В пылу битвы или по жестокой случайности, но не с холодным, бессердечным расчётом.

Девушка опустилась на колени рядом со стражником. Он истекал кровью, но ещё дышал. Быть может, оставь Дара его теперь, уйди прочь, он бы выжил.

И всё было бы напрасно.

Зажмурив глаза, она прижала скренорский нож к шее мужчины. Рука дрожала. Ворон закричал нетерпеливо.

Зачем Дара вдруг распахнула глаза?

Остриё клинка скользнуло легко, вошло глубоко, точно в масло. Пятно крови разрасталось на снегу. Дара не смогла оторвать глаз от ровных краёв раны. Так легко. Она убила так легко.

Голова вдруг закружилась. Дара упала рядом со стражником, глаза её заволокло дымкой, тело забило мелкой дрожью. Это было… прекрасно. Прекрасно. Она задыхалась от наслаждения, сжимая пальцами подол. Прекрасно.

И жарко там, внизу, между ног. Даже лучше, чем с Милошем, лучше, чем золотой огонь в крови. Лучше всего на свете.

Так же беспредельно счастливо выглядела Чернава, когда забрала жизнь Охотника. Дара не могла знать этого наверняка, но с удивительной ясностью осознала: она попробовала на вкус чужую смерть. Тьма в крови отозвалась, потянулась к ней. Смерть оказалась почти такой же вкусной, как жизнь. Холод Мораны был почти такой же сладкий, как золото в лесном озере.

Но восторг проходил стремительно, а во рту оставался вкус пепла. Он отдавал горечью, и гнилью, и одиночеством, и серой холодной хмарью. Так ощущалась смерть. Короткий миг наслаждения сменился ознобом и болью. И Дара поняла, что только новая смерть сможет оборвать это чувство. Только новая смерть поможет чувствовать себя живой.

Земля под ногами заворочалась, заворчала. Дара очнулась, огляделась затуманенным взором и тут же вскочила на ноги, отбежала в сторону. У ворот на мостовой испарялся снег, обращаясь в пар.

– Что случилось?

Ворон взлетел с торжествующим криком, сделал круг над воротами и растворился в тёмном небе.

Кровь стекала на оголившиеся из-под снега камни. От самых ворот вглубь города пролегла проталина. Под ногами захлюпала вода. Нечто проникло в город через ворота. Нечто, чего даже лесная ведьма не могла увидеть.

Справа сверкнуло золото. Сквозь закрытые ворота прошла тень с горящими глазами, оглянулась в недоверии. Она ждала, она и ещё сотни духов ждали, когда город отопрут для них. И больше ничто не могло их остановить.

Духи Нави вернулись в Совин.

Изгнанные, гонимые, мстительные, они проникали в город один за другим. Бесплотные тени проходили прямо сквозь стены, другие пробирались через щели, карабкались по стене. Они возвращались в город без чар.

– Лесная ведьма, – прошипел один из них и слегка поклонился в знак приветствия.

Дара кивнула в ответ, не смея оскорбить духа Нави.

Их становилось всё больше. Один, другой, третий. Десятки и десятки – у ворот и на стенах, в небе и на земле. К утру они разбредутся по всей столице.

Дара попятилась прочь от ворот. Ноги быстро промокли. Что-то заставляло снег таять. Что-то горело под землёй. Что?

Тени побрели к домам. Дара развернулась и побежала, побежала так быстро, как только могла, словно надеялась убежать от мёртвого стражника, от жара и от духов. Час мести пришёл. Час мести и час смерти. И это Дара провела их в Совин.

Многие духи уходили в спячку зимой, в город явились только те, кто не боялся холода и льда. Но кого-то Вороны разбудили и призвали в столицу. Того, кто был соткан из пламени и жара, того, кто скрывался под землёй. В подземелья Совина проник жыж.

И Дара знала наверняка: огненный дух был зол, что его разбудили раньше времени. Но защита города спала. Ничто не могло остановить ни духов, ни чары, ни проклятия.

И голос того, кто не мог добраться до Дары долгое время, того, кто не был способен преодолеть крепостную стену Совина, шепнул Даре в спину:

– Нарушенное слово карается смертью.

Глава 8

Ратиславия, Златоборск

Месяц грудень

От запаха крови мутило, хотя, казалось, уже давно пора привыкнуть и к запаху её, и ко вкусу. Но в холодных тёмных подземельях, что скрывались под княжеским теремом, всё было иначе, чем в сражении. Когда клинок в руке, когда противник несётся навстречу, а смерть пляшет за самым твоим плечом, то нет чувства обречённости, и тошнота не стоит комом в горле. Тогда только и думаешь – нужно выжить, нужно быть быстрее и ловчее. Потом уже приходит холодное, глухое омерзение, когда глядишь на разрубленных противников и товарищей, что лежат рядом замертво на земле.

В пыточной смерть была другого нрава: мучительная, неизбежная, она держала когтистую лапу на шеях пленников, пока княжеский палач раскалёнными щипцами вытягивал правду или ложь – что угодно скажут люди, лишь бы прекратить свои мучения.

Но раб с клеймом Дузукалана, каким украшают чело чародеев в вольных городах, отказывался говорить. Он ни сказал ни слова ни о том, кто прислал его убить Снежного князя, ни и о том, кто пришёл вместе с ним. Он не сказал вообще ни слова, и палач заподозрил, что чародей был нем.

В очередной раз Вячко пришёл в темницу, когда раб бессвязно кричал от боли. В рот пленнику была вставлена воронка, через которую палач, звавшийся Щукой, вливал какое-то зелье. Щука заметил княжича, отставил глиняный кувшин в сторону, поклонился.

– Да осветит Создатель твой путь.

– Да не опалит он тебя, – Вячко присел у стены напротив пленника, положил меч на колени – когда рядом находился чародей, даже закованный и беспомощный, княжич всё равно чувствовал себя спокойнее с дедовским оружием, оно уже не раз спасло его от чужих заклятий.

– Молчит?

– Только вопит, – пожал плечами Щука.

– Сколько рабов видел, а такой верности прежде за ними не замечал. Каждый мечтает скинуть ошейник, а уж если ему грозит смерть, так и вовсе не будет упрямиться… Передохни, Щука.

Вячко гладил холодный металл, краем глаза ловил отражение пламени в клинке и наблюдал за рабом.

Щука сел позади княжича и принялся громко жевать, запахло рыбой и пивом. Вячко обернулся, бросил с некоторым раздражением:

– Иди отдохни.

Палач растерялся поначалу, замер с кружкой пива у самого рта.

– Дак этот… опасен…

– Он в кандалах, – сказал Вячко уже ниже, злее. Он не привык, чтобы с ним спорили. Пусть позволено то отцу и брату, даже дружине, где все ему названые братья, но не простому мужику.

Видимо, палач тоже вспомнил, с кем вёл разговор, подхватил свёрток с едой, кружку и поспешил по лестнице прочь, чуть не расплескав пиво.

Вячко обернулся обратно к рабу, тот не смотрел на княжича.

Лицо у колдуна было широким, нос прямым, а глаза серыми. Светлые волосы он стриг коротко, на лбу краснело старое клеймо. Вячко разглядывал его, пытаясь разобрать узор.

– Что изображено на клейме?

Раб даже не обернулся в его сторону, как если бы вовсе не услышал вопроса.

– Что изображено на клейме? – повторил Вячко громче.

Колдун чуть вздрогнул, словно очнувшись ото сна, посмотрел на княжича мутным взглядом.

– Что особенного в клейме? – едва сдерживаясь, произнёс Вячко.

Пленник молча зашевелил губами, прикусывая их, и вдруг захлюпал носом. По щекам его потекли слёзы, смывая грязь и кровь, и новые капли брызнули там, где раб прокусил себе губы.

– Это клеймо? – с недоверием проговорил Вячко. – Это оно с тобой делает?

Лёгкий кивок. Голова упала на плечи, грудь вздрогнула от рыданий, и изо рта вдруг вырвался стон.

Вячко поднялся, налил в плошку воды из бочки, поднёс к губам пленного.

– Пей, – сказал он негромко. – Пей… клеймо запрещает тебе говорить? Это какое-то заклятие?

Захлёбываясь рыданиями, раб снова закивал, вода потекла по подбородку, и мужчина закашлялся, Вячко пришлось постучать ему по спине.

Стоило давно догадаться, что обычным клеймом не удержать колдуна, что ему стоит восстать против хозяина? Другое дело, если в самом теле его путы.

– Знаешь, как его снять?

Раб пожал плечами. На подбородке его и шее багровела засохшая кровь. Щука служил при дворе ещё во времена, когда у князя были умелые чародеи, они поведали палачу, какими травами и настоями пытать человека, чтобы не убить, но измучить люто, так, чтобы всё как на духу поведал, самые сокровенные тайны открыл, но заклятие было сильнее любой боли, сильнее собственной воли.

Вячко присел обратно, меч на этот раз отложил в сторону, да не оттого, что воспылал доверием к колдуну, а потому, что желал доверие вызвать. Нелегко было пленнику поверить княжичу, покуда кожу его прожигали кандалы, а собеседник держал в руках меч.

– Если я сниму с тебя кандалы, ты попытаешься убить меня?

Раб и на этот раз кивнул, не раздумывая.

– По собственной воле?

Кривая улыбка исказила лицо колдуна, и стало видно, что зубы его, и без того редкие, окровавлены, кровь сочилась изо рта тонкой струйкой. Снова пленник замотал головой.

– Ты умеешь говорить?

Кивок.

– И ты понимаешь ратиславский язык. Ты ратиславец?

Нет.

– Рдзенец?

Снова кивок.

После Хмельной ночи многие чародеи бежали на север, к Скренорским островам, но нашлись и те, кто искал спасения подальше от Холодной горы, они устремились на юг, но вместо свободы получили ошейник на шею.

– А если бы я дал тебе волю? Если бы нашёл способ снять заклятие?

Колдун почти впервые за всё время посмотрел на княжича, не отвёл сразу глаза, а разглядывал долго и внимательно, словно в душу желал заглянуть.

Оставалось надеяться, что ведьма с болот действительно могла оказаться полезной.

Неждана даже не пыталась скрывать, как тяжело ей находиться в подземельях.

– У меня есть только одна просьба, – она потупила взор.

– Да?

– Не оставляй меня здесь одну. Ни с Щукой, ни с пленником. Будь рядом, – она прятала взгляд, но по сведённым бровям, по тому, как она кусала губы, Вячко понял, что просьба её была важной.

– Хорошо. Я буду с тобой, – пообещал он.

Всё время, каждый день почти на протяжении седмицы Вячко спускался в подземелья с Нежданой. Ведьма окуривала травами темницу, подолгу смотрела в миску с водой и тихо пела. Несколько дней она только пела и даже не пыталась коснуться раба или заговорить с ним.

– Я слушаю, – только и объяснила она. – И со мной говорят.

Три дня она слушала, отвечала беззвучному своему собеседнику странной песней без слов и снова слушала. Раб изредка приходил в себя, смотрел на Вячко и Неждану мутным взглядом и снова терял сознание. Ведьма пела. Голос её был странным, чужим, и гортанные звериные звуки порой вырывались из горла. В пении её слышалось завывание ветра и крики диких зверей. Песня ударялась о каменные стены темницы и улетала прочь, а Вячко молча слушал.

На четвёртый день ведьма зажгла пучок трав и окурила ими темницу.

На пятый день она сделала мазь и натёрла ей тело чародея. Он не очнулся. Неждана села у его ног и снова долго пела, отбивая ритм ладонью по своей ноге.

И на шестой день чародей открыл глаза. Долго они с Нежданой смотрели друг на друга, а Вячко с недоверием наблюдал за ними.

– Ты свободен, – проговорила негромко ведьма.

– Я, – звук вырвался из его рта неуверенно. – Я… Ты…

– Я привела твою душу назад к тебе, – объяснила Неждана. – Она теперь только твоя.

Медленно, не веря своим глазам, Вячко приподнялся с лавки. Раб выглядел иначе. Взгляд его прояснился, лицо вдруг приобрело странную живость.

– У тебя получилось? – удивлённо спросил Вячко. Он уже потерял надежду.

Мягкая робкая улыбка играла на губах Нежданы. Она посмотрела на княжича через плечо, оставаясь сидеть на полу.

– Да.

Медленно Вячко приблизился к пленнику, тот лежал на тюфяке, прикованный к стене цепями.

– Как тебя зовут?

– Вторак.

– Почему ты не говорил со мной раньше?

– Мне запретили отвечать на любые вопросы тех, кто возьмёт меня в плен.

– А сейчас?

Медленно Вторак обвёл темницу взглядом, задержался на Неждане, рассмотрел внимательно княжича.

– Я свободен. Я… больше не хочу тебя убить.

Вячко вскинул брови, недоверчиво покосился на Неждану.

– Это правда. Я чувствую, – кивнула она, не вставая с пола.

Руки девушки безвольно повисли, и Вячко без слов догадался, что у неё не было сил встать. Он наклонился, помог ей подняться. Неждана вцепилась в него, точно не желая отпускать, заглянула в глаза с непонятной надеждой.

– Спасибо.

– И тебе, – Вячко оглянулся на пленника, лихорадочно размышляя. – Значит, ты сломала заклятие? Ты смогла бы сделать это снова?

В серых глазах промелькнуло сомнение. Лёгкий кивок.

Мысли в голове путались лихорадочно. Вячко смотрел куда-то за плечо Неждане, но видел перед собой уже стены чужого города.

– Ты в порядке, огонёк?

Он тряхнул кудрями.

– Лучше иди, тебе дурно в подземельях, – Вячко неловко погладил её по плечам, заметил, как загорелись радостью её глаза. Ярополк был прав. Управлять влюблённой женщиной так легко… С удивлением и странным, тревожащим чувством удовлетворения Вячко коснулся спины Нежданы, проводил её к двери. – Отдохни, – произнёс он с нарочитой заботой. Ему не пришлось сильно стараться, чтобы соврать: он был и вправду благодарен за помощь, но… но она находила в его заботе куда больше, чем Вячко мог предложить.

Когда ведьма ушла, Вячко подошёл ближе к тюфяку, присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть лицо Вторака.

– Ты ведь тогда не соврал: ты рдзенец?

– Да.

– Много ратиславских или рдзенских рабов в Дузукалане?

Пленник кивнул, облизывая потрескавшиеся губы.

– А чародеев среди них много?

И на этот раз колдун мотнул головой.

– Мы бежали от Охотников, – с трудом выговорил он. – А попали к ним…

Вячко поднялся, взял плошку, что лежала у бочонка, и набрал воды, поднёс рабу, дал ему напиться. Колдун пил долго, каждый глоток отдавался болью в горле, изувеченном настоями Щуки.

Когда раб утолил жажду, Вячко присел обратно.

– Если я сниму с тебя кандалы, ты попытаешься убить меня? – повторил он свой вопрос.

Раб на этот раз помотал головой.

– Нет. Приказы хозяев больше не властны надо мной. Твоя чародейка что-то сделала со мной. Ты… вы вдвоём вернули мне собственную волю.

Колдун почти впервые за всё время посмотрел на княжича, не отвёл сразу глаза, а разглядывал долго и внимательно, словно в душу желал заглянуть.

– В тебе огонь, какой был в Золотой ведьме, – заметил он вдруг, и речь его стала яснее и чище, как если бы боль, что терзала тело и разум, отступила.

– Я её внук.

Пленник помолчал, не отводя взгляд.

– Меня звать Вторак Богшевич, – повторил он. – Ты, княжич, разрушил моё рабское клеймо, и я буду до смерти служить тебе верой и правдой.

В груди росло волнение небывалое, будоражащее. Вячко чуял, что вот оно – решение, будто самим Создателем посланное.

– А другие? Как думаешь, если бы снял заклятия с остальных рабов, они бы последовали за мной?

– Даже не сомневайся. Они бы пошли за тобой куда угодно.

Куда угодно.

Найти Ярополка было легко – он редко теперь отлучался из бывших покоев отца. Новый Великий князь дни напролёт проводил на советах, по делам ополчения посылал Горыню или Вячко и редко показывался на люди сам.

– С вестями? – спросил он с ходу, едва завидев. – Так я уже знаю.

Вячко растерялся. Знал он, конечно, что у князя везде свои люди, а в темнице и подавно, но чтобы так быстро донесли о допросе?

– И что думаешь? Получится расколдовать других рабов и переманить на нашу сторону?

Ярополк остановился, обернулся, и только тогда Вячко заметил, что он выглядел растерянным. Но Снежный князь моргнул, нахмурил чёрные брови, и снова сталью блеснули очи.

– Ты, верно, о чём-то другом. Я о новостях из Лисецка. Отца напрямую повезут на Калиновые холмы, завозить в Златоборск не будут.

– Народ желает попрощаться с Великим князем.

– Это создаст лишние хлопоты. Люди потянутся в столицу: новые нищие и попрошайки, их и без того полно в столице. Если бездомных станет слишком много, начнутся грабежи, и в городе поднимется волнение. Службу по отцу справят в Лисецке и сразу повезут на Калиновые холмы, я направил с ним Святослава, он проследит, чтобы всё прошло должным образом.

Они обсуждали похороны отца, точно досадное недоразумение. Ни горя, ни тоски Вячко не ощущал. Ярополк будто заразил его своим бесстрастным подходом к любому делу: нужно было решить задачу, нельзя было размениваться на чувства и переживания.

– В любом случае я отправляюсь в Лисецк, – заявил Ярополк. – Я должен заменить отца и возглавить ополчение.

– Вели мне поехать, – тут же взмолился Вячко. – Я справлюсь, не подведу тебя.

– Я сам поеду, так положено, – возразил Ярополк. – Я старший, я поведу войско. А править останется матушка. Я напишу Гутрун, чтобы приехала и привезла с собой детей.

Возразить против Фиофано Вячеслав не посмел. Кто он, а кто Великая княгиня?

– А что со скренорцами? Нельзя оставлять их в столице.

– Я верю конунгу Гудрёду, его люди не предадут, пока его дочь и внуки в Златоборске.

Разговор не ладился, и расстроенный Вячко чуть не забыл, зачем пришёл.

– У Нежданы получилось снять заклятие с чародея, – произнёс он. – И… в общем, она могла бы расколдовать и других чародеев в Дузукалане.

Ярополк нахмурился, и Вячко, чувствуя, как в груди разрастался ком, наклонился вперёд, точно ребёнок, что собирался раскрыть большую тайну.

– Мы могли бы вызволить чародеев и переманить на свою сторону, – произнёс он. – Мы могли бы ударить вольные города их же оружием.

544 г. от Золотого Рассвета

Середина месяца трескуна

Прежде Великая княгиня не являлась на совет, на него вообще не приглашали женщин. Но из-за отъезда Ярополка обязанности правления ложились на Фиофано, и теперь она сидела рядом с Пресветлым Отцом, за её спиной стояли служанки, смотрели на государыню подобострастно, покорно. Вячко старался вовсе не смотреть на неё.

– Чародеи? – возмущённо переспросила Фиофано. – Ярополк, как ты можешь предлагать такое – чтобы проклятые чародеи защищали наши земли…

– Во мне течёт кровь проклятой чародейки, матушка, – улыбка Ярополка была ласкова и лукава одновременно. – Если ты опасаешься гнева Создателя, то меня больше волнует, что мы слишком скоро увидим Создателя, если Шибан победит.

– Ярополк! – Щёки княгини гневно затряслись, она взмахнула рукой, привлекая внимание Седекия, сидевшего рядом. – Пресветлый Отец, вразуми его!

Но тот не спешил заговорить. Он сцепил пальцы и бегал глазами по сторонам, точно искал ответ в хмурых лицах бояр. Никто из знати до сих пор не возразил Ярополку, но Вячко видел по их мрачным взглядам, что никто не одобрил затею.

– Объясни нам, неразумным, ещё раз, Великий князь, – вкрадчиво произнёс Седекий. – Правильно я понял, что ты хочешь выкрасть рабов из Дузукалана и заставить служить нам?

– Не заставить, – нахмурился Ярополк. – Переманить. В отличие от жрецов из вольных городов, мы не имеем власти над чародеями, но они могут стать нашими союзниками, если получат от нас свободу.

– Допустим, – согласился Седекий. – Допустим, у княжича Вячеслава получится освободить чародеев и уговорить пойти против войска Шибана войной. Я готов поверить, что они, преисполненные жажды мести, согласятся. Но что будет после? Вольные чародеи… сколько их будет? Двадцать? Сорок?

– Чем больше, тем лучше.

– Мы упустили ведьму, Великий князь. Одну-единственную девчонку.

Кто-то из бояр не сдержал громкого возгласа. Никто не говорил об этом прежде вслух. По негласному сговору все во дворце делали вид, что она была простой знахаркой.

По лицу Ярополка пробежала дрожь, заходили желваки. Как бы он ни пытался скрыть, а Дарина крепко задела его самолюбие.

– Не просто ведьму, а лесную ведьму, – поправил он. – Сильнейшую из всех, что есть на свете. А это будут бывшие рабы – больные и ослабшие. Половина из них, скорее всего, погибнет в бою.

– А что ты будешь делать со второй половиной? – настойчиво продолжил Седекий. – Когда мы одержим победу, что будет с выжившими чародеями?

Яркие, точно весенний лёд, глаза Ярополка сверкнули. Он посмотрел на Седекия прямо, холодно.

– А что бы ты пожелал, Пресветлый Отец, сделать с этими чародеями?

Тот не успел ответить, по терему пробежал ропот, и Вячко в тихом гомоне недовольных голосов расслышал:

– Казнить.

– Сжечь их.

Растерянная Фиофано не отводила взгляда от Пресветлого Отца, ждала покорно его решения, не смея возразить.

– Не думаю, что стоит спешить с такими решениями, – произнёс Седекий. – Верно, Создатель сам укажет нам верный путь. А на этот поход, княжич Вячеслав, я тебя благословить не могу.

Невольно Вячко дёрнул губой, сжал кулаки от досады. Седекий перевёл взгляд на Ярополка.

– Но и препятствовать не посмею, если так решил Великий князь. Просто советую не забывать о законах Империи.

– Я потомок Константина-каменолома, – Ярополк держал голову высоко, лицо его оставалось непроницаемым. – Я всегда помню о законах Империи, но она редко вспоминает о нас, поэтому нам придётся защищаться так, как мы, ратиславцы, умеем: хитростью, сталью и чарами.

Кажется, он хотел сказать что-то ещё, но вовремя себя остановил. Вячко готов был поспорить, что он знал, что желал сказать брат: молитвы им пока не помогли.

– Меня еле отпустили с женской половины, – Мирослава громко хлопнула дверью, и холоп с другой стороны едва успел отскочить, чтобы его не ударило по носу. – Все как с ума посходили.

Вячко оглядел сестру внимательно, подметил взлохмаченные волосы и покрасневшие щёки: обычно она выглядела совершенно, ни один волос не выбивался из косы.

– Все обеспокоены, и это правильно. Вольные города могут подослать новых убийц.

– Как они проберутся во дворец?

– Чародеи способны на что угодно.

– Раз даже во дворце сейчас опасно, то как ты можешь нас оставить?

Это было почти похоже на заботу. Вячко удивлённо вскинул брови.

– Я обязан выполнить приказ Ярополка.

Сестра выглядела недовольной. Она сняла шубу, бросила её на кресло, обошла несколько раз ложницу по кругу, не сказав ни слова, оделась обратно и села в кресло, недовольно пыхтя.

– А что, если ты там умрёшь?

Вячко пожал плечами.

– Может, и умру.

– Тебе смешно? – она возмущённо надула губы. – Это не шутки. Мечислав погиб со всей семьёй, потом батюшка. – Мирослава не выдержала, отвернулась, чтобы утереть брызнувшие слёзы. – И вы с Ярополком оба идёте на юг, а я тут… со скренорцами.

– Ты боишься скренорцев?

– Они жуткие. Смотрят всегда так яростно… Один из них посватался ко мне, представляешь? – возмущённо добавила она.

– Ты отказала?

– Конечно! – Мирослава отвернулась, даже в сумраке было видно, как вспыхнули её щёки. – Он сказал, что он сын ярла и очень богат, но… он здоровый, сильный… страшный, в общем. И он язычник! Они все язычники. Что, если они станут приносить людей в жертву? Мне страшно с ними оставаться…

Как и всегда, Мирослава в первую очередь переживала за своё благополучие. Вячко мягко усмехнулся. Не стоило ожидать сочувствия от сестры. Он хорошо её знал, а всё равно порой надеялся, что ей есть до него дело.

– Вячеслав! Ты должен остаться, – вдруг воскликнула Мирослава. – Хотя бы один мужчина из рода должен остаться в столице.

– Вряд ли Великая княгиня согласится, что это должен быть я, – грустно улыбнулся Вячко. – К тому же, кроме меня, некому отправиться в Дузукалан.

– Пошли своих дружинников.

– Я должен сам.

– Почему? – сестра упрямо поджала губы. – Почему именно ты?

– Потому что Ярополк никому другому не доверит такое важное дело. От моего успеха во многом зависит наша победа.

Мирослава гневно сверкала глазами. Длинные крепкие пальцы беспокойно стучали по подлокотнику кресла, отбивая неровную дробь.

– У меня дурное предчувствие.

– У тебя бывало такое раньше? – Вячко говорил тихо, вкрадчиво, как с маленьким ребёнком.

– Что?

– У тебя бывали раньше дурные предчувствия? По поводу Мечислава или отца?

– Что? – Мирослава удивлённо вскинула брови. – Нет. Я же не ведьма какая-то.

– Тогда почему ты доверяешь своим страхам сейчас?

Она поморщила нос, отвернулась, пытаясь спрятать лицо. Вячко пришлось подняться. Он обошёл кресло, присел на корточки так, что Мирослава теперь смотрела на него сверху вниз. В глазах у неё блестели слёзы.

– Что случилось?

– Ярополк и матушка даже говорить об этом не хотят, но… – она снова поджала губы, отчего стала ещё больше походить на Фиофано. – Я… а что, если вы все погибнете? Так ведь уже было, когда мы воевали с рдзенцами. У нас была большая семья, а все погибли, только батюшка наш остался. И теперь опять: члены нашей семьи умирают один за одним… там, в Ниже, ведь никого не пожалели. Даже детей…

Осторожно Вячко взял руку сестры в свою. Это было странно и непривычно: Мирослава редко делилась с ним переживаниями, они вообще нечасто говорили. С самого детства их разделяло происхождение, разные матери, предубеждения, даже жили они в разных частях дворца: Мирославу воспитывали на женской половине. Среди подруг сестры были боярские дочки, а Вячко гулял с дворовыми ребятами, Мирослава целые дни проводила в светлице, когда Вячко возглавил дружину, Мирослава собирала приданое и перебирала предложения от знатных женихов, а Вячко мечтал жениться на служанке.

Вряд ли им было о чём поговорить. Вряд ли их связывало что-нибудь, кроме общей крови.

– Ты не будешь одна. С тобой останется мать…

– Никто не скучает по Мечиславу и отцу, кроме меня. Мать целыми днями молится, но она ни слезинки не проронила, а вы с Ярополком только и говорите, что о войне и делах, – губы её побледнели. – Ты больше рыдал по дворовой девке, напивался, как свинья, а по отцу…

Она судорожно вздохнула, и Вячко погладил её по ладони.

– Он так нас научил. Отец сам потерял всю семью, но смог уберечь остальных, потому что судил здраво и не погружался в своё горе, – слова дались легко, а суть их не сразу дошла до Вячко. Вот чего добивался от него отец. Вот чего он желал. – Знаешь, слезами горю не поможешь. Мы не можем сейчас плакать и горевать. Но ты права, мы должны беречь друг друга, только так мы справимся со всем.

– Тем более, как ты можешь уехать, если мы должны держаться вместе?

– Я уезжаю, чтобы нас защитить. Чтобы защитить тебя, Мирослава.

– С тобой бесполезно разговаривать, – она поднялась, посмотрела сверху вниз. – Думаю, ты на самом деле надеешься, что тебя убьют в Дузукалане, и тогда я останусь совсем одна, – она кинула это с упрёком, и Вячко горько улыбнулся. Сестра никогда не считала его семьёй по-настоящему. Она никогда не была «с ним» и вряд ли бы сильно горевала, если бы Вячко тоже увезли на Калиновые холмы.

Не глядя больше на него, Мирослава прошла к двери.

– Попробуй пообщаться с тем скренорцем, – вдруг произнёс Вячко. – Может, он не так плох, как все язычники? К тому же на севере тебе будет безопаснее.

Она замерла, коснувшись ручки двери, не оглянулась даже.

– Я потомок Константина-каменолома и внучка Императора, – проговорила она сухо. – Мне не может понравиться язычник. И ты, Вячко… в общем… ты… возвращайся. Это твой дом.

Дверь за Мирославой закрылась, постучался холоп и попросил разрешения войти. Вячко впустил его и долго ещё сидел, наблюдал, как холоп собирал вещи в дорогу.

Дом.

Раньше Вячко скучал по дому, торопился вернуться. Но только теперь понял, что возвращался он не к высокому дворцу, не к шумным улицам Златоборска, не к белым храмам с позолоченными куполами. Он возвращался каждый раз к Добраве, а она его больше не ждала.

Над Златоборском вставало солнце.

Вячко поправил лук за спиной, натянул на уши меховую шапку. Справа от него хлюпала носом Неждана, а мороз задорно кусал её за щёки, румянил бледное лицо.

– Ну и холод у вас. Как тут можно жить? – потирая щёки ладошками в рукавицах, произнесла она. – Стрелы на лету замёрзнут.

– Это только моча на лету мёрзнет, веснушка, а стреле твоей ничего не будет, – усмехнулся Синир и тут же запнулся под взглядом княжича.

Но Вячко улыбнулся его шутке и оглянулся, окидывая взором обоз.

Вторак Богшевич, бывший раб Дузукалана и колдун Совиной башни, щурился на солнце. Исхудавший, измученный пытками и подлеченный Нежданой, он не смог бы усидеть в седле и потому ехал в санях, в них посадили и Неждану. Вячко и его товарищи передвигались верхом на лошадях.

Пресветлый Отец Седекий всё-таки вышел попрощаться и благословить в поход, но держался он в стороне, ожидая, когда дружинники сами подойдут к нему. Они поцеловали сол на груди Отца по очереди, Седекий прочитал над каждым короткую молитву. Вячко был последним. Вторак и Неждана остались в санях.

– Смотрю, ничему не научило тебя коварство лесной ведьмы, – произнёс Седекий, когда тот осенил себя священным знамением. – Ты желаешь привести с собой чародеев из вольных городов, да ещё и в поход идёшь с двумя колдунами.

– Эти чародеи спасут государство, – возразил Вячко. – Так что всё ради благого дела.

– Будь осторожен, княжич, – улыбка Седекия выражала слишком много, и Вячко опасался, что он не понял даже половины. Пресветлый Отец вёл свою игру, и правила её понять было непросто. К счастью, Вячко покидал столицу. Ему предстояло делать то, что он действительно умел – выслеживать и сражаться. Судьба столицы осталась в руках тех, кто понимал правила этой игры.

В середине месяца трескуна они покидали Златоборск, что отныне заполонён был чужаками – беженцами да скренорцами.

Холодный утренний воздух бодрил, и, несмотря на все заботы, на лице княжича расплывалась улыбка. Чему он улыбался – и сам не знал, только радостно было смотреть на дорогу, что уводила прочь на восток, сладко было вырваться из крепостных стен на волю, пуститься в долгий путь. Они собирались направиться вверх по течению Звени, которую сковали льды, чтобы после повернуть на юг, к Лисецку, к бескрайним полям и вольному городу Дузукалану, что стоял на берегу моря.

Неждана бережно положила подле себя колчан с луком, вздёрнула веснушчатый нос кверху, разглядывая Вячеслава. Он поймал её взгляд, отмечая, как преобразилась ведьма с болот. Пусть жаловалась она на мороз, пусть непривычно ей было ехать в санях, только лук в руках и обещание дальней дороги вернули улыбку и лукавый блеск в глазах точно так же, как и ему самому.

– Посмотри, огонёк, – произнесла она негромко и мотнула головой в сторону.

Вячко повернулся, куда она указала, и разглядел меж деревьев горбатую серую фигуру, похожую на старика, укутанного в шубу. В нём было нечто чужое, не пугающее, но настораживающее, нечто, что заставило сердце стучать рвано и гулко.

– Кто это?

– Долгая ночь пришлась по нраву детям рек и полей, – сказала Неждана. – Они приглядят за городом.

Блеснули жёлтые глаза среди елей, и дух вдруг скрылся за деревьями. Вячко закрутил головой, но так и не увидел его больше.

– Он провожал нас, – пояснила ведьма с болот.

Вторак Богшевич тоже смотрел на духа, а как тот исчез, перевёл взгляд на княжича.

– Ты не пожалеешь о своём доверии, княжич. Будет тебе войско чародеев, – пообещал бывший раб.

– Прямо-таки войско? – усомнился Вячко. – Помнится, ты говорил, из наших человек сорок в рабстве. Да и то под нашими ты подразумевал по большей части рдзенцев.

– Так сорок чародеев целого войска стоят, – улыбнулся Вторак. – Клянусь, княжич, коли ты их вызволишь, как вызволил меня, то они отплатят сполна за твою доброту.

Вячко обернулся в последний раз, надеясь разглядеть или лесного духа, или стены Златоборска, но позади была видна лесная дорога и белый снег. Вячко подстегнул своего коня и направил в начало обоза.

Им предстоял долгий путь.

Глава 9

Рдзения, Совин

Месяц грудень

Рано утром, ещё до того, как проснулась мать, Ежи выбрался из постели и прокрался к лестнице.

Ступени тихо заскрипели под его ногами. Он спустился осторожно, опасаясь разбудить кого-нибудь. Оставалась всего пара ступенек, когда что-то тёмное зашуршало у входной двери.

Ежи попятился назад, запнулся, упал задом на ступени.

Грохот разнёсся по всему дому.

Это вор? Убийца? Дух? Кто пробрался в их дом? Ежи нащупал сол на своей груди, зажал в ладони, прошептал слова молитвы. Тень не попыталась напасть.

– Кто ты?

– Что тебе надо? – ответил сердитый голос.

Лесная ведьма. Наконец Ежи смог её узнать. Он поднялся, оглядываясь. Кажется, никого в доме не разбудил шум. Где-то наверху всхрапнул Стжежимир.

Дара сидела на полу, прижав колени к груди.

– Ты что здесь делаешь? – выдавил из себя Ежи.

– Мне стоило сбежать из города этой ночью, – вдруг произнесла она глухим голосом. – Меня сожгут, как и мать.

Чего он точно не ожидал, так это откровений от лесной ведьмы. Видимо, ей стало совсем одиноко, раз заговорила с ним.

– Если тебя уличат в ведьмовстве, то нас всех казнят.

Он остался стоять в стороне, не смея приблизиться. Ведьма, наверное, почувствовала его страх, хмыкнула негромко.

– Тогда лучше беги, пока не поздно. Или ты поэтому и крадёшься из дома ночью? Убегаешь?

Ежи не знал, что ответить. Сказать, что его ждали люди ратиславского князя? Что они обещали ему немалую плату, если он найдёт способ выманить Дарину на улицу ночью, когда не будет лишних глаз? Так она убьёт его, не раздумывая. Ежи помнил, как заклятия Дары поразили Охотников в Гняздеце, помнил, сколь яростным и злым было её лицо.

Но он спросил зачем-то:

– Почему ты не спрячешься? Если тебя не найдут, то и судить будет некого.

– Если я пропаду, так за вами точно явятся Охотники. Весю, Стжежимира и Милоша казнят, тебя с матерью запрут в темнице, а после отправят на рудники. Ты этого хочешь?

Его пробрала оторопь, и все слова, все гневные обвинения вылетели из головы. Неужто ведьма осталась ради них? Она готова была пожертвовать собой, чтобы не выдать? После всего, что она натворила, нелегко было поверить в такую жертвенность.

– Ты что-то придумала? Знаешь, как обмануть Охотников?

– Нет, – покачала головой Дара, голова на шее двигалась из стороны в сторону так резко, будто готова была отвалиться. – Но я придумала, как отомщу, даже если умру.

Во рту у Ежи пересохло, он не решился ни о чём спросить.

– Ты ненавидишь меня, – голос Дарины был трескучим, точно лёд под ногами. – Не только потому, что я прокляла Милоша. Ты с первой встречи меня невзлюбил и Воронов тоже ненавидел. За что?

Ежи молчал, его тянуло назад, в спальню, где не было ведьмы и её тяжёлого взгляда, который он вдруг чувствовал на себе даже в кромешной темноте.

Дара, напротив, стала на удивление болтливой:

– Ты ненавидишь нас, потому что мы чародеи. Где ты был вчера ночью? Я не помню, чтобы ты пошёл вместе с нами в город. Или ты всё это время был на берегу? Радовался со всеми остальными, когда сожгли мою мать?

Прошлым вечером Ежи вышел из дома вместе с Дариной и остальными, он нёс свечу и пел молитвенную песню, он остался с матерью и Весей, когда Дарина с Милошем сбежали с праздника. Ежи всё время был рядом, всегда в тени Милоша, Веси и даже собственной матери. Неудивительно, что Дара даже не заметила его.

– Я не знал, что она твоя мать, – почему-то пробормотал он.

Конечно, Ежи видел костёр на берегу Модры, слышал крики Чернавы, когда до неё добралось пламя. И если раньше он осенил бы себя священным знамением, если раньше он испытал бы облегчение, то теперь чувства его смешались. Чернава была ведьмой, но она приняла Ежи в своём доме, порой шутила с ним и несколько раз даже угощала сладостями, принесёнными из города. Она была человеком. Испорченным, ошибающимся, жестоким, но всё же знакомым ему человеком. Несколько месяцев они делили кров и стол.

– Я был там, но не радовался её смерти, пусть мне и кажется, что…

«Что мир стал лучше без ещё одной ведьмы», – подумалось Ежи, но вслух он это сказать побоялся.

– И мать твоя нас всех ненавидит, – добавила Дара. – Почему тогда служит Стжежимиру? Что её здесь держит?

– Родители выгнали маму, когда она меня понесла, – Ежи не хотел рассказывать об этом лесной ведьме, но слова сами слетели с языка, и сказанного было уже не вернуть. – Отец почти сразу на войну ушёл, а я при рождении чуть не умер. Стжежимир меня спас и приютил. Я бы погиб без него.

– Вот, значит, как… какая благодарная у тебя матушка, – с усмешкой произнесла Дарина. – Чары спасли твою жизнь, но чародеев она ненавидит. Что ж, пусть молится своему Создателю, только он ей не поможет. Никому он не поможет. Богам плевать на наши беды. Боги могут только мучить нас.

– Не говори так, – насупился Ежи, сжав кулаки. Если бы он мог, то выгнал её теперь прочь из дома. Она не знала, она не понимала, она не имела права так говорить!

Но Дарина была сильнее. Одного движения её руки хватило бы, чтобы лишить Ежи жизни. Поэтому он вздохнул тяжело и спросил:

– Что ты будешь делать? С Охотниками…

– Не знаю, – голос её дрогнул, не как у лесной ведьмы, но как у простой девчонки с мельницы. – Я не знаю, куда бежать и где укрыться.

Ежи кусал губы. Опасной затеей было обманывать лесную ведьму. Она могла убить его без всякого промедления, но словно сам Создатель направил к нему Дару в это утро, и неразрешимая задача вдруг показалась совсем простой.

– Я знаю одних людей… наёмников. Они из Ратиславии и, думаю, будут рады помочь тебе.

Страх сковал Ежи, сделал язык непослушным. Если бы ведьма разгадала его мысли, то прокляла бы на месте. Она сотворила бы с ними нечто куда худшее, чем то, что она сделала с Милошем.

– И они помогут только потому, что я тоже ратиславка? – с издёвкой спросила она. – Какая доброта.

– Не просто так, за деньги, – поспешно добавил Ежи. – Они попросят, думаю, немало, но могу за них поручиться, они надёжные люди и не выдадут Охотникам…

– А почему ты до сих пор меня не выдал? – Ведьма вскочила на ноги и сделала шаг навстречу, вмиг оказалась нос к носу с Ежи, и тот подпрыгнул на месте от испуга. – Ты же ненавидишь меня, с самой первой встречи ненавидишь. Так почему теперь помогаешь?

Тут Ежи и врать не пришлось, слова потекли рекой:

– Ты права: если тебя обвинят в ведьмовстве, то за нами тоже придут. А наёмники выведут Весю и меня с матерью из города, мы спрячемся. Создатель знает, быть может, даже к вам в Заречье вернёмся, твой отец примет нас, коли я посватаюсь…

– Нет Заречья, – оборвала его Дара, и Ежи запнулся, словно громом поражённый. – Нет больше Заречья, нет и моего отца. Степняки дошли до нашей деревни.

Она глянула исподлобья, волосы, казавшиеся теперь чернее воронова оперения, словно платок лежали по сторонам белого лица.

– Только не рассказывай об этом Весе, она не знает.

– Почему?.. Почему ты не рассказала ей? Это же её отец!

– Как раз поэтому. Потому что это разбило бы ей сердце, и она бросилась бы обратно домой на помощь к матери, а я не уверена, что там безопасно. Я ни в чём не могу быть уверена! Я не знаю, как её защитить.

Она схватилась руками за голову.

– Мы нигде не сможем спрятаться.

– В Ратиславии нет Охотников…

– Но там меня ищет князь…

Дарина запнулась, подняла безумный, потерянный взгляд на Ежи.

– В этом же всё дело, правда? Весе там будет безопаснее. Вы вернётесь на мельницу вдвоём, тогда мачехе придётся благословить вас, и Веське выбора не останется, как за тебя замуж пойти. Так будет лучше для вас обоих. Но не для меня. Для меня там места нет…

Её слова тут же обратились в яркие видения, и Ежи ясно представил Весняну своей женой, их жизнь на берегу реки, их дом, их веснушчатых крепких малышей.

Дара молчала в задумчивости и, верно, не заметила, каким мечтательным сделалось лицо Ежи, не то посмеялась бы над ним, над нелепыми его желаниями. Он помотал головой, собираясь с мыслями.

– Если степняки дошли до Заречья, то, может, не так уж там и безопасно, – пробормотал он. – Я тоже не знаю, что делать.

– А делать что-то надо. Двум смертям не бывать, – Дара прикусила ногти на руке. – Иди к своим наёмникам, объясни им всё и договорись о встрече. Я скажу Весе… нет, лучше ты скажи ей собирать вещи, со мной она примется спорить. А плата… Есть у меня чем заплатить этим наёмникам, – проговорила Дара. – Подожди.

Она нырнула в темноту, на кухню, вернулась быстро, двигаясь так тихо, что непросто было расслышать её шаги.

– Возьми, – Дарина протянула небольшой мешок.

Ежи принял его, на вес мешок оказался тяжелее, чем выглядел.

– Там драгоценные каменья, – пояснила ведьма. – Отдашь всё наёмникам, договоришься встретиться у Совиной башни. Сможешь провести туда Весю?

– И мать пойдёт с нами.

– Чтобы моё золото жизнь этой гадюке спасло? – прошипела Дара, словно и сама была змеёй. – Ладно, – с досадой согласилась она. – Пусть Горица тоже идёт, только будьте осторожны. Твоя мать нам станет обузой…

– Я её не брошу.

Дара молчала, видимо, раздумывая, какой ей был толк от Ежи. Он и сам не верил своей удаче. Счастливое будущее плыло прямо к нему в руки, да и от приближающейся беды избавиться получалось куда проще, чем он мог надеяться.

Сердце в груди стучало, словно у зайца, по пятам которого неслась проворная лиса. Ежи был готов сорваться на бег и кинуться прочь из дома.

– Позаботься о Веське, – попросила вдруг негромко Дарина, и Ежи только молча кивнул. – Я знаю, ты её любишь, ты всё для неё сделаешь. – Она задержалась на пороге кухни, наконец, решилась и произнесла: – Если я не приду к башне, то уходите без меня.

Ежи тихо приоткрыл дверь и вышел на улицу, направился к весёлому дому недалеко от Рыбацких ворот. Мороз щипал щёки, но под ногами хлюпала вода. На улице даже ночью было неспокойно. Стражники суетились у Рассветного храма, Ежи заметил, что на телегу погрузили бездыханное тело. От одного только вида расплывчатых теней, от одной только мысли о том, что кого-то этой ночью убили посреди столицы, стало не по себе. Ежи стоило взять с собой нож, но он так спешил, так переживал, что даже не подумал об этом.

В весёлом доме не спали. Пьяные песни, сладострастные стоны, испуганные возгласы – звуки смешались, оглушили Ежи, когда он перешагнул порог.

Ратиславцы ждали его, точно наверняка знали, что он придёт.

– А, вот и ты, – улыбнулся Стрела. На коленях у него сидела девушка с оголённой грудью. Ратиславец шлёпнул её по заду, отчего она звонко взвизгнула. – Извини, милая, надо поговорить с товарищем. Возьми, – он дал ей монету, и девушка, довольно улыбнулась.

– Привет, товарищ, – подмигнула она Ежи.

Он застыл с открытым ртом, и девушка расхохоталась. У неё были выбиты передние зубы, но Ежи не сразу это заметил, засмотревшись на колыхающуюся от смеха грудь.

– Красавица, у него нет денег, не трать своё время, – усмехнулся Стрела. – С чем пришёл, Ежи?

– Это… по делу, – пробормотал он.

Когда они остались втроём за столом с ратиславцами, Ежи рассказал всё об уговоре с Дарой, о встрече у Совиной башни и даже о том, что бежать из столицы им придётся не одним, а вместе с Весей и Горицей. Ратиславцы слушали внимательно. Прежде Ежи, как ни старался, не мог рассказать ничего существенного. Ему приказали следить за Дарой, но она целыми днями занималась со Стжежимиром и даже из дома почти не выходила.

Хмурый бугай, которого отчего-то звали Небаба, насупился, когда услышал о последнем условии: вывести Ежи и его близких из Совина.

– Чтобы ты, сопля, нам приказы раздавал? Да на кой нам твои бабы?

– Без них ничего не получится…

Здоровяк вскочил с места, схватил Ежи за ворот, толкнул к стене. Посетители весёлого дома покосились на них с любопытством, но никто не вмешался. Небаба сжал огромной ручищей шею Ежи. Дышать стало сложно. Он прохрипел с трудом:

– Вам не взять силой лесную ведьму, только обманом. А за сестрой она куда угодно пойдёт…

Стрела молча скривил рот.

Небаба, кажется, не расслышал ни слова. Точно зверь, он зарычал, остриё ножа обожгло кожу рядом с левым ухом Ежи, и тут же на шею капнула кровь.

– А он прав, ты, дубина, – раздался безмятежный голос Стрелы. – Отпусти парня, пригодится ещё.

Небаба, сомневаясь, перевёл взгляд на Стрелу, тот поднялся и подошёл к ним, похлопал громилу по плечу, и походило это на одно из тех представлений, когда фарадал заставлял медведя танцевать.

– Если ведьма поймёт, что это ловушка, то нам с тобой несдобровать. Ты видел, на что она способна, нам не совладать с ней в бою, а вот если обманом провести её до наших границ, там ей будет никуда не деться, – Стрела вдруг подмигнул Ежи. – Молодец, рдзенец, заслужил ещё один день на белом свете. И на, держи монетку.

Он бросил медяк – меньше, чем дал девушке, – Ежи поймал по своей привычке, спрятал в карман, мечтательно припоминая, что за пазухой у него лежал целый свёрток драгоценных камней, с которыми и новая жизнь будет не страшна. Отдавать их ратиславцам он, конечно, не собирался.

Мельком он подумал, что сказала бы на это мать и как посмотрел бы на него с небес Создатель своими пылающими очами, но откинул прочь лишние мысли, не до того теперь было.

Стоило только открыть глаза, как осознание ударило больно по вискам: их ждёт Идульф Снежный.

Милош присел на кровати, оттягивая ворот рубахи. Он заснул в одежде, повалился мёртвым сном, вернувшись поздно ночью домой. Спальня пропахла потом и перегаром. Тело было липким и вялым. Тошнило.

Он отёрся влажным полотенцем, мечтая о бане, прислушался к напряжённой тишине. В доме с утра было холодно и пугающе спокойно. Кажется, даже мыши за стенами притихли, почуяв надвигающуюся бурю.

Хмурясь, Милош прислонился лбом к мутному стеклу оконца и разглядел белые хлопья, сыпавшие с неба. Юноша поёжился, не желая выходить на улицу. Лучше бы запереться в мастерской и заняться отварами на продажу, греться у огня, вдыхая душистые запахи трав.

Лучше бы он никогда не возвращался в Совин и не приводил с собой Дару. С привычной тщательностью Милош выбирал подходящий наряд, долго рассматривал перстни, размышляя, какие камни больше подходили под цвет одежды. Каждый шаг по спальне был сделан точно во сне. Словно сквозь марево он видел стены, дверь, пол. Мир вокруг казался нечётким и ненадёжным, будто был готов рассыпаться в любое мгновение.

Привычные обыденные мысли кружили в голове: как посмотрит на него Венцеслава, когда увидит лойтурский дублет с серебром? Как станет она вести себя в присутствии супруга? Как стоило вести себя Милошу? Как мог он скрыть свои чувства, когда она находилась так близко? Он не смог утаить ничего ни от Стжежимира, ни от Щенсны. Каждый, кто видел Милоша и Венцеславу рядом, понимал всё без слов. Потому что это было сильнее слов.

«Потому что она совершила огромную ошибку. – Он сжал челюсти от злости. – Потому что она сама жалеет об этом, пусть и не признаётся».

Стжежимир уже проснулся, когда Милош пришёл в его спальню. Учитель сидел в любимом своём кресле, одетый в ночную рубаху. Голова его была опущена на грудь, и он даже не поднял её, когда открылась дверь.

– Явился наконец, – проворчал он.

Почтительно кивнув, Милош, как обычно, принялся наводить порядок на столике возле кресла, разобрал горы книг и свитков. Он молчал, чувствуя на себе тяжёлый взгляд учителя, но не начинал разговор. Стжежимира не стоило ни о чём спрашивать, если сам он предпочитал не говорить.

– Как быстро ты сможешь обратиться? – прервал молчание учитель. – Ты ведь обращался с тех пор, как с тебя сняли проклятие?

Милош застыл. Такого вопроса он не ожидал.

– Да.

– Что – да?!

– Обращался.

– Если на тебя нападут, ты сможешь обратиться и улететь, прежде чем тебя убьют? Сколько времени тебе понадобится? Я смогу их задержать, но ненадолго. Всё зависит от количества людей в доме Идульфа. Ты сможешь вылететь через окно, если поторопишься.

Кружка чуть не выпала из рук Милоша.

– Не думаю.

– Чего ты не думаешь?! – лохматые брови учителя сердито зашевелились. – Вообще не думаешь? Никогда? Это я и так знаю! А что насчёт обращения? Сумеешь быстро улететь?

– Не думаю, что это получится сделать так быстро, – Язык стал непослушным. – Не думаю, что захочу тебя оставить, учитель.

– А про твои хотелки я не спрашивал. Сделаешь, как я сказал. Сбежишь. И если сможешь, захватишь с собой девчонку.

– Лучше уж я захвачу с собой тебя, учитель.

Стжежимир замотал головой. Взъерошенные седые волосы клоками торчали в стороны, а блёклые от старости глаза остекленели и смотрели куда-то вперёд, будто ничего не видя.

– Ты меня не слушаешь. Я старый, Милош, старый и дряхлый, мне всё равно долго не протянуть в бегах. А ты можешь ещё пригодиться для дела. Мы должны завершить начатое. Я постараюсь сделать всё, чтобы выжить. Мне не хочется помирать, тем более из-за таких тупиц, как вы. Но я понимаю прекрасно, что Идульф в первую очередь целится не в Дару, а в меня. Я всегда был для лойтурцев как кость в горле – они хотели окружить короля своими людьми. Так что… так что действуй умнее, когда будет надо.

Оно того не стоило. Слишком много людей уже погибло, во всём Совине остались только они вдвоём:

Стжежимир и Милош. Много лет они были единственными чародеями Совина, и если не станет даже их… оно того не стоило.

– Если девчонка не сбежала, то сегодня она погубит нас всех. А если сбежала, так и вовсе, – проговорил учитель.

– Ты знал, что опасно принимать её у себя, – напомнил Милош.

– Она лесная ведьма. Разве мог я не попытаться использовать такой дар, тем более когда он сам попал ко мне в руки? Я думал, она найдёт что-нибудь у Совиной башни.

– Там ничего нет, – отчего-то слова вышли злыми, полными отчаянной детской обиды. – А если бы и было, то… ты и сам говорил, что мы бы вдвоём не справились против всех людей во власти.

– А это бы и не потребовалось. Для этого у нас были Вороны, – вздохнул Стжежимир. – Были, да сгинули. Теперь, кажется, и наш черёд. Что ж, а долго мы водили короля Властимира за нос, а? – он усмехнулся с наигранным задором.

Если подумать, у них вовсе не было плана. Ни у Воронов, ни у Стжежимира. Они просто не могли достичь успеха. Просто не могли.

Милош с грохотом поставил кружку на стол и подошёл к учителю, присел перед ним, заглядывая в глаза.

– Ты должен бежать, пока есть время, – он накрыл своей ладонью руку Стжежимира. – Я справлюсь сам, я знаю, что делать, но ты должен бежать.

– Всё-то ты перепутал, бестолочь, впрочем, как всегда, – ворчливо сказал Стжежимир и ткнул пальцем Милоша в лоб, будто пытаясь сбить выражение упрямства с его лица. – Это я должен тебя спасти. Иначе получается, что зря тебя спас от Охотников в первый раз? Чтобы теперь оставить им на растерзание?

Прежде не доводилось им говорить так, словно они были близкими людьми, будто было между ними нечто большее, чем простое уважение, что должно существовать между учителем и его учеником. Милош и не думал никогда о Стжежимире как об отце или просто добром родственнике, тот всегда оставался в стороне, направляя и поучая, но не позволяя привязаться. Горица заменила Милошу мать, Ежи – брата, вот и вся его семья, что осталась. Но Стжежимир не был ему чужим.

– Ты уверен, что другого выбора не останется? Что придётся бежать?

– Даже если бы Дара не была ведьмой, Идульф придумал бы, как это доказать. Моя работа давно ему поперёк горла, он только рад будет избавиться от меня.

– Идульф не может знать, что ты чародей.

– Не может, да и не знает. Но разве это мешает ему ненавидеть меня и моё дело? Я – живое доказательство власти Империи и неприкосновенности её людей, а лойтурцам это ненавистнее всего.

– Только они могут быть неприкосновенны, – сухо заключил Милош.

Стжежимир поднялся, тяжело опираясь на подлокотники кресла.

– Если не будет выбора, то беги прочь, не оглядываясь. Твоя смерть не принесёт никакого толка.

– А твоя – да?

– А мне и без того помирать пора, – повторил Стжежимир. – Вчера думал, что до последнего трепыхаться буду, зубами вцеплюсь в жизнь, но не сдамся, а ночью заснуть не мог, как обычно, ворочался и всё думал: а за что цепляться? Живу как крыса, из норы носа не высовываю.

Рука будто сама собой потянулась вперёд. Милош похлопал учителя по плечу.

– У меня есть мысль, как обхитрить Охотников, – он хотел сохранить свой замысел в тайне до того момента, как воплотит задуманное, но скрывать его дальше смысла не было. – Осталось лишь немного подождать.

Стжежимир посмотрел с недоверием, но всё же с немалой заинтересованностью.

– Рассказывай, – велел он, хмурясь.

– Дара принесла в наш дом домового, что жил у Воронов в Гняздеце. Я совершил обряд и перенёс духа в дом Идульфа Снежного.

Лохматые брови Стжежимира поползли на лоб, глаза расширились от удивления. Милош продолжил:

– Мне удалось встретиться с принцем Карлом и внушить ему мысль, что Идульф знается с нечистой силой. Когда в его доме найдут домового, ему придёт конец.

Стжежимир хохотнул скрипуче.

– Вот же ты плут, Милош! Но с чего бы Карлу поверить в виновность Идульфа? Он доверяет любому лойтурцу больше, чем рдзенцу, а тут не простой человек, а ландмейстер Охотников.

– У принца есть определённая слабость к Венцеславе. Если она подтвердит мои слова, Карл поверит во что угодно. И тогда он станет нашим союзником, сам того не осознавая.

– А Венцеслава подтвердит? – усомнился Стжежимир, но прежде чем Милош успел ответить, усмехнулся в бороду. – Впрочем, своё расположение к тебе она уже доказала. Плут, одно слово – плут!

Милош заглянул на кухню, но не нашёл там Ежи, и даже Горица не смогла ответить, куда пропал её сын. Весняна сидела за столом и резала репу. Она даже не подняла головы при появлении Милоша.

– А где?..

– В мастерской эта шваль, – точно плюнула Горица.

Милош сдержанно кивнул. Пусть мать оскорбляла Дару, но на него злилась не меньше. Все на него злились, но это было неважно. Главное, чтобы они оставались в безопасности. И куда же пропал Ежи? Милош даже не помнил, когда видел его в последний раз.

Может, даже и лучше было, что Ежи держался подальше от Милоша и неприятностей?

В мастерской Стжежимира Дара сидела за столом и что-то сосредоточенно чертила, но, завидев Милоша, отложила уголёк в сторону.

– Пора? – лицо её было суровым, голос сердитым.

– Да.

Милош хотел сначала сказать что-нибудь, на языке так и вертелись нежные слова, но натолкнулись на недружелюбный взгляд и тут же позабылись.

По лестнице, громко топая, спустился Стжежимир. Он что-то бормотал себе под нос еле слышно, Милош разобрал только грязную ругань, но не придал значения обычному ворчанию учителя. Важно было другое. Впервые королевский целитель надел лойтурский наряд. Все годы, что рдзенская знать подражала лойтурцам, Стжежимир упрямо носил рдзенский жупан, гордо вышагивал в старой меховой шапке, повязывал яркий пояс в оберегах, из-за чего вся знать над ним насмехалась украдкой, и вдруг оделся по-лойтурски.

– Ландмейстер сразу поймёт, что мы виновны, учитель, – улыбнулся Милош.

– Шо?! – Брови Стжежимира гневно сошлись на переносице.

– Я сказал, что ты прекрасно выглядишь, учитель, – юноша слегка поклонился, открывая входную дверь.

Из мастерской вышла Дара.

– Пора, – мрачно произнёс Стжежимир.

Девушка молча накинула на голову шерстяной платок, завязала под подбородком на ратиславский манер.

На пороге Стжежимир замер, оглянулся вдруг.

Из кухни выглянули робко Веся и Горица. Целитель посмотрел на них, щурясь.

– Ну-ну, – пробормотал он и решительно шагнул со ступеней крыльца прямо в лужу.

Милош посмотрел на прощание на мать и Весю, улыбнулся им.

– Да озарит Создатель твой путь, – Горица осенила его священным знамением.

– Всё будет хорошо, – соврал Милош.

На улице было всё белоснежным, непроглядным. Мела метель, засыпала Совин, но снег касался земли и тут же таял. По мостовой текли ручьи, и в то же время стоял лютый холод. При дыхании из носа и рта вылетали клубы пара, но под ногами хлюпала весенняя грязь.

– Мир сошёл с ума, – хмыкнул с недоверием Стжежимир. – Какого лешего творится?

Никогда прежде Милош не видел ничего подобного: будто небо и земля жили в разном времени.

Они шли, едва разбирая дорогу сквозь пургу. Глаза слезились, снег летел в лицо, и казалось, что чёрные тени мелькали на крышах, прыгали от одной печной трубы к другой.

Или?

Милош откинул капюшон и огляделся по сторонам. Его никак не покидало странное, тревожное чувство, которому он не мог найти объяснения.

Дарина брела позади, сгорбившись и опустив голову, как если бы по двум сторонам от неё уже ступали Охотники и вели к сложенному костру. Хотелось сказать ей что-нибудь, подбодрить и заверить, что всё обойдётся, но Милош не успел найти подходящих слов, когда Дара вдруг вздрогнула и обернулась назад, закрутила головой, словно пыталась найти кого-то.

– Что такое?

– Ничего. Всё хорошо.

Но лицо её, обычно бледное, посинело, а тёмные глаза распахнулись широко, словно Дара увидела в лицо собственную смерть.

Приглядевшись особым способом, Милош заметил лишь, как чёрный вихрь взвился за плечами девушки и умчался прочь. И только тогда настигло осознание: Совин изменился.

И не только в растаявшем снеге было дело, но в самом духе города, в самом его укладе. Даже дышалось теперь иначе, и кровь, что была разбавлена золотом, волновалась, кипела, что редко бывало с ней прежде.

И тени вовсе не померещились. Они скользили между домами, ползли по стенам, забирались на крыши и заглядывали в окна домов. Они были повсюду.

Милош нагнал Стжежимира, склонился к самому уху.

– В городе духи Нави, – проговорил он, язык заплетался от волнения. Он хотел ошибаться, он желал, чтобы учитель назвал его слепым и глупым, чтобы это всё оказалось сном.

– Вижу, – хмуро произнёс Стжежимир. – Думаю, об этом стоит расспросить нашу спутницу и выжившую из ума старуху из Гняздеца.

Милош оглянулся на Дару, но она снова смотрела себе под ноги. Ветер трепал её накидку и концы головного платка, задирал юбку, обнажая щиколотки и промокшие сапоги.

Город утопал в воде, город наводнили духи Нави, и это всё была вина лесной ведьмы. Милош знал это наверняка.

Снег кружил вокруг, и ощущение пространства стёрлось. Улицы переплелись между собой, как нити паутины. Один поворот, второй. Серое, белое и чёрное. Не разобрать, что где. Точно скала, дом ландмейстера навис над ними – огромный и пугающий. Дом взирал на них пустыми жуткими глазницами окон.

Милош постучал.

Им открыл мальчишка из слуг, впустил внутрь и принял одежду. Вода стекала с их сапог. Все трое были мокрые, замёрзшие, взъерошенные, точно воробьи. Дорогой наряд Милоша стал походить на лохмотья, и даже драгоценные камни потускнели.

Их провели в гостиную с большой печью, туда, где висели Совиные обереги. Милош пообещал себе не смотреть на них, но всё равно зацепился взглядом. Заметил ли их Стжежимир? Видел ли он их раньше?

Учитель прямиком подошёл к печи, и Милош пододвинул кресло, чтобы он мог присесть и согреться. Сам юноша встал рядом. Зубы стучали от холода, пальцы свело.

Дара остановилась у окна, выглядывая на улицу. Осторожно она коснулась большого стекла, провела по нему, следя за рисунком мороза. Дарина смотрелась чуждо в этом доме, где лежали дорогие ковры, стены были украшены искусными гобеленами, горело множество свечей, а над простым окном трудились лучшие мастера. Дарину одели в лойтурское платье, но волосы она заплела в две косы, ей подарили дорогие перстни, но руки её остались руками дочки мельника. Она двигалась настороженно и резко, смотрела исподлобья и с опаской, она походила на дикого зверька, которого притащили в дом ради забавы знатные господа.

Даре было не место в Совине, и город чувствовал это. Она сама это ощущала. Лесная ведьма и город без чар не могли принять друг друга.

«Она должна уйти».

Даже не произнесённые вслух слова горчили на языке. Милош провёл ладонью по мокрому лицу. Растаявший снег стекал с волос на лоб и нос. Сапоги потемнели от воды, и если бы не чародейский огонь в крови, Милош бы побоялся заболеть.

Под потолком было подвешено большое тяжёлое паникадило. Воск на двух десятках свечей начал подтаивать, что говорило о том, что их заменили незадолго до прихода гостей, и это вдруг заставило Милоша испытать раздражение. Сколько бы сил он ни потратил на свою курильню, каких бы богатых гостей ни привлёк, но ему не построить дом, где десятки слуг будут каждый день менять свечи в паникадило, ему не жениться на дочке советника, ему не стать ровней князьям. Он всё равно так и останется целителем, всего лишь целителем. Если бы не Хмельная ночь, если бы всё осталось по-прежнему, кто знает, как почтительно разговаривал бы с ним Часлав, как любезен был бы Карл, какой выбор сделала бы Венцеслава?

В углу комнаты за печкой послышалось шуршание. Милош дёрнул головой. Нет, это не шорох её платья, это навий дух. Дара тоже вскинула голову, прислушалась.

– Кто там? Неужто… домовой? – не поверила она. – Это же… не может быть…

Она сделала шаг к печи, когда дверь распахнулась. Словно уворачиваясь от удара, Дара отпрыгнула назад и плюхнулась на лавку у стены.

Вошла Венцеслава. И пусть золотые волосы её были уложены в причёску и покрыты, пусть надето на ней было дорогое платье, каким позавидовать могли и принцессы, но в глазах читалась тревога, весь вид её был болезненным, и от этого будто потускнело сияние свечей под потолком.

Венцеслава бросила короткий взгляд на Щенсну, оставшуюся на пороге, махнула ей рукой, и старая служанка покинула гостиную.

– Стжежимир, Милош, – Венцеслава приблизилась к ним стремительно, рука её метнулась к Милошу, тонкие пальцы ухватились за его рукав, словно Венцеслава была готова упасть и пыталась удержаться на ногах. Милош взволнованно накрыл её пальцы своей ладонью, сжал, готовый подхватить на руки. – Вы должны уходить. Срочно, – в уголках глаз сверкнули слёзы. – В городе появились духи, теперь Идульф ни за что вас не помилует. Он уверен, что во всём этом ваша вина…

Стжежимир переглянулся с Милошем.

– Идульф сам так сказал? – уточнил учитель.

– Я слышала его разговор с командиром городского отряда. В город вызвали подкрепление со всей округи, будут обыски. Никто не знает, как так вышло, но защита города пала…

– И Охотникам нужно срочно обвинить в этом кого-нибудь, – мрачно заключил Стжежимир. – Как вовремя моя дорогая ученица привлекла к себе внимание Охотников…

Он обернулся к Даре, та посмотрела прямо, без всякого страха, со странным безразличием, безразличием пугающим и столь решительным, что не оставалось сомнений ни у Стжежимира, ни у Милоша…

– Ты в этом замешана, – догадался королевский целитель. – Так?

– Этого требовала Морана, – холодно произнесла лесная ведьма. – Она пыталась убить меня, потому что я отказывалась подчиниться. Поэтому вместо меня погибла Чернава. Она попыталась её остановить…

– А теперь умрём мы все, глупая ты девчонка, – чудом только и силой воли Стжежимир не перешёл на крик. – Я думал, ты лесная ведьма, а не деревенская знахарка.

Венцеслава впилась пальцами в руку Милоша.

– Так это она?.. Это сделала она? – ужас плескался в её глазах. – Милош, зачем ты привёл её сюда? Лесная ведьма? Как золотая княгиня? Как проклятая княгиня?!

Лишь на мгновение Милош растерялся, пытаясь подобрать слова, но вспомнил обо всём, что задумал, обо всём, над чем работал в последние дни, и улыбнулся с напускным спокойствием.

– Не нужно бояться, я знаю, что делаю, – он почти поверил своим словам. – Но мне потребуется твоя помощь. Помнишь, ты говорила, что заметила, что пропадают твои вещи? Когда придут люди короля, ты должна сказать, что твой муж приводил домой черноволосую смуглую женщину, что говорил с ней о чём-то долго и втайне ото всех. Слышишь? Что после этого ты стала слышать странный смех, а на твоём теле появились синяки. Я подтвержу, что делал для тебя мази…

– Милош, о чём ты? Такого никогда не было…

– Но мне нужно, чтобы ты это сказала. Только так можно спасти нас всех. Обещаешь? Венцеслава, прошу, – он взял её за обе руки, прижал к груди, вгляделся в любимые глаза и прошептал так вкрадчиво, как только мог: – Обещай, душа моя, прошу…

Прежде не приходилось ему видеть Венцеславу столь слабой и растерянной. Она приоткрыла в растерянности рот, но не произнесла ни слова, замотала головой и попятилась, пытаясь вырваться осторожно, мягко, точно пташка на волю.

Издалека донёсся громкий топот. Чужие шаги раздавались чётко, точно удары в барабан.

– Прошу…

Венцеслава оглянулась на дверь и вырвала руку, отпрянула в сторону, вмиг приняв вид равнодушный и спокойный, лишь лихорадочный блеск глаз выдал её волнение.

Двери распахнулись, и вошёл Идульф Снежный, а с ним четверо Охотников. Они шли нога в ногу, и стук каблуков разносился по гостиной.

– День добрый, славный ландмейстер Идульф, – проговорил королевский целитель и поднялся из кресла. – Да озарит Создатель твой путь.

Идульф оглядел целителя с головы до ног, на Дару и Милоша он даже не взглянул.

– Да не опалит он тебя, – ответил он с сильным лойтурским произношением.

Милош всего несколько раз видел ландмейстера прежде. Идульф был не так стар, как Милошу хотелось бы, – лет тридцать пять, не больше. Худ и высок, с острыми скулами, что свойственны всем лойтурцам, с серыми глазами, что смотрели слишком строго и внимательно, с длинными светлыми, будто седыми, волосами. Одежда его ничуть не отличалась от тех, что носили другие Охотники, и только меч мог похвастаться богатыми ножнами.

– Мой дорогой муж, – молвила Венцеслава хрустальным голоском. – Я рада тебя познакомить с моим старым другом, целителем Стжежимиром и его учениками Милошем и Дариной.

Идульф занял кресло у печи и подал рукой знак Охотникам. Без слов поняв приказ, они встали по углам комнаты. Венцеслава осталась рядом с мужем, на лице она удержала улыбку, но длинные тонкие пальцы сминали вышитый платок.

– Со Стжежимиром я знаком, а вот о его ученике приходилось только слышать, но услышал я достаточно, – Идульф не упирался о спинку кресла, сидел ровно, будто готовый вскочить на ноги в любое мгновение.

Королевский целитель промолчал.

– У меня давно возникло желание пообщаться с твоим подмастерьем, Стжежимир. С тем, который живёт с тобой с самого детства. Прошлой зимой он завёл немало необычных знакомств. Среди его друзей столько подозрительных людей…

– Я смею назвать своим другом принца Карла, – с нарочитой медлительностью произнёс Милош. – Или он мог показаться кому-то подозрительным?

Стжежимир шикнул на него, как на нашкодившего мальчишку. Идульф помрачнел.

– К тому же во владении твоего ученика оказалась незаконная курильня в предместьях. И я бы давно занялся этим делом, только вначале посчитал, что это работа городской стражи, а не Охотников, а потом твой ученик и вовсе исчез из столицы.

– Обычное дело для целителя – бродить по миру и учиться чему-то новому, – пожал плечами Стжежимир.

– Разве? – и голос, и лицо ландмейстера оставались равнодушными. – А чему учат в Ратиславии? Не слышал, чтобы они славились учёными мужами, лишь колдовством и разбоем.

Милош заметил, как теребила в руках платок Венцеслава, как голова её опустилась вниз. Он только однажды видел её такой же напуганной. Тогда он мог её защитить. Кого она боялась теперь? И за кого?

Стжежимир медленно прошёл к лавке у стены. Его шатало, он держался из последних сил. Милош остался на месте посреди комнаты, точно под массивным паникадилом, ярко освещавшим пространство вокруг. Отсюда было отлично видно двух Охотников, они встали по углам гостиной. Двух других теперь мог разглядеть Стжежимир, усевшись рядом с Дарой. Она оцепенела, цепляясь пальцами за край лавки, тёмные, почти чёрные глаза застыли, точно бусины.

– Какой дурак отправил бы своего ученика в Ратиславию? Милош посетил Благословенные острова, – сказал учитель, упираясь рукой в колено. – Не знаю, кто придумал, что Милош был в Ратиславии.

– Это придумала стража на восточной границе. Твоего ученика видели в начале лета на правом берегу Модры. И просто удивительно, как много с тех пор ратиславцев объявилось в твоём окружении, господин Королевский целитель, – хмыкнул Идульф. – Твоя ученица и твоя новая служанка. Мне рассказали, какой интересный шрам у неё на лице. Как будто она пыталась содрать кожу после ожога. И ожог такой… длинный. Такой обычно оставляет раскалённый меч… или меч Охотника у ведьмы, – он смотрел пристально, точно дикий зверь перед броском.

Стжежимир не ответил, мохнатые брови нависли над глазами. Старик сгорбился, словно едва удерживаясь на лавке.

– И вот удивительно: ни один человек в портах Литторы не встречал твоего ученика, зато в Златоборске хорошо запомнили некого рдзенца, ограбившего фарадалов Чародея.

– Это к чему же ты ведёшь, господин ландмейстер? – тихим голосом спросил Стжежимир.

Слышать его было больно, и не только оттого, что резал старческий голос, словно нож по стеклу, но оттого, как непривычно и страшно прозвучал королевский целитель, обычно бойкий и крикливый, не слабый и принявший заранее поражение, как теперь.

Милош почти поверил, что Стжежимир сдался, пока не заметил, как мигал свет под потолком. Одна за другой тухли свечи в богатом паникадило.

Идульф Снежный поднялся из кресла и сделал шаг к лавке.

– Летом мне доложили, что на Трёх холмах поймали ратиславскую ведьму в сопровождении рдзенца. И у ведьмы остался шрам от меча на всё лицо. Минувшей же осенью другая ведьма покушалась на ратиславского князя, но сбежала из столицы, и угадай, у чьих границ видели её в последний раз?

Ещё ничего не случилось, но Венцеслава вскрикнула пронзительно тонко.

В этот миг слова закончились.

Стремительно вылетел меч из ножен. Три шага осталось сделать Идульфу, его клинок потянулся к лесной ведьме.

Из четырёх углов наступили Охотники, они двигались как один, как отражения друг друга. Два шага.

– У меня нет сомнений, кто эта ведьма…

Один шаг, и не увернуться Даре. Стжежимир, сидевший рядом, вскинул руки.

– Остановись, Идульф.

Дара не отрывала взгляда от клинка, вцепившись руками в лавку.

– Нет!

Она вскочила на ноги, отпрыгнула в сторону, споткнулась о лавку и чуть не упала.

– Нет… – едва слышно прошептали губы.

Она запуталась в собственном подоле.

– Идульф, не надо! – взмолилась Венцеслава.

Милош знал, что в миг, когда коснётся клинок Дарины, его самого схватят Охотники. Не для одной Дары расставили силки, но для всех троих.

Идульф извернулся и ухватил Дару за шиворот, притянул к себе рывком. Один из Охотников ухватил её за руки, второй встал перед Стжежимиром, чтобы он даже не сопротивлялся.

– Нет…

Время застыло, утонуло в снежной пурге, бушевавшей за окном. Меч устремился к Даре, прямо к оголённой её шее, но за миг до того, когда металл должен быть рассечь кожу, Дара выпалила в отчаянии:

– Дедушка, помоги!

И с потолка со скрипом и рёвом упало тяжёлое паникадило, разлетелись в стороны огарки свечей.

Юркая тень пронеслась из угла прямо к большому окну, оттолкнула Милоша, увела от удара. Разлетелось вдребезги стекло, на пол посыпались осколки.

Завизжала Венцеслава. Милош подскочил на ноги, кинулся к ней. Этот порыв был сильнее его, сильнее всего, что было правильно. Венцеславе единственной ничего не угрожало, но Милош всё равно кинулся к ней, заслышав крик. Дурак.

Охотник преградил ему путь, и Милош едва увернулся от меча.

– Милош, беги! – воскликнула Венцеслава.

Дара вырвалась из хватки Идульфа, бросилась вперёд, к разбитому окну. На ходу скинула она накидку, дёрнула завязки платья.

Двое Охотников схватили Стжежимира и вдруг закричали, отдёргивая руки. Одежда их загорелась, и пламя по рукам протанцевало к шее и груди.

По сторонам разнёсся гул. Затрещал потолок. Дом заходил ходуном, задрожали стены, и огонь в печи яростно зарычал.

Один из Охотников вытолкал Венцеславу из комнаты, и стоило ей переступить порог, как пол просел под ними, и потолок обвалился в проходе прямо на лойтурца. Он захрипел под обломками, дёргая ногами.

– Венцеслава! – Милош будто издалека услышал собственный голос.

Идульф бросился вслед за Дарой. Та стянула с себя платье. Грудь её и руки, словно одеяние, уже покрывали чёрные перья.

Рваный крик на лойтурском:

– Штеарби!

Это значило смерть. Их не выпустят живыми.

Один из Охотников скинул горевший плащ. Он замахнулся мечом на Стжежимира, и старику никак было не увернуться. Милош напрыгнул на лойтурца со спины, повалил, ударил лбом о каменный пол, и ладонь его загорелась, подчиняясь чарам. Он почти дотянулся до лица лойтурца, чтобы сжечь его, когда со спины сквозь живот насквозь прошёл меч из проклятого металла. Наконечник вышел прямо у пупка, и Милош увидел, как из раны хлынула кровь. Золото в венах зашипело, завыло. Пламя в ладони потухло.

Время вдруг замедлило ход. Взгляд застыл. Меч потянули назад, вытащили, и Милош повалился на пол вместе с Охотником, тот быстро подмял его под себя и ударил уже кулаком в челюсть, сильно, со злобой, как бьют в корчмах по пьяни.

Взревело. Дробью заплясали камни по полу. Полетел пепел – это взорвалась печь. Горящие головешки попали на гобелен, и искры вспыхнули на стенах. Один из камней угодил Стжежимиру в голову, старик рухнул на пол без чувств.

От стены отделилась крохотная тень. Робкая, беззащитная, она встала на задние лапы и в короткое мгновение выросла до самого потолка, обратилась в мохнатое чудище, подобное медведю. Тварь распахнула огромную пасть, потянула лапы в стороны, отбросила Идульфа от окна. Домовой зарычал, заголосил:

– Беги, – вырвалось из его глотки.

Охотники замерли, направив мечи в сторону твари.

– Спасибо, дедушка, – дребезжащий голос раздался от окна.

Милош оглянулся. Дара успела наполовину обернуться вороном, тело её стало чёрным от оперения, но ещё оставалось человеческим, а рот уже превратился в птичий клюв.

Огонь расползался по стенам, он тянулся к мебели, он полз по коврам.

Тело Дары уменьшилось, она почти стала птицей. Идульф сорвался с места.

– Стой! – рявкнул домовой.

Огонь вспыхнул ярче, преграждая ландмейстеру путь.

Милош попытался вырваться, перед глазами его почернело, и полилось из груди золото, оно запело, завыло, устремляясь к потолку, кружась в вихре пожара, разжигая его ещё ярче.

Ворон вылетел из разбитого окна.

Один из Охотников поднырнул под лапу чудища, уворачиваясь от удара. Сверкнул молнией клинок и вошёл в чёрное брюхо духа. Дикий вой разнёсся по дому, ему подпевал огонь.

Домовой скукожился на полу, становясь вновь крохотным серым комочком. Золотые искры полетели в стороны, а огонь в глазах стремительно потух. Пламя поглотило и его.

– Ведьмы!

– Пожар! Пожар!

Из дома ландмейстера Идульфа Снежного выбегали слуги. Кто нёс на руках пожитки, кто помогал другим выбраться из накренившегося дома. Пламя вырывалось из окон, крыша провалилась с одной стороны, а высокая труба раскачивалась, словно тростинка на ветру, и грозила упасть.

Ежи увидел, как в небо взвился ворон, сделал круг над горящим домом и улетел к Совиной башне.

Люди вокруг кричали, слуги из соседних домов тащили воду в вёдрах, помогали тушить пожар, но всё было напрасно, дом было уже не спасти. Знатные соседи верещали, словно воробьи, поссорившиеся из-за крошки хлеба:

– Огонь перекинется на другие дома! Сделайте что-нибудь!

– Это всё проклятые ведьмы! Зачем сюда поселили Охотника? Это ведьмы ему мстят!

В толпе Ежи углядел Венцеславу. Растрёпанная, испуганная, она сидела на голой земле у самой дороги, а рядом мельтешила её служанка, укутывая хозяйку в шубу.

– Вставай, вставай, дорогая, – упрашивала Щенсна. – Тебе нельзя мёрзнуть, подумай о ребёночке.

Ежи прорвался к ним, расталкивая людей.

– Где Милош?! – выкрикнул он, не сдержав голос от волнения.

Венцеслава перевела взгляд с горящего дома на Ежи, но будто не узнала его.

– Там, – наконец проговорила она. – Они все остались там.

И она всхлипнула громко, надрывно, но глаза остались сухими. Венцеслава заломила руки, закрыла ими рот, кусая белыми зубами ладони.

– Ну-ну, милая, успокойся, – затараторила служанка и обняла хозяйку за плечи. – Мужа твоего простое колдовство не возьмёт, он человек бывалый, выберется, спасётся.

Венцеслава замотала головой, не в силах сказать ни слова, лишь всхлипывая по-прежнему без слёз.

– Разошлись! – взревели со стороны улицы.

К дому прорывались рослые мужчины, а впереди всех шёл высокий дворянин в соболиной шубе и с пером в меховой шапке.

– Где моя дочь?! – закричал он.

Венцеслава подскочила с земли и кинулась к нему в объятия.

Ежи обернулся на горящий дом, на людей, пытавшихся его потушить. Что он мог сделать? Кинуться в открытый огонь?

Рыдания рвались наружу, но больше боли душил страх. Больше медлить было нельзя. Ежи увидел, как вверх по улице побежали Охотники, и тогда он сам стал выбираться из толпы к Огненному переулку, что вёл на улицу Королевских мастеров.

Когда Ежи удалось наконец добраться до начала переулка, он услышал дружный топот десятков сапог. К дому Идульфа Снежного приближались королевские солдаты, а вместе с ними был принц Карл.

Глава 10

Рдзения, Совин

Вокруг Совиной башни было мирно, как и на протяжении долгих лет, что минули с Хмельной ночи.

Снегопад прекратился, и стало хорошо видно и развалины башни, и озеро, лёд на котором треснул. Вода вышла из берегов, подкралась к валунам, что окружали башню. Ворон слетел к камням, опустился на землю, чтобы обратиться в человека, преодолевая боль сломанных костей и помутившийся рассудок.

Дара одевалась торопливо, спасаясь от холода и собственного страха. Руки у неё дрожали, а перед глазами по-прежнему стояло белое лицо Идульфа Снежного. Два человека, что звались Снежными, пытались её убить. Должно быть, это была злая шутка богини-пряхи.

В стороне сидел неподвижно чёрный, поросший густой шерстью дух, сверкал золотыми глазами, но не подходил. Дара решила не обращать на него внимания.

– Ты лесная ведьма? – раздался голос позади.

Дара вскрикнула, выронила шерстяную накидку из рук.

Недалеко стоял молодой парень, кривая чёлка торчала вверх, словно его лизнула корова. Он был вооружён.

– Кто ты? – голос Дары задрожал.

– Звать меня Стрела, – представился парень. Речь у него была чистая, ратиславская, без обычного рдзенского шипения, к которому уже привыкла Дара. – А тебя?

Она промолчала, собираясь с мыслями. Могли ли это быть наёмники, о которых говорил Ежи? Кто ещё осмелился бы прийти к Совиной башне?

– Так ты лесная ведьма или как? – переспросил Стрела.

Даже говорить о таких вещах было опасно в Совине. Парень и вправду пришёл из Ратиславии, не иначе.

– Тише, – шикнула на него Дара.

– Здесь никого нет, – успокоил её Стрела. – Лишь я и Небаба.

– Кто?

– Ага, знаю, – хохотнул парень. Меж зубов у него была приметная щель, но улыбка всё равно вышла приятной. – Прозвище у него на редкость хреновое. Знаешь, как он его получил? Было это, значит, ещё до того, как меня приняли в… отряд. Старики учили Небабу жизни, понукали, ну как это всегда бывает с отроками…

– Помолчи, трепло, твою за ногу, – прорычал голос из кустов.

К берегу вышел здоровый детина: хмурый, сердитый. Длинный нос нависал над тонкими сжатыми губами. Он оглядел Дару, поправил топор на поясе.

– Госпожа лесная ведьма, значит, – проговорил он. В Небабе было нечто пугающее до дрожи, нечто заставляющее кровь застыть в жилах. – В Ратиславии ты успела прославиться.

Дара готова была кинуться прочь в любой миг, и Стрела, кажется, это заметил.

– Закрой рот, пень безмозглый, – вскинулся он. – Эй, не бойся, – обратился Стрела уже к Даре. – Мы и правда слышали о твоих делах и покушении на князя, но нам до этого дела нет. Мы уважаем силу и деньги. Ты нам платишь – мы выполняем работу.

– Так князь за меня немало, наверное, посулил, – процедила Дара.

– Это, коне-ечно, верно, – протянул Стрела, растягивая слова. – Но нам лучше его людям на глаза не показываться. Было, знаешь ли, одно гнилое дельце, после которого ты тоже можешь сдать нас князю. Ну что, кто кого? – хохотнул он, сверкая щелью в зубах.

В душе росло недоверие, но спешить с выводами Дара не хотела. Успеет ещё сбежать, а если надо, то и постоять за себя сумеет. Стоило дождаться Весю и Ежи.

– Где остальные?

Небаба оглянулся на тропу, что вела к городу.

– Вот ждём, – он пожал плечами. – В городе поднялась суматоха, видать, скоро и этот Ежи с мамашей своей явятся.

Дара щурилась с недоверием, глядя вдаль.

– Как мы будем выбираться из города?

– Как можно быстрее, – пожал плечами Стрела. – Раз ты наделала столько шуму, а я догадываюсь, что это ты его наделала, то Охотники скоро будут здесь. Где же ещё искать ведьму?

Дара кивнула. Всё верно говорил щербатый, всё правильно. Она надеялась спрятаться в самом безлюдном месте в городе, но теперь, когда Охотники узнают, что произошло, то прочешут весь город, в каждый уголок заглянут. Начнётся охота на ведьм, их найдут обязательно даже там, где их не было. Не пожалеют никого, кто хоть в чём-нибудь провинился, кто показался хоть каплю подозрительным, кого обжёг меч из-за капли чародейской крови. На рассвете запалят костры.

Шло время, ожидание было тягостным, тяжёлым, и каждый звук, долетавший из города, заставлял напряжённо вглядываться в дорогу.

Совиная башня прожигала Даре спину молчанием и скорбью. Как бы ни пугал дым, поднимавшийся над городом, близость чародейской башни волновала что-то в душе, не давала покоя.

Дара оглянулась, рассматривая камни, выглядывавшие из-за голых деревьев. В конце концов, они могли долго ещё прождать Весю.

– Мне нужно отойти, побыть одной, – произнесла Дара. – Как только появится моя сестра, сразу позовите.

– Да, конечно, иди, – махнул ей рукой Стрела. – Уединиться перед долгой дорогой всегда полезно, а то приспичит не вовремя, когда вокруг ни единого кустика.

Болтливый наёмник и дальше что-то говорил, только Дара его больше не слушала. Она поднялась по тропе между зарослей, вдыхая запахи сырой земли, взобралась по валунам выше, к основанию, и замерла в нескольких шагах от Совиной башни.

Вокруг шептались духи, она чувствовала их незримое присутствие.

– Наруш-шенное, – прошептал ветер, раскачивая заледеневшие камыши на берегу.

Дара оглянулась, напряжённо всматриваясь в округу. Послышалось?

Только в одном месте стена уцелела почти целиком, с другой стороны Дара могла дотянуться до краёв обугленных камней. Огонь, бушевавший в Хмельную ночь, а после дождь, ветер да корни трав и деревьев искрошили камень за долгие годы. Но если прикрыть глаза, если представить, какой высокой, какой величественной некогда была башня чародеев, то можно было услышать эхо голосов, коснуться прошлого хоть на мгновение.

Дара обошла башню кругом, отыскала место, где легче было перелезть через стену, и забралась внутрь.

Пожар давно потух, но стены так плотно покрылись гарью, что их не отмыли даже многолетние дожди. На чёрном камне Дара узнала знаки, ими были испещрено всё вокруг, куда ни посмотри: и те, что были в лесу, и те, что она видела в покоях Горяя, и те, что вырезал Дедушка в своей избушке, и десятки других, никогда не виданных прежде.

Дара прошла по кругу, чертя кончиками пальцев по холодному камню. Земля под ногами пылала жаром. Жыж бродил совсем рядом, она чувствовала его огонь, и это отвлекало.

Знаки внутри башни давно потухли, быть может, ещё до пожара, но они до сих пор пели тихо, тонко, так, что не расслышать издалека, если не прислушивался, если не знал, что нужно было слушать.

Дара остановилась, прижалась спиной к стене, прикрыла глаза, закинув голову.

Знаки пели, шурша листвой погибшего леса. Журчала вода, звенела, звала. Когда-то она была громкой, когда-то её голос звучал на весь лес.

Если бы на её месте оказался другой чародей, быть может, он не знал бы, как нужно слушать лес, даже тот, что давно был мёртв. Но Дара родилась в Великом лесу, он жил в её крови и сердце.

С закрытыми глазами она увидела больше, чем могла. Знаки на стенах загорелись, два из них засияли ярче остальных. Дара встречала их уже в Великом лесу.

Она вышла на середину башни, опустилась на колени, ножом вывела знак, похожий на лысоватую еловую ветку, и отвернулась в сторону, выждала время. А когда Дарина посмотрела снова, то увидела, что под ней лежала не голая земля, а каменная плита.

Кто-то подхватил Милоша под руки. Тело поволокли по полу. Сквозь рокот пожара он едва разобрал слова:

– Тяжёлый, ку-урва.

После был короткий полёт и удар. Воздух выбило из лёгких, и Милош увидел край крыши, которую лизал огонь, чёрный густой дым и кусочек голубого неба.

– Вот он, куда тащить?

В следующий раз он пришёл в себя возле дороги. Везде вокруг были люди, над ним самим склонились женщины, он не разглядел их лиц. Милош попытался подняться, но от боли почернело в глазах.

– Тихо, хлопец, – грубая старческая ладонь ткнула его в лоб, заставила лечь на землю.

Крики, слёзы, вопли. Он хотел бы заткнуть уши руками, но пальцами вгрызся в промёрзлую землю. Голова шла кругом. Грязные сапоги и лужи. Вода, грязь, земля и талый снег. Кто-то приподнял его за поясницу, и Милош прикусил губу, заскулил тихо, не в силах сдержать слёз.

– Тихо, тебя перевязать надо.

Он выгнулся, затылком упёрся в землю. Кто-то прошёл рядом, тяжело топая, и грязь полетела в глаза. Милош зажмурился, сжав зубы. Рана билась, как живая, пока её перевязывали чужие руки. И горячее золото жгло края раны, выливалось вместе с кровью. Сила уходила из Милоша, а вместе с ней и жизнь. Даже теперь, когда разум помутился, он чувствовал, как истончалась его нить. С губ сорвался тонкий, почти девчачий плач.

Нужно было дышать. Нужно было терпеть. Он открыл глаза. Люди мельтешили, сливались в одно пятно, но даже среди десятков незнакомых людей он узнал её.

– Венцеслава, – позвал Милош тихим голосом, губы едва пошевелились.

Сквозь дым он разглядел Карла. Худощавый, со сжатыми губами, принц выглядел почти грозно, позади него двое стражников держали Идульфа Снежного, ландмейстер был залит кровью, он не поднимал головы, болтался, как тряпичная кукла.

– Идульф Снежный, – громко возгласил Карл, – ландмейстер Охотников в Рдзении, обвиняется в связи с ведьмами и укрывании навьих тварей!

По толпе прокатился ропот. Заволновался народ. Идульф без сознания повис на руках стражников.

К небу поднимался дым.

Милош будто издалека наблюдал за всем и лишь чудом удерживался на краю сознания.

– Ваше Высочество, – Венцеслава стремительно приблизилась к принцу, заглянула в его надменное лицо. – Это не может быть правдой. Мой муж ни в чём не виноват.

– Разве? – крикливым тонким голосом спросил Карл. – Мне из надёжного источника известно, что в этом доме водилась нечистая сила. Ученик целителя…

– Он здесь, ваше высочество, он здесь! – закричали рядом.

Старушка Щенсна подбежала к принцу.

– Ваше Высочество, Милош, ученик Стжежимира, вон он лежит, раненный. Вы можете сами его расспросить.

Карл повернул голову, и толпа расступилась, освобождая ему дорогу.

Стало тихо, только грязь захлюпала под ногами принца. Милош зажмурился, когда капли снова брызнули ему в лицо. Карл остановился рядом, оглядел сверху презрительным взглядом, скривился от вида крови. Верно, выглядел Милош совсем паршиво.

– Ты умираешь, кажется, – недовольно произнёс принц.

– Ага, – даже лёгкий вдох потребовал неимоверных усилий.

– Ты же был в доме ландмейстера, когда начался пожар?

Милош кивнул, облизывая пересохшие губы. Было холодно, так невыносимо холодно.

– Ты видел там нечистую силу?

Снова кивок.

– Кто ранил тебя? Почему начался пожар? Идульф виновен в связи с ведьмами? – Карл поджал губы от нетерпения. – Это так?

– Чудище, – из последних сил проговорил Милош. – Там было чудище. Оно начало пожар. Разрушило… печь. И меня… когтями…

Если бы Карл потребовал развязать повязку на ране, то заметил бы ровные следы, что мог оставить только меч, если бы хоть кто-то возразил теперь, то Милоша бы легко обличили во лжи.

Но все молчали. Даже Венцеслава. Ошеломлённая, она стояла, не шелохнувшись, но Милош заметил в ясных глазах слёзы. Она смотрела прямо на него, и в это мгновение он почти поверил, что она скажет правду.

Венцеслава отвернулась, сделала шаг и пошатнулась. Карл тут же подхватил её под руки, и Милош зарычал в отчаянии.

– Ваше Высочество, – вновь заговорила Венцеслава, – юноша, верно, бредит. – Голова её чуть повернулась в сторону Милоша, но она удержалась, чтобы не смотреть на него. – Он, верно, не понимает, что произошло. Я клянусь, что мой супруг невиновен. Он не мог, просто не мог войти в сговор с ведьмами. Никого он не презирает больше, чем их.

Принц с недоверием посмотрел на Венцеславу, брови его задёргались, словно отплясывая весёлый танец. Вдруг в раздражении Карл топнул ногой.

– Люди видели в окне чудовище и человека, который обратился вороном! Где свидетели? Приведите мне других свидетелей!

Но раньше, чем это случилось, подошёл князь Рогволод Белозерский.

– Ваше Высочество, – он поклонился принцу, взял Венцеславу под руку, – я правильно понял? Моего зятя обвиняют в колдовстве?

Карл выпрямился, точно жердь проглотил, на лице застыла маска неприязни.

– В его доме замечены твари Нави, и сегодня с городской стены…

Он прошептал неслышно, но Милош прочитал по губам:

«Пала защита».

– Кому, кроме самого ландмейстера, могло быть известно, как это сделать?

Венцеслава замотала головой, забормотала что-то неслышно.

– Госпожа Венцеслава, мне сказали, что тебе нездоровилось постоянно, – продолжил настаивать принц. – Что ты слышала голоса в доме, что твой муж приводил тайком ведьм.

– Нет, нет. Мне нездоровилось лишь потому, что я ношу под сердцем ребёнка. А остальное… быть может, меня неверно поняли. Женщине в моём положении часто чудится всякое…

– Так непраздная баба хуже всех нечистую силу притягивает! – воскликнула какая-то женщина в толпе.

– Духи всегда норовят ребёночка загубить.

– Вот Охотник и притащил ведьму, чтобы жену ей в жертву отдать, – поддержал лысый мужик.

– А точно!

– Грёбаные лойтурцы!

Венцеслава коснулась руки Карла, заговорила взволнованно, но так тихо, что Милош не смог расслышать. Принц не отрывал взгляда от её лица и наклонялся всё ниже, всё ближе.

Милошу хотелось провалиться в беспамятство, но он смотрел, смотрел.

Принц кусал губы, желваки ходили на его вытянутом лице.

– С такими делами нельзя торопиться. Окончательное решение останется за королём, – заявил он. – А пока Идульф Снежный будет заключён в темницу.

Медленно, плавно Венцеслава стала оседать на землю, длинные рукава, точно крылья, опали по бокам. Рогволод подхватил дочь на руки.

– Пришлите мне вашего командира, – капризно потребовал Карл у Охотников. – Кто теперь займёт место Идульфа? Мне нужно, чтобы обыскали город. Срочно!

В толпе зародилось волнение, началась толкучка. Королевские стражники поволокли ландмейстера к замку, и тяжёлые сапоги Охотников затопали по мостовой: они провожали своего главу до конца. Люди разбегались по сторонам, уступая дорогу, торопились укрыться.

Начнутся обыски. Начнётся новая охота. Лойтурцам нужно расквитаться за свою неудачу, и они обязательно найдут виноватых.

– Давай, Агнешка, поторопись! – услышал Милош голос Щенсны рядом. – Вдвоём. Ты справа.

Его подхватили под руки, поволокли. Рана задёргалась, кровь потекла сильнее, не помогла перевязка.

– А целитель, целитель где? Госпожа велела найти его, – волновался писклявый девичий голосок.

– Позади он идёт, медленно, но справится. Ран у него нет, уберёг Создатель, – ответила старуха. – Ох, тяжёл господин Милош.

– Так он высокий, – хихикнула отчего-то девица. – Красивый такой, даже теперь, когда измученный.

– Вот же ты безмозглая курва, – возмутилась старуха. – Нашла время разглядывать хлопца. Тащи лучше! Я одна не упру.

Камень оказался тяжёлым, поднять его и не стоило пытаться. Но всё же Дара толкала в отчаянии, надеялась на чудо.

На гладком камне не было ни единого знака, ни одного рисунка.

Осознание пришло не сразу, но не зря Дара усвоила законы Великого леса, она умела их уважать. Вновь пригодился скренорский нож, вновь напился её крови.

Потекли алые капли на каменную плиту.

Когда к Милошу вернулось сознание, то Стжежимир уже занимался его раной. Пахло зверобоем и кровью, трещал огонь в печи. Они были дома, в мастерской. Служанки Венцеславы куда-то пропали.

– У нас бы всё равно…

Милош не смог договорить, не хватило сил.

Учитель прислушался.

– Хочешь сказать, не вышло бы ничего? – догадался он.

Милош лишь хмыкнул тихо в ответ.

С улицы доносились встревоженные голоса, и чем ближе они раздавались, тем больше разрасталось волнение в душе. Что происходило в городе? Как быстро Охотники вспомнят о Королевском целителе? Как скоро они придут за ними?

– Ты прав, – проговорил Стжежимир, развернул широкую льняную ленту и крепко перемотал туловище Милоша. – Одной лишь силы недостаточно. Нас двоих, даже всех Воронов, будь они живы, было бы недостаточно.

Милош молчал, кусая губы. Он не мог сдержать стонов и вздрагивал каждый раз, когда внутри свежей встревоженной раны что-то дёргалось. Повязка быстро напиталась кровью. Над столом, на котором лежал Милош, взвились вверх золотые нити. Стжежимир потянул силу из огня в печи, направил её в Милоша.

– Помнишь былину о Старшей Сове? Чародеи Совиной башни считали, что она была лесной ведьмой, почти божеством. Я верю, что это правда, и раньше всё здесь было покрыто лесами, и правил лесной Хозяин.

Под нос Милошу сунули нюхательные соли, чтобы удержать на краю сознания. Он наморщился, но Стжежимир не позволил ему отвернуться.

– Пей, – учитель убрал соли и поднёс к губам кружку.

Милош послушно отпил и тут же узнал вкус мака, попытался сесть, выплёвывая молоко обратно в плошку.

– Нельзя, – Стжежимир с силой уложил его обратно на спину. – Успокойся, я не дам тебе заснуть, – рявкнул он. – Но мак снимет боль. Нужно дождаться, пока сила не затянет рану хоть немного. От боли ты перестанешь соображать, а мне надо, чтобы ты меня выслушал. Быть может, другой возможности не будет, – учитель вновь подставил под нос нюхательные соли. – Запоминай, слышишь? Всё запоминай.

Милоша скрючило от приступа боли, он был готов сорвать повязку и руками вырвать себе внутренности. Металл Охотничьего меча жёг изнутри, такие раны нелегко залечить даже Королевскому целителю, даже чародею.

Стжежимир схватил его за плечи и заставил улечься смирно.

– Слушай, – повторил он. – Жизнь Великому лесу даёт леший. Пока он жив, человеку не править во владениях духов. Но леший не бог, его силы не вечны, он, как и все, черпает их от матери-земли. Я много лет гадал, зачем лешему ведьма? Зачем делиться с кем-то силой, когда она и ему самому нужна?

Земля вокруг зашевелилась, ожила, расползаясь в стороны.

Земляной пол осел на несколько локтей. В глубокой яме осталась возвышаться каменная плита.

Дара посмотрела вниз и осторожно, недоверчиво потрогав мыском землю, спустилась с плиты в яму. Только теперь девушка поняла, что было закопано в основании Совиной башни.

Таких домиков видимо-невидимо стояло недалеко от родной мельницы на границе Великого леса, но все они давно пустовали, и никто не знал, для чего и кто их поставил. Некоторые говорили, что это были древние могилы, другие верили, что в домовинах жили духи. Одно знали точно: если хочешь получить расположение лешего, то оставь на каменной плите жертву, и лучше, если жертву кровавую. Кровь – она всё про человека поведает, всю его суть Хозяину раскроет.

Каменная домовина лежала и в основании Совиной башни. Ей и принесла свою жертву Дара.

– Леший всегда окружает себя смертными женщинами, они переходят из одного мира в другой, все наполняются его силой, – бормотал Стжежимир, но Милош едва разбирал слова. – Слышишь меня? Очнись!

Вновь ударил в нос резкий запах. Милош поморщился, встряхнул головой, приходя в себя.

– Помнишь лесавок? Я рассказывал тебе о них. Это мёртвые девушки, которых леший сделал своими стражами. Я не слишком верю кметским сказкам, но в них говорится, что в лесавках течёт лесная вода вместо крови. Дара сказала, что в Великом лесу в реках видно золотую силу. Она меняет всё живое. Лесная ведьма и Старшая Сова – те же лесавки, только они чародейки, они сильнее, их не убьёшь, как обычную девку. Леший делился с ними силой, золотым светом самой земли и таким образом подчинял себе.

Губы будто по своей воле проговорили:

– Зачем?

Внутри домовины на старых, изъеденных молью мехах в холодном зловонии смерти лежал мертвец. Тело было обвёрнуто в шкуру. Домовина оказалась мала, но и человек не был высок. Тлен не тронул тела, иссохла кожа, выступали острые кости, но лежал мертвец целым, словно умер не века назад, а только месяцы. Не удалось разглядеть в полутьме лица, но Дара отчего-то точно знала, что перед ней была женщина.

Дара прикрыла рот рукой. Чародейским зрением она увидела горящие письмена на стенах домовины. Многие знаки потухли, сила в них иссякла, и потому мертвец остался спать глубоким сном, не поднялся, дабы защитить Совиную башню, когда в неё ворвались Охотники.

В Великом лесу домовины пустовали.

«Потому что чары леса сильны и стражи не дремлют», – догадалась Дара.

Но разве нужно было хоронить лесавку? Лесные девы жили в норах и оврагах, они не нуждались в могилах, они умирали, чтобы переродиться в навьих тварей, и незачем было их хоронить.

Поборов отвращение и страх, Дара приблизилась к домовине, заглянула внутрь, щёлкнула пальцами, и искра осветила обтянутый жёлтой кожей череп и длинные седые волосы.

Лесавки больше походили на зверей, чем на людей. Они ползали на четвереньках по земле, рвали когтями мясо, как волки. Женщина, похороненная под Совиной башней, лежала мирно, руки её были сложены на груди, а между пальцев зажато перо. Совиное перо.

Стжежимир распахнул створку печи, и жар растёкся по мастерской. Целитель потянул силу из огня, чтобы поделиться ею с Милошем. На краях заживающей раны сверкали золотые мотыльки: сила покидала его почти так же стремительно, как когда-то наполнила.

– Твоё тело не создано для такой мощи, – заключил Стжежимир. – Наверное, поэтому так важно, чтобы лесная ведьма родилась в Великом лесу. Чернава сказала, что Хозяин велел ей пить воду из источника на протяжении всей беременности и что сразу после рождения младенца омыли той же водой. Верно, так человеческое тело приучают к золотой силе. Чернава тоже была намного могущественнее, когда ушла из Великого леса, благодаря этому она прокляла Карла и весь его род, но спустя всего год силы её стали прежними. Нам, чародеям, дарованы только крохи того, что доступно лесным ведьмам. Но, как ты уже понял, это происходит не просто так.

По мостовой прогрохотали десятки тяжёлых сапог.

Стжежимир оглянулся к окну, напряжённо проследил взглядом за людьми на улице. На этот раз Охотники прошли мимо их дома. Целитель подошёл обратно к столу, на котором лежал Милош, потянул новую нить из огня.

– Леший не бог, пусть таковым его и считают кметы, – продолжил рассказ Стжежимир. – Великий лес в Ратиславии не единственный. Когда-то такой же могущественный источник был здесь, на месте Совина, и его тоже охранял другой леший. Именно источник делает его таким могущественным, близким по силе к старым богам. Но боги бессмертны, а срок лешего не вечен, его плоть увядает, пусть и очень медленно. Раз в несколько веков ему приходится перерождаться в человеческом теле. Я смутно представляю, как это происходит, но человеческий ребёнок должен быть невероятно силён, чтобы вместить в себя навьего духа и стать чем-то большим, чем человеком, – почти богом. Не каждый для этого подойдёт. Лесной ведьмой может стать только девочка, рождённая в Великом лесу, напитавшаяся силой источника. А леший способен переродиться только в ребёнке от лесной ведьмы и человека, в котором так же сильна золотая сила. Никто другой не уместит в себе всю мощь лесного Хозяина. Для этого и существуют лесные ведьмы. Они сторожат источник силы и служат его хранителю, помогают ему переродиться, когда приходит срок. Поэтому от лешего сбежала Злата, она не хотела отдать родное дитя лешему.

– Но ты сказал, что отец тоже должен быть…

– Да, особой крови, особой силы. Кто-нибудь близкий к источнику. В княжеском роду течёт кровь лесной ведьмы. Старшая Сова родила ребёнка от князя Ярослава, от них пошёл весь королевский род.

– А ратиславские князья их потомки.

– Именно. Поэтому, думаю, когда князь Ярополк Змееборец пришёл в Великий лес, леший обрадовался ему и сам пропустил к Злате. Он надеялся, что лесная ведьма понесёт ребёнка. Быть может, даже наложил морок и принудил их чарами к близости. Но дело в том, что Злата осталась единственной лесной ведьмой, все старшие волховы к тому времени погибли, и некому было её остановить. Злата сбежала, а леший начал дряхлеть. Чтобы не погибнуть и не исчезнуть насовсем, ему нужно переродиться, ему нужен ребёнок лесной ведьмы. Иначе в Великий лес откроются границы и к источнику сможет пройти кто угодно.

Печь зачадила, и Стжежимир отошёл от стола, загремел кочергой, разжигая ярче огонь.

– Поэтому Хозяину пришлось пойти на сделку с Чернавой. Он потребовал отдать ему Дару и сделал её новой лесной ведьмой. Собственно, на это Чернава и рассчитывала. Она давно изучала источники и природу Совиной башни и пыталась понять, как Старшая Сова стала такой могущественной.

Точно покачиваясь на волнах, всплывало сознание. То свет, то тьма. Милош вылавливал отдельные слова, они сплетались в бессмыслицу и терялись в горячке. Но что-то всё-таки достигло его сознания. Выступила испарина на лбу. Он едва пошевелил посиневшими губами:

– Так Дара… она…

– Должна понести от князя. Или от любого, в ком чародейская сила так же велика. Ты впитал мощь фарадальского чуда, поэтому ваш ребёнок сможет стать новым лешим.

Милош распахнул глаза.

– Наш ребёнок?

– Две седмицы назад я заметил первые признаки, не всякий чародей такое углядит, так что не вини себя за невнимательность, тут нужен опыт. Не подумай, что я замышлял это всё заранее. Но когда ты утащил Дару к себе в постель, я решил, что это нам всем на руку. Если мы придумаем, как передать силу лешего младенцу, то у нас в руках будет огромная власть. Леший пробудит Совиную башню и всех её духов. Ни лойтурцам, ни королю не хватит сил, чтобы нам противостоять.

В задумчивости Дара сжимала вороново перо в руке. С запястья по капле стекала кровь, но она не обращала на это никакого внимания. Она обернулась назад, туда, где осталась одинокая мёртвая башня.

Совы охраняли границы Великого леса наравне с лесными ведьмами. Совы.

Они оберегали Дару в лесу, предупреждали об опасности и показывали верное направление, они пели ей по ночам и кружили над землянкой, они свободно чувствовали себя на поляне возле жилища лесной ведьмы и спокойно залетали внутрь, точно к себе домой.

Это и был их дом. Все совы Великого леса когда-то жили в той землянке, спали на полатях, топили печь, готовили ужин, бродили по тропам. Все они были женщинами из плоти и крови, лесными ведьмами, поклявшимися в верности Хозяину леса. И все они обратились совами, как Дара обратилась вороном.

Она никогда не спрашивала Милоша, что станет, если она умрёт в птичьем теле. Останется ли она навсегда птицей или обернётся обратно человеком? И могла ли лесная ведьма умереть по-настоящему? Отпускал ли Великий лес после смерти или навеки привязывал к себе?

Так или иначе, даже в загробной жизни лесные ведьмы оставались охранять Великий лес. Быть может, та же участь была уготована для Дары?

Нечто заставило её замереть на месте. Кто-то стоял прямо за спиной, она знала это наверняка.

– Нарушенное слово…

По коже пробежали мурашки. Он нашёл её. Защита больше не удерживала Тавруя от Дары. Если она ослабнет…

Из-за валунов, что окружали озеро, раздался знакомый звонкий голос:

– Дарка!

Она вздрогнула и едва успела спрятать перо под одеждой.

Сестра кинулась к ней навстречу, но вдруг остановилась в паре шагов. Лицо Веси от волнения покрылось красными пятнами, глаза стали как плошки. Она громко вдохнула, набрала полную грудь воздуха и выпалила:

– Что ты натворила?!

– Я?

– Дом ландмейстера горит, и на улице не пойми что, и все говорят про ведьм, и снег растаял, и… где Милош?

Она оглянулась по сторонам, точно надеялась отыскать его в кустах.

– Когда он придёт?

– Он сам по себе.

Дара прошла мимо, стараясь не смотреть сестре в глаза.

От боли превращения, от всепоглощающего животного страха она почти не запомнила, что случилось в доме ландмейстера. Домовой разрушил печь, и начался пожар. Дух защитил Дару от Охотников и помог ей сбежать. Но что стало с Милошем и Стжежимиром? Они пришли к ландмейстеру втроём, но сбежать смогла одна только Дара.

Сжимая кулаки, она впилась ногтями в ладони.

Они бы так же бросили её, чтобы спасти свои жизни. Они бы так же оставили её умирать. Просто Даре больше повезло.

– Что случилось с Милошем? – Губы у Веси задрожали, на глаза сразу же выступили слёзы.

– Не хочешь узнать, что случилось с родной сестрой? – прорычала Дара.

– Жива ты, чего тебе будет? А Милош…

Веся хлюпнула носом, но заплакать не успела.

– Развели болото, – прервал их Стрела. – Не время ещё рыдать, словно на похоронах. Сначала нужно из города выбраться. А то и вправду закапывать кого придётся…

Дара поглядела на Стрелу, свела брови на переносице.

– И как ты выведешь нас из Совина?

– Через Рыбацкие ворота, они ближе всего к Забытому переулку.

– Подожди, ты что, хочешь вернуться в город?

– А ты что предлагаешь? Вокруг Совиной башни городская стена, нам её не перелезть, если только ты не умеешь летать. Я хотел дождаться ночи, но лучшего времени, чем сейчас, уже не будет. В городе суматоха, это нам на руку. Рыбацкие ворота – это ближайший путь к реке, к тому же там в основном проходят городские, и стражники толком никого не досматривают.

Краем глаза Дара заметила в стороне Ежи и Горицу, они стояли недалеко от берега, жались друг к другу и поглядывали на остальных с опаской.

Город вдали жужжал, как потревоженный улей. Дым поднимался от улицы Тихой стражи. Верно, там творился такой беспорядок, что на них и вправду не обратили бы внимания.

– Ладно, будь по-твоему, – неохотно согласилась Дара. – Но что будет, если нас всё-таки остановят?

– Для этого здесь мы, – Стрела показал пальцем на Небабу. – Думаешь, этот бугай не разбросает стражников на воротах?

– Нам не нужна погоня, – предупредила Дара.

Она могла бы прямо теперь обратиться вороном и улететь, но это значило, что придётся оставить Весю одну в городе, полном Охотников. Кто-нибудь в доме ландмейстера точно выжил, и скоро все в городе должны были узнать, что она ведьма, и тогда спасения не стало бы ни ей, ни её близким.

И всё же сестра держалась ближе к Ежи и Горице. Она не могла знать, что только ради неё Дара до сих оставалась в городе и подвергала свою жизнь опасности. Веся, верно, считала Дару злодейкой, которая увела её любимого, чудовищем, что действовало только ради собственной выгоды.

Лучше бы так и было. Лучше бы Дара думала больше о своём благополучии.

Стрела пошёл впереди. Он был проворным, ловким. Дара заметила, как легко он двигался, как внимательно прислушивался к звукам, как напряжены были его руки, – в любой миг он готов был схватить меч.

Меч. У наёмника.

Сердце пропустило удар, и Дара споткнулась на ровном месте, Небаба поддержал её за локоть. Его огромная рука показалась чудовищной, он мог сломать её кости легко, как тростинку. У Небабы на поясе висел боевой топор, и это показалось правильным.

Меч – оружие благородных, это знак власти, рода и благородного происхождения. Когда Дара впервые встретила Вячко, то не задумалась об этом, её обманул усталый вид и поношенная одежда, но теперь она знала наверняка: наёмники были не так просты.

«Они могли ограбить кого-то знатного».

Даре хотелось в это верить. Она хотела верить, что бежала из ловушки не ради того, чтобы угодить в другую. Но разве достаточно просто забрать чужой меч? Нужно уметь им пользоваться, а сражаться на мечах учили только детей знатных людей.

– Как вы прошли сюда незамеченными? – спросила она у Ежи.

– В городе переполох, до нас не было никому дела.

– Уверен?

В груди росло волнение, от него пальцы сводило судорогой и ноги заплетались.

– А у тебя есть сомнения?

– Нужен другой путь.

– Сама чего получше придумай, – прогудел Небаба.

– Вас вроде как наняли вывести нас из города в целости и сохранности, – возмутилась Дара. – Так кто должен придумать, как это сделать? Я или вы?

Стрела присвистнул и поднял руки, показывая ладони, как если бы успокаивал дикого зверя.

– Ти-ише, ведьма, не буянь, – он протянул слоги, словно колыбельную напевал. – Тут два взрослых мужика, опытные воины, как-нибудь разберёмся.

– Как-нибудь разобраться я и сама могу, но плачу вам, чтобы вы разобрались хорошо. Охотники взбешены, они будут искать чародеев. Мы не можем попадаться им на глаза.

Дара с трудом сдержалась, чтобы не обругать щербатого наглеца, на языке вертелись меткие и столь унизительные слова, каких она в жизни не произносила, но нередко слышала от торговцев на ярмарке.

Ежи и Горица робко молчали, а Веся, беспокойно теребя косу, пролепетала:

– Как-то всё это опасно звучит.

Стрела скривился, закатил глаза и, кажется, готов был уже высмеять её за опасения, но вдруг закрыл рот. Взгляд его остекленел, и Дара невольно поджала губы. Она знала этот взгляд, она десятки раз видела, как парни смотрели таким образом на Весняну.

Точно мокрый пёс, Стрела отряхнулся, сбросив оцепенение.

– Не наша вина, что всё пошло кувырком. Мы хотели спокойно дождаться ночи, но теперь времени нет. Охотники наверняка проверят Совиную башню. Нужно уходить сейчас.

– Ты, – вдруг ахнула Веся, округлив глаза. – Ты же тогда подходил к нашему дому. – Она показала на Стрелу пальцем. – Я только сейчас тебя узнала.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Дара.

– Я видела его у нашего дома ещё несколько седмиц назад. Кажется, в прошлом месяце…

В груди заскреблось беспокойное чувство. Дара внимательно посмотрела на Стрелу, но он выглядел спокойным.

– О, точно, – ухмыльнулся он будто бы удивлённо. – Теперь и я тебя узнаю.

– Ох, Ежи, давай вернёмся домой, – взмолилась вдруг Горица. – Не тронет нас никто, кому мы с тобой нужны?

– Тише, мать, – насупился паренёк. – Решено уже всё.

– Шо решено? Всё побросаем, голодранцами по свету пойдём? А лечить тебя кто будет? Только Стжежимир и Милош это умеют, да и Милош… Как мы его оставим?

– Ма-ам, умоляю, помолчи.

Только Горица не послушалась, схватилась за сердце и завыла, точно голодная собака. Небаба тут же оказался рядом, приобнял её с силой за плечи:

– Баба, если не замолчишь, я тебе шею сверну.

Горица ойкнула и затихла мгновенно. Ежи будто и хотел что-то сказать, но не решился, только посмотрел с обидой на Небабу. Наёмник был выше на голову и одним ударом мог отправить Ежи к пращурам. Куда сыну кухарки было с ним тягаться?

Дара не сдержала злорадного смешка.

– Хватит терять время, – нетерпеливо сказал Стрела.

Он пошёл впереди, Небаба замыкал процессию, и Дара несколько раз беспокойно оглядывалась на него. Они доверились вооружённым незнакомцам, и никто, кроме самой Дары, не смог бы противостоять им. Оставалось только надеяться, что наёмники не пойдут против них.

Там, где начинался узкий проход к Забытому переулку, Стрела замедлил шаг. Он двигался осторожно, но легко, точно кот. Дара заметила, как он напрягся, и сама обратилась в слух, но чем больше она пыталась понять, что происходило за пределами Совиной башни, тем острее чувствовала присутствие духов вокруг.

Создания Нави заполонили город. Они были повсюду: на крепостной стене, на крышах, на ветвях. Они бродили под землёй, Дара чувствовала огонь под своими ногами: по подземным проходам гулял огненный жыж.

Вдруг Стрела вскинул руку вверх, и все замерли.

– В сторону, в сторону, – прошептал он, замахал рукой, показывая направление.

Горица взвизгнула тихо, когда Небаба подхватил её под мышки и потащил прочь от дороги. Ежи и Веся метнулись следом, Дара и Стрела теперь пошли последними. Они оборачивались на пустую дорогу. Дара стянула рукавицы, спрятала их в карманах, приготовившись колдовать.

Никто ни о чём не спрашивал, двигались молча, только Горица громко пыхтела на руках наёмника. В стороне стоял разрушенный дом, от него осталось всего три стены, над пустым дверным проёмом висела ржавая вывеска: «Кузница чародея Багумила». От времени вывеска накренилась, и всем пришлось согнуться, забегая внутрь, точно кланяясь давно почившему хозяину дома.

– На пол, все на пол, – прошипел Стрела.

Они сели на каменный пол, чтобы их не заметили через голые прорезы окон. Никто не шевелился.

В мёртвой тишине они прислушались.

Посреди пустого дома осталась большая кузнечная печь, огонь в ней давно погас, но даже теперь можно было представить, как дышала жизнью кузня, когда ещё бил молот по наковальне и сверкали искры, разлетаясь по сторонам.

Совиная башня умерла, но голоса её прошлой жизни звучали вокруг до сих пор.

Прижавшись спиной к холодной стене, Дара изо всех сил напрягла слух.

И наконец она различила то, из-за чего взволновался Стрела. Топот сапог. Мужские голоса. Грубый, хлестающий по ушам лойтурский язык. Охотники не стали дожидаться ночи. Они уже пришли за лесной ведьмой.

Сколько их было? Знали ли они наверняка, кого искать? Дара попыталась отличить один голос от другого, посчитать их, но они все звучали одинаково. Их было трое? Или шестеро? Как много человек наёмники успели бы убить, прежде чем Охотники добрались бы до Дары с Весей?

Горица выпучила глаза, а у Ежи задёргалась щека. Веся так крепко схватила Дару, что та чуть не вскрикнула от боли. Ожидание тянулось мучительно долго, а шаги всё не стихали.

Снег растаял, и земля стала мягкой, точно глина. Свежие следы могли их выдать.

Сердце билось слишком громко, Дара оглохла от его стука. Они найдут их, они не могли не найти.

– Мать сыра земля, – сорвались с губ слова молитвы.

Имела ли Дара теперь право молиться другим богам, кроме Мораны? Ответили ли бы они ей? Пряха угрожала Даре смертью, она почти оборвала нить её жизни, но оставалась ли она её госпожой?

Дара прикрыла глаза. Губы пересохли, язык закостенел.

Их найдут. Их найдут.

– Прошли мимо, – прошептал Стрела.

В недоумении Дара уставилась на него. Смысл слов не сразу стал ей ясен.

Кто из богов отвёл Охотникам глаза?

Стрела не терял времени, он первым вышел из убежища, остальные поспешили за ним. Последним был Небаба. Он шёл, оглядываясь по сторонам и держа топор наготове.

Они двигались осторожно, крадучись, но стоило достигнуть поворота, ведущего к Забытому переулку, как Горица кинулась бегом вперёд. Шаг у неё был тяжёлый, громкий. Веся с перепугу побежала за кухаркой, а за ней и Ежи.

– Тупые суки, – вырвалось у Стрелы.

Терять уже было нечего, и остальные понеслись за ними следом. Но они не пробежали и шестидесяти локтей, как раздался топот за спиной.

– Они сзади! – крикнул Небаба.

Веся взвизгнула и сама заткнула себе рот руками, но вместо того, чтобы побежать ещё быстрее, замерла на месте.

– Вперёд, вперёд, – Стрела ухватил её за руку и потащил дальше.

Горица чуть не упала, и Небаба ухватил её за шиворот, поставил на ноги.

– Мамаша, быстрее, – пробасил он и поволок женщину за собой.

Горица ахала и охала, вскрикивала от ужаса и молилась Создателю, а Небаба тащил её вперёд, словно тучная женщина была пушинкой.

Дара неслась, не чувствуя под ногами земли. Ещё шаг, ещё, и она взлетит без крыльев.

На узкой улочке некуда было свернуть. Вокруг лишь камень городских стен, земля и небо.

В душе родился знакомый страх, такой сильный, словно ремешком перехватило горло, и нечем стало дышать. Сколько она уже бежала, сколько раз спасалась? А за ней всё равно погоня.

Дара споткнулась, и на неё налетел Ежи.

– Двигайся быстрее! – прикрикнул Стрела, пробегая мимо, утягивая за собой Весю.

Ежи поспешил за ними, а Дара осталась на месте. Охотникам оставалось не больше сорока шагов. Она уже слышала топот их ног.

И тогда она топнула ногой со всей силой.

– Мать-земля, проснись, – прошептала она и топнула снова. – Проснись!

– Беги, дура, – запыхаясь, сказал ей на ходу Небаба.

Они с Горицей убежали вперёд. Никого и ничего не оставалось больше между Дарой и Охотниками.

И лесная ведьма топнула ещё раз.

Под землёй заволновался огонь. Дорога вздыбилась местами, словно снизу прорывался огромный зверь.

А Дара била ногой по земле раз за разом, и та осыпалась, открывая позабытые подземелья Совиной башни.

Зарычала земля, обрушилась, и Дара ловко отпрыгнула от края провала. На другой стороне показались Охотники.

У них не было с собой ни стрел, ни луков. Они не успели ничего понять, не успели ничего сделать.

Из провала вырвался жыж. Громадной огненной гусеницей он выполз наружу. Дух не тронул ведьму, на той стороне его поджидала куда большая нажива. И жыж проглотил Охотников с той жадностью, с которой пламя в печи поглощает дрова.

Лойтурцы закричали так дико, так страшно. Они горели заживо, обращались в пепел, рассыпались, обугливались, а жыж жрал, жрал, жрал. И никто не мог спастись.

Дара остолбенела, но не смогла отвести взгляд. Это сделала она, она отдала людей жыжу. Дух оказался в её власти, в её власти теперь были и жизни Охотников.

– Да-арка!

Далёкий голос сестры вырвал из оцепенения, и Дара побежала следом за остальными. Она слышала, как хрустела в пламени плоть Охотников, обернулась и увидела, что жыж перебрался через яму и двинулся за ней следом.

Дара настигла сестру уже в Забытом переулке. Люди выскочили на улицу, перепуганные шумом. На них смотрели с опаской, шептались.

– Совиная башня, – донеслось до ушей Дары.

– Чародеи…

Стрела был сердит, что пришлось дожидаться Дару, да ещё у самого хода к заброшенной части города.

– Что так…

Наёмник запнулся, заслышав нарастающий гул, что надвигался от Совиной башни.

– Я напустила на них жыжа, – пояснила Дара.

Не все поняли её слов, но Стрела раскрыл рот и ругнулся в сердцах.

– Что ты, дура, творишь? – он будто и позабыл, что говорил с самой лесной ведьмой. – Уходим, пока сами не сгорели, уходим…

Всё это время он не отпускал руки Веси, вот и теперь потащил её прочь.

– Куда это вы? – дорогу им заступил высокий, худощавый мужик. – По городу ведьм ищут, а вы у Совиной башни шляетесь. Никак якшаетесь с ведьмами? Или вы сами ведьмы?

– Я чё, на ведьму похож, курвин ты сын?! – взвился Стрела. – На морду свою поганую посмотри, никак тебя Морана поцеловала, раз ты такой урод.

– Ба-а-а! – ахнула тучная баба и тоже поспешила перегородить им дорогу. – Так это ратиславец. Слышишь, как он рычит? Так только ратиславцы и рычат.

– И пояс у него с ратиславской вышивкой, – добавила горбатая старуха, и тут же с десяток человек встали у них на пути.

– А ну, разошлись! – гаркнул Небаба, выходя вперёд. – А то кости всем переломаю.

И в этот самый миг, когда готова была разгореться драка, из переулка, что вёл к башне чародеев, выполз огненный дух. Огромной волной пламени, что перетекала по улице, он предстал перед людьми. И горожане, которые жили вдали от духов долгие годы, застыли в изумлении.

– Колдовство, – ахнули бабы, они смотрели на жыжа как заворожённые.

Никто и не подумал убежать. Удивление, страх и восторг перемешались в них. Поражённые, они наблюдали за духом и, кажется, даже не понимали, насколько он опасен.

Жыж направился к домам, искры пламени слетали с него, кусали деревянные двери и окна. Дух устремился вперёд, к людям, разрастаясь, становясь всё больше и занимая собой целую улицу. И вдруг жыж заревел пронзительно, как дикий зверь.

Стрела первым сорвался с места, потянул за собой Весю. Остальные побежали следом, но Дару ухватил за юбку худощавый мужик.

– Куда, курва?! – распахнул он беззубый рот.

Тут же люди сорвались с места и вместо того, чтобы бежать прочь от жыжа, накинулись на них, заколотили кулаками. Небаба и Стрела выхватили оружие, завизжали бабы, и брызнула первая кровь.

Позади надвигался огромной стеной огня жыж, а в узком Забытом переулке разгорались драка и давка, кто-то лишился уже рук, кому-то вспороли живот острым мечом и теперь давили ногами, не разбирая своих и чужих.

– Охотники! Позовите Охотников! – закричал народ.

Толпа унесла Дару прочь от сестры. Тяжёлые кулаки рдзенских баб били по голове и спине. Дара закрыла лицо руками. Она взвизгивала от каждого удара, сжималась в комок и всё пыталась увернуться, вырваться.

– Ведьма! – в живот ударили древком метлы.

Её толкнули в спину, и Дара повалилась на землю, поднялась на дрожащих руках, хрипя от боли, и только тогда мутными глазами увидела, каким огромным сделался жыж. Он возвышался над крышами, зависнув над толпой, и в пламени Дара различила смеющиеся золотые очи духа и лихую улыбку.

Жыж распахнул пасть и зарычал, завыл песней лесного пожара. Рёв разнёсся над всем Совином, толпа в ужасе отхлынула прочь.

И Дара одна осталась в Забытом переулке.

Пламя потянулось к лесной ведьме.

И над городом пропел в первый раз колокол.

Били в набат.

– Куда ты?! Стой!

Милош чуть не упал на пороге. Ноги подкосились, он удержался рукой за косяк двери.

Зычный голос колоколов разносился над городом, бил по вискам. Улица Колокольного Звона потонула в шуме, весь город слышал её предупреждающий крик: пожар!

«И где носит Ежи, когда он так нужен?!»

В доме не было никого, пропали и Горица, и Веся. Сбежали?

Быть может, так было лучше.

Город охватил ужас. Визг и топот, крики и плач. Люди неслись кто куда, не разбирая дороги. Торопились то ли укрыться в домах, то ли сбежать из Совина.

– Милош! – послышался голос позади.

Стжежимир не мог успеть за ним. Оставлять учителя дома теперь было опасно. Но где-то там Дара…

Только этим утром Милош не был уверен, что не бросит её на растерзание Охотникам, если это понадобится, чтобы спасти остальных. Но теперь… Даже если не было никакого ребёнка, если учитель ошибся и Дара не носила под сердцем их дитя…

Что-то изменилось.

Девчонка не справится одна.

Сильнее Охотничьего клинка терзали страх и пустота, как если бы Милошу выбили зубы. Разом – с десяток. Как если бы бешеный пёс вырвал кусок плоти. Как если бы разбили надвое душу и бросили половину на дно океана.

И Милош пошёл дальше. Ковыляя, держась за бок, чувствуя, как сочилась кровь из краёв раны, как расходились швы. И вместе с кровью уходили силы, утекало золото дара.

Дара…

Леший бы побрал эту ведьму!

– Смотри, куда прёшь, курва!

Тучный мужик оттолкнул Милоша в сторону, и он повалился кубарем в лужу, руками обхватил бок, пытаясь прикрыть рану. Кто-то споткнулся об него, побежал дальше, не глядя. Милош засипел от боли.

– Ку-урва, – злость вернула силы, заставила подняться с земли.

Совин поглотил густой туман, а закат окрасил его алым.

Нечто дёрнуло за нить, что тянулась от самого сердца. Милош обернулся на север, туда, где стояла некогда Совиная башня. Его звали. Он знал это ясно, о том кричало всё чародейское его существо.

И когда Милош сделал шаг, уворачиваясь от столкновения с какой-то бабой в драном платке, его ухватили за руку.

– Погоди-и, – раздалось за спиной.

Голос был спокойный, тихий, но даже в звоне колокола и гомоне испуганной толпы Милош почему-то узнал его. Южане часто говорили так, растягивали звуки, словно наслаждались звучанием своего голоса.

Милош обернулся медленно, готовясь к удару.

Но Гармахис стоял неподвижно, улыбался. Он был ниже Милоша, но шире в плечах. В волосах блестело золото, сверкали искры в чёрных глазах, и, наконец, Милош узнал этот блеск.

– Ты?..

– Нет, мой друг, – ответил Гармахис. – Но я надеялся повстречать одного из вас.

Туман, топот и гулкое пение колокола. За спиной Гармахиса вынырнула из молочной завесы каменная морда у дома Пшемыслава Толстяка. Мир вокруг казался ненастоящим, вырванным из снов.

Золото блестело в глазах и волосах южанина.

– Ты не чародей, – проговорил негромко Милош.

В Гармахисе горел огонь, но густая голодная тьма не давала ему разгореться. Тьма поглощала жар, и это было ни на что не похоже, даже в Воронах не было столько холода, не было такой голодной, алчной пустоты.

Милош не привык нападать первым. Его всю жизнь учили избегать прямых ударов.

– Хороший сегодня день, – напевно произнёс Гармахис. – Никому нет дела до других.

Края раны дёргались, и непросто было сдержать рвущиеся стоны.

– А этот кто такой?

Через толпу к ним протолкался Стжежимир. Старик был бледен, лицо его осунулось. Целитель словно постарел на десять лет и сделался старым и немощным, только глаза по-прежнему стреляли молниями, словно Перун в летнюю ночь.

Гармахис перевёл взгляд на королевского целителя, осмотрел с головы до ног и тут же потерял интерес.

– Старик другой. Не то, – сказал он с некой досадой. – Но и ты, Милош, стал слабее, – он разочарованно покачал головой. Он был слишком спокоен. Пугающе спокоен.

Он ударил. Кривой клинок вылетел будто из ниоткуда, со свистом разрезал воздух.

Милош попытался отпрыгнуть, ноги подкосились. Он рухнул без сил на землю. Поднялся ветер. Гармахиса отбросило назад. Клинок отлетел в сторону.

Стжежимир закашлялся, заклятие далось ему непросто. С пальцев его сорвались золотые искры, потухли, упав в лужу.

– Колдун! Мамочка, колдун! – завизжала рядом незнакомая девчонка, метнулась прочь.

Но гомон уже поднялся на улице.

– Колдун!

– Вставай, – старческая рука схватила Милоша за плечо. – Леший тебя побери, вставай.

Воздух выбило из лёгких. Сердце колотилось бешено.

На улице Королевских Мастеров нарастал вой:

– Колдун! Охотники! Позовите Охотников!

Милошу показалось, что края раны совсем разошлись и внутренности вот-вот вывалятся из него на землю. Его вздёрнули наверх. Лишь чародейская сила могла позволить Стжежимиру подобное. Лицо старика посерело, он словно мертвец глядел на Милоша, и только знакомые глаза грозно сверкали.

– Беги, мальчишка, – велел он.

– Я без тебя…

Он не договорил. Стжежимир толкнул его в сторону. Нож пролетел мимо. Раздался крик, и позади упал на землю мальчишка. В плечо ему вошёл до самой рукоятки короткий нож. Гармахис потянулся за следующим ножом.

Милош попытался собрать силы для заклятия, пусть и самого слабого. Внутри эхом отозвалась пустота.

– Стоять! – рявкнули в стороне.

Из переулка у дома Пшемыслава Толстяка выскочили двое Охотников. Милош и Стжежимир замерли, но первым Охотники заметили Гармахиса. В руке южанина вновь был меч, в глазах горело золото – всем видом своим он напоминал чародея.

Охотники напали без замедления. Скрестились мечи, мужчины закружили в пляске.

– Беги, – растолкал застывшего Милоша Стжежимир. – Беги, дурак, пока не поздно.

– Но ты…

– Или вдвоём погибнем? Я тебя ради этого растил?

Как легко было послушаться учителя, подчиниться его воле, пойти на поводу у собственного страха.

– Нет, – процедил Милош.

Сила имеет источник. За каждое заклятие – своя плата.

Милош огляделся. Люди разбежались, лишь раненый мальчишка не смог уйти, он спотыкался на каждом шагу, шатался, как пьяный. Нож лежал на земле, из открытой раны лилась кровь.

Охотники и Гармахис сошлись в бою. Кто бы ни выжил, Милошу и Стжежимиру с ними не справиться.

Рука потянулась вперёд раньше, чем Милош успел подумать. Мальчишка охнул и рухнул на землю. Стжежимир промолчал, и Милош смелее потянул силу. Его и раненого мальчишку соединила нить, она крепла с каждым мгновением, становилась всё ярче и толще. Милош набирался сил, а мальчишка не мог больше подняться, смотрел в оцепенении на Милоша и, кажется, никак не мог понять, что происходило.

– Хватит, – Стжежимир опустил руку Милоша. – Больше нельзя.

Можно. Ещё немного. Лишь каплю.

Золото заструилось по жилам, тело наполнилось жизнью.

– Хватит, – учитель вырвал нить.

Мальчишка закрыл глаза.

Милош будто вынырнул из проруби. Резко вернулись звуки, оглушило звонкое пение клинков. Он обернулся.

Один из Охотников был разрублен пополам. Рука его лежала в стороне, голова откатилась к каменной морде у дома Пшемыслава.

Милош наблюдал за Гармахисом, за тем, как ловко и стремительно он орудовал мечом. Охотнику не побороть его. Гармахис не колдун, но в нём жило нечто чудовищное и тёмное, оно желало погубить Милоша.

И раз к Милошу вернулась сила… кем бы ни был Гармахис, нельзя было оставлять его в живых.

Он потянулся рукой вперёд, силой коснулся левой ноги южанина, обернул её крепкой петлёй. И когда Гармахису удалось зарубить второго Охотника, Милош переломил южанину ногу. Гармахис завыл и рухнул назад, упал спиной на каменную морду, опустился в лужу, не выпуская из рук меч.

Милош и Гармахис встретились глазами. Внутри южанина плескалась пустота, внутри него была смерть и тьма и не осталось ничего человеческого, но лицо его исказилось от боли и страдания. Всё-таки его можно было убить, как обычного человека.

Но насладиться его мучениями Милош не успел. К дому Пшемыслава Толстяка спешили городские стражники.

– Уходим, – Стжежимир потянул Милоша в сторону.

Они поспешили прочь и скрылись за поворотом, пока стражники отвлеклись на тела Охотников и Гармахиса с мечом в руке.

– Подожди, – Милош выглянул из-за угла. Он должен был увидеть, как Гармахис погибнет, чтобы знать наверняка…

Один из стражников выбил оружие из рук Гармахиса, проткнул мечом плечо и с издёвкой засмеялся, когда южанин застонал. Красная кровь полилась на каменного идола, потекла по закрытым векам и щекам, коснулась кривых губ.

– То-то, черномордый, будешь знать, на кого с мечом идёшь.

– Свяжи-ка его лучше, – опасливо произнёс второй стражник. – Он уделал двух Охотников.

– Он ранен.

Гармахис зарычал от отчаяния. Кровь, коснувшаяся каменного идола, заискрилась. От дыма глаза у Милоша заслезились, он прищурился.

Неужели почудилось?

Но нет. Это и вправду происходило. Камень жадно пил кровь, пил без остатка, и кровь стремительно испарялась. Точно путник в пустыне, нашедший колодец, идол пил и пил, и когда, наконец, насытился, ото сна пробудились чары, почуяв вкус родных песков.

Стражники схватили Гармахиса за подмышки, подняли и только тогда увидели, что идол смотрел жёлтыми горящими глазами прямо на них.

– Это что за хрень ещё такая?!

Кожа стражников покраснела, вены вздулись. Они не успели даже вскрикнуть. С хлопком кости, кровь и плоть разлетелись по улице.

Глаза идола пылали колдовским огнём, искали, кого ещё наказать за нарушенный покой.

Город умирал.

Толпа унесла Ежи прочь от Веси и Горицы. Он видел, как Стрела и Небаба потащили женщин в закоулок, свернув с главной улицы. Он видел, рвался к ним, но никак не мог совладать с людским потоком. Его сбили с ног. Ежи упал, и тут же по нему прошлись с десяток ног. Из последних сил он рванул в сторону и выполз к чужому крыльцу.

Сердце билось в груди, словно птица в силках. Ежи не мог разобрать ничего перед собой, и только гул от людского крика стоял в ушах.

От дыма слезились глаза. Над городом поднимались чёрные клубы. Алым окрасилось хмарное небо. Рождённый в Забытом переулке пожар стремительно нёсся по улицам Совина, перепрыгивал с крыши на крышу.

Нужно было бежать из столицы. Нужно было найти Весю и мать. Нужно было подняться.

Ежи не смог заставить себя пошевелиться, силы оставили его.

– Спасайся, щенок, – Его подхватили за шиворот, будто он и вправду был кутёнком, поставили на ноги.

Ежи пошатнулся, опёрся рукой о стену, пытаясь устоять.

Чья-то рука грубо схватила его за подбородок, повернула голову в сторону. Ежи захлопал ресницами. Перед глазами повисла серая пелена, и он не мог ничего различить. Его мутило.

– Вот же курва, – сказали рядом. – Теперь-то ты мой.

Милош расстался со Стжежимиром на дороге к Южным воротам. Там ещё остались стражники, они мешали грабить дома и останавливали драки, там ещё можно было спастись, но стоило Милошу свернуть с главной улицы, и он оказался среди дикарей. Ожесточённые, беспощадные, как звери, люди грабили, давили, убивали. Одни спасались от пожара, затаптывая насмерть тех, кто был слабее, другие грабили и убивали, третьи пытались спастись и умирали, не в силах бороться за жизнь.

В лавках копошились воры, тащили товары и деньги. Остались торговцы, что пытались спасти своё добро, глаза их пылали от алчности, и они умирали, задохнувшись в дыму, сгорев заживо в огне или получив нож в сердце.

Милош проходил мимо, стараясь оставаться незамеченным. Он не вмешивался, он не спасал и не помогал. Один против обезумевшего города он не мог ничего сделать, да и не желал.

Совин горел, ревел, рыдал. Летел пепел с севера, и от дыма свербило в носу. Милош поднимался по улице к Торговой площади, впереди маяком полыхало зарево пожара. Ранняя зимняя ночь упала на город, пахло горелой плотью, и уши разрывались от плача, а Милош опять оказался один посреди охваченного пожаром Совина. Он снова был один, и Совин снова горел. Все сны ожили, все стёршиеся воспоминания запылали новыми красками.

Он утёр слёзы, размазывая по лицу копоть.

Найти Дару оказалось несложно. Там, где царила смерть, там, где наступал на город огонь, была и лесная ведьма. Её окружили Охотники. Четверо. Но куда им было против лесной ведьмы и жыжа за её спиной? Огненный дух метался чистым буйным пламенем, нападал в неистовстве на дома и людей и только ведьму не трогал, принимая за свою.

Милоша, как и любого рдзенца, с детства пугали навьими духами, но даже самая страшная из сказок не могла описать эту дикую мощь. Жыж был огромен. Он то возвышался над домами, то расстилался по земле, пожирая дерево и плоть. Там, где он проходил, оставался пепел, и одной только лесной ведьме не было опасно пламя.

Дара взмахнула руками, и в ладонях её родился огонь. Она не черпала его из горящих домов и лавок вокруг, она не брала его у жыжа, она сама творила огонь из собственной силы.

– Дура, – выдохнул Милош.

Она не замечала его, не видела во всполохах огня и пляске теней. Милош пошёл навстречу, избегая горящих домов и лавок. Хотел бы он побежать со всех ног, но силы снова покинули его, рана билась, кровоточила.

Дара призывала пламя, поджигая своих врагов, и с каждым разом всё ярче, всё сильнее был огонь в её руках.

– Дура, – в отчаянии повторил Милош.

Даже силы лесной ведьмы не хватит для таких заклятий. Даже лесную ведьму однажды уже убил порождённый ею же пожар.

Трое Охотников горели заживо, метались по площади, пытаясь погасить на себе пламя. Они выли, как звери, корчились в предсмертных судорогах, а жыж весело рычал, пожирая их плоть. Милош сжал кулаки. Лучше не смотреть, не прислушиваться к воплям, не думать о той боли, что они испытали.

О той боли, что испытал любой чародей, сожжённый на костре. Любой, кто становился случайной жертвой Охотников. Лучше не думать о Весе, чьё лицо и руки навеки изуродовал металл Холодной горы, не думать о Чернаве, сгинувшей в Долгую ночь под одобрительное улюлюканье толпы. Лучше не думать. Лучше не чувствовать.

Но Охотники кричали, кричали отчаянно и беспомощно, и сквозь крики их прорывался женский смех. И тогда с ужасом Милош разглядел улыбку на лице Дары.

Она хохотала. Неистово, словно само пламя, безумно и весело смеялась лесная ведьма, и золото в её крови обращалось в пламя на ладонях. А Охотники горели, умирали у её ног.

– Стой! – закричал Милош. – Остановись!

Дара не услышала его.

Она топнула ногой, и земля заворочалась. По Торговой площади прокатилась волна, затрещали лавки, попадали люди. Шатаясь и едва удерживаясь на ногах, грабители кинулись прочь. Земля затряслась, а Дара всё топала и топала ногой, пока рядом с ней не провалилась земля и из ямы не выглянул огненный дух. Ещё один…

На площади показались рыцари, все укрытые железными доспехами. Охотники. Милош слышал, что лучшие из них носили доспехи из того же металла, из которого делали их мечи.

– Дара, остановись! – завопил он. – Нужно бежать!

Она замерла, услышав наконец его голос, забегала глазами по площади, но, кажется, не увидела его.

Жыж выбрался из провала, духи двинулись в разные стороны. Огонь перекидывался с крыши на крышу.

Наконец Дара заметила Милоша и застыла, жуткая улыбка сползла с её лица. Он увидел, как зашевелились её губы, как прошептали его имя.

– Бежим! – крикнул Милош.

Он не мог подойти ближе, опасаясь огня, он просто не мог идти дальше, силы покинули его. Но Дара бежать даже не думала.

Чары затуманили её разум, заклятия ослабили волю, и, конечно, она не заметила, как прямо из огня появился Охотник в железных доспехах. Он замахнулся мечом. Милош закричал. В последний миг Дара обернулась, взвизгнула, прикрываясь рукой. Из пальцев её хлынуло пламя, отбросило мужчину в бушевавший огонь. И когда Милош оказался уже достаточно близко, когда оставалось не больше двадцати шагов, другой Охотник, шагнувший в пламя, нанёс удар жыжу туда, где билось сердце духа Нави.

И огонь завыл, взвиваясь к небу. Из разорванной души вырвалась золотая сила, ударила вверх прямо из пронзённого сердца, и пламя столбом обрушилось на площадь, погребая её под собой, как волна погребает корабль в бурном море.

Милош вскинул руки над головой, загребая пламя в объятия. Кожа на ладонях покрылась пузырями, огонь вырывался, шипел, ревел ему в лицо. Он рвался на свободу, рвался разорвать и уничтожить этот город, но Милош слишком любил Совин, он уже однажды умирал с ним вместе, он уже лежал в его могиле и готов был лечь снова.

Ноги подкосились. Огонь бил сверху, давил, пытаясь спалить дотла, но Милош выставил щит и медленно, по глотку поглощал пожар, тушил его, забирая в себя силу погибшего жыжа, и сила та перемалывала его. Тело чародея не создано для такой мощи. Тело чародея не могло её вместить.

Золото в крови тухло, оно утекало вместе с кровью из разошедшейся раны. Оно бурлило на камнях площади, оно растекалось по городу и… тухло…

Медленно Милош опустился на землю. Щит ещё дрожал, не подпускал к нему пожар. Руки упали безвольно, он разглядывал свои обожжённые пальцы.

Какой же он дурак.

Он мог бежать, он мог спастись, или использовать остатки своей силы, чтобы залечить рану, но вместо этого он попытался уберечь город, который так сильно желал его смерти.

Нет, он не хотел умирать, как и не хотел оставлять Совин даже теперь, он не желал уходить, ему так нравилось жить. Зачем он спасал этот город? Зачем он пошёл за девчонкой?

Его пальцы дрожали, из раны вылетали золотые искры и взмывали к почерневшему от дыма небу.

Зачем?

Какой же Милош дурак.

– Нарушенное слово карается смертью, – голос преследовал её с Забытого переулка.

Вокруг горел огонь, и трудно было разглядеть что-либо перед собой. Дара чуть не соскользнула в провал, из которого вылез жыж.

– Нарушенное слово карается смертью, – не замолкал Тавруй.

Руки тряслись, и Дара с трудом творила заклятия.

Когда жыж пощадил её, когда духи встали подле и пошли рядом с лесной ведьмой по городским улицам, она уже плохо различала саму себя. Это не она, а другая Дара принесла пожар. Не Дара с мельницы с хохотом сжигала людей и дома, а Дара из Великого леса, а может, и не она, а Дара – Ворон Мораны.

Прямо из-под ног вырвалось со смехом пламя. Дара едва успела отскочить, упала на спину.

С каждой новой смертью от наслаждения перехватывало дух. Каждый раз, когда Дара забирала чужую жизнь, чернота в крови бурлила от удовольствия. Это было прекрасно, сладко, жарко, почти так же восхитительно, как озеро золотой богини в сердце Великого леса, только счастье это было окрашено не теплом и солнечным светом, а яростью и жаждой мести. Враги Дары умирали, и она чувствовала, как они уходили из жизни, чувствовала их страдания и испытывала ни с чем не сравнимую радость.

Но пусть тьма в крови радовалась, золото тухло. Заклятия одно за другим высасывали силы. Дара поняла это слишком поздно. Пожар, страх, ярость, злость и странная пугающая истома, что появлялась в теле, когда вокруг погибали люди, – всё смешалось, заглушило разум, и Дара потеряла бдительность. Она творила огонь без остановки. Она жгла и мстила, мстила за всё, что с ней сделали мать, лес, Морана, Охотники и весь этот проклятый город-без-чар. Она была лесной ведьмой, она была сильнее любого чародея, но даже её сила могла иссякнуть.

Со всех сторон Дару окружало пламя. В огне двигались чёрные тени Охотников. Когда они поборют жыжа, то доберутся и до Дары. Внутри стало пусто и холодно.

– Нарушенное слово карается смертью, – голос коснулся её дуновением из зимней пустоши.

Дара хотела убежать, но не могла.

Из груди вырвался крик. Во все времена девушки звали в отчаянии своих матерей, Даре некого было позвать, и потому она выкрикивала лишь проклятия, посылала их на головы всех, кого знала.

– Ненавижу, ненавижу, – рыдала она.

За шею схватили ледяные руки мертвеца.

– Нарушенное слово карается смертью, – прошипели в самое ухо.

Дара завизжала, забилась в руках Тавруя, пытаясь вырваться. Ей удалось извернуться, отпрыгнуть назад. Дара встала на четвереньки, напротив неё не было никого, и только пар струился вверх. Мертвец оставался невидим, но холод выдавал его, когда вокруг пылал огонь. Земля, несмотря на жар, покрылась инеем.

Из последних сил Дара собрала плавленое золото и обратила в пламя. Она жгла, жгла, жгла, но огонь земной не мог тронуть бесплотного духа. И он подполз к ней, схватил руками за шею, прижал спиной к земле.

Перед глазами замелькали чёрные пятна, и от боли свело низ живота, словно раскалённым клинком пронзили насквозь. Дара задыхалась, она схватилась руками за юбки, как если бы хотела содрать их, а вместе с ними и кожу, чтобы разорвать ногтями собственный живот и вынуть наружу боль.

Между ног сделалось горячо и влажно. Дара скользнула рукой под юбку и с ужасом уставилась на свои окровавленные пальцы.

И осознание коснулось висков липкими холодными ладонями. Кровь…

– Долг уплачен, – прошептал голос.

Ледяные руки разжали хватку.

Задыхаясь от рыданий, Дара осталась лежать на земле. Разум ослепило яркое пламя. Дым помутил рассудок, пепел забил горло. Внутри стало пусто, словно она утратила не только чужую жизнь, но и собственную душу.

Вокруг ревело пламя, вокруг умирал город, и Дара ждала, когда смерть наконец уже придёт за ней.

Лица коснулся ветер.

Над Дарой кружила сова. Она пропела гулко и взлетела выше к небу.

И тогда пальцы Дары нащупали на груди вороново перо.

Часть вторая

Огонь, которым дышит земля

Глава 11

Села кикимора на корягу, кормит

игошей волчьими ягодами.

Младенцы едят, ничего, – не давятся.

Ух! ух!

Соломенный дух, дух!

«Кикимора», А. Н. Толстой

Ратиславия, Пяски

544 г. от Золотого Рассвета, месяц трескун

Минула Ночь костров, и дни сделались длиннее, но солнце по-прежнему заходило за лес рано и тени высоких сосен укрывали избушку на берегу Модры.

Каждый вечер Дара сидела на ступенях крыльца, наблюдая, как скрывалось солнце, как умирал светлый день. Здислава не звала её в дом, не спорила, не поучала. Казалось, ей не было никакого дела до Дары и её самочувствия. Лесная ведьма не умерла, дар свой не растеряла и, что главное, уйти из Пясков не пыталась, а остальное старуху не беспокоило.

Избушка стояла отрезанной от остальной деревни, у самой реки. Летом, должно быть, здесь и вправду становилось красиво и берег Модры был покрыт нежным, словно шёлк, песком, но зимой под глубокими сугробами всё вокруг обратилось в белую пустошь.

Дара смотрела на западный берег, на заходящее солнце и тёмные сосны, и в голове не было ни одной мысли. Здислава, верно, считала, что Дара грустила в одиночестве, но никаких чувств у Дары не осталось. Остались только ожоги, что долго заживали, раны, что гноились, пустота, что пожирала изнутри.

Недалеко от крыльца стояла высохшая, облысевшая яблоня, ветви её изогнулись криво, словно изломанные руки, к самой земле. Кора потрескалась и сходила со ствола, как старая кожа со змеи, и в час, когда солнце играло тенями на берегу, Даре казалось, что под этой корой и не было ничего вовсе.

Редко к их избушке приходил кто-нибудь из деревни, приносил яйца или масло, молоко или творог. Дара ела мало, каждую ложку запихивала в рот через силу, и еда вставала ей поперёк горла.

Гости заходили не без причины и подарки приносили не просто так. Пяскинцы быстро прознали про ведьму, поселившуюся на берегу реки. Прежде в избушке жила старая знахарка, но той не стало много лет назад, и никто не рискнул тронуть её дом, пока не пришла Здислава.

Поселившись в Пясках, старуха принялась ворожить и делать заговоры на удачу и любовь, снимать сглазы и их же насылать, только лечить у неё выходило худо, а зимой многие мучились кашлем и горячкой. Дара первое время оставалась безучастна к чужим бедам, но в один вечер к ним пришла женщина с ребёнком на руках. То был мальчишка лет четырёх: светловолосый, круглощёкий, со смешным курносым носом. Дара наблюдала, как мать мальчишки молила Здиславу о помощи, как ребёнок надрывно кашлял, задыхаясь, но смотрела на них как сквозь бычий пузырь. А потом мальчишка вскинул лицо, залитое слезами, распахнул испуганные зелёные глаза, и Дара вздрогнула.

Она смотрела на мальчишку, на его светлые вихры и изумрудные глаза, а сердце сжималось в груди, и руки будто сами потянулись к нему.

Мальчик не успел отдышаться толком, как вновь зашёлся кашлем.

Дара положила руки ему на плечи, а мать, трещавшая без умолку и умолявшая Здиславу придумать, как спасти её дитя, вдруг замолкла.

– А это?.. – спросила она удивлённо, будто и не замечала до этого Дару.

– Внуфка моя, – прошамкала Здислава.

– Тоже колдунья?

Старуха хмыкнула с сомнением.

Кашель не останавливался. Мальчишка раскраснелся, пытаясь вздохнуть, но вновь согнулся в приступе.

Дара огляделась лихорадочно по сторонам и схватила горшок прямо со стола. В горшке оставалась ещё пшеничная каша, и Дара вывалила её всю в миску.

– Смотри на меня, – она опустилась на колени рядом с мальчишкой.

Тот уставился на Дару с удивлением, и даже кашель остановился на мгновение, но грудь вновь затряслась и хрипы послышались из горла. Дара потянулась к нему губами, касаясь легко, почти невесомо и высасывая воздух.

Мальчик в страхе отпрянул прочь, но Даре он больше и не был нужен. Она выдохнула прямо в горшок и быстро накрыла крышкой.

– Не вздумай открыть. Закопаешь поглубже в землю, – протянула она горшок застывшей в изумлении матери. – И не в снег, а в землю, рой глубоко, сил не жалей. Иначе с весной, как снег сойдёт, болезнь вернётся.

Женщина закивала молча, прижимая к себе горшок. Её сын стоял тихо, почти неподвижно, только держался ручками за грудь и глубоко дышал, свободно. Красное, мокрое от слёз личико разгладилось, и глаза засияли с надеждой.

– Спасибо, благодарю тебя, спасибо, – повторяла женщина и гнула спину в поклонах. – Никогда не забуду твоей доброты. Звать меня Любомила, Люба. Ты, господица ведьма, если что понадобится, только попроси. Всё сделаю!

Дара молчала, стоя на коленях, смотрела на мальчишку.

Когда они ушли, Здислава спросила:

– Целитель тебя научил такому?

– Нет, – неохотно ответила Дара. – Только что в голову пришло.

Старуха хмыкнула со смыслом, но нельзя было сказать, с каким.

Ночью, когда старуха Здислава громко храпела на печи, Дара заплакала. Впервые с тех пор, как сгорел Совин.

В деревне боялись Здиславу, почти ненавидели. Дара читала эту ненависть в глазах у каждого, кто приходил к их избушке. Знали ли в деревне, кому служила Здислава? Вряд ли. Как и не могли они знать, кем была молодая ведьма с чёрными косами. Но деревенские чувствовали, что недобрые люди поселились в старой избе. Да и могли ли ведьмы быть добрыми? Кто якшался с навьими духами, тот был проклят Создателем. После пожара в Совине на колдунов стали коситься с опаской даже в Ратиславии.

Но болезнь была сильнее страха. Как были сильнее и жадность, и страсть. На святые дни в месяц трескун к Здиславе приходили молодые девки, просили поворожить на суженого.

Дарина держалась в стороне, наблюдала за гостями из угла избы, но деревенские, видимо, прослышали о внучке Здиславы и глядели на неё с любопытством. Одна из девок, что пришла поворожить на суженого, спросила Дару, кусая алые губки:

– А ты на суженого не гадаешь в эту ночь?

– Т-с-с, – шикнула на неё подруга. – Ведьмы замуж не выходят.

Деревенская девка сказала это так странно, будто почти виновато, с жалостью, точно печалилась за чужую долю, за судьбу старой девы. И тогда, в этот морозный месяц, проведённый в старой покосившейся избушке на берегу Модры, Даре тоже казалось, что она никогда не станет ничьей женой, не прижмёт к груди дитя. В тот месяц ей казалось, что так будет даже лучше. Не знала только, для неё ли, для других?

Порой гости словом-другим могли обмолвиться о пожаре в Совине, об Охотниках, которые с новой силой бросились искать ведьм по всей округе.

Она запрещала себе думать об остальных, обо всех, кто остался в Совине в тот день.

Но когда девки получили ответы на свои вопросы от Здиславы и распрощались, Дара подошла к старухе, села напротив неё.

– Погадай и мне, – попросила она.

Здислава стрельнула в неё подслеповатыми блёклыми глазами.

– На что?

– На кого, – поправила Дарина. – Я хочу знать, жива ли моя сестра. И Милош.

– Забудь их.

Уговоры не помогли, Здислава заупрямилась и отказалась ворожить, тогда Дара накинула овечий тулуп, схватила топор в углу и вышла из дому. Здислава кричала что-то ей вслед, но трудно было разобрать её невнятную речь.

Спуск к реке был крутым, пологим. Некому было протоптать тропу в этом месте. Ни Дара, ни Здислава не ходили к Модре за водой, они набирали снег в вёдра и ставили на печь таять. Снега в ту зиму намело много, Дара по колени утопала в сугробах, но шла упрямо, невзирая на слабость, на золотые искры в глазах и подкашивающиеся ноги.

Лёд оказался толстым, крепким. Дара поискала старые лунки, но люди заходили туда редко, народ из Пясков рыбачил и брал воду выше по течению. Пришлось девушке самой разгребать снег.

Топор лишь царапнул по льду в первый раз. Дара рубила лёд со злостью, всю ярость свою, всё отчаяние высвобождала ударами. Прежде мельникова дочь была сильна, привычна к тяжёлой работе. Теперь две лучины она потратила, чтобы пробить лишь небольшую дырку. Будь у неё бур, так работа пошла бы быстрее, но откуда ему взяться в избе почившей знахарки?

День стоял пасмурный, стемнело рано. Дара вспотела так, что пот потёк по лбу, хотя на улице крепчал мороз. Когда показалась вода, рубаха под тулупом липла к телу, и Дара дышала тяжело, как в летнюю жару.

Отверстие во льду вышло совсем крохотным, но и того хватало. Девушка легла на живот, заглядывая в лунку. Черным-черна текла вода, словно не было у реки дна. Дара лежала, не шевелясь.

– Милош, – позвала она. – Милош…

Тёмные воды оставались тихи, едва колыхнулись они от её дыхания.

– Милош, – вновь позвала Дара.

И тогда не задумалась даже, отчего первой не вспомнила сестру.

Река текла неспешно подо льдом, спала крепко до самой весны, и чёрная вода была покойна, непроглядна, как ночное зимнее небо.

На небе тоже ни звёздочки, только тяжёлые тучи проплывали мимо. Вот разрезали ночь быстрые крылья, и сокол слетел к приоткрытому оконцу. Блеснули свечи огоньком, изумруд глаз скрылся за закрывшимися от неги веками, мягкие губы покрывали поцелуями белую кожу, разметались вокруг золотые волосы.

Дара вскрикнула, словно её кто ударил по лицу.

Вспомнился ей этот блеск, нежный лик и золотые волосы. Она своими глазами видела однажды Белую Лебёдушку Совина и видела, как смотрел на неё Милош.

Значит, жив он. Счастлив.

Даре захотелось уйти прочь от реки, забыть всё, что она видела, но было бы обидно потратить столько сил и времени ради одного Милоша.

– Чтоб его пустошь поглотила, – буркнула со злостью Дара.

Лес на берегу реки оставался тихим, внимал с любопытством её словам, запоминал.

Дара вновь наклонилась над лункой, стащила с руки варежку, разогнала льдинки в воде и шепнула:

– Весняна.

Сестра появилась скорее, чем сокол. В этот час она уже спала мирно, укутанная простым шерстяным покрывалом, и Дара слышала, как тихо гудел ветер в трубе, как мурлыкал кот совсем рядом с Весей. Жива. В безопасности.

Дара смотрела ещё некоторое время на личико сестры. Та лежала на правой щеке, и шрама потому не было видно. На губах Дары появилась улыбка, так хорошо, тепло сделалось на душе, как не было уже давно. Ей казалось, что протяни она руку – коснётся Весняны.

Когда они теперь свидятся?

Домой Дара возвращалась в задумчивости, цепляясь за видение о сестре и желая поскорее забыть другое.

Святые дни в зиму особенные, радостные, светлые. Ночь Костров с приходом Пресветлых Братьев обратили во время моления и поклонения Создателю, но духи по-прежнему помнили, что это их время. Святые дни иные, они самим Создателем выбраны. В это время народ поздно ложился спать, гулял, веселился, ворожил.

Дара остановилась у крыльца, долго смотрела на тропинку, что вела через пролесок в деревню. В Пясках, верно, теперь шло гуляние. На святые дни принято было колядовать. Даре вспомнилось, как они с Весей и другими девками из Заречья прошлой зимой ходили от двора ко двору, пели, плясали, а после делили свои угощения и ели с такой жадностью, будто не было ничего на свете вкуснее пирогов и леденцов.

Лесная ведьма уже собралась зайти в дом, когда заметила, как на лесной тропинке мелькнуло что-то светлое. Дара прищурилась, задержалась на пороге.

От Пясков бежали двое, один из них нёс на руках что-то большое.

«Мешок, что ли? Колядуют?» – подумала Дара, но она и сама поняла, что не пойдут деревенские колядовать к ведьминой избе, да ещё и ночью через перелесок.

Дара расслышала женский голос. Баба причитала, рыдала на разные голоса, молила богов о помощи и ругала своего спутника, подгоняя вперёд.

– И так… спешу… изо всех сил, – пыхтел мужик.

Всё ещё нельзя было разглядеть их лица: ночь выдалась тёмной, только слабый огонёк из окна освещал улицу. Но Дара уже признала этот надрывный голос. Любомила бежала впереди, а мальчика – того самого, которого излечила недавно Дара – нёс на руках мужик, торопившийся следом.

– Ох, господица ведьма! – вскричала Люба, завидев на ступенях Дарину. – Спасите ради всех богов. Олешка мой помирает.

– Ты открыла горшок? – не моргая спросила Дара. Спросила сухо, прищурившись нехорошо, и если б могла Люба разглядеть этот прищур в полутьме, так грохнулась бы оземь от страха и отбивала поклоны.

– Создателем и Константином-каменоломом клянусь, ничего не открывала. Вот тебе святое знамение, – баба осенила себя знаком Пресветлых. – Олешка поправляться стал после того, как ты его болезнь забрала, только…

Она запнулась, закрыла себе рот руками, пытаясь поймать ускользающие слова.

– Ай, дура баба! – в сердцах воскликнул мужик рядом. – Говори всё как есть.

Люба оглянулась на мужчину, растерялась.

Дара подошла к незнакомцу, взглянула на мальчика в его руках.

– Олешка, значит, – коснулась она щеки ребёнка. – Хорошее имя. Несите его в дом.

Деревенские ринулись на крыльцо, Люба распахнула дверь, пропуская мужчину с ребёнком. Из избы послышался сердитый голос Здиславы. Дарина зашла последней.

– Успокойся, – велела она старухе строго. – Им нужна помощь.

Здислава сидела, нахохлившись, на лавке рядом с печкой, где обычно было принято готовить. Она не пекла хлебов, не варила каш. Отчего-то вся её стряпня выходила на редкость дурной, вот и ели они то, что готовила Дара, а когда та лежала больной, то вовсе питались лишь тем, что приносили из Пясков в уплату за ведьмовскую работу.

Огонь и печь не любили слугу Мораны. Дара знала, сердцем чуяла, что оттого не могло выйти из рук Здиславы ничего доброго, что в крови её плескалась чернота. Пройдут годы, то же случится и с Дарой – всё в руках её станет обращаться в прах.

– Освободи место, – так же холодно сказала старухе Дара. – Мальчика положить надо.

Здислава закряхтела недовольно, стрельнула злыми глазами на гостей, но уползла в угол. Поменялись они с Дарой местами.

Под глазами у Олешки залегли глубокие тени, впали щёки. Когда Дара видела мальчика в последний раз седмицу назад, он пусть и задыхался от кашля, но выглядел лучше, здоровее.

– Принеси дров, – приказала Дара мужику. – Печь растопи пожарче. А ты, Любомила, рассказывай, что стряслось. Не простая эта болезнь.

Мать Олешки прикусила губу от волнения, покрылась красными пятнами.

– Ох, господица ведьма, как объяснить-то? Это дух нечистый из него силы тянет. Из всей семьи нашей, но из Олешки больше всех, потому что самый младшенький.

Мальчик дышал так тихо, что Даре порой казалось, что жизнь вовсе его покинула. Она опустилась рядом на колени, убрала чёлку со лба.

– Какой ещё дух?

– Навий.

– Мёрфый младенеф, – угадала Здислава.

Дара уставилась на старуху с удивлением. Нутром, видимо, Здислава чуяла смерть издалека.

– С чего бы игоше вашу семью мучить? – спросила она Любу. – Ты новорождённого ребёнка потеряла?

Женщина замотала головой.

Распахнулась дверь из сеней, зашёл муж Любы, топая громко и занося в избу снег на валенках. Он шумно уронил поленья на пол, распахнул заслонку печи.

– Коптит. Щели бы заделать…

Любомила ударила его рукой по спине.

– Помолчи! – с отчаянием воскликнула она. – Тут господица ведьма про игошу спрашивает.

Мужик вжал голову в плечи, замолчал. Люба вздохнула громко и призналась:

– Дочка моя, Лада, родила мёртвого ребёночка прошлой зимой и при родах скончалась. Первое время тихо было, а потом кто-то стал в подполе скрестись и хныкать. Мы и Пресветлого Брата приглашали, не сказали ему, правда, ничего, но он дом освятил, а игоша будто только сильнее разозлился. С тех пор каждую ночь шуршит, шумит, спать не даёт, болеть в семье все начали, а пуще всех мои младшенькие.

Дара слушала, молчала, губы кусала в раздражении. Слышала она про игош, про мёртвых младенцев, матерью не обласканных, не целованных и даже имени земного не получивших. Голодные несчастные уродцы, которым не было покоя. В Заречье пусть и ведали немало о колдовстве, но такого горя на Дариной памяти не приключалось. Вот и не знала она, как теперь поступить, как помочь людям.

Олешка сипел еле слышно, почти синим сделался. Огонь к тому времени в печи разгорелся ярко, жарко. Дара распахнула заслонку, сплела нить из огня и потянула к мальчику, обвязала его запястье.

Люба и её муж стояли рядом, наблюдали и, кажется, боялись слово молвить. Да и что они могли понять из того, что делала Дара? Не способны они были увидеть яркую нить, по которой текла сила от пламени к Олешке, но они заметили, как порозовели губы мальчика, как выровнялось его дыхание.

– Мне полынь нужна, чтобы связь с навьим духом разорвать, – сказала Дара.

В их со Здиславой избушке ничего не было, не осталось старых запасов от бывшей хозяйки, слишком давно она умерла, а новых сделать не вышло, Здислава поселилась на берегу реки поздней осенью, когда засохли все травы в полях.

– Безсон, принеси скорее, – тут же велела Люба мужу. – Ах, да ты всё перепутаешь, – суетливо застёгивая тулуп, пробормотала женщина. – Сама сбегаю.

Мужик и сказать ничего не успел, как Люба выскочила из дому, хлопая дверью.

Безсон огляделся по сторонам, покосился на ведьм с опаской и отошёл в сторону, чуть ли в стену не вжался.

– И где ш отеф младенфика? – спросила Здислава, недобро щурясь.

– Так это ж… нет его, – растерянно ответил Безсон.

Дара старалась не отвлекаться на их разговор, удерживая светящуюся нить, что вела к Олешке. Нить истончалась, огонь так и норовил погаснуть, отдавая всю свою силу. Мальчик вздохнул жадно, приоткрыл глаза, и Дара не смогла сдержать улыбки.

– Не бойся, маленький, – прошептала она.

Олешка не ответил, закрыл снова глазки, заснул на этот раз здоровым сном.

– Как это – нет? – недоумевала старуха. – Без муфика бабы не рофают.

– Не сказала нам дочка, кто ей этакий подарок оставил, – виновато понурив голову, говорил Безсон. – Она нам вовсе ничего не говорила, пока живот виден не стал. Это всё после ночи Купалы, видит Создатель, нагрешила она именно тогда. Мало я её колотил.

Дара оглянулась на мужика, оглядела с ног до головы, приметила сгорбленную спину, короткую бороду с проседью, морщинистое угрюмое лицо и поморщилась сама.

– Колотил, значит? – сверкнула она глазами.

– Так это ж… как ещё ум-разум в ребёнка вдолбить? Видимо, был я слишком добр к Ладе, вот она и выросла распутной, связалась с каким-то ублюдком. Ладно, что ребёнка заделал, но свататься не пришёл, как положено.

Стоило бы проклясть мужика за такое, но Дара только посмотрела на него с презрением, отвернулась. Один ли Безсон колотил своих дочерей и жену? И Даре порой доставалось от молчаливого, вечно хмурого отца. Пусть бил он небольно, редко, за проказы, но только не делал он ничего, что не делали другие отцы со своими детьми, куда сильнее колотила Дару мачеха. Да и к чему мстить за Ладу, раз не было её уже на свете, раз отмучилась она на этой земле? О живых нужно было позаботиться.

– Раз она понесла на Купалу, так почему родила зимой? – Дара попыталась посчитать, но никак не выходило, чтобы беременность разрешилась в срок зимой. В начале весны должна была родить Лада.

Глаза у Безсона забегали от волнения, пальцы нервно теребили пояс.

– Так это… Лада грех на душу взяла. Скинуть ребёночка попыталась. И в бане парилась, и с ивы прыгала, только всё напрасно.

– А ты не остановил? – голос у Дары сделался тихим, она почти шептала, но в шёпоте том было больше ярости, чем в крике.

– Так мы с матерью и не знали ничего тогда, Лада уже потом, когда живот вырос, во всём призналась.

Безсон всхлипнул вдруг громко, шмыгнул носом, потёр натруженной мозолистой рукой глаза.

– А когда стало известно, уже было ничего не поделать. А она всё равно пыталась… вот и нашла какое-то средство, ребёнка скинула раньше срока, только и сама померла.

– И шего это она не унималаф и травила фебя? – фыркнула Здислава. – Ты ш ей, верно, шифни не давал, колотил фсё фремя.

Мужик опустил голову, не найдя, что сказать в своё оправдание.

Дара отвернулась, чтобы не видеть его лица.

– И как от игоши избавиться? – спросила она Здиславу.

– Имя ему дать нушно.

– Так нет ничего проще…

– Матерью данное. Или отфом, – пояснила старуха.

– Где ж отца отыскать?! – с отчаянием воскликнул Безсон. – Даже если всех в округе опросить, никто не признается в отцовстве такого чудища.

– По-рафному мошно профить, – улыбнулась беззубо Здислава.

– Отца долго искать, – возразила Дара. – Можно ли как-то усмирить игошу силой? Есть же полынь, она навьих духов отгоняет, заклятия какие, может, знаешь?

Старуха пожала плечами, кутаясь в шерстяной платок.

– Полынь надолго не помошет. Младенфика ведь в подполе факопали?

– А где ж ещё? – печально вздохнул Безсон. – Зима стояла, морозы, похоронили как смогли.

– Он феперь к дому привяфан. Профто так не прогонишь. Имя ему нуфно, инасе всех вас за собой утянет.

Шло время, Дара велела Безсону следить за огнём в печи, поддерживать яркое пламя. Олешка спал крепко. Дара укрыла его, подложила под голову свёрнутое одеяло: подушек в доме не было, а те, что остались от прошлой хозяйки, пришлось выкинуть, так отсырели и прогнили они за долгие годы.

Скоро вернулась Любомила, принесла полынь. Веточка была совсем сухонькая, облетевшая, но Даре и того хватило. Она подпалила полынь, обкурила углы избы, прогоняя навьих духов. Домового тоже потревожил дым, он уполз недовольно за печь. Дара не видела его, лишь слышала шорох. С ней дух не общался, предпочитал Здиславу, что пришла в дом первой.

– Олешка пусть поживёт здесь, – решила Дара. – Пока не избавимся от игоши, нельзя ему возвращаться. Он его первым погубит.

Здислава недовольно заворчала в своём углу.

– А вы за это принесёте нам еды, и побольше. Мука нужна и мясо, – решила Дарина.

Люба и Безсон согнули спины в поклоне, лица у них вытянулись от испуга, оставлять сына с ведьмами было боязно, но возразить они не посмели. Здислава примолкла, довольная сделкой.

– Есть ещё дети в вашем доме?

– Двое старшеньких, – сказала Любомила. – Одному четырнадцатая зима пошла, второму десятая.

– Отведите их к кому из родственников, пусть у них поживут. А мы пока придумаем, как от игоши избавиться.

Когда ушли родители Олешки, Дара закрыла заслонку на печи, присела устало за стол рядом со Здиславой. Смотреть на уродливое злое лицо старухи было неприятно, и Дара разглядывала трещины на потемневших от времени стенах, грязные горшки и миски, полочку в красном углу, где когда-то, верно, стоял сол.

– Существует же способ остановить игошу?

– Имя ему дать, – повторила Здислава, тоже не глядя на Дару. Так они и сидели – чужие друг другу, не враги, но и не друзья.

– Где его отца искать? До весны проищем, пока игоша всю семью сгубит.

Старуха вздохнула громко, тяжело.

– Пуфть мать его и нафовёт.

– Она мертва.

– И шо ф того?

Чёрные брови Дары изогнулись дугой.

– О чём ты?

– Уфнай, где похоронили Ладу, тогда и рафкашу, – велела Здислава. – Фатра как раффветёт, срафу уфнай.

Олешка плакал утром, когда проснулся. Он оказался в доме один с двумя ведьмами, не было рядом никого из родных, и он заливался слезами, не в силах остановиться. Даре пришлось оставить его со Здиславой и бежать в Пяски за матерью. В деревне Даре пришлось побывать впервые. Местные косились на неё и здоровались, будто каждый знал в лицо. На дом Любомилы и Безсона указали неохотно, но с любопытством.

Люба встретила Дару простоволосой, побледневшей и осунувшейся.

– Только недавно прилегли, – пояснила она. – Детишек отводили к золовке.

Дара осторожно, с опаской переступила порог, прислушиваясь.

– Игоша затих после полуночи, верно, святые дни его усмирили, – рассказала хозяйка.

Она принялась собираться, быстро переплела косу, покрыла волосы платком. Безсон заворочался на печи, но не проснулся, и Люба не стала его будить, поспешила к сыну.

Олешка просился пойти с матерью, но Дара не решалась его отпустить.

– Из него много сил вытянуто, – сказала она. – А что, если в деревне игоше будет проще его погубить?

Мальчик жался к Любе, хватаясь за её одежду. Зелёные глазки покраснели от слёз, и Олешка снова начал задыхаться.

– Я же не в свой дом его отведу, а к золовке, – взмолилась, обнимая сына, Любомила.

– Пуфть идёт, – решила Здислава. – Только дом обкури полынью.

Люба закивала, обещая всё исполнить и уже собралась уходить, когда Дара остановила её.

– Мне нужно знать, где Ладу похоронили.

Любомила замерла на пороге, оглянулась на Здиславу, посмотрела также с опаской на Дару.

– А это ещё зачем?

– Игоша привязан к матери. Если совершу обряд над могилой, то смогу получить власть над ним, – как на духу соврала Дара.

Любомила потеребила бахрому платка.

– Пойдём, провожу, – проговорила она, хмурясь.

Снег той зимой был глубокий, мягкий, словно перина. Пусть пасмурным оставалось небо, но дул тёплый ветер первым обещанием нескорой весны. Птицы в перелеске пели, радуясь славной погоде. Дара шла позади Любомилы и Олешки, наблюдала, как мальчик хватался за руку матери, а та ласково перебирала его пальчики.

Кладбище начиналось недалеко от деревни. С тех пор как стали строить белые храмы в старгородском княжестве и сжигать мёртвых перестали, кладбище быстро разрослось. Местные почитали усопших, даже зимой заходили проведать предков, оставляли угощения на их могилах в честь святых дней.

Дара не смотрела по сторонам, поглядывала лишь порой на Олешку и отгоняла прочь мрачные мысли.

С опозданием, покрывшись уже кровавой коркой, пришло осознание и боли, и утраты. Даре странно было думать, что совсем недавно она носила под сердцем ребёнка. Она и не знала об этом, пока его не потеряла. Оттого и боль, и жалость к себе и к невинной душе неродившегося дитя была лишь эхом, лишь тенью того, что стоило ей испытать. Но, смотря на Олешку, на его пшеничные вихры и огромные зелёные глаза, Даре виделось собственное будущее, которое не могло наступить.

– Здесь моя Ладушка, – остановилась Любомила у покрытого снегом холмика.

Вокруг не было других следов, кроме тех, что оставили теперь Дара и её спутники. Лежала Лада далеко от людских глаз, нелегко было найти её могилу среди редких сосен. Заплутаешь, перепутаешь с любой другой. Даже надгробный камень не поставили.

– Она не говорила, как хотела наречь ребёнка?

Люба хлюпнула громко носом.

– Нет, девочка моя всё надеялась от него избавиться.

– А ты не остановила.

– А что ж мне делать оставалось? Это какой же позор на всю семью. Да и мужа у неё не было, а ребёнок – это лишний рот. Мне бы своих прокормить.

Дара не знала, что возразить. Её ждала та же участь, не случись пожара в Совине, не случись жыжа, и Тавруя, и засасывающей пустоты, что тянула силы. Наверное, ей даже повезло в каком-то смысле.

– Иди, мне заговор прочитать особый надо в уединении, – сказала Дара Любомиле.

Женщина недоверчиво на неё покосилась, будто предчувствуя недоброе. Дара – черноволосая, темноглазая, мрачная, словно осенняя ночь – посмотрела в ответ исподлобья. Люба осенила себя священным знамением и пошла прочь. Когда она скрылась из виду, Дара сняла платок с головы и повязала ствол ближайшей осины. Так легче было найти могилу.

Здислава так и не рассказала, где нашла немого мужика в драном тулупе. Он не смотрел никому в глаза, гнул шею в вечном поклоне, жевал впалые обросшие щёки. Даре было мерзко стоять рядом с ним, и она всё норовила отойти подальше. Пах мужик отвратно, но куда больше пугал его вид – изнеможённый, больной. Взгляд у мужика был пустым, словно не осталось в нём ни мысли, ни желания к чему-либо, словно самой жизни в нём не осталось.

Старуха заплатила ему едой, ничего другого у них в избушке и не было. За стол Здислава незнакомца не пустила, велела сесть в углу на лавку, подала миску с пшённой кашей и молока, дала творога и яиц. Дара слушала, как громко чавкал изголодавшийся мужик, но смотреть в его сторону брезговала. Она гадала, откуда он пришёл и отчего выглядел таким образом, думала, что Веся пожалела бы несчастного, поделилась с ним одеждой и даже пригласила на постой. Даре тоже хотелось помочь ему, сказать хоть доброе слово, но один только вид немого заставлял морщиться и отводить взгляд.

Ближе к закату вдвоём они вышли из дома. Мужик тащил с собой лопату. Откуда он её взял, Дара тоже сказать не могла, да и знать не хотела. Было ей о чём побеспокоиться, кроме немого мужика.

Могилу Лады они нашли быстро. Дара сняла с осины свой платок, отряхнула, повязывая на голову.

– Здесь, – махнула она рукой в сторону могилы.

Копал мужик долго. Сначала разгребал снег, потом пробивал обледеневшую землю лопатой, только до того времени, когда совсем стемнело, всё равно не управился.

Дара крутила головой по сторонам, вздрагивала, и всё ей казалось, что кто-то ходил по кладбищу. Не мёртвых она боялась, но живых. Беспокоить упокоенных – страшный грех, непростительный. За такое и простого человека могли забить насмерть, а уж ведьму и подавно. Пока Здислава обереги продавала и наговоры шептала, она была нужна в Пясках, полезна людям, но если бы деревенские узнали, что она с самой смертью зналась…

К счастью, в этот час никто не спешил на кладбище.

Немой выбился из сил, когда лопата пробила прогнившую крышку гроба. Тот был плохенький совсем, дешёвый, за минувший год весь почернел и сломался под весом земли.

Мужик вылез из могильной ямы, рухнул устало на самом краю на снег и уставился на звёздное небо, тяжело дыша.

Дара встала на краю ямы, попыталась разглядеть что-либо в темноте. Спускаться было страшно, мерзко. И к чему ей это? Любомила не поблагодарила бы её, если узнала, как именно ведьма собралась избавиться от игоши. Да и если не узнала бы, то какой будет плата за спасение? Десяток яиц да колбаса? Дара в любом случае продешевила бы.

Ей хотелось узнать, отчего Здислава не осталась в стороне и затеяла всё это, но Дара догадывалась, что старуха не ответит. Впрочем, слуга Мораны вряд ли действовала по доброте душевной.

Ждать дальше было бессмысленно, и Дара осторожно спустилась в могилу. Руки предали её, нога соскользнула, и девушка рухнула на гроб, пробивая крышку пяткой. Дара взвизгнула и сама прикрыла себе рот.

Из-за пазухи она вытащила чародейский хрусталь – единственное богатство, что хранилось у Здиславы. Хрусталю требовалась лишь капля чародейской силы, чтобы ярко засиять синим светом.

Через дыру в крышке гроба белели кости. Дара наклонилась, преодолевая страх. Она попыталась приподнять крышку, но та не поддавалась.

– Дай лопату, – негромко сказала она, задрав голову.

Немой спустил ей лопату, и Дара спрятала хрусталь за пазуху, ударила по крышке сбоку, легко пробивая её насквозь. Дерево затрещало, рассыпалось. Для верности Дара ударила ещё пару раз, расширяя дыру, отставила лопату в сторону и снова достала хрусталь.

Пшеничная коса свадебным венцом лежала на черепе. Чернели пятнами останки плоти. Гниль и тлен облепили Ладу, сожрали половину её лица, сделали уродливой, пугающей. Дара положила хрусталь на крышку гроба. Она старалась не дышать, прикусила губу. Пришлось снова взяться за лопату, ударить пару раз по шее.

Захрустели хрупкие кости.

Дара толком и не помнила, как выбралась из могилы. Мешок с отрубленной головой внутри она отбросила в сторону на снег и долго стояла на четвереньках, опираясь на дрожащие руки. Немой мужик задумчиво разглядывал её, пока не поднялся на ноги, вытащил лопату из ямы и принялся закапывать могилу.

На небе не было ни облачка, и Дара молилась, чтобы пошёл снег и замёл следы их преступления.

Немой в ту ночь остался ночевать в их доме, Здислава кинула ему тюфяк на пол, налила брусничной настойки на самогоне, и мужик заснул крепким сном. Дара долго не могла прийти в себя, и тогда Здислава, хихикая, налила настойки и ей. Дара выпила, морщась, попросила ещё. И только после, когда тело налилось теплом и усталостью, смогла погрузиться в сон.

Дара выросла на мельнице, где вставали рано и принимались тут же за работу, но почти впервые она проспала до полудня, а когда открыла глаза, немой мужик уже ушёл неизвестно куда.

Здислава сидела за столом, глядела в крохотное мутное окошко. У неё на коленях, словно пригревшийся кот, лежал череп. Не осталось на нём ни девичьей длинной косы, ни кусков плоти. Кости белели, словно жемчужина.

Старуха покосилась на Дару, погладила череп по лбу.

– Носью пойдёфь к игофе, – сказала она то ли Даре, то ли черепу. – Пора матери своё дитя наресь семным именем.

Глава 12

Рдзения, Совин

543 г. от Золотого Рассвета, конец месяца грудня

Город горел ещё два дня, и две ночи подряд Милош не мог заснуть, задыхаясь от дыма и гари. Он метался по холодной постели, обложенный влажными простынями, но уже спустя пару лучин простыни вновь становились сухими, и казалось, что даже от них пахло гарью.

Старая служанка молчаливо меняла бельё, обтирала юношеское тело и накладывала повязки на рану. Милош плохо помнил, что он говорил и говорил ли вообще, но когда на третье утро пришёл в себя и попытался встать, то Щенсна сказала:

– Лежи, чародей, – и уверенно положила руки ему на плечи, заставляя вернуться в постель.

Милош посмотрел на старуху во все глаза, узнавая служанку Венцеславы.

– Она рассказала? – спросил он, облизывая сухие губы.

Медленно, словно донёсшееся издалека эхо, пришло осознание, что раз Щенсна прознала о его даре, то придётся бежать, спасаться. Только как, если сил у него нет? Но прежде чем Милош успел что-либо предпринять, служанка улыбнулась, отчего старческое лицо стало морщинистым, словно печёное яблоко.

– Она. Да и ты во сне всё шептал, и раны у тебя светились. А ещё вот это тебя выдаёт, – Щенсна взяла сухими грубоватыми пальцами перо, что висело на груди Милоша. – Я достаточно стара, чтобы помнить, кто и зачем всё время носит перья птиц да шкуры зверей при себе.

Милоша пробил озноб, и он попытался вытащить из-под себя влажную простыню, но слабые руки его не слушались. Служанка ловко заменила простыню на новую, сухую, укрыла стёганым одеялом. Милош натянул его до самого носа, упал на подушки и закрыл глаза.

– И до сих пор не сдала? – спросил он со странной отрешённостью.

– Раз госпожа велит выхаживать, значит, моё дело маленькое – выполнять и не спрашивать.

Щенсна шуршала простынями, вынося их из спальни, после звенела склянками, гремела мисками. От каждого звука в глазах сверкало и по голове точно били молотом. Милош молча злился, прячась под одеялом, но никак не мог найти в себе сил, чтобы накричать на служанку. А когда шум вдруг затих и Милош открыл глаза, стало уже совсем темно и наступила мёртвая тишина.

– Пи-и-ить, – прохрипел он.

Тут же возле изголовья оказалась Щенсна, поднесла плошку с водой к губам.

В комнате сильно пахло воском от сожжённых свечей, но свет уже не горел. Милош жадно выпил всю воду и вновь рухнул на кровать таким обессиленным, словно обежал весь Совин.

– Что?.. – только и выдавил он.

– Что с госпожой? – догадалась Щенсна. – Лучше она, лучше. Первое время всё слёзы лила, все глазоньки свои лазурные выплакала, а теперь лучше, и ребёночек её в порядке.

Уж последнему Милош точно не обрадовался.

– Она хоть и слабая совсем была, еле душа в теле держалась, а сразу велела мне тебя отыскать и сберечь. Дворовые мальчишки весь город обыскали, нашли тебя недалеко от Торговой площади бездыханным.

Милош не мог разглядеть в темноте Щенсну, но слышать рядом человеческий мягкий голос было приятно, и на сердце делалось спокойнее.

– А… огонь?

– Прогорел весь, слава Создателю и Константину-каменолому, – вздохнула Щенсна. – Два дня пылало, чуть до замка не добралось, но уберёг бог. Самое страшное пожарище в центре было, но оно будто само собой потухло, а вот остальной город долго ещё горел. Но предместья не тронуло, там теперь народу тьма-тьмущая. Все, кто выжил, туда ушли, в городе камня на камне не осталось. Пусть Охотники навьих духов и побороли, но огонь-то к тому времени уже пылал повсюду, как его остановишь? А предместья только городские стены и спасли.

Значит, он не справился. Он не остановил пожар, только замедлил его.

Щенсна долго ещё причитала и вздыхала, оплакивала смерти и радовалась, что на королевском замке по-прежнему лежала защита от тварей Нави.

– А в городе-то нечисти теперь полным-полно. И Охотники целыми днями там бродят, ищут духов и колдунов, кого найдут – сразу убивают.

Милош то и дело проваливался в дрёму, и во сне виделось, как меч Охотника пронзал его снова и снова.

И когда поутру он проснулся с удивительно ясной головой, то тут же нащупал на груди соколиное перо, вскочил с постели, роняя одеяло, и кинулся к окну. Щенсна схватила Милоша за руки, пытаясь остановить.

– Куда, куда ты? Живот шит-перешит. Куда?!

Но Милош уже обращался, пусть и кружилась голова, пусть и сил едва хватило на это обращение.

Старая служанка смотрела в окно вслед соколу и тяжело вздыхала.

– Пропадёт, – повторяла она.

Но на закате сокол вернулся.

Когда Ежи очнулся, то подумал вначале, что попал в царство мёртвых – вокруг было темно и холодно, пахло дымом, и издалека доносился страшный гул.

Где-то немыслимо высоко бледнело пятно. Ежи лежал на спине, разглядывал это пятно, земля под ним была ледяной, а в голове мысли путались, перескакивали с одной на другую.

Он умер. Вокруг – снежная пустошь, над которой никогда не восходит солнце, – так описывали царство мёртвых Пресветлые Братья, и теперь Ежи видел, что они оказались правы. Только отчего пахло дымом? Отчего не зимний ветер выл в ушах, а рёв огня и человеческий плач?

«То стенают души мёртвых», – отстранённо, без страха подумал Ежи.

Пронзительный жуткий визг оглушил его. Ежи скрутился на полу, закрывая уши руками.

– На, – его слегка пнули в бок.

На пол рядом что-то упало. Ежи заозирался в темноте и увидел горящий свет в стороне и чёрный силуэт.

– Я умер? – спросил он.

Новый вопль сотряс всё вокруг, и свет померк.

«Банши, – вспомнил Ежи рассказы о лойтурских духах. – Дева, что оглушает своим воплем. Верно, это она».

Долго он лежал, вслушивался в тишину и боялся пошевелиться. Тело бил озноб, Ежи скрутился в комок, но никак не мог согреться. На лбу выступила испарина. Его лихорадило. Не сразу он вспомнил, что рядом с ним что-то упало, пошарил рукой рядом и стал изучать вещицу вслепую, на ощупь. Пальцы коснулись шерстяной материи. В руках у Ежи оказалось одеяло, и это было так чудно, так странно, что Ежи долго не мог понять, зачем оно ему. Отчего тень в царстве мёртвых поделилась с ним одеялом?

Ежи укрылся с головой, прижал к груди ноги и долго лежал, не шевелясь и всё пытаясь согреться, слушая далёкие вопли душ и думая, что его ждут такие же муки.

А когда в третий раз закричала банши, Ежи распахнул глаза и подскочил на месте как ошпаренный.

Тусклый свет из окошка под самым потолком освещал узкую камеру, а за спиной Ежи у приоткрытой двери стоял невысокий мужик в поддоспешнике без кольчуги. На боку с ремня свисал топорик.

– Я не умер? – повторил глупо Ежи.

Мужик поставил на пол деревянную миску и вышел. Дверь за ним закрылась с оглушительным скрипом, заскрежетал ключ в замочной скважине, и Ежи снова остался один.

Чудовищный вопль банши оказался всего лишь скрипом ржавых петель. Ледяная земля – каменным полом, а светлое пятно – крохотным оконцем у самого потолка.

Ежи угодил в темницу.

Он заглянул в миску, разглядывая с отвращением мутную жижу, в которой плавала морковь, зачерпнул ложкой. Похлёбка оказалась холодной, а пахла и вовсе мерзко, и Ежи с отвращением отставил миску в сторону.

Скоро невыносимо сильно захотелось есть, Ежи надеялся, что к ужину принесут что-нибудь получше, но ужин не принесли вовсе. На следующее утро вновь пришёл тот же мужик, увидел полную миску похлёбки и не стал её забирать.

– Почему меня тут держат? – спросил Ежи.

Мужик не ответил, скрылся за дверью, и Ежи подскочил, прижимаясь ртом к замочной скважине.

– Что со мной сделают?

В тот день его оставили без ответа и, что было куда обиднее, без обеда. Похлёбка протухла, и Ежи вылил её в окно, едва дотянувшись до проёма.

А на следующее утро к нему в камеру зашёл уже другой человек – высокий бугай с бычьей шеей. Он оглядел Ежи без всякого интереса и сказал:

– Тебя к себе требуют.

– Кто? – голос предал Ежи, издав мышиный писк.

– Кто надо, – огрызнулся мужчина. – Вставай.

Ослабевший и голодный Ежи едва передвигал ногами, его мутило, и пару раз он спотыкался и чуть не упал. Здоровяк каждый раз хватал его за шкирку и встряхивал, как щенка.

В тёмных коридорах было мало света, и среди серых стен с трудом получалось разглядеть не то что дверь, но даже поворот. Но здоровяк легко понимал, куда идти. Он остановился, толкнул рукой тёмную дверь и втолкнул Ежи внутрь.

– Юродивого привёл, – буркнул бугай и захлопнул с силой дверь позади Ежи.

Напротив стояла криво сложенная печурка, у стены крепкий деревянный стол и пара стульев. За столом сидел незнакомец, разглядывал внимательно Ежи.

Короткие крепкие пальцы отбивали по столу беспокойную дробь, блёклые серые глаза пронзали насквозь, в самую душу заглядывали, и Ежи прятал взгляд, будто боялся, что его душу заберут, вырвут из тела. Само тело уже заперли в темнице, оно теперь ему, считай, и не принадлежало, так хоть душу Ежи пытался уберечь.

– Садись, – велел незнакомец.

Ежи огляделся растерянно и доплёлся до свободного стула, сел.

– Твоё? – мозолистые пальцы за верёвку вытащили из ящика совиный оберег и золотой сол.

Отрицать очевидное было глупо. И то и другое было надето на Ежи, когда он попал в темницу.

– Моё, – Ежи нерешительно протянул руку, но остановился, осмелился взглянуть в испытующие серые глаза. – Можно?

Мужчина втянул щёки, посмотрел, не мигая.

– Можно, – выдавил он.

Ежи повязал верёвку на шею, спрятал и оберег, и сол под рубаху.

– Ты юродивый? – спросил вдруг незнакомец.

Распахнув в удивлении глаза, Ежи впервые прямо посмотрел на мужчину.

– Нет, – выговорил он, сам в том засомневавшись. – А могу быть?

– Говорят, странные вещи ты у тюремщика спрашивал.

– А-а-а, это, – опустил голову Ежи. – Я подумал, что умер.

Мужчина негромко засмеялся, смех его будто рождался и умирал где-то глубоко у него в груди, звучал как песня старого дуба.

– Раз ты не юродивый, то знаешь, что за колдовство казнят?

– Я не колдовал никогда, – негромко проговорил Ежи.

– А совиный оберег откуда?

– Нашёл.

– Ну-ну, нашёл. И господина своего где-то нашёл, а так ни сном ни духом не знал, что он чародей?

Ежи прикусил губу и хлюпнул носом. Из носа текли сопли, и хотелось чихнуть. А ещё отчего-то было не страшно, хоть судьба его казалась предрешена. Ежи казнят или отправят на каторгу в Лойтурию, ему не увидеть больше матери, не услышать звонкого смеха Веси, не поговорить с Милошем. Но в мрачной темнице совинского замка Ежи вдруг растерял весь свой страх, только отчаяние, только пустота в нём остались, они зияли чёрными дырами в груди. Быть может, в ночь пожара он всё-таки умер.

– Что ты от меня хочешь? – посмотрел он на мужчину исподлобья. – Чтобы я признался, что виновен? Я не колдовал, но для остальных всё равно виновен. Так что?

– Хочу, чтобы ты рассказал о лесной ведьме.

Глупая надежда кольнула сердце и тут же сгинула. Расскажет Ежи всё, что знает, но разве после этого его отпустят? Нет, его отправят на Холодную гору или вовсе оставят гнить в темнице.

– А что рассказывать?

Обветренная ладонь легко постучала по столешнице пару раз. Мужчина цокнул языком, в серебряных глазах мелькнула насмешка.

– Всё с начала рассказывай, с того самого момента, как вы с этим Милошем встретили её в Ратиславии.

Ежи посмотрел на мужчину с отчаянием. Если бы он отказался говорить, так его стали бы пытать, и он всё равно выложил бы всё, что знал, а то и больше. Так к чему было отпираться?

И Ежи рассказал, как всё случилось: о Милоше и Стжежимире, о своём пути в Ратиславию, об ограблении фарадалов, о мельнице в Заречье и о проклятии ведьмы, о встрече с Охотниками и жизни в Гняздеце. Даже о том, как Вороны расправились с Охотниками, Ежи не утаил. И когда он рассказал, как у дома королевского целителя нашли мёртвых ратиславцев, а вскоре уже другие ратиславцы стали угрожать самому Ежи расправой, сероглазый довольно улыбнулся.

– Вот, значит, как, – пробормотал он себе под нос и добавил громче: – Толстяк, принеси пожрать! На двоих!

Ежи запнулся, уставился в изумлении на дознавателя. Что особенного тот услышал, что вдруг подобрел?

В животе заурчало, и Ежи обхватил себя руками, попытался безуспешно заглушить звуки. Сероглазый улыбнулся криво.

– Раз такой голодный, то чего голодовку объявил?

– Я не объявлял.

– Тогда чего не жрал?

– Так дрянь давали, – растерянно пожал плечами Ежи.

Мужчина рассмеялся, провёл рукой по короткому ёжику пепельных волос, тронутых сединой.

Зашёл Толстяк – тот самый здоровяк, что привёл Ежи на допрос. Набычившись, словно готовясь к драке, он подошёл к столу и сердито поставил две деревянные миски на стол. Те грохнулись со стуком, из одной вывалилась ложка, на стол расплескалась горячая похлёбка.

– Курвин ты сын! – рявкнул дознаватель. – В корчме так будешь забулдыгам подавать, когда я тебя взашей выгоню. Тряпку принеси. И хлеба. Живо!

Сероглазый был вдвое меньше Толстяка, но здоровяк снёс оскорбления молча и поторопился прочь. Он быстро вернулся с грязной рваной тряпкой, протёр стол, ушёл снова и принёс хлеба, тот пах столь чудесно, что у Ежи разум помутился.

– Что ещё? – пробубнил Толстяк.

– Ступай, – велел дознаватель. – А ты угощайся, Ежи. Угощайся.

Ежи нерешительно пододвинул к себе миску, пробормотал слова благодарности. Он схватил чуть дрожащими пальцами ложку, набрал в неё похлёбки и уже поднёс ко рту, когда его остановил голос:

– Нехорошо как-то обедать вместе, когда ты моего имени не знаешь.

Ежи уставился на мужчину со страхом, не решаясь глотнуть похлёбки и чувствуя, как слюна собирается во рту.

– Меня звать Гжегож, – представился сероглазый. – Но ты ешь, ешь, Ежи. Не бойся. – Наблюдая за ним пытливо, Гжегож отломил ломоть хлеба, протянул. – И расскажи, как начался пожар.

Весь день сокол парил над чёрным полем уничтоженного города. Всё вокруг – уголь и зола, а меж них копошатся, словно крысы, люди, рыщут в поисках уцелевших ценностей.

Городские стены больше не были клеткой для оборотня, но в ночь пожара они остановили огонь. Предместья остались невредимы, и старое здание, в котором располагалась курильня, тоже выстояло. Сокол долго кружил над ней, заглядывал в окна. Впервые Милош пожалел, что обращался хищной птицей, а не невзрачным голубем. Сокол привлекал внимание, и чумазые мальчишки, выглядывавшие из окон, тыкали в него пальцами.

В курильне поселились погорельцы, и среди них Милош не увидел ни одного знакомого лица. Быть может, стражники разогнали всех и, значит, забрали товар и деньги.

Северный ветер играл с соколом, подгонял вперёд, и Милош парил над предместьями, изучая людные улочки. Суровой зимой в сгоревшем городе оставаться опасно, и потому от столицы потянулись длинные обозы с повозками тех, кому было что увезти с собой, побрели понуро те, кому нечем было даже укрыться от мороза. Большинство шло на запад к граду Твердову, некоторые к деревням на юг, и только единицы перебирались по заледеневшей Модре на восток, в ратиславские земли. Совин умирал.

Сокол взмыл выше к угрюмым тучам, оглядел чёрные пятна лесов и белые проплешины заснеженных полей. То ли чародейским чутьём своим, то ли соколиным взором он увидел золотые всполохи. В ночь пожара Совин заполонили навьи духи, но к четвёртому дню почти всех прогнали прочь мечи Охотников.

Весь день Милош летал над предместьями, но сколько ни всматривался в силуэты людей, не мог распознать среди них ни одного знакомого. Где искать Стжежимира, Ежи, Весю? Пережила ли пожар Дара?

Чем ниже опускалось солнце, тем сильнее злился мороз. Сокол был голоден и изнурён. Над полем из золы и угля возвышался королевский замок, манил обещанием тепла и горячего ужина, и Милош сдался, возвращаясь к знакомому окошку королевского замка.

Здесь, высоко над землёй, защита Охотников слабела, и сокол свободно проник внутрь.

Щенсны не нашлось в покоях, но створка окна была оставлена приоткрытой. Всё тепло выдуло из комнаты, едва тлели угли в камине. Сокол спрыгнул с узкого подоконника на пол и долго, мучительно обращался в человека, бил когтями по полу, впивался когтями в ладони.

Не сразу вернулось сознание, помрачённое болью. Милош лежал на холодном полу, вцепившись рукой в бахрому беязехирского ковра, когда на голые плечи набросили шерстяной платок.

От шеи вниз по позвоночнику пробежали нежные пальцы.

– Господин, – позвал женский голос.

Милош подскочил как ужаленный, платок слетел на пол. Юная девушка в простом сером платье смотрела на него во все глаза, смотрела жадно, бесстыдно, но, будто вспомнив о приличиях, вдруг покраснела и опустила взгляд.

– Прости, господин, я не хотела напугать, – проговорила она, смущённо улыбаясь. Румянец очень шёл её круглому хорошенькому личику.

– Кто ты? – Милош поднялся, прошёл к кровати, на которой лежали его порты, присел, одеваясь.

– Ты не помнишь меня? – девушка осталась стоять к нему спиной. – Меня зовут Агнешка, я помогла тебе, когда ты был ранен. В доме госпожи Венцеславы в день пожара.

Милош смутно помнил, как его, раненного, кто-то довёл до дома королевского целителя, но, кажется, тогда ему и вправду помогли служанки Венцеславы.

– Почему ты здесь?

– Щенсну позвала госпожа, а мне велели поухаживать за тобой, – Агнешка обернулась через плечо, обвела Милоша быстрым взглядом с головы до пят. Он сидел на кровати в одних портах, волосы были взъерошены, на голой груди болталось соколиное перо. Повязки слетели с Милоша, когда он обращался соколом, и едва зарубцевавшаяся рана алела теперь на боку. Сам юноша был бледен от усталости и холода.

– Вот же Щенсна невнимательная, чуть не заморозила тебя, – ахнула Агнешка и поспешила захлопнуть окно. – Сейчас я разведу огонь пожарче.

– Да, – согласился Милош. – Пожарче.

Голос стал тихим, хрипловатым с мороза. Агнешка бросила на Милоша лукавый взгляд, улыбнулась чему-то.

Милош забрался под одеяло, следя краем глаза за девушкой. Та нанесла поленьев, положила их в камин и поворошила кочергой. Огонь разгорелся быстро, весело запел, кусая дерево. Милош ждал, когда пламя станет ярче. Ему нужны были силы.

Щенсна пусть и была верной служанкой, но дурной целительницей. Лечение без чар занимало немало времени. Обычным путём не скоро зажили бы полученные раны, не скоро вернулись бы к Милошу силы, а ждать он больше не мог. Нужно было найти Стжежимира и Ежи, Дару и Весю, нужно было защитить их от Охотников, если было ещё не поздно.

Медленно комната наполнялась теплом. В окно забил ветер, поднялась снежная буря. Агнешка задёрнула тяжёлые синие завесы, зажгла свечи. Милош наблюдал за служанкой от скуки, любовался её яркими розовыми губами, блестящим весельем в глазах. Агнешка пылала жизнью, ярче, чем огонь в камине, и северный ветер всё сильнее зверел, неистово бился в окно, словно почуяв девичий жар и желая забрать его себе.

Всё чаще взгляд Милоша скользил по талии Агнешки, по пышной груди, скрытой простым шерстяным платьем, по белой шее.

Служанка присела рядом на край кровати, держа в руках тарелку с тушёной говядиной и запечённым картофелем. Милош взял тарелку, принялся есть жадно, быстро.

– Я могу помочь перевязать раны, нужно наложить свежие повязки, – предложила Агнешка, когда Милош доел.

Пламя в камине горело жарко, но куда жарче полыхала Агнешка. И сидела она искусительно близко.

Милош откинул одеяло в сторону. Снадобья, что использовала Щенсна, стояли на столике возле таза с водой. Агнешка долго рассматривала горшочки с мазями, нюхала, пытаясь разобраться, что к чему, и Милош начал раздражаться.

– Принеси всё сюда, – велел он нетерпеливо.

Агнешка прихватила с собой горшочки и заготовленные белые ленты для повязки, поставила на столик возле кровати. Милош осмотрел мази, отметил недовольно, что ни одна из них не была по-настоящему годной. Если бы только добраться до запасов Стжежимира… Милош взял немного пахучей мази на палец и замер. Он по-прежнему думал о доме, как если бы огонь его не коснулся. Но ранее днём он видел, что пожар почти целиком уничтожил улицу Королевских Мастеров, от зданий остались лишь каменные скелеты.

– Эта. – Он протянул Агнешке горшок, и она принялась обрабатывать рану. Девичьи пальцы двигались осторожно, ласково и часто вовсе не там, где багровел широкий шрам. Ноготки задевали впалый живот Милоша, рисовали узор ниже, к поясу порт, куда убегала дорожка золотистых волос.

Милош изучал маленький вздёрнутый носик девушки и ямочки на щеках, светлые кудряшки, выбивавшиеся из причёски.

– Поцелуй меня, – попросил он.

Агнешка вспыхнула багрянцем, глаза её расширились от предвкушения. Она хотела было поиграть в скромницу, губки уже раскрылись, чтобы пролепетать что-то, что было положено говорить в таких случаях, но Милош перебил её:

– Ну же, ты же хочешь.

Она выпрямилась, держа в руках горшочек. Пальцы её были в мази, и Агнешка медленно вытерла руки чистой тряпицей. Она подсела ближе, наклонилась, прижимаясь грудью, коснулась едва ощутимо губами, пробуя на вкус. Милош лежал неподвижно, как хищник, что боится спугнуть жертву. Но девушка сладко простонала и сама прижалась сильнее, коснулась язычком его, и Милош ответил на поцелуй с жаждой путника, что нашёл в пустыне колодец.

Агнешка ахнула, прильнула ещё ближе. Милош тихо зашипел, подминая её под себя. Руки девушки обвились вокруг его шеи, она прикрыла глаза в наслаждении, и Милош углубил поцелуй, запустил пальцы в причёску, распустил светлые кудри. Ноги Агнешки обвились вокруг его, и Милош наконец ухватился за тонкую нить, потянул силы. Девушка под ним застонала от накатившей слабости. Слишком грубо, слишком резко. Милош ослабил хватку, отвлекая Агнешку поцелуями.

«Ты уж прости».

Ему нужны были силы, а она оказалась готова отдать себя целиком. Пусть иначе, но он её возьмёт. А после, быть может, быть может… она была хороша.

Силы возвращались к нему, тело наливалось жизнью, и рану на боку перестало дёргать.

Хлопнула дверь позади.

– Ах ты бесстыдница!

Милош обернулся, улыбнулся ошалело.

– Не ругай её, Щенсна, – хохотнул он весело.

Агнешка вскочила с кровати, поправляя платье, пытаясь прибрать распущенные волосы.

А Милош замер, заметив, что позади Щенсны стояла другая женщина. Отблески пламени золотом сверкали в её волосах, белые руки были смиренно сложены на животе. Она прошла неспешно к камину, даже не взглянула на растерявшуюся Агнешку. Служанка забормотала извинения, склоняя спину перед госпожой, но Венцеслава будто и не заметила её.

– Поди прочь, – рявкнула на Агнешку Щенсна и грубо выставила девушку за дверь. Служанка шаталась, держась за голову. Милоша едва ощутимо кольнула совесть. Он взял слишком много, пожадничал, зато к нему самому вернулись силы.

– Вот же срам! – возмутилась Щенсна. – Совсем бесстыдная девка. Прослышала, что господин Милош здесь, и пробралась, пока меня не было.

– Ты чувствуешь себя лучше? – Венцеслава села в кресло у огня спиной к Милошу, и он не смог разглядеть её лица, но голос прозвучал холодно, словно звонкий ручей ранней весной.

– Да, спасибо за твою заботу, – усмехнулся он уже безрадостно. – И я счастлив видеть, что ты тоже в порядке.

Он поднялся с постели и хотел подойти к камину как был, в одних портах, но Щенсна преградила ему путь, протянула длинный халат. Милош поспешно накинул его, запахнул и сел в кресло напротив Венцеславы.

– Ты голоден?

– Агнешка меня покормила.

– Не сомневаюсь, что она утолила твой голод, – хмыкнула Венцеслава.

Милош удивлённо вскинул брови. Ему было немыслимо хорошо впервые за долгие дни, несмотря на то что долгожданная встреча отдавала горечью.

– Щенсна, милая, принеси тёплого молока, – попросила Венцеслава.

Старуха, словно сторожевой пёс, стояла возле своей госпожи и не сразу подчинилась, Венцеславе пришлось повторить приказ.

Щенсна оглядывалась, покидая комнату.

Звонко хрустнуло полено в камине, повалилось, и огонь зашипел, посыпали вверх искры. Венцеслава посмотрела на пламя, прекрасное её лицо осталось неподвижным, равнодушным.

Её молчание было худшей пыткой.

– Спасибо, – произнёс Милош, надеясь, что Венцеслава наконец на него взглянет. – Ты снова спасла мне жизнь.

– А не должна была. Ведь ты разрушил мою, – вдруг вспыхнула она в ответ. И это тоже было ново. Прежде Белая Лебёдушка не позволяла себе гневаться.

Милош наклонился вперёд, пытаясь коснуться тонких пальчиков Венцеславы, но она отдёрнула руку, поджала недовольно губы.

– У меня не было выбора, родная, ты же знаешь, – прошептал Милош. – Он бы убил меня. Но видишь, как всё обернулось. Мы здесь…

– А мой муж в темнице!

В глазах её блеснули слёзы. Неужто она плакала по лойтурцу?

– Так это и к лучшему. Я ведь понимаю, твой отец заставил тебя выйти за Идульфа, но теперь ты будешь свободна от него. Я устрою так, что тебя помилуют, и если хочешь, мы уедем из Совина. У меня есть деньги, достаточно денег, и я добуду ещё. Ты ни в чём не будешь нуждаться.

Венцеслава больше не отводила взгляд, и это напугало Милоша куда больше её холодности.

– О чём ты говоришь, Милош? – произнесла она еле слышно. – Как я могу оставить мужа?

– Но ты же…

Милош не находил слов, как не мог и найти объяснения поступкам Венцеславы.

– Ты же не сама согласилась выйти за него.

– Я говорила тебе, что считаю Идульфа достойным человеком и лучшим мужем. Разве могла я пожелать более знатного и богатого супруга? Выше него только принц, но видят боги, ни одна девушка по своей воле не пошла бы за Карла. А теперь мой муж в темнице, и его вот-вот казнят, а я ношу под сердцем его ребёнка, и принц Карл…

Её передёрнуло от отвращения. Венцеслава обхватила себя руками, вжимаясь в спинку кресла.

– Мне кажется, он вспомнил…

Милош не мог, не желал осознать всего сказанного, не мог принять всей правды, поэтому спросил только о последнем:

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я вижу, как он смотрит, потому что… Он навещал меня все эти дни. Каждый день. Говорит, что рад видеть меня снова в замке. Я надеялась, что уж в доме мужа он меня не достанет, но теперь мне некуда бежать.

По щекам потекли слёзы, и Венцеслава попыталась их скрыть, спрятала лицо за ладонями. Милош упал на колени рядом с её креслом, бережно отвёл руки от лица, заглянул в любимые глаза.

– Убежим вместе, – попросил он снова.

Венцеслава провела пальцем по его щеке, коснулась губ и улыбнулась печально.

– Милый, ты же понимаешь, что это невозможно?

Скрипнула дверь, вернулась Щенсна.

– Святой Константин! – воскликнула она. – Что случилось, госпожа?

– Я дурно себя чувствую. – Венцеслава высвободила ладони из рук Милоша, поднялась из кресла. Юноша так и остался сидеть у её ног. – Щенсна, милая, проводи меня в покои, а после вернись позаботиться о госте. Доброй ночи, Милош.

Щенсна вернулась скоро, помогла перевязать раны, подивилась, как быстро они заживали, поставила заслонку у камина. В спальне стало совсем темно, в окно прорывался ветер, злился, рычал, скулил голодным зверем, завывал одиноко. Сокол не мог спеть эту песню вместе с ветром.

Толстяк долго гремел ключами и ругался.

– Пустошь тебя поглоти, – бормотал он за дверью, пытаясь подобрать ключ.

Наконец гнусаво заворчал замок, и дверь открылась.

– Юродивый, тебя зовут, – сказал Толстяк.

Ежи уже стоял напротив двери, готовый к встрече. Грязные волосы он зализал ладонью, отряхнул мятую одежду, но всё равно выглядел немногим лучше прежнего. Минула седмица с тех пор, как он выходил из темницы, и все семь дней Ежи не перекинулся ни с кем и парой слов. Каждое утро приходил тюремщик, оставлял скудный завтрак и молча уходил. Он ни разу не ответил на расспросы Ежи, но, надо признать, похлёбку стал приносить посвежее, а пару раз давал вдобавок луковицу или кусок хлеба.

Гжегож встретил Ежи всё в той же комнате, только на этот раз на столе ждал завтрак: яйца, жареная репа с грибами и ржаной хлеб. Ежи замер в нерешительности, не веря собственному счастью. Неужели он мог всё это съесть?

Толстяку пришлось подтолкнуть его в спину.

– Шевелись, – буркнул он и захлопнул дверь.

– Доброе утро, Ежи, – улыбнулся Гжегож. Улыбка у него была неприятная и будто ему самому непривычная. – Прошу, угощайся.

Пусть и говорили, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Ежи мало тогда об этом задумывался. Он и присесть не успел, как тут же схватил ложку, зачерпнул ей репу так, чтобы захватить побольше грибов, и засунул в рот, едва не застонав от удовольствия.

Ежи придвинул поближе к себе деревянную миску и принялся жадно есть, почти не жуя. Горица за такое хлёстко бы ударила его полотенцем по рукам, но он не мог теперь сдержаться и ел торопливо, не останавливаясь, пока не проглотил последний яичный белок и хлебные крошки.

Гжегож сидел напротив, наблюдал за ним молча, но на тяжёлый взгляд мужчины Ежи старался не обращать внимания.

– Сыт? – спросил дознаватель, когда на столе не осталось ничего съестного.

Ежи улыбнулся дурно, глупо, а его живот заурчал в ответ.

– Что ж, тогда давай прогуляемся, Ежи, – предложил Гжегож, поднимаясь из-за стола. Он снял со спинки стула тёплый плащ на меху, накинул его на плечи и кинул другой, уже из простой шерсти пленнику. – Хочу показать тебе кое-что.

Ежи молча оделся.

Гжегож вышел из комнаты, и Толстяк тут же подскочил со стула, что стоял снаружи у двери.

– Отвести его обратно?

– Нет, он пойдёт со мной.

Толстяк растерянно перевёл взгляд на Ежи.

– А…

– А ты оставайся тут.

Гжегож уверенно шёл по тёмным проходам темницы, он хорошо знал каждый поворот. Мужчина был невысокий, но крепкий, подвижный. Он не носил с собой оружия – того, которое было на виду. Ежи следовал за дознавателем, наблюдал, изучал его движения – ловкие, быстрые. Долговязому Ежи порой мешали собственные руки и ноги, он не смог бы двигаться так легко.

Они завернули за очередной угол и начали подниматься по лестнице, прошли пару постов, стражники пропустили их без вопросов.

Ступени убегали далеко вперёд, заворачивали в сторону, уводя куда-то наверх, но на одном из пролётов Гжегож толкнул боковую дверь и вышел наружу. Ежи поспешил за ним, пригибаясь в низком проходе, и зажмурился, ослеплённый светом.

Всё вокруг было пронзительно-белым, и Ежи долго щурился, крутился слепо по сторонам, как крот, заново привыкая к дневному свету. Гжегож стоял рядом, ждал.

Постепенно затянутое облаками серое небо и белый снег под ногами перестали казаться такими яркими. Ежи огляделся, изучая небольшой дворик, окружённый каменной стеной. Они находились в королевском замке. Вот где всё это время провёл Ежи. Его пленили люди короля!

– Идём, – позвал Гжегож.

Он чуть сутулился, смотрел по сторонам исподлобья – совсем как Ежи, и это сходство показалось странным.

В проходах редко встречались стражники и слуги, они бросали короткий взгляд на Гжегожа и его спутника, здоровались сухо, но с уважением и спешили пройти дальше. И только тогда Ежи задумался, кем на самом деле был Гжегож. Он служил королю, без сомнения, но какова была его роль при дворе? Поначалу Ежи принял Гжегожа за простого тюремщика, но тюремщик не стал бы угощать Ежи завтраком, не вывел бы из темницы в город. Тюремщик пытал бы пленника, а после отправил на казнь. И неясно было, как Гжегож нашёл Ежи в день пожара в той немыслимой толкучке, что началась в Совине. И зачем он его искал?

Вильнула узкая улочка, и Гжегож нырнул за поворот. Он не оборачивался, зная наверняка, что Ежи шёл следом. Кончилась замковая стена, и открылся вид на город, на редкие уцелевшие дома возле королевского замка и выгоревшую дотла Звериную тропу.

Ежи застыл на месте, разглядывая обескровленный город, пытаясь узнать в обугленных развалинах родной Совин.

– Это…

– Это сделала лесная ведьма, – Гжегож наконец обернулся, изучая внимательно лицо Ежи, наслаждаясь его потрясением. – Идём, я покажу тебе кое-что.

Они пошли будто по кладбищу, только вместо надгробных камней на них смотрели оконными дырами покинутые дома. Снег под ногами смешался с золой, стал серым, как небо над головой.

– Как это случилось? Я помню, что в Забытом переулке был огненный дух, но дальше… всё так смешалось.

– Я не слишком разбираюсь в этих духах, там сам леший в них ногу сломит, но Охотники называют эту дрянь, которая всё спалила, жыжем, – стреляя глазами по сторонам, сказал Гжегож. – Судя по всему, лесная ведьма пробила защиту в городской стене и привела жыжа по подземным ходам, а остальные духи осмелели и потащились следом. Обычно эти твари боятся Охотников и держатся подальше от предместий, но тут как с цепи сорвались. Всё благодаря твоей ратиславской подружке.

– Она мне не подружка, – почти обиженно пробубнил Ежи.

– Да плевать. Ты с ней якшался, она тебе доверяет, и… О, почти пришли. В общем, смотри, какой ещё подарок она нам оставила.

Впереди из-за покорёженных домов выглядывал чёрный от золы камень: высокий – человеку по пояс, круглый, гладкий. Ежи вглядывался в камень, но никак не мог разглядеть ничего особенного. Он сделал шаг вперёд, но Гжегож удержал его на месте.

– Отсюда смотри. С той стороны нельзя подходить – умрёшь.

– Что это?

– Ты мне расскажи, – рассердился Гжегож. – Ведьма прокляла камень, который стоял у дома Пшемыслава Толстяка, и он теперь убивает всех, кто подходит с другой стороны. Не ссы, отсюда смотреть безопасно, но обходить его я бы не советовал.

Ежи обернулся к камню, наконец узнавая и каменную морду, и знакомую улочку, и родной дом, где над дверью болтался чёрный от сажи знак, и только зная наверняка, что раньше там было написано, можно было теперь разобрать: «Королевский целитель Стжежимир».

Глава 13

Ух, Ух!

Солом’яний дух, дух!

Мене мати породила,

Нехрещену положила.

«Причинна», Тарас Шевченко

Ратиславия, Пяски

Месяц трескун

Пальцы разжались, упустили лом, и тот с грохотом упал на пол, Дара едва успела отпрыгнуть назад. Промедлила бы чуть-чуть – и переломала бы себе пальцы на ногах.

Безсон наклонился, поднял лом, сжал в дрожащих руках.

Все прислушались. Стены окрасились в серый цвет: Здислава запретила зажигать свечи и лучины, только узкая полоска тусклого дневного света из окна освещала комнату. В избе было тихо и холодно. Огонь в печи тоже затушили, и тепло быстро выветрилось из дома.

– И что теперь? – шёпотом спросила Любомила. – Как игошу-то прогонять?

– Пол фскройте, а после идите прось иф ифбы, – сказала Здислава. – Дальфе бес вас расберёмся.

Безсон молча принялся отдирать доски. Дара и Здислава сели рядом на лавке, наблюдая за ним. Люба молилась.

– А он не выскочит, когда доски отдерём? – опасливо косясь на мужа, спросила она. – А то как вцепится зубищами…

– Не всепится. Солнце ефё над фемлёй висит, младенеф спит, – заверила Здислава и прижала крепче к груди холщовый мешок.

– А что там такое в мешке? – глаза у Любомилы горели от любопытства и страха.

– Сто надо, – огрызнулась Здислава и захихикала. – Много будесь снать, скоро состарисься.

Смех у ведьмы был страшный, безумный почти, даже Даре стало не по себе, хотя она и привыкла к старухе. Но шутка у Здиславы вышла на редкость злой, ведь в мешке лежал череп Лады, а родная мать несчастной стояла рядом и не ведала, что могилу её дочери разграбили минувшей ночью.

Затрещало дерево, и Безсон наконец отодрал одну из досок.

– Есё одну, – велела Здислава. – Стобы Дара пролесла.

Дара громко вздохнула, поёрзала неловко на месте, не в силах сдержать волнение. Некому, кроме неё, было усмирять игошу, Здислава не пролезла бы в подпол. С треском поднялась ещё одна половица. Все вытянули шеи, вглядываясь со страхом в дыру в полу, надеясь и одновременно опасаясь увидеть там мёртвого младенца.

– А где именно его закопали? – спросила Дара.

Безсон чуть не уронил лом.

– В той стороне, – он осторожно указал пальцем на дверь. – Тогда ступени прогнили в сенях, не жалко было ломать.

Он поддел ломом очередную доску. Сердитый плач дерева заставил вздрогнуть всех в комнате. Когда дыра в подпол стала достаточно большой, Безсон отложил лом в сторону.

– Я тут оставлю, – проговорил он. – Вдруг пригодится.

Любомила уже топталась на пороге, торопясь уйти из дома.

– В темноте-то управитесь? Солнце заходит.

– А нам свет и не нуфен, – хмыкнула Здислава, беззубо улыбаясь.

– Ну Создатель тогда вам в помощь, – пробормотал Безсон и вместе с женой поспешил прочь.

Хлопнула дверь. Дара прислушалась к удаляющимся шагам и негромким голосам. Стало совсем тихо, и тогда Здислава сказала:

– Саслони ставни.

Дара покосилась на старуху в сомнении.

– Ни зги не видно будет. Как я стану игошу ловить?

– А сего его ловифь? Сам приполсёт к масери.

И Здислава достала из мешка череп, положила себе на колени.

– Сакрывай, – сердитее прошамкала ведьма. – Нави свет не любят.

Дара поднялась с лавки, бросила взгляд на умирающий дневной свет и плотно захлопнула ставни, те были хорошие, крепкие, ни одной щели не нашлось, и в избе стало тут же темно, как ночью.

– Детям Морены не нусен свет, – раздался в стороне голос Здиславы.

– Неужто? – хмыкнула Дара. Она чувствовала себя беззащитной, не будучи в силах разглядеть даже собственные руки. – Это почему же?

– Подойди, – велела старуха.

Дара неохотно и медленно приблизилась. Она вытянула перед собой руку, чтобы не натолкнуться ни на что, сделала несколько шагов, пока шершавые старушечьи пальцы не схватили её запястье и потянули вниз, заставив пригнуться.

В лицо Даре смачно плюнули, и она от неожиданности взвизгнула, вырвалась, отпрянула назад и рухнула в пустоту, цепляясь подолом за криво сломанные половицы. С правой ноги слетел валенок. Дара провалилась в подпол. Она упала на спину, поцарапала голень об острые обломки досок, замерла от нахлынувшей боли.

Сверху громко захохотала Здислава.

– Хорофо, осень хорофо, – сквозь хохот вырывалось у неё. – Крофь его расбудит.

Дара втянула громко воздух меж зубов, попыталась опустить раненую ногу и освободить зацепившуюся за доски юбку. Текла кровь. Дара провела ладонью по ноге, пытаясь понять, серьёзной ли оказалась рана. Нога дёргалась от боли, даже пошевелить ей было больно.

– Ну, Ладуфка, девонька, – нежно проворковала сверху Здислава. – Поди к сынку.

Раздался мерзкий чмокающий звук, словно старуха страстно поцеловала кого-то.

– На, лови.

Дара протянула руки, ловко схватила прилетевший череп, и только тогда сообразила, что ясно видела его в кромешной тьме.

– Я вижу в темноте…

– Морена воснаграшдает своих детей.

И Дару было за что наградить. Морана-смерть попировала на развалинах Совина, сотни душ приняла к себе, сотни жизней получила, и всё благодаря Даре.

Некогда было размышлять о том, да и тошно. К чему бередить прошлое, коли его не изменить? Дара прихватила череп Лады поудобнее, отбросила отвращение и села на корточки, низко пригибая голову, огляделась.

Ей было страшно, когда она наблюдала, как Безсон ломал половицы, когда представляла распухшее младенческое тельце в подполе, но теперь нечто другое двигало Дарой, нечто жадное, любопытное, искушающее. Это было новое, незнакомое чувство. Оно будоражило, восхищало, оно заставляло сердце стучать быстрее в предвкушении.

Дара попыталась сообразить, в какой стороне находились сени, и поползла осторожно, медленно, подтягивая больную ногу и пытаясь удержать в одной руке череп.

В подполе было тихо и темно. Зрение работало выборочно, выхватывало отдельные куски из мрака: вот белый череп, вот собственная рука, вот голая земля, всё остальное осталось покрыто чёрной пеленой.

Пахло гнилью, тошнотворно пахло, дурно. Ладонь опустилась на что-то мягкое, склизкое, и Дара с отвращением отдёрнула руку. Мёртвая крыса, пожёванная, уже начавшая подгнивать. Не в тот подпол она пробралась, не там искала, чем поживиться.

Дара ткнулась лбом в стену не больно, но ощутимо и замерла на месте, прислушиваясь. Где же Безсон захоронил внука? Она положила перед собой череп Лады, словно надеясь, что тот сам приведёт её к игоше.

– Ну же, где ты? – пробормотала девушка чуть слышно.

И точно отвечая ей, в стороне послышался тихий шорох.

Держа руку на черепе, Дара замерла, прислушалась.

Что-то снова шмыгнуло в стороне, зашебуршало. Дара покрутила головой, но не смогла разобрать, где игоша. Он быстро нырял из угла в угол, играл с ней в прятки.

Хотелось позвать Здиславу, попросить о помощи, но Дара боялась издать хоть звук, пусть игоша уже и знал о её присутствии. Как хорошо он умел видеть в темноте? Или зрение ему вовсе не было нужно и Дару выдавал яркий, отвратительный всем мертвецам запах живого человека?

Лихорадочно Дара попыталась припомнить заклятия, которым научил её Стжежимир, и древние знаки, которые видела в Великом лесу, но ничто из этого не могло пригодиться для борьбы с навьим духом. Ещё недавно она способна была высечь огонь кончиками пальцев, но силы её истощились. Всё же один урок Дара выучила лучше других: у заклятия должен быть источник, собственную силу слишком легко потерять. Она уже заплатила за совинский пожар чужой жизнью.

Но ещё не наступило время прибегать к огню, стоило найти другое решение.

Рана на ноге дёргалась, ныла. Кровь сочилась, заливая понёву. Дара прислушалась к наступившей вдруг тишине. Игоша затаился в темноте, и даже сила Мораны не помогла разглядеть его.

А золото в крови бурлило, пробуждаясь. С ночи пожара оно дремало, медленно накапливаясь, как вода набирается в высушенном колодце, а теперь проснулось, почуяв зов хозяйки. Дара попыталась призвать жар расплавленного золота, но в тёмном погребе, близко к самой земле, близко к навьему духу, горло вдруг сжала чёрная когтистая лапа, и руки Дары тоже почернели, покрылись золой, словно она нырнула в пепелище, что осталось теперь от города Совина.

А когда мрак и холод охватили Дару целиком, она наконец разглядела белые глаза, беспокойно наблюдавшие за ней из дальнего угла. Дух сидел прямо напротив, жался к стене, и одутловатое детское лицо выражало дикий ужас. Игоша чуял свой конец и страшился его. Всё существо его было пропитано болью и мукой. Он рождён был из слёз и горя, он страдал на этом свете с самого первого мгновения, но всё равно боялся конца, боялся покинуть этот мир.

Дара схватила череп за затылок и вытянула перед собой. Игоша склонил голову набок, наблюдая почти удивлённо.

Дух мало походил на младенца, тельце его было рыхлым, длинным, одно лицо только напоминало человека, пусть и обезображенного смертью. Остальное тело было длинным, как змеиный хвост, и кончик его шевелился беспокойно, точно игоша готовился напасть.

Где-то сверху над половицами сердито и громко дышала Здислава. Игоша глазел на череп, а Дара теряла терпение. Нога её вздрагивала, как от ударов, и из раны лилась горячая кровь.

Дарина вздохнула громко, не в силах сдержать боль.

А после что-то изменилось. Дару повело в сторону, и перед глазами всё раздвоилось. Игоша будто бы остался на месте, его маленькие злые глазки белели в темноте на прежнем месте, когда девушке в ногу впились острые зубы.

Дара закричала, забрыкалась. Змея скользнула по ногам, запуталась в юбках, острые клыки укусили за ногу. Зашипели змеи со всех сторон, заплакал младенец.

Голодно. Холодно. Больно.

Так холодно, матушка.

Так голодно, родимая.

Прижми к груди.

Согрей.

Согр-р-рей!

Змеиный хвост обвился вокруг бедра, сдавил так крепко, что захрустели кости.

Дара закричала.

Задрожали половицы сверху, закричала яростно Здислава. Посыпалась пыль в глаза.

Во всех четырёх углах подпола младенцы плакали на разные голоса, но все плакали об одном, все об одном умоляли:

Накорми, матушка.

Согрей, милая.

Защити, родимая.

Так холодно.

Так страшно.

Больно-о-о-о!

К груди Дары прижался крохотный младенчик. Беленький, пухленький. Ручками он схватился за ворот, попытался добраться до соска. Руки сами потянулись к нему, пытаясь согреть, обнять, приласкать.

Пальцы, непослушные, одеревеневшие, оттянули ворот платья, только никак оно не соскальзывало с плеч.

– Бедный мой, несчастный…

Дай напиться молочка.

Дай согреться у груди.

Дай послушать стук сердечка,

Его вырвать из гр-р-руди!

Сверху рухнуло облако из щепок и пыли. Дара закашлялась, закрывая рот, игоша соскочил с её живота и бросился в сторону.

Удар, ещё удар. Пол проломился, и рядом с головой Дары в землю воткнулся тяжёлый лом.

– Хватай сереп, курва ратиславская! – завизжала сверху Здислава.

Дара перекатилась на живот и нашарила вслепую череп Лады. Пыль закружила вокруг, ничего нельзя было разглядеть.

– Саставь его говорись!

– Кого?

– Сереп!

Растерянно Дара посмотрела на череп. Как же заставишь говорить мертвеца, особенно, если и не осталось от него ничего, кроме костей?

Золото в крови потухло, погасло совсем, и Дара отпустила погулять на волю чёрные воды, отпустила, как отпускают цепного пса, когда на двор забредает тать.

Губы живые, тёплые коснулись зубов мертвеца.

И тьма вырвалась наружу, из-под самой кожи вылетела и коснулась черепа.

Игоша накинулся со спины. Острыми клыками вцепился он в плечо, оплёл длинным змеиным хвостом грудь, сжал рёбра, обвился вокруг Дары кольцами. Она вскрикнула, пытаясь вздохнуть, но не смогла, из последних сил сунула череп к самой морде игоши, и пустые глазницы Лады вдруг засветились ярко, словно внутри загорелся костёр.

Дух завизжал, разжал хватку и нырнул в темноту подпола, но свет ударил ярко и нашёл его в самой узкой щели. Игоша жалобно заверещал, заметался из угла в угол, хвост протащился за ним, поднимая клубы пыли. Младенец запищал, словно крыса, заплакал почти как живой ребёнок.

Игоша забился в стены, пытаясь найти выход, а череп словно ожил в руках Дары, сам поворачивал её туда, где был навий дух, и не сводил с него своего взгляда.

– Как его совут?! – через пролом в подпол заглянула Здислава. – Как совут твоего сына, Лада?

Изба вдруг содрогнулась от протяжного вздоха, заскрипела крыша, и снег с грохотом скатился вниз.

– Блуд, – родился голос в пустоте горящего черепа.

Игоша замер, прислушиваясь к голосу, приподнял ручки.

– Блуд, – повторил череп.

Навий дух щурился, глядя на яркий свет, морщил уродливое младенческое личико. Что-то переменилось в нём, и вдруг вокруг разлилось удивительное чувство покоя. Медленно игоша улёгся поудобнее у стены, свернулся клубочком, обвивая себя хвостом, прикрыл глаза и заснул.

Тогда свет в глазницах черепа умиротворённо погас.

Игоша умер, на этот раз совсем, с концами, и немыслимое опьяняющее счастье накрыло Дару с головой. Ей стало так хорошо, что позабылись все на свете горести, и боль в ноге, и зловонный запах подпола исчезли. Змеиное тело смердело, кровь лилась из раны, а Дара улыбалась блаженно, лёжа на спине.

Счастье. Пьянящее, бескрайнее.

Здислава топнула сверху, и посыпалась пыль.

– Вылесай, а то одуреешь, – прикрикнула ведьма.

Дара распахнула глаза, озираясь слепо по сторонам, она никак не могла разобрать, как очутилась в подполе, толчками, вспышками возвращались воспоминания.

– Фустрее! – поторопила Здислава.

Дара подскочила на месте и стукнулась снова лбом, теперь о пол. Через щели между досок она увидела, как загорелся в избе неяркий свет. Здислава зажгла лучину, и даже в подполе стало чуть светлее.

– Иди сюда, на голос, – позвала ведьма. – И сереп восьми.

Дара поползла на звук, прижимая череп и плохо соображая, кто её звал и зачем. Старуха вытащила её из подпола за шкирку, как кутёнка из мешка, и влепила хлёсткую оплеуху.

– С непривыски-то тяфело, – вглядываясь в лицо Дары, задумчиво сказала Здислава. – Привыкнесь.

– Что это? Я чувствовала это во время пожара…

– Посмертки – вкус чуфой смерти. У сивых они вкуснее, у мёртвых сильнее.

Дара повалилась на пол, держась руками за голову. Блаженная нега покидала тело, освобождала разум, и виски заныли пронзающей болью.

– Это из-за Мораны, да? Это её дар такое со мной сделал?

– Её благословение, её.

– Хорошо благословение, – проворчала Дара, морщась. – Пью чужую силу, как упырь.

– Как и всякий сародей.

Здислава взяла кочергу, нагнулась над дырой и подцепила игошу, выгребла из угла, подтащила к себе, засунула в мешок и туда же спрятала череп.

– Насе дело сделано.

Старуха разрумянилась, ожила и будто даже выглядеть стала моложе. Опытная ведьма смогла полакомиться посмертками куда лучше, чем молодая.

– Мне ногу наго замотать, – предупредила Дара. – Я не могу идти.

Она закатала юбку и стащила носок, рассматривая рану. Будь у неё прежняя сила лесной ведьмы, она бы заставила рану мгновенно затянуться, но власть богини-зимы не позволяла ни расти новому, ни заживать старому.

Здислава выругалась, разглядев опухшую ногу.

– Тьфу ты, до свадьбы засивёт.

Она накинула драный, поеденный молью полушубок и вышла из избы, унося с собой мешок с добычей.

Дара осталась одна в пустом доме, хныкая от боли и беспомощности. Когда осмелятся вернуться хозяева, когда помогут ей?

Она потянулась рукой к слабому огоньку зажжённой лучины, ухватила кончиками пальцев. Свет затрепыхался, грозя погаснуть.

– Навь тебя поглоти, – процедила со злостью Дара и попробовала снова.

Только на третий раз у неё вышло забрать силу у огонька, унять на время боль, но того хватило, только чтобы добраться до дома. Зимой весь мир вокруг спал, и не было в нём жизни, не из чего было тянуть горячую золотую силу.

К тому времени уже стемнело. Тропинка в снегу была протоптана плохо, редко кто ходил через перелесок. Дара изнемогала от усталости, когда оказалась наконец на берегу.

У самой избы на одном из голых острых сучьев сухой яблони висел череп.

Дара уставилась в провалы глазниц и не сразу смогла поверить в увиденное.

Торопливо она проковыляла к ступеням, взобралась с трудом на крыльцо и ворвалась в дом.

– Ты из ума выжила, старуха? Нас утопят к лешей бабушке!

Здислава сидела за столом и резала старым тупым ножом шматок мяса.

– Старая карга, – вырвалось у Дары.

Она стояла у дверей, опираясь о косяк и поджимая правую ногу.

– А я-то гадала, с чего тебе помогать добрым людям. Зачем тебе игоша?

Старуха улыбнулась и затряслась от беззвучного смеха.

– Тофе мне, добрые люди, – хмыкнула она, орудуя ножом. Лезвие было старое, тупое, и ведьме приходилось долго резать каждый кусок. – Дось до могилы довели, с белого света сфили.

Кровь брызнула из хвоста игоши. Дара отвернулась, чувствуя, как подкатила к горлу тошнота. Избу наполнил запах тухлого мяса.

– Зачем тебе эта дрянь?

– Много сил я на тебя угробила, с того света вытасила.

– Я и не просила.

– Просила, не просила! – взвинтилась старуха. – А когда перья подпалила себе, когда дитя мёртвое скинула, кто тебя спас?

Дара бросила тулуп прямо на пол и дошла до полки возле печи, дотянулась до горшка с мазью, которой Здислава обрабатывала её ожоги после пожара. Но в горшке оказалось пусто.

– Консилось всё, – хмыкнула Здислава. – Но ты фе снаешь, кого просить о помоси. Тебе понравились посмертки? Ты отдай госпофе есё кого-нибудь. Она отблагодарит.

Горшок пролетел над головой старухи, разбился вдребезги о стену, и осколки посыпались вниз. Здислава схватилась ладонью, перемазанной кровью игоши, за щёку.

– Садела, – отметила она с досадой, но без особой обиды и вдруг расхохоталась. – Этого ей недостатосно, этой крови ей мало. Больфе надо!

– Сбрендившая дура, – процедила Дара. – Деревенские не простят тебе человеческого черепа у дома. Думаешь, они не поймут, кому ты поклоняешься?

– Мы, мы поклоняемся.

– Ничего подобного! Я не поклоняюсь Моране и не собираюсь оставаться здесь и ждать, когда меня сожгут на Масленицу вместо чучела.

– Не посмеют, – смех Здиславы оборвался, она обернулась к лесной ведьме и посмотрела вдруг так ясно и холодно, что по позвоночнику Дары пробежали мурашки. – Побоятся. Меня теперь засисает моя Ладуфка. А если кто перейдёт ей дорофку, так сгорит на месте.

– Я ухожу, – тихо заявила Дара, натягивая обратно тулуп и завязывая потуже платок на шее.

– Бефифь. Весно ты бефифь.

– Я не бегу, – оскалилась сердито Дара. – Я всё равно хотела уйти, весны ждала, но теперь ни за что с тобой не останусь.

– Бефифь-бефифь. От дедуфки уфла, от бабуфки, от медведя. Осторофнее с лисой, осторофнее.

– Ты бредишь, – процедила Дара.

Она достала топор из-под лавки, подтянула повыше шерстяные чулки. На правой ноге кровь успела подсохнуть, и ткань прилипла к коже. Дара еле слышно охнула от боли, когда потревожила рану, осмотрела ногу и засунула обратно в валенок. Щиколотка покраснела и распухла. Кажется, ко всему прочему Дара растянула связки.

– И куда ты? – Здислава следила за ней, позабыв про свою готовку.

– На мельницу, домой.

– Слуге Морены не место на мельнисе.

– А я и не хочу быть ни слугой Мораны, ни лесной ведьмой. Я хочу домой!

Из глаз брызнули слёзы. Дара вышла из дома, хромая на правую ногу.

Топор был маленьким, впору для женщины, но теперь он оттягивал Даре руку. Слёзы лились из глаз от боли и страха. Казалось, она нашла убежище, где могла спрятаться от опасностей, но вот ей снова пришлось бежать. И если она не исцелит ногу, то недалеко сможет уйти.

Спуск к реке занял вдвое больше времени, чем обычно. От пота прилипала рубаха к спине, Дара тащила за собой больную ногу, всхлипывая от каждого шага.

Наконец она дошла до лунки, которую пробила пару дней назад. Та затянулась, но лёд был ещё тонкий, пара ударов топором – и вода брызнула на поверхность.

Модра – древняя река, сильная, она течёт мимо Совина, через земли, где некогда стояли леса, полные духов.

Вода дарует силу, силу несёт кровь. Чёрная дрянь текла по жилам ведьмы Ворона. Тьма и холод – дары Мораны.

Дара стянула рукавицы, посмотрела на свои руки. Белая кожа от холода быстро покрылась мурашками. Девушка легла на живот, просунула руку в лунку, опустила почти по локоть. Рукав тулупа быстро намок и отяжелел.

Огонь давал силу, как и проточная вода. Бежит река, виляет между Ратиславией и Рдзенией, разделяет один народ на два, и нет ей до этого дела. Модра ручейком тонким пробилась из земли, когда и в помине не было на её берегах людей.

Дара закрыла глаза, положила голову на руку, представляя, как текли подо льдом воды, и пальцы её поймали танец реки, подхватили мелодию.

Скренорский нож, что подарил лесной ведьме Снежный князь, потерялся где-то в Совине.

«Жаль, теперь бы пригодился», – подумала Дара.

Боль в ноге прошла, и Даре не нужно было осматривать её, чтобы знать, что рана зажила, а опухоль спала.

На душе стало мирно, тихо, только червоточина гнила где-то на самом дне. Стоило дать слабину, и она тянулась к сердцу, оплетала его льдом, забивалась пеплом в лёгкие, не давала дышать.

Покуда тьма течёт в венах, Морана не отпустит лесную ведьму и быть лесной ведьмой не позволит, только Вороном. Дарина не хотела быть ни тем ни другим. Она хотела воли.

Девушка вытащила руку из лунки, перехватила топор левой рукой. Зажав губу, Дара провела топором, как ножом, по правому запястью. Потекла кровь, ночью она казалась совсем чёрной. А быть может, так оно и было, быть может, то вытекала с кровью тьма, дарованная Мораной.

Снова Дара опустила руку в воду, прикрыла устало глаза.

Сможет ли она обращаться в ворона, когда избавится от силы Мораны?

Ей хотелось бы летать. Хотелось бы взирать на мир с небес, ловить ветер крыльями, отрываться от земли и уноситься прочь в любое время куда бы она ни пожелала. Хотелось быть свободной.

Что-то тёплое и пушистое щекотало щёки. Дара распахнула глаза и увидела ясное небо, ослепительно-голубое и пронзительно-яркое, каким оно бывает только в солнечный морозный день.

– О, внученька, наконец-то, – вздохнул кто-то рядом. – Ну-ка, выпей лечебной настойки.

Сильные пальцы надавили больно на челюсть, и Дара невольно распахнула рот. В горло ей влилось что-то обжигающее, опаляющее. Перехватило дыхание. Девушка открывала рот, хватая воздух и не будучи в силах вздохнуть. Её усадили, похлопали с силой по спине.

– Ну же, дыши спокойно, – ласково наставлял голос.

Дара вздохнула и тут же закашлялась, она кашляла, пока не выступили слёзы на глазах, а когда отдышалась, то распрямилась и посмотрела наконец на своего спасителя.

– Дедушка?

Волхв улыбнулся приветливо, почти весело. Он стоял перед ней на коленях и был, что странно, без своей медвежьей шубы. Не сразу Дара сообразила, что Дедушка укутал её в свою шкуру.

– Что ты…

Дара вспомнила вдруг о своей руке и увидела, что запястье крепко перевязано серой тряпицей. Лёд вокруг был забрызган кровью, а солнце уже высоко стояло над землёй, значит, немало времени прошло с тех пор, как Дара пришла к реке.

– Глупость ты, конечно, совершила, внучка, но если бы не эта глупость, я бы ещё не скоро тебя нашёл, – улыбался Дедушка. – Я же всё вокруг этих мест бродил, чуял, что тут надо искать, но Морана хорошо тебя спрятала. А как стала из тебя её сила утекать, так сразу для меня ярко загорелся огонёк, пусть и ненадолго, но мне этого хватило.

Дара старалась внимательно слушать Дедушку, только от слабости всё равно плохо понимала смысл его слов. В медвежьей шкуре было тепло, хорошо, и напиток заставил кровь бежать быстрее. Дара прищурилась от яркого света, посмотрела потерянно на Дедушку.

– Ведь золотой огонёк в тебе, внученька, всё слабее становится. Не думал, что Моранина сила так могущественна окажется, однако она затмевает золото.

– Потому что я сожгла Совин?

– И поэтому тоже. Потому что крови много пролила.

Дара облизала губы, вздохнула судорожно то ли от холода, то ли от страха. Дедушка протянул ей баклажку и дал сделать ещё глоток. Пахло берёзовым соком терпко, дразняще, словно летним днём в берёзовой роще, где солнце пробивается через изумрудные листья и играет на белых стволах. На вкус напиток был что чистый огонь.

– Крови ты немного потеряла, замёрзла чуть ли не до смерти. Только живая вода в реке тебя и спасла, продержала до моего прихода. Теперь пойдём, внученька, тебе нужно отогреться.

Волхв помог ей подняться, он поддерживал её всю дорогу по крутому берегу реки до самой избушки. Шли они долго, но Дедушка не давал Даре остановиться передохнуть, поторапливал.

– Нужно поскорее в тепло, – повторял он.

Голос у него был мягкий, убаюкивающий. Дара прильнула к старику, почти повисла на нём, едва передвигая ноги. Волхв был немолод, борода и волосы давно стали белее снега, но силы он будто брал у самой матери-земли и дотащил на себе девушку до самого дома.

Череп на яблоне посмотрел внимательно на гостя, но пропустил. Дедушка нахмурился, заглядывая в провалы глазниц, промолчал, покачал только головой.

В избе было жарко, вкусно пахло жареным. Дара в первое мгновение обрадовалась горячему обеду, она давно не ела мяса, деревенские в уплату обычно несли яйца, творог и молоко, редко кто угощал ведьм рыбой, но стоило вспомнить, как ночью Здислава разделывала игошу, и ком встал в горле.

Старуха спала на печи. Стоило скрипнуть двери, как она подскочила, отодвинула занавесочку.

– Ты кто такой? – гаркнула Здислава.

Седые волосы разворошённым гнездом топорщились на голове. Старуха втянула громко воздух и сплюнула в сторону.

– Медведь, – с отвращением произнесла она.

Дедушка стащил с Дары свою шубу и повесил на крюк возле двери.

Дарина прошла к лавке, села, облокотившись о стену, и устало вытянула ноги.

– Прось ис моего дома, медведь, – с угрозой прошипела Здислава.

– Я уйду, – пообещал Дедушка, как ни в чём не бывало стаскивая с Дары валенки. – Только помогу внученьке моей собраться в дорогу.

Он повесил мокрый тулуп сохнуть у печи.

– Внусеньке? Она такая фе тебе внуська, как и я, – фыркнула ведьма. – Я не отдам её.

– А я тебя и не спрашивала. Я ухожу сама, – стрельнула глазами исподлобья Дара.

Они с Дедушкой даже не обсуждали это между собой, но когда волхв сказал вслух, что они уходят, для Дары всё стало решено. Оставаться в Пясках со Здиславой она больше не хотела, а что до Дедушки, так сбежать от него она могла и после.

Здислава попыталась было возразить, но промолчала, подползла к краю печи и свесила ноги в драных чулках. Жёлтые кривые ногти проглядывали через дырки, а из старых мозолей сочилась кровь. Ноги у старухи были такие больные, что оставалось непонятным, как ей удавалось ходить.

– С ним пойдёсь? – Здислава мотнула головой в сторону Дедушки.

– Со мной, со мной, – подтвердил волхв.

Дара спряталась за печкой, надела сухую одежду, огляделась, не осталось ли чего, что могло пригодиться в пути. Но из всех вещей, что принадлежали Дарине, у неё было лишь вороново перо, остальное сгорело где-то в Совине. Перо она потерять никак не могла, таковы особые оборотничьи чары.

Дара сунула ноги в валенки. Тулуп еще долго бы сох, и Дара надела старую, поеденную молью шубу Здиславы.

Дышала она через раз, чувствуя тошноту от терпкого мясного духа.

– Я готова, – сказала она Дедушке.

День был в самом разгаре, лучшее время чтобы отправляться в путь, и дорога звала Дару вперёд, пусть теперь она и не могла сказать точно, куда направится. Ведь не просто так позвал её с собой волхв-медведь?

– Морена тебя не отпустит, – напомнила Здислава.

– Лесной хозяин первым заявил на неё свои права.

– Он слабее, он умирает, – возразила ведьма. – Моя госпофа умереть не мофет, она единственная ис всех старых богов никогда не покинет людей.

Дедушка накинул на плечи медвежью шубу, надел на голову капюшон со звериной мордой. Коли увидишь его издалека, так, верно, примешь за настоящего медведя.

– Нашим богам делить нечего, – сказал Дедушка. – Отпусти Дарину с миром.

– Твой хосяин не бог, и мира мефду нами не будет.

– Тогда мне придётся выжечь заразу из всякого, кого коснётся твоя богиня, – помрачнел волхв. – Идём.

Он первым вышел из избы. Дара обернулась на прощание, хотела было что-то сказать, но мерзостный запах жареного мяса бил в ноздри, и лесная ведьма последовала за Дедушкой.

Нога, исцелённая силой бегущих вод, больше не болела, и Дара легко шла по дорожке к Пяскам. Они миновали деревню, достигли лесной дороги и направились в сторону тракта. Солнце сияло в правый глаз Дарине, и так она поняла, что они держали путь на восток, к Златоборску, а значит, и дальше, к Заречью.

– Куда ты меня ведёшь? – спросила она.

Шла Дара по следам Дедушки и потому не смогла увидеть лица старика, а волхв не обернулся, когда ответил:

– Туда, куда тебе пора.

– Куда же?

– Отдавать долги.

Дара остановилась, и волхв тоже замер на месте.

– Я знаю всё про Хозяина.

– И? – Он так и не оглянулся.

– Это моя мать пообещала меня лешему, но я такого обещания не давала и платить за её долги не собираюсь.

Некоторое время дедушка молчал, и слышно было только, как петух пел где-то в Пясках.

– Зато ты сама взяла на себя обещание служить Моране. Разве не хочешь от него избавиться?

Дара промолчала, и Дедушка кивнул, приняв это за согласие.

– Тогда иди за мной.

Глава 14

Все они убийцы или воры,

Как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

С впадинами щёк.

Сергей Есенин

Ратиславия, Лисецкое княжество

Месяц трескун

– Пригнись!

Вячко наклонил голову к земле, и тут же на него всем весом рухнул Горазд, вдавил в сугроб. Княжич наглотался снега, забарахтался, словно упал в воду. Горазд скатился с него, повалился рядом.

Фарадалы притихли.

Вячко и Горазд оглянулись. Дерево позади дымилось.

– Перуновы, мать их за ногу, дети, – проговорил Горазд. – Твои чародеи против них что смогут?

– Один без руки, вторая отстала. Считай, что, как в старые добрые времена, у нас есть только мы, – рассудил Вячко.

– В старые добрые времена на нас колдуны каждую седмицу не нападали.

Горазд выглянул из-за сугроба, но вокруг было подозрительно безлюдно.

Слева от них с покачнувшейся ветви упал снег.

Вячко вовремя вскинул меч. Лезвие отразило хлёсткую молнию, та отлетела в поваленную берёзу. Дерево вспыхнуло, занялось огнём. Тревожно заржали кони.

Княжич выскочил из укрытия, Горазд бросился следом. Они засели с другой стороны дороги, выжидая. В санях притих Вторак, даже не выглядывал, запрятавшись среди шкур.

Фарадалы снова скрылись за деревьями.

Вячко махнул рукой Горазду, жестом велел оставаться на месте. Дружинник кивнул, не стал даже спорить. Обогнув горящую берёзу, княжич пробрался дальше в лес по глубокому снегу. Следы на сугробах петляли беспорядочно меж деревьев. Фарадалы то ли пытались запутать преследователей, то ли поджидали их так давно, что успели протоптать с десяток тропок.

Но в одном направлении следы были шире всего. Там фарадалы протащили Зуя и Синира.

Косой вернулся из разведки и сообщил, что дорогу перегородила поваленная берёза.

– Зас-сада, – сказал он уверенно. – Жопой чую, что зас-сада.

– Да, другим-то местом ты не думаешь, – хмыкнул Зуй с издёвкой, хоть и сам выглядел озабоченным.

Обойти засаду не представлялось возможным: на сорок вёрст вокруг не было другой дороги, по которой можно было бы пройти зимой. Дружинникам не впервой было сталкиваться с разбойниками на лесных дорогах, но теперь с ними шли Неждана и Вторак – женщина и калека. И никто, кроме Вячко, не знал, что охотница могла о себе позаботиться, и куда больше стоило беспокоиться за бывшего раба. Один только Вторак мог провести их в вольные города и помочь переманить на свою сторону чародеев. Если бы княжичу пришлось выбирать, кому сберечь жизнь из этих двоих, он бы без доли сомнения выбрал колдуна.

Но Неждана отвлекала товарищей Вячко. Улыбчивая и обманчиво скромная, она нравилась одновременно и шебутному Косому, и едкому Синиру, и даже ворчливому Зую. В бою они бы могли отвлечься, пытаясь защитить ту, которой защита была без надобности.

И потому, узнав о засаде, Вячко подозвал к себе Неждану и велел ей отстать от отряда и идти следом, скрываясь.

– Ты же это умеешь, – сказал он.

Ведьма не стала расспрашивать о причинах приказа, забрала лук и чекан и пошла назад по широким следам от полозьев саней.

– Ты куда? – крикнул ей вслед Синир.

– Княжич велел от вас отстать, – пожала плечами Неждана.

Синир перевёл взгляд на Вячко, хотел будто что-то возразить, но промолчал.

Даже ставший болтливым Вторак промолчал, оглядываясь через плечо на удаляющуюся охотницу.

– Приляг на дно саней, – негромко велел ему Вячко. – И шкурами прикройся.

Чародей послушался, сделал, как ему говорили. Со стороны не просто получалось его разглядеть. В пылу схватки разбойники не сразу заметили бы притаившегося мужчину, это могло спасти ему жизнь.

Так, собственно, и вышло.

И вышло бы всё намного лучше, знай они больше о разбойниках. Самое важное оказалось для них неожиданностью: засаду подготовили фарадалы, а среди них были колдуны.

Косого сразу убило молнией. Он повалился на месте, обуглился, словно чурка в печи. Трое фарадалов выпрыгнули из-за деревьев с двух сторон, Горазд зарубил одного, Вячко ранил второго. Пока шёл короткий бой, на дорогу выскочили ещё трое или четверо. Сверкали молнии, звенела сталь, кричали люди, ржали испуганные лошади. Вячко едва пережил ту схватку. Отбиваясь от удара, он споткнулся и чуть не попал под копыта собственного коня, упал на снег, и почти тут же над головой пролетела молния.

Вячко прополз под санями, с головы его слетела шапка, волосы упали на лоб. Княжич выглянул с другой стороны саней и быстро перелез через сугроб возле дороги, спрятался за ним.

Рядом с санями крутился по земле Завид, стенал от боли.

– Рук не чувствую, – рычал он. – Твар-ри. Что они со мной сделали?

И когда Вячко наконец смог оглядеться, то понял, что исчезли фарадалы, а вместе с ними Синир и Зуй.

Следы уводили с дороги в лес. Вячко долго плутал между деревьев, выдохся от усталости, но не сбавлял шаг, только дивился, как быстро двигались фарадалы с тяжёлой ношей.

И куда больше Вячко поразило, что вольные дети похитили его товарищей. Фарадалы всегда забирали золото и коней, а не людей.

Впереди показался наконец просвет.

Рычали взволнованные голоса, звенели гневом и нетерпением.

Посреди небольшой поляны, между покосившихся шатров и редких костров собрались люди. Их было мало – человек пятнадцать, может, двадцать, и трое из них были детьми.

В центре стояла старая женщина. Фарадалка. Платок упал с её головы, седые волосы растрепались. Она попыталась ухватить Зуя за чёрную бороду, и он закричал, вырвался и осыпал старуху проклятиями. Двое мужчин не смогли удержать его на месте, и старуха разразилась руганью на смеси фарадальского и ратиславского.

Нигде не было видно Синира.

Старуха обхватила Зуя руками за голову, и мужчину вдруг сотрясла судорога, изо рта пошла пена, и он обмяк в руках разбойников. Дружинника бросили на землю, словно тряпичную куклу, и фарадалы тут же скрылись за одним из шатров. Они вернулись вместе со Скриниром. Скренорец был без сознания, и невысокие щуплые фарадалы прогибались под весом рослого воина, его длинные рыжеватые косы волочились по снегу, по бороде текла кровь.

Седая фарадалка присела перед скренорцем, приподняла его голову, заглядывая в лицо, и сплюнула со злобой в сторону. Она закричала что-то сердито, замахала руками, словно птица.

Синира бросили на землю рядом с Зуем.

Вячко медлил, оставаясь в тени. Что он один мог сделать против десяти человек?

Если он умрёт, в его смерти не будет ни смысла, ни славы. Он подведёт брата, всю Ратиславию подведёт. Но если оставит своих людей умирать, то кто пойдёт за ним дальше?

Нужно было быстрее решать.

Вячко заскрипел зубами от ярости. Он знал, что поступает глупо, но никак нельзя было иначе.

И потому он вышел из укрытия, пошёл медленно, тяжело, как на плаху. Фарадалы, увлечённые ссорой, не сразу его заметили. А когда старшая из них увидела княжича, то обмерла на месте.

– Пламя, – выдохнула она.

Вольные дети разглядывали княжича со смесью восхищения и ужаса, точно пред ними предстало божество, но мужчины всё равно оголили оружие.

Их было слишком много. Вячко не былинный богатырь, ему не раскидать десяток человек голыми руками. Голос подвёл, когда он попытался заговорить, из груди вырвался лишь невнятный хрип. Вячко сдержал кашель, справился со сковавшим горло страхом и произнёс негромко:

– Отдайте моих людей.

Рассеянно, будто позабыв о пленниках, телепта бросила быстрый взгляд на Зуя и Синира.

– Они уйдут, когда смогут. Наверное, – произнесла она. – Они мне не нужны. Ты нужен.

Фарадалы позади старухи сделали шаг вперёд, спросили о чём-то телепту, и только тогда Вячко узнал её: это была Годявир, табор которой ограбил рдзенский чародей.

Старуха выхватила нож из-за пояса и взмахнула им в сторону помощников.

– Дубины! Конечно, это он. Я велела вам притащить рыжего. Рыжего!

– Они все в шапках были! – вскинул руки бородатый фарадал. – Мы взяли тех, что сильнее. Ты говорила, будет великий воин. Эти, смотри сама, какие здоровые, сильные, коню шею свернут. А этот щуплый, – он махнул рукой в сторону Вячко.

Княжич гордо вскинул голову. Он был юн и ýже в плечах, чем взрослые мужи. Но и это могло быть преимуществом, ловким юрким воришкам-фарадалам об этом ли не знать?

– Ты телепта этого табора, – заговорил Вячко. – А я веду этих людей и в ответе за них. Поэтому, если ты хочешь заполучить меня, сначала отпусти их.

Годявир щурила чёрные глаза, разглядывая княжича.

– Такой молодой, а за тобой идут могучие воины. Кто ты? Боярин? Княжич?

Значит, она его не признала.

– А это имеет значение? Моя семья богата. Если тебе нужно от меня золото, ты его получишь, но не могу обещать, что после этого тебя и всех твоих людей не вздёрнут на суку.

Улыбаясь, Годявир провела пальцем по лезвию ножа.

– Мне не нужно твоё золото, – сказала она наконец. – Только ты сам.

– Что именно от меня требуется?

– Ты сам, – повторила старуха.

Ни улыбка её, ни слова Вячко не понравились.

– Взять его, – процедила Годявир.

И прежде чем Вячко схватился за меч, старуха приставила нож к шее бесчувственного Зуя.

– Не стоит, – оскалилась она.

«Сука, сука!»

Рука точно обрела собственную волю, вцепилась с силой в рукоять меча. Вячко едва смог заставить себя отбросить меч в сторону, и тут же один из фарадалов подобрал его.

Двое схватили Вячко за руки, третий приставил к спине его собственный меч. Вячко не сопротивлялся, пошёл послушно с показным равнодушием.

Женщины и дети затихли, они смотрели на Вячко с восхищением и страхом, словно знали о нём больше, чем он сам.

Вячко подвели к корыту, пнули под колени, заставляя встать на колени. Это была… плаха.

Воин не должен испытывать страх перед смертью, но ноги подкосились от слабости.

«Вырывайся, убегай!» – кричало всё внутри.

Но он стоял на коленях, склонившись над корытом послушно, как жертвенный баран.

Телепта облила свой кривой нож пахучим сладким маслом, помазала им же губы княжича и его шею. Вячко скривился от резкого запаха, заглянул в глаза Годявир.

«Зачем? Зачем всё это? Почему я?»

Он догадался, почему из всех дружинников выбрали его. Об этом не раз повторяла Неждана, об этом писал Горяй, об этом говорил Ярополк: всё дело в крови, в его проклятой крови Золотой княгини.

Фарадалы стянули с Вячко шубу. Солнце заиграло на лезвии ножа, ослепило Вячко, он прищурился, но не смог оторвать глаз от бликов на клинке.

Он даже не узнает, зачем умрёт так жалко и так глупо. Он и не хотел знать.

Скрипучий старушечий голос запел на чужом рваном языке. Это было колдовство, древнее фарадальское колдовство, что требовало жертвы. Годявир пела громко и надрывно, завывая, словно ветер над курганом. Воздвигнут ли Вячеславу курган, помянут ли добрым словом, или он будет опозорен, убитый фарадальской ведьмой?

Вольные дети подхватили песню недружно и надрывно, как в последний раз. Их голоса переплетались в единое дырявое полотно. В их песне не было красоты. На весь свет славились фарадалы своими певцами, но той песне могли бы подпевать лишь вороны. Смерть уродлива во всех своих обличьях, и песни поются ей под стать.

Среди заснеженных деревьев мелькнула белая фигура.

«Морана здесь», – подумал с содроганием Вячко.

Богиня пришла, но не за ним.

Телепта вдруг вскрикнула, всплеснула руками и упала прямо в корыто. Плечо её пробила стрела.

Стремительно, не думая, Вячко выхватил нож из её пальцев, перерезал горло фарадалу слева. Поворот. Вячко уже за спиной фарадала, кровь хлещет из горла на телепту и на второго разбойника.

Дети завизжали, спрятались за матерей. Женщины оголили оружие, закричали. Они бросились с яростью вперёд, и одну фарадалку тут же пронзила стрела, угодила ровно в грудь.

Из-за шатра выскочил Горазд, взмахнул топором, рассёк ближайшую девку, закружил неистовой бурей, пробил голову фарадалу, что забрал меч Вячко.

За Гораздом показался Завид, словно бык пронёсся по поляне, разметал всех по сторонам, сбил с ног, но не нанёс ни единого удара. Даже оружия у него не было. Он мотал кулаками, как петрушка тряпичными руками, и создавал суматоху. Дети метались под ногами у взрослых, кто пытался сбежать, кто попросить защиты. Стрелы Нежданы уложили ещё двух человек, топор Горазда – трёх.

Меч вновь оказался в руках Вячко, он напоил клинок кровью двух оставшихся мужчин.

Выжившие не сопротивлялись. Дети, три женщины и их телепта – вот и все, кто остался.

Снег вокруг окрасился багряным. Стоял пронзительный крик. Годявир лежала в корыте, рычала в отчаянном бешенстве. Горазд связал её крепко и так и оставил сидеть в корыте.

Из-за деревьев показалась Неждана, легко прошла по сугробам, оглядела детей и женщин, окровавленный снежный ковёр и улыбнулась довольно.

Фарадалы жались друг к другу, как загнанные в ловушку звери. Дети плакали, две девчонки лет девяти вырвались из объятий матерей и кинулись в ноги Вячко.

– Господин, пощади!

– Помилуй, господин!

– Пошли прочь, – рявкнул на них Вячко.

Дети не испугались, напротив, вцепились ему в одежду, как клещи, зарыдали в голос:

– Не губи, добрый господин!

Рядом возникла Неждана, коснулась пальцами лбов детей, и те мгновенно обмякли, упали на землю, словно ватные. Фарадалки с воплями сорвались с места.

– Убили! Детей невинных погубили! Звери!

– Они спят, – склонив голову набок, негромко произнесла Неждана. – Но если не замолчите, я сотворю с вами что похуже.

Одна из фарадалок вскинула руки, пальцы её скрутились мудрёно, как для заклятия. Вячко заметил, как сверкнула молния, но раньше, чем та слетела с ладони, вторая фарадалка схватила женщину за запястье, опустила её руку и прошептала что-то неслышно.

– Стойте тихо и не смейте мешать нам, тогда, быть может, я пощажу вас, – сказал Вячко.

«И не убью прямо здесь».

Вячко подошёл к Годявир.

– Скажи хоть напоследок, зачем пыталась меня убить?

Телепта оставалась равнодушной к его словам, к рыданиям маленького мальчика и женщин, что не сводили с неё глаз, к собственной судьбе, чью нить уже держала в руках Морана, натянула до предела, готовая порвать. Хотя, быть может, другие боги имели власть над жизнями фарадалов?

– Твоему преступлению нет оправдания, но не просто же так ты подвергла свой табор опасности?

Старуха сипела от боли, из раны на плече текла кровь. Чёрные глаза обожгли ненавистью. Годявир плюнула в сторону княжича.

– Тебе нет дела до того, что станет с твоими людьми? – Вячко удивлённо вскинул брови.

– Я прекрасно знаю их судьбу. Смерть.

– Возможно, но в этом только твоя вина. Если бы в нападении участвовала ты да пара твоих людей, дети бы не пострадали. Но ты втянула их в это. Не я, а ты приговорила их к смерти, – Вячко всё ждал, что Годявир разозлится или заплачет, словами пытался добиться от неё хоть каких-то чувств, но телепта окаменела, ожидая собственной кончины.

Отчего она была так равнодушна? Фарадалы выбирали телептой старшую и мудрейшую из своего круга, ту, что будет заботиться и беречь свой народ. А эта женщина пожертвовала всем ради чёрного колдовства.

– Я постараюсь быть милосерднее, чем ты, и не стану убивать твоих соплеменников. Все, кроме тебя, отправятся в Лисецк и предстанут на суде перед князем. Если он будет милосерден, то сделает их своими холопами, сохранит их жизни.

Годявир сжала зубы, засипела, лицо скривилось от боли.

– Нет, – проговорила старуха с трудом. – Они все умрут, их жизни тебе не принадлежат.

Вячко оглянулся на жавшихся друг к другу фарадалов, прочёл страх на их лицах, страх и ненависть к нему, к жертве, что посмела выжить и отомстить.

– Ошибаешься. Они теперь в моей власти, как и ты. И за твои преступления ты будешь казнена здесь и сейчас.

Он расспросит выживших фарадалов после, когда Годявир будет мертва. С ведьмами стоило быть настороже, даже Охотники не тянули понапрасну с их казнью. Живая ведьма всегда опасна.

Телепта выпрямилась, откинула назад седые спутанные волосы, скривилась, посмотрев с презрением и насмешкой на княжича.

– Убивай, – процедила она со злобой. – Убивай, и будь же ты и весь твой род проклят.

Горазд схватил старуху за шкирку, перевернул корыто и заставил положить голову на него, как на плаху.

– Нет! – вскрикнула в отчаянии женщина позади. – Добрый господин, милосердный господин, не убивай её! Годявир не виновата, пощади.

Горазд толкнул фарадалку назад, не давая приблизиться к княжичу.

Вольные дети завывали имя старой телепты, прощаясь с ней навеки.

– Помолись своим богам, пока не поздно, – разрешил Вячко.

– Мои боги давно сгинули! И твои тоже скоро умрут!

Годявир посмотрела ему прямо в глаза без страха, её взгляд пылал решимостью, которую ничем не сломить. Она бы поступила так же, будь у неё возможность обернуть время вспять.

Упрямая гордая телепта отказалась склонить голову на плаху, и Горазду пришлось силой заставить её наклониться. Вячко не медлил с ударом. Шея Годявир была тонкой, хрупкой.

Пролилась снова кровь на грязный снег.

Плач затих, обратился в мрачную похоронную тишину.

– Уходим отсюда, – решил Вячко.

– А этих… хоронить? – Горазд растерянно оглядел поляну, усыпанную мёртвыми телами, словно еловыми шишками.

– Доберёмся до ближайшего постоялого двора, пошлём кого-нибудь этим заняться. А нам надо увести раненых в тепло и пленных в темницу, – Вячко очистил клинок снегом. – Неждана, Горазд, Синир, следите за пленными. Женщинам свяжите руки. Зуй, помоги Завиду идти.

Завид по-прежнему не мог пошевелить онемевшими руками, да и ногами передвигал с трудом.

– С-с-сучий потрох, – скулил он с яростью. – Я даже драться не мог.

– Я видел, что ты творил, бешеный пёс, – прокряхтел рядом Зуй. Он очнулся, но ещё не отошёл от колдовства Годявир, шатался, держась за больную голову. – Шуму только навёл.

– А что мне оставалось? Лежать, как ты, и ждать, покуда меня спасут? Так хоть с толку их всех сбил.

– И с ног, – хохотнул Синир. Изо рта у него шла кровь, кажется, ему выбили зуб.

Вячко пошёл позади остальных, чтобы следить за пленными. Неждана отстала от Синира, дождалась княжича.

– Хорошо стреляешь, – похвалил её Вячко. – Но твои чары пригодились бы больше.

– Я не одна из ваших чародеев, – повела бровями ведьма Мёртвых болот. – У моего народа колдовство другого рода. Не жди, что я подожгу лес щелчком своих пальцев.

– Так в бою ты бесполезна?

– Ты видел, что нет. Я хорошо стреляю, а скоро и с чеканом научусь управляться.

– Я говорю не об этом.

Неждана смотрела вперёд, на пленных. Вячко не видел её лица, но мог было поспорить, что она улыбалась.

– Мои чары иные, огонёк. Но тем они ценнее, что ими не владеет лесная ведьма. Она не сможет совладать с оружием, которое ей незнакомо.

Немало времени они потеряли, прежде чем снова двинулись в путь. Горазд и Вячко расчистили дорогу, тело Косого погрузили в сани. Вторак попытался усадить детей рядом с собой, но княжич его остановил.

– Поедут Завид и Зуй, – решил он.

Вторак только открыл рот, чтобы возразить, но Вячко его оборвал:

– Они нехило пострадали, а эти могут и своими ногами топать, – княжич оглядел фарадальских женщин и очнувшихся детей, прижавшихся в страхе к матерям. Он должен был испытывать жалость, но теперь им двигала только забота о своих людях, и куда больше – злость за слабость, что он испытал перед ними, за страх перед смертью, за их безжалостность. Вольные дети легко разделались с Косым и, будь у них возможность, убили бы Синира и Зуя, убили бы самого Вячко, так с чего жалеть теперь фадалов?

– Да я пешочком могу, детишкам места хватит, – пошатываясь, проговорил Зуй.

– Залезай, я сказал, – огрызнулся Вячко раздражённо. – Эти детишки зарезали бы нас, если бы могли.

– Я забрал у них оружие, – доложил Горазд. – Ножи прятали, сучата.

Зуй потупился, пробурчал что-то себе под нос и сел рядом со Втораком.

– Вольные дети… такие они, эх, – вздохнул колдун, оглядываясь на фарадалов. – Ясно хоть, зачем они всё затеяли?

– Успеем расспросить. Поторопиться нужно, – Вячко запрыгнул в седло и велел выдвигаться.

Подавальщица носилась с кухни обратно в зал, расставляя перед гостями угощения. Вторак хотел приступить к ужину, не дожидаясь остальных, когда Вячко остановил его:

– Подождём Неждану.

Зуй велел принести лишнюю чарку, налил в неё браги и прикрыл куском хлеба. Это было для Косого.

Мужчины поднялись из-за стола, и как раз тогда подошла Неждана. Горазд протянул ей простую глиняную кружку.

Вячко знал, что все ждали его слов, и произнёс короткую речь. Каждый раз, когда умирал один из их побратимов, говорить выходило нелегко.

– Помянем Добровита.

Они выпили, присели. Молча выпили ещё.

– А я и забыл почти, что Косого звали Добровитом, – хмыкнул Зуй. – Всё Косой да Косой.

– Ты своё-то имя не забыл? – оскалился Синир и зашипел, лизнув языком ссадину на уголке губ. Говорить, видно, ему было больно, как и улыбаться.

– Молчал бы, пока я тебя твоё имя забыть не заставил, – проворчал Зуй. – Хер скренорский.

– Ты насчёт моего хера не беспокойся, с ним всё хорошо. А вот твоя жёнка жалуется, что с твоим не очень.

По залу раскатом грома прокатился дружный смех, но Горазд тут же шикнул, чтобы вели себя тише. Неждана крутила головой, выпучив глаза, и прижимала к груди кружку, словно щит.

– Думайте, что говорите, дурни, – охладил всех Горазд. – Поминки по Добровиту, а вы ржёте, как кони. К тому же среди нас девица, она к таким разговорам непривычна.

Мужчины вдруг сразу замолкли неловко, не зная, о чём и как теперь говорить. Неждана первое время сторонилась их, обедала быстро и уходила спать, но с каждым днём всё больше дружинники прикипали к ней душой, а девушка всё реже дичилась их шумной и грубой компании. Но если мужчины привыкли к обществу своих жён, невест и простых полюбовниц, если знали, как вести себя с теми или иными женщинами, то с ведьмой, да ещё и лучницей, в ратиславских землях редко можно было повстречаться.

Постепенно снова завязался разговор. Скорбь не задержалась за столом, слишком часто они теряли своих людей, привыкли прогонять печаль прочь, прятать за кружкой пива и грязной шуткой, забывать и забываться, чтобы дожить до следующего дня, когда тише станет боль.

Ушёл Косой, быть может, скоро ещё меньше соберётся их за столом. К чему теперь об этом? Они чтили память о товарище, но не тонули в скорби.

Вячко пересел поближе к Горазду.

– Что с фарадалами? – негромко, не желая вовлекать остальных в разговор, спросил он.

– Заперли в одной из клетей, детей посадили отдельно на другом конце двора, как ты велел. Девчонки плачут.

– Поплачут, ничего, – нахмурился Вячко, недовольный собственным решением. – Фарадалы и в шесть лет пошустрее наших мужиков будут, нельзя их вместе оставлять, придумают что ещё. Накормили их?

– Накормили.

– Стражу выставили?

– Ну я сыновьям хозяина заплатил, чтобы глаз не сводили, нашим-то отдохнуть стоит.

– Да, верно, – неохотно согласился Вячко. – Я тогда сам покараулю взрослых.

– Не доверяешь?

– Не уверен, что остальные справятся с чародеями, – Вячко и в себе не был уверен, но дедов меч его ещё ни разу не подвёл при встрече с колдунами. – Сегодня пусть отдыхают, завтра расспросим. Неждана клянётся, что метель скоро займётся, завтра, боюсь, придётся переждать здесь.

Раньше Вячко засиживался с остальными дружинниками до победного конца, когда они уже с трудом могли говорить от выпитого вина и засыпали прямо где сидели. Но больше старые забавы не приносили наслаждения. Он слушал шутки товарищей, смеялся над ними вместе со всеми, кивал с пониманием и улыбкой, когда кто-то говорил:

– А помните?..

И текла, лилась история одна за другой о былых временах, которые и случились не так давно, но уже казались седой древностью.

Вячко выпил с остальными в память о Косом, наречённом при рождении Добровитом, но печаль по утерянному товарищу была эхом той печали, что терзала прежде, когда он терял в бою друзей.

Раз за разом он ловил на себе задумчивый взгляд Нежданы. Девушка сидела возле Синира, слушала его речи, улыбалась, а глаз не отрывала от Вячко, и в очах её плескалась тоска, словно она пила ту тоску из него самого, делила ядовитое горе, что разъедало изнутри.

И когда Вячко оказался один на занесённом снегом крыльце, Неждана появилась рядом. Неслышно, будто из ниоткуда она возникла по правую руку.

– Ты грустишь, огонёк, – сказала она, выдыхая облако пара.

Мороз поцеловал её веснушчатые щёки, тут же разрумянил бледное лицо.

– Погиб наш товарищ. Мы все грустим, – Вячко облокотился о перила, разглядывая заснеженный двор, прислушиваясь к лаю цепного пса у ворот и тихому смеху, доносившемуся из избы.

– Но ты печалишься не по Косому, – Неждана заглянула Вячко в глаза. – Когда я гляжу в твою душу, то не вижу других образов, кроме образа твоей любимой. Помнишь, ты показывал мне лики ваших святых на стенах часовни? Люди в этих землях носят лики святых в своих сердцах, молятся им в часы отчаяния, а ты, огонёк, и перед лицом смерти молишься обычной девушке.

– Уйди, – он не хотел этого говорить, слова сами сорвались с губ.

– Я могу помочь, если позволишь, могу заглушить эту боль, спрятать так глубоко, что ты о ней и не вспомнишь.

– А я не хочу забывать.

– Тогда скорбь погубит тебя, – предупредила ведьма. – Она не позволит ни дышать, ни рассуждать. Ты никогда не станешь князем, да и княжичем быть перестанешь. Разреши мне помочь.

– Зачем тебе это?

Он повернулся, посмотрел ей прямо в глаза, склонился скалой над хрупким деревцем.

И деревце потянулось к той скале, вскинуло тонкие ветви, прижалось к холодному камню, впилось корнями в холодную породу, разрывая её и пытаясь высвободить наружу огонь, что дремал в глубине.

Вячко отпрянул испуганно, словно невинная девица. Он сам не заметил, как пальцы коснулись губ, точно пытаясь стереть след поцелуя.

– С ума сошла?

Ведьма с Мёртвых болот молчала, поджав тонкие губы, смотрела куда-то ему в солнечное сплетение. Она так и не сказала ничего, развернулась и прошла в избу.

Вячко остался на крыльце один.

Переменился ветер, дохнул льдом и хвоей.

Вячко не знал, как поступить теперь с Нежданой. Прогнать он её пока не мог. Ещё не время.

Засыпал крыльцо снег, подгоняемый ветром, что пришёл с северо-запада. Этот ветер гнал их дальше, всё дальше от Златоборска, и Вячко мог только надеяться, что расстояние заставит его воспоминания потускнеть, а степной ветер развеет их, как пыль.

Глава 15

Говоришь о жестокости —

думаешь, мне легко?

Я был только одним из

бесчисленных женихов,

поднимался я ястребом,

ползал в тени ужом, по

царевниной прихоти шёл

по земле и шёл.

Яна Лехчина

Рдзения, Совин

Месяц трескун

– Вот же тупицы, – повторил Гжегож раз в четвёртый. – Скажи, Ежи, зачем я держу у себя таких дураков?

Ежи молчал, как молчал и Толстяк, и Длугош. С Гжегожем больше никто спорить не решался. Не прошло и лучины, как последний, кто возразил ему, нахлебался грязи и наглотался собственной крови.

Но как бы они все ни боялись Гжегожа, было кое-что похуже него. Это «похуже» стояло у развалин дома Пшемыслава Толстяка и убивало каждого, кто подходил слишком близко. Нечто противоестественное и нечеловеческое случилось в день пожара: каменный идол ожил. Он не двигался с места, но шарил злыми яростными глазами по округе. Любой, кого он замечал, разлетался на куски.

Когда Гжегож велел одному из городских стражников накинуть плотное покрывало на идола, то стражник бросил это покрывало на землю и заявил, что не пойдёт на верную смерть. Гжегож даже не сказал ничего, сразу ударил. Он был ниже ростом, зато бил ловко и сильно. Никто не посмел его остановить, когда он втаптывал стражника в грязь.

Ежи наблюдал за избиением с чувством вины. Это ему пришла мысль накрыть каменную морду покрывалом, а лучше вовсе заложить со всех сторон досками и камнями. Когда Гжегож выпустил пар и отошёл от избитого стражника, Толстяк и Длугош подняли того на ноги, отряхнули и вновь всучили покрывало.

– Иди, друг, а то тебя прикончат, – посоветовал гнусаво Длугош будто бы с сочувствием.

Издалека они вчетвером наблюдали, как трясущийся от страха мужик медленно, как на плаху, пошёл к идолу. Стражник подкрался с той стороны, где холодный камень был гладким и глаза идола не могли его заметить, но никто не был уверен, что опасны только глаза. Чары Змеиных царей были незнакомы никому в Рдзении.

– Нашёл бы Пшемыслава, который притащил эту дрянь в город, – убил бы, – процедил Гжегож.

– Где ж его теперь найдёшь? – хмыкнул Длугош, шевеля длинным носом. – Может, его ошмётки перед этой самой мордой теперь и гниют. После пожара леший разберет, кто куда делся, а там уже целая гора мяса скопилась.

– Эт-то сколько ж там человек полегло? – задумчиво почесал подбородок Толстяк.

– Десять? Двадцать? – пожал плечами Длугош. – Их на такие мелкие куски разорвало, что и не поймёшь.

Стражник тем временем почти добрался до каменной морды.

– Ща его разнесёт на кусочки, – буркнул Толстяк.

– Не разнесёт, – не так уж и уверенно возразил Длугош, зализывая сальные волосы назад. – Морда не умеет назад смотреть. Как она его заметит?

– Разорвёт на гуляш, – упрямо возразил Толстяк. – Пиво с меня, если нет.

Гжегож лишь усмехнулся нехорошо, наблюдая за стражником.

А тот вдруг сорвался в отчаянии с места, завизжал, как перепуганная баба, накинул на морду покрывало и дал дёру.

Толстяк и Длугош замерли в предвкушении, ожидая, что морда сожжёт убегающего стражника, но тот уже успел преодолеть половину пути назад, и Длугош зашёлся безудержным смехом:

– С тебя пиво.

Толстяк недовольно поморщился и начал насмехаться над перепуганным до смерти стражником:

– Что, боец, штаны, небось, промочил?

Гжегож обернулся к Ежи, улыбнулся едва заметно.

– Кажется, работает, – сказал он с одобрением. – Молодец.

Ежи неловко пожал плечами, покосившись на покрытую покрывалом морду и дальше, на дом Стжежимира.

Сколько дней прошло после пожара? И как давно Ежи пил своё снадобье? Последнего он никак не мог вспомнить, зато чувствовал, как с каждым новым выдохом сильнее сжимались лёгкие, как царапал воздух горло и в глазах начинали мелькать чёрные точки.

А дом целителя был так близко. Обойди каменную морду – и окажешься на крыльце у знакомой двери.

Под сапогами смешивались зола и снег, словно мука и яйца под руками матери. Одежда и руки Ежи тоже сделались серыми, пальцы скрючились от холода. Всё вокруг окрасилось в цвета тумана и дождя, и Ежи слился с окружающим миром.

– Чего какой дёрганый? – с недобрым прищуром спросил Гжегож.

Всё в нём было кошачьим, переменчивым. Гжегож глядел с равнодушным презрением, подмечая каждое движение, оставался лениво медлительным, выжидая момент для нападения. Протяни руку – он зашипит, выгнет спину и прыгнет, раздерёт лицо когтями.

Ежи до сих пор не знал, кем был Гжегож, отчего держал его в замковых подземельях, к чему расспрашивал про Стжежимира и Милоша, почему бил стражника так, будто знал наверняка, что ничего ему за это не будет. Ежи сомневался, что стоило рассказывать о своей болезни, это могло дать Гжегожу ещё больше власти над ним. Но, если подумать, и без того судьбу Ежи отныне крепко держал в своих мозолистых руках дознаватель из подземелий королевского замка.

– Я хотел бы зайти домой, если это возможно, – признался Ежи неохотно. – Поискать уцелевшие вещи.

Глаза-угольки пронзали его насквозь.

– Валяй, – выплюнул Гжегож безразлично. – Но побыстрее. Ждать тебя никто не будет.

Ежи не сразу поверил своему счастью, сделал первый шаг к дому и споткнулся, вжал голову в плечи, будто ожидая удара. Он пленник, так отчего его отпускают одного? Мелькнула бешеная мысль о побеге, но страх ступал за ним по пятам, и Ежи ясно представил, как его нагоняет Толстяк, как легко сильные руки ломают шею.

Но никто не пошёл за ним. Кажется, идола по-прежнему боялись и решили проверить, насколько он опасен, на Ежи.

Дом Стжежимира непросто было теперь узнать. Обвалилась крыша, прогорел весь второй этаж, почернели каменные стены. Входная дверь накренилась, и Ежи так и не смог её открыть. Он обошёл дом, нашёл окошко на кухню. Слюда стала совсем чёрной, и стоило продавить её рукой, как она легко порвалась.

Отныне в этих стенах Ежи стал чужаком. Он долго разглядывал кухню, где так часто хлопотала днями напролёт мать, но почти не верил, что это был его дом. Его дом был опрятным и чистым, в нём пахло хлебом и жареным мясом, а в развалинах лежал снег и гулял ветер, и пахло гарью и смертью. Лестницу завалило, да и крыша обвалилась, погребла под собой спальню Ежи, где хранилось лекарство.

Но, быть может, среди запасов королевского целителя осталось что-то? Ежи смог бы опознать своё снадобье просто по запаху, так привык он за годы жизни к горьковатому вкусу, щекотавшему ноздри.

Странным был пожар, странным и его пламя. Чародейским. Огонь почти целиком уничтожил дом целителя, но не тронул мастерскую. Или было что-то, о чём не знал Ежи? Быть может, Стжежимир использовал чары, чтобы защитить свои вещи? Сундуки и ящички, полки со склянками и мешочки, полные трав и порошков, остались нетронуты. Огонь не погубил мастерскую, и Ежи смог порыться в каждом уголке запретной прежде комнаты, заглянуть в каждый мешок и не быть за то наказанным.

Первым делом он проверил полки, где стояли бутыльки с готовыми снадобьями. Если Стжежимир заранее заготовил лекарство, то должен был оставить его там. Ни одна записка, прикреплённая к бутылькам, не помогла. Каждое снадобье носило своё название, чаще на троутоском, которого Ежи почти не знал, да и названия своего лекарства он никогда не спрашивал, ни к чему это было. Поэтому пришлось открыть каждый бутылёк и понюхать содержимое.

Ежи перепробовал все бутыльки, полез в отчаянии по сундукам и ящикам, но не нашёл ничего, кроме книг и запасов трав и порошков.

– Ежи! – раздался голос снаружи. – Ежи, давай сюда.

Крик заставил вздрогнуть, очнуться, словно от страшного сна. На лбу выступила испарина. Пока не было найдено лекарство, нельзя было уходить. Быть может, стоило попробовать пробраться в спальню? Там точно что-то оставалось…

– Ежи! – нетерпеливо позвал Длугош. – Шустрее!

Ослушаться своих тюремщиков Ежи не мог, но и остаться без лекарства тоже. И то и другое равносильно смерти.

Он торопился изо всех сил. С силой Ежи толкнул дверь мастерской, взметнулся пепел, закружил чёрным облаком, забился в ноздри и в горло, и юноша закашлялся ещё сильнее.

Поднимаясь по лестнице, он пару раз чуть не провалился вниз, ступени ломались, хрустели, как тонкая ледяная корка на пруду в начале зимы. Ежи взбирался, хватаясь за стену, и старался внимательно смотреть себе под ноги.

И когда он добрался до второго этажа, то увидел, что от него ничего и не осталось, только черепица, только торчащие, словно клыки, обломки стен.

– Ежи, пустошь тебя поглоти! Сюда! Или я горло тебе перережу.

– Сейчас! – хотел крикнуть Ежи, но только зашёлся кашлем.

Он попытался разгрести обломки, добраться туда, где была когда-то его спальня, но не смог. От приступа кашля он согнулся пополам, глаза заслезились от пыли, ослепли. Дом возмущённо заворчал, заскрипел, как мертвец, которого подняли из могилы. Дом и вправду умер. Ежи не стоило нарушать его покоя.

Пол проседал под каждым шагом и грозил обвалиться.

– Сюда! Немедленно! – послышался голос Гжегожа, и Ежи замер на месте.

Ему не найти снадобье, а если он не вернётся сейчас же к дознавателю, то его убьют. Смерть ждала Ежи в любом случае. Беспомощно он оглядел ту разруху, что осталась от родного дома, и осторожно стал спускаться по лестнице.

Из глаз полились слёзы, задрожали непослушные руки. Ежи не перестал кашлять, даже оказавшись на улице. Подкосились ослабевшие ноги, он упал. Поднялась в воздух зола, накрыла тонким покрывалом.

Грудь тряслась от кашля, Ежи хрипел, пытаясь вдохнуть, но только открывал рот, кашляя снова и снова. Рядом затопали тяжёлые сапоги.

– Хлопец, ты чего?

Это был Длугош. Он подхватил Ежи под руки, помог подняться и почти протащил на себе до дома Пшемыслава Толстяка.

– Чего это с ним? – послышался резкий голос Гжегожа. – Ежи, ты наглотался какой дряни, что ли? Что ты выпил?

Вместо ответа из груди вырывались только хрипы. Длугош опустил Ежи на землю, присел рядом.

– На, выпей, – протянул он баклажку.

Ежи пролил воду себе на грудь, прежде чем смог сделать хоть пару глотков. Он чуть не захлебнулся, но упрямо пил, пока кашель не стал затихать, пока не получилось вдохнуть морозного воздуха.

Наконец он пришёл в себя, огляделся. Рядом стояли Гжегож и Длугош, смотрели на него хмуро. В стороне шумели рабочие, они обкладывали каменного идола булыжниками, чтобы спрятать надёжно от людских глаз.

– И шо это было? – нахмурился Гжегож, присев на корточки.

Он склонил голову набок, как большой чёрный кот, верхняя губа задёргалась от нетерпения и злости, оголяя неровные жёлтые клыки.

– Я болен, – сипло выговорил Ежи. – Кашляю.

– До этого ты не больно кашлял, – заметил Гжегож.

– Мне снадобье нужно. Если его не пить, то хуже становится. Как раз срок подошёл, я надеялся…

– Найти снадобье в запасах целителя? Это он тебя поил своими зельями?

– Лекарствами.

– Охотники разберутся, чем он там тебя поил. Как часто эту дрянь принимать нужно?

– Раз в седмицу обязательно, лучше чаще. Чем реже, тем мне тяжелее.

Гжегож стрельнул глазами на развалины дома, поглядел снова на Ежи.

– Насколько тяжелее?

– Задыхаться начинаю, – Ежи сам не понял, почему вдруг почувствовал себя виноватым.

Гжегож поднялся, хлопнув себя руками по коленям.

– Длугош, найди мне лекаря, и поживее. Желательно такого, чтоб он жил при Совиной башне.

– Чародея?

Гжегож ощерился, словно разъярённый кот.

– Какого ещё чародея, курвин ты сын? – голос, как скрежет когтей по дереву. – Ты за этим чародеем сам поедешь на каторгу на Холодную гору или мы все вместе туда потащимся? Обычного целителя приведи, но постарше, и чтобы он жил в Совине до Хмельной ночи. Ясно?

– Ясно, – недовольно выдавил Длугош. – Только попробуй теперь такого найди, – Он не стал терять времени, пошёл вниз по дороге к предместьям, что манили дымом из печных труб и гулом голосов.

В противоположную сторону по безжизненным пустошам сгоревшего города Ежи побрёл в сопровождении Толстяка и Гжегожа.

Напоследок Ежи оглянулся на дом Стжежимира, на рабочих и на быстро выросший курган вокруг каменной морды. Всё было ему знакомо, но ничего не осталось прежним.

Прочертили по городу сумерки. Небо на севере раскрасила белыми пятнами надвигающаяся пурга. Снег полетел в лицо, и Ежи прищурился, плетясь следом за Гжегожем. За спиной сопел сердито Толстяк.

Ежи был рад вновь оказаться в своей клетушке, спрятаться от холода и ветра, укутаться в шерстяное одеяло и даже получить миску горячей похлёбки. Гжегож велел кормить его три раза в день, и Ежи не знал, чем заслужил такую благосклонность.

К ночи кашель затих. Ежи знал, что это ненадолго, что после станет только хуже, но от усталости не чувствовал страха, только смертельное безразличие, и погрузился в глубокий сон без сновидений. Было ещё темно, когда его разбудил Толстяк.

– Вставай, к тебе целитель пришёл.

Ежи захлопал ресницами, щурясь от яркого света пламенника в руках Толстяка.

– Целитель?

– Ага, которого Гжегож велел найти.

– Кем работает Гжегож? – спросил вдруг Ежи. Всё время он молчал, не задавал вопросов, говорил лишь, если его спрашивали, но миска супа, одеяло и обещание найти целителя заставили страхи притихнуть. – И ты тоже? Вы меня допрашиваете, но даже не говорите, кто вы такие.

Толстяк плотно поджал мясистые губы и нахмурился. Ежи пожалел, что спросил его, и больше не стал задавать вопросов, поднялся с тюфяка, неохотно сбросил с плеч одеяло, ёжась от холода. В подземельях не было печей, только в комнате, где встречал его Гжегож, горел огонь в маленькой кособокой печурке, топившейся по-чёрному, и дым выходил через маленькое оконце у самого потолка. Ежи отныне всегда чувствовал холод, пусть ему и милостиво отдали дырявый тулуп.

Из соседних камер редко доносились звуки, лишь порой, будто далёкое сновидение, прорезал тишину чей-то глухой кашель или тихий вздох. Ни шорох, ни стук ложки о дно деревянной миски не нарушали мёртвую тишину, и казалось порой, что пленники вросли в камень, соединились кровью и плотью со стенами темницы, в которой они все гнили.

Но у Ежи появился шанс выбраться. Ведь так? Ведь не без причины звал его к себе Гжегож, не без причины искал для него целителя? Ежи нужен был ему живым и здоровым, и осознание собственной ценности, пусть и сомнительной, дарило надежду. Ежи выберется, обязательно выберется и больше никогда не вернётся в подземелья замка.

На этот раз Толстяк привёл Ежи не к Гжегожу, да и комната оказалась другой. Ещё меньше и грязнее, она была скудно освещена парой лучин, а из мебели там стояла одна-единственная лавка. Видно, прежде это была простая темница, но теперь на лавке, разложив свои инструменты, сидел целитель.

Он назвался Яцеком, был немолод и толст, щурился в полутьме, словно крот, и носил пышные усы, что так любила старая рдзенская знать малая и великая.

Яцек почти не говорил с Ежи, резко и коротко приказывал: сначала снять рубаху, потом задержать дыхание, после дышать сильнее и громче, а сам прикладывался ухом к груди и слушал тяжёлые хрипы.

Под конец он проткнул палец Ежи иглой и пару капель крови собрал в бутыль, наполненную тёмной жидкостью. В полумраке свет сыграл в чудную игру со зрением Ежи, и ему показалось, будто золотые искры вспыхнули в бутыли и тут же потухли.

Яцек поджал губы, пошевелил недовольно усами, собрал свои бутыли и иглы в небольшой сундучок и молча ушёл.

Толстяк ждал за дверями. Он отвёл Ежи к Гжегожу, но пустил не сразу, сначала заставил ждать у двери. Ежи вслушивался в тишину изо всех сил, и порой ему слышался низкий голос Яцека, и голос тот казался злым и даже возмущённым.

Не скоро открылась дверь, из комнаты вышел целитель. Он чуть не сморщился, заметив Ежи, и ушёл прочь, утащив за собой сундучок.

– Заходи, Ежи, – позвал Гжегож.

Внутри было совсем темно, только всполохи из-за приоткрытой заслонки печи рождали тени на стенах. Гжегож сидел за столом, пил из глиняной кружки медленно, смакуя.

– Налить тебе чая, Ежи? – предложил он как старому другу.

Ежи растерянно кивнул. Гжегож поставил кружку на стол, взял с огня небольшой котелок и налил в другую кружку чай. Уголок его губ дёрнулся.

– Погрейся у огня, ты, верно, задубел в подземельях, – произнёс Гжегож.

Слова подействовали словно заклятие. Ежи вмиг оказался у печи, протянул руки к пламени, зачарованно глядя на пляску огненных всполохов.

Гжегож поднялся, ногой подтолкнул табурет, передвигая ближе к огню, и сел, протянул Ежи вторую кружку.

– Хороший, да? Привезён с Лу Ху Чу. Узкоглазые знают толк в этом напитке, не то что в спиртном. Ты пробовал этот их сакэ?

Однажды Милош угощал Ежи напитком с островов. Ежи так захмелел, что и двух слов не мог связать, да ещё пытался сплясать, но вместо этого запутался в собственных ногах, упал и повалил девушку из дома госпожи Франчески. Милош уверял, что Ежи вытошнило на её платье, но этого уже, слава Создателю, он не помнил.

Вряд ли стоило рассказывать об этом Гжегожу. Ежи прижался к печи, вдыхая нагретый воздух. Он ломал голову над ответом, словно его спросили о смысле бытия, а Гжегожа, кажется, вправду не волновал ответ. Он глотнул ещё чая из кружки и задал новый вопрос:

– Кто твой отец, Ежи?

Мысли смешались. Простой вопрос задал Гжегож, проще некуда, но так неожиданно, с таким значением он прозвучал, что Ежи растерялся, словно не знал ответ.

– Сын хозяина харчевни. Мать там работала.

– Вот, значит, как, – хмыкнул Гжегож. – И чего тогда твоя мать бежала от такой жизни? Или кормили в харчевне дрянью?

Горица редко рассказывала о прошлом, но Ежи знал, как всё было:

– Родители не благословили их брак, им пришлось уйти из дома.

– Не благословили? Работящая девка, кухарка – да в харчевне. Золото, а не жена. Почему ж свёкр такое сокровище упустил? И чем не угодил наследник харчевни родителям твоей матери? Они ей принца сватали?

– Да нет, просто… – забормотал Ежи и сам запутался в словах и звуках, в собственных мыслях запутался, как котёнок в клубке ниток. Ему прежде и в голову не приходило задуматься над этим. Странно, и вправду.

– Просто, – буркнул Гжегож в кружку.

Он замолчал, и только треск поленьев царапал тишину, ласково баюкая. Ежи сидел, слушая урчание огня в печи, и глядел с вопрошанием на Гжегожа, как будто тот лучше знал, почему родители Ежи ушли из отчего дома. Но заговорить первым было страшно.

– Целитель рассказал мне о природе твоей болезни, – нарушил молчание Гжегож.

Ежи встрепенулся, прислушиваясь.

– Он сказал, что встречал такое прежде, но все, кто приходил к нему за лечением, скоро умирали. Яцек говорит: они были малыми детьми, часто младенцами.

– Так он не знает, как помочь? – испугался Ежи.

– Знает, – успокоил его Гжегож. – И поможет. Те дети жили так мало не потому, что Яцек дрянной целитель, а потому, что он тут же бежал докладывать о них Охотникам, а те, как ты знаешь, скоры на расправу.

– Охотникам?

Блеклые глаза сверкали на грубом лице, казалось, что зима выглядывала из глазниц и смотрела на Ежи, изучала, пробовала его страх на вкус.

– Дети чародеев от обычных людей часто рождаются с таким недугом, большинство не переживает и первую свою зиму, те, кому повезло больше, всю жизнь пьют снадобья. Но когда Совиная башня пала, некому стало делать снадобья для детей чародеев, а их осталось немало в семьях простолюдинов. Глупые бабы охотно раздвигали ноги перед чародеями, – Гжегож ухмыльнулся с презрением и будто бы с горечью. – Только раз баба родила от чародея, не значит, что и её ребёнок чародеем станет, а вот больным и слабым – почти всегда. И когда некому стало заботиться о байстрюках, их матушки принялись искать других целителей. К счастью, такие, как Яцек, быстро разрешили проблему, избавили землю от гнили.

Пальцы сжали кружку, окаменели, Ежи не чувствовал ни её тепла, ни жара печи. Слова Гжегожа хлестали плетями, но разум не мог принять правду.

– Мать ненавидит чародеев, – проговорил он с трудом. – Не могла она…

– Так есть за что ненавидеть, натерпелась, когда понесла.

– Мой отец на войне погиб, в битве при Трёх Холмах, – упрямо пробубнил Ежи.

– Так чародеи на Трёх Холмах были, – согласился Гжегож. – Их там много полегло… что, удивлён?

Ежи не смог выдавить больше ни слова. Он сделал глоток из кружки, не чувствуя почти травяного вкуса. Он выпил всё до последней капли, но так и не смог ничего сказать.

Огонь затухал в печи, и стоило подбросить дров, разворошить их, чтобы разгорелось пламя, но Ежи оставался сидеть на месте.

– Мне понравилось, как ты придумал спрятать этот проклятый камень, хлопец, – похвалил Гжегож как ни в чём не бывало, но юноша едва расслышал его слова. – И мне было бы интересно посмотреть, на что ты ещё способен. Длугош будет учить тебя бою на мечах.

– Меня? – встрепенулся Ежи, и сердце его упало в пятки. – Я не умею.

– В этом и есть смысл учёбы. Тебя научат.

И стоило, наверное, возразить, сказать, что сыну кухарки не пристало браться за оружие, да и вряд ли у Ежи хватило бы сил, чтобы просто поднять тяжёлый меч, но Гжегож уже вышел из комнаты, не прощаясь.

– Толстяк, принеси сюда тюфяк, – донёсся его голос из-за двери. – Ежи будет ночевать здесь. И дров побольше принеси.

Руки дрожали, в ушах голоса жужжали и жужжали, и Милош едва сдерживался, чтобы не прогнать глупых баб взашей.

Всё в курильне перевернули с ног на голову, выпотрошили сундуки и ящики, забрали найденное, а пустоту заполнили погорельцами. Обнищавшие, замёрзшие горожане натаскали в бывшую курильню весь хлам, что нашли: провонявшие гарью одеяла, битую посуду, поломанную мебель – всё, что можно было найти на останках Совина.

Погорельцы не были рады приходу Милоша: в доме не хватало ни места, ни еды для новых жителей. И прогнать их было нельзя, не мог же чародей обратиться к страже, предъявить свои права на бывшую курильню. Раз Часлав остался в стороне, так Милошу и вовсе не стоило приближаться к зданию, но была причина, по которой он забыл обо всех предосторожностях.

В небольшом закутке, где раньше мыли и заправляли кальяны, хранили посуду, еду и напитки, прятались ради короткого отдыха прислуживающие господам мальчишки, в самом углу, под громоздким шкафом со стаканами и тарелками одна из половиц не была прибита. О той половице знали только старый желтолицый Фэн Е и Милош. И до самой своей смерти, которую люди Часлава подарили Е, пришелец с островов Хитрого Ящера хранил там своё добро. Каждый день он откладывал по монете, и состояние его медленно росло. Милош знал о тайнике, но не подавал виду и золота тоже не трогал. Но когда Фен Е, человек с обожженным лицом, отправился к предкам, у золота не стало хозяина, и Милош продолжил дело Фен Е. Он перенёс туда всё, что накопил ранее, и добавлял каждую седмицу новые монеты. Мешочка Е стало не хватать, к нему прибавился второй, а вскоре и третий, и четвёртый. Не так уж и много успел накопить Милош, но ему хватило бы на хороший дом где-нибудь в Твердове, на то, чтобы начать своё дело и жить ещё безбедно около года, но к чему это всё теперь? Это золото – всё, что у Милоша осталось, и потому он выломал с десяток досок в бывшей курильне, перевернул все мешки и сундуки, что натаскали сюда погорельцы, но так ничего и не нашёл.

Хотелось зарыдать от отчаяния, но куда больше задушить ту тварь, что забрала его деньги. Кто это был?

Среди случайных жителей курильни и десятков стражников, что протрясли, верно, это место раньше них, одно имя вспыхнуло ярче остальных.

Часлав.

Курвин сын Часлав, которому вечно было мало.

Он забрал его долю, заработанную прошлым летом, пока Милош был в Ратиславии, и Милош стерпел это, чтобы не испортить их отношения. Но это Милош нашёл торговцев, Милош организовал поставки, а Часлав лишь приводил гостей и тянул из них деньги. И теперь он стянул деньги Милоша.

И он не мог ничего сделать. Ничего! Бессилен был подмастерье целителя, беглый чародей, перед Чаславом, ничтожен перед сыном знатных родителей, перед дворянином. Часлав мог зарезать Милоша посреди людной улицы, и ему ничего бы за это не было.

Бешенство застилало глаза, и только оказавшись у порога замка, Милош понял, что прошёл по всему Совину в человеческом своём обличье, одетый в рваньё, найденное в курильне. Никто не узнал в худощавом оборванце ученика королевского целителя, и только потому Милоша не убили на месте. Стражники оглядели его с презрением и велели идти к храму на берегу за убежищем и пищей. Милош скрылся среди разрушенных домов, скинул грязную, провонявшую потом и копотью одежду и позволил перьям разорвать кожу.

Венцеслава жила теперь в покоях отца, в крыле Совета Старшей Совы, а с ней прятался в замке и Милош, прямо под самым носом у короля и Охотников. Близко был Часлав, сын другого советника, только не достать его Милошу.

Во владениях Рогволода Белозерского оборотень метался, словно птица в клетке. Он больше не мог заявиться к Чаславу, как в былые времена, не мог спокойно передвигаться по коридорам замка, не мог даже покинуть спальню в человеческом своём обличье.

– Щенсна, – позвал Милош нетерпеливо.

Старуха тут же вошла, оглядела его с ног до головы – взъерошенного, взбудораженного, бешеного.

– Чем могу услужить? – спросила старушка с поразительной покорностью, только глаза выдавали её напряжение.

– Мне нужно поговорить с Венцеславой. Позови свою госпожу.

Щенсна поджала губы и бросила недовольно, как кость собаке:

– Попробую.

Дверь закрылась за ней, затихли шаги служанки, та поспешила к покоям хозяйки.

Захочет ли Венцеслава прийти?

Несколько дней, с той ночи, когда Милош умолял её бежать с ним, Венцеслава не навещала его. Щенсна сторожила гостя, словно верный пёс, не впускала никого в комнату, и Милош скучал в одиночестве, тянул тепло из огня в камине, копил силы и порой вылетал из замка соколом, кружил над городом и искал Стжежимира, Ежи, Горицу или Дару – любого, кто мог выжить в пожаре, любого, кто нуждался в нём, и в ком нуждался он.

Потому что в замке он чувствовал себя нежеланным гостем. Зачем держала его Венцеслава? Не здесь, не в стенах спальни, не в покоях своего отца, а в своей жизни?

Она зашла почти неслышно, сверкнула серебряным ручейком в свете огня, остановилась в дверях, как нежданный гость в чужом доме.

Зима расцеловала её бледную кожу и золотые волосы, разрисовала инеем и льдом голубые глаза и длинные тонкие руки в плену голубого платья. Стало страшно вдруг, что она растает от жаркого огня в камине.

– Что случилось, Милош? – в голосе прозвенел лёд. Собранная, как воин перед битвой.

– Мне нужно встретиться с Чаславом.

Хотелось рассказать ей о большем, рассказать совсем о другом, но Милош побоялся снова разозлить Венцеславу своей откровенностью.

– Что-то случилось?

– У меня есть с ним незаконченные дела.

Меж светлых бровей пролегла едва заметная морщинка.

– Не знала, что вы ведёте общие дела.

Милош молчал, не сводя с Белой Лебёдушки напряжённого взгляда.

– Ты сможешь устроить нам встречу?

– Не думаю, что это разумно с моей стороны.

Он прикусил изнутри щёку, едва сдерживаясь.

– Мне очень нужно его увидеть. Он забрал кое-что, что принадлежит мне.

В глубоких озёрах глаз забурлили воды.

– Мне думается, что ты недооцениваешь мои старания, Милош, – ровным голосом произнесла Венцеслава. – Вокруг всех входов в покои отца теперь дежурят люди из Тихой стражи. Гжегож Безродный буквально занял место Идульфа возле короля и почти подчинил рдзенских Охотников себе.

– Безродный? Глава Тихой стражи? – усмехнулся Милош с недоверием. – С чего бы Охотники подчинились рдзенцам?

– Лойтурцам не доверяют после пожара. Люди считают, что мой муж пропустил ведьм в город. Просто представь, что сделают со мной и всей моей семьёй, если хоть кто-нибудь узнает, что я прячу у себя чародеев. Гжегож только и ждёт, чтобы разрушить Совет.

– Чтобы ослабить власть Лойтурии, – догадался Милош. – А твой отец в сговоре с лойтурцами, поэтому и заставил тебя выйти за Идульфа.

Венцеслава резко вздохнула, потеряв терпение.

– Никто никогда не заставлял меня выходить за Идульфа, Милош, – проговорила она с ледяным негодованием. – Да, этот брак выгоден моему отцу, но я сама хотела стать женой Идульфа, потому что… Создатель, Милош, знаешь ли ты хоть кого-нибудь достойнее Идульфа? Он ладмейстер Охотников, у него не меньше власти, чем у короля. Кто мог бы ещё стать моим мужем? Есть ли хоть кто-нибудь могущественнее?

Слова были сказаны. Те слова, которых боялся Милош и которые долго и успешно скрывала за кружевом улыбок и взглядов Венцеслава.

– Если только принц Карл, – процедил чародей. – А так во всей Рдзении не сыскать достойнее супруга Идульфа Снежного. Кто ещё тебя достоин?.. Но участь вдовы предателя, верно, менее почётна?

Венцеслава смерила его презрительным взглядом.

– Если на этом всё, то я бы предпочла вернуться в свои покои и отдохнуть.

Милош стоял, не шелохнувшись.

Лишь из благородства, из благодарности она не прогоняла его прочь. Верно? Или всё же не сном, не мороком была нежность, что порой виделась ему в голубых очах?

Он сорвался с места, в один миг оказался возле Венцеславы, обхватил руками, боясь потерять, и поцеловал несмело, трепетно, как не целовал никого никогда прежде.

Лебёдушка охнула в когтях сокола, обожгла дыханием.

Тонкие пальцы пробежали по оголённой шее, коснулись груди, дотянулись до самого сердца и отстранили прочь.

Милош не посмел сопротивляться, остался недвижим и послушен.

– Уходи, – попросила Венцеслава почти жалобно. – Если не хочешь погубить меня, то уходи сегодня же.

– На рассвете, – шёпотом пообещал Милош.

Вокруг него потемнело, он видел только Венцеславу, она одна горела ярко, но слишком далеко – не дотянуться больше, не коснуться уже никогда.

В дверях она задержалась:

– Отец ищет Стжежимира, чтобы доказать его вину в пожаре и сговоре с ратиславской ведьмой. Твой учитель, скорее всего, скрывается среди погорельцев в предместьях среди троутоских купцов.

Милош кивнул, но Венцеслава уже не видела того, она скрылась за дверью, оставив его совсем одного.

Огонь пылал жарко, наполняя спальню тёплым воздухом, но Милош зябко ёжился, сидя в кресле, пока сумерки пробирались в комнату, предвещая приближение долгой зимней ночи.

– Ты как солнце, – донёсся голос из прошлого, что сгорело в пожаре Совина. Голос звучал так удивительно нежно, что Милош уже не был уверен, не придумал ли он всё сам. – Рядом с тобой тепло даже зимой, даже в этом каменном городе.

Он улыбался, касаясь губами тёмных волос, что пахли терпкими травами и полевыми цветами.

– Разве зимы иные на твоей мельнице?

– Да. – Её дыхание щекотало шею. – В избе тепло и пахнет хлебом и деревом, а мельница скрипит едва слышно на ветру, и колесо покачивается, будто желает снова побежать и разбить лёд на запруде. И даже в самые сильные морозы не страшно замёрзнуть, потому что…

Она замолчала, спрятала лицо, испугавшись собственных слов.

– Что?

Дара мотала головой и тихо смеялась.

– Нет-нет, это глупости всё. Дурное.

– Что, скажи уже, мне любопытно.

Её губы касались его плеча, когда она проговорила смущённо:

– В самый страшный мороз, когда всё живое – белое, хрупкое, мёртвое, но в родном окошке горит свет, когда знаешь, что тебя кто-то ждёт и хранит для тебя своё тепло даже самой тёмной ночью, тогда холод уже не страшен.

Милош не мог вспомнить, какими тогда были его слова, что сказал он Даре и не промолчал ли вовсе, но теперь ответил в пустоту, и ему показалось, что его услышали.

Это было глупо. Но Милош был слепым глупцом.

Ночью в коридорах стало неспокойно. Милош слышал далёкие голоса и скрип дверей, слышал чьи-то шаги и почти что кожей чувствовал чужой страх.

Он выжидал, не смея выйти за порог, но зная, что беда обязательно доберётся и до его спальни, ворвётся и разорвёт мнимый покой.

Скрипнула дверь.

– Вставай, господин.

В комнату прокралась Щенсна, Милош разглядел в тусклом свете луны её старое морщинистое лицо.

Окно было распахнуто настежь, Милош уже стоял нагим, укрываясь лишь одеялом. На груди висело соколиное перо. Он был готов и ждал лишь нужных слов.

– Улетай скорее, – взволнованно прошептала служанка. – Сюда идёт Тихая стража.

– Что случилось?

– Они нашли Агнешку, дурная девка всё разболтала. Создателем заклинаю, улетай, если не хочешь погубить госпожу.

– Передай ей…

Он запнулся, не зная, что сказать, а золото уже вспыхнуло в крови, побежало по рукам, обращая их в крылья.

Сокол кружил вокруг западного крыла королевского замка, слушал злые, пытливые голоса, разъярённый рёв Рогволода Белозерского, мирный голос Белой Лебёдушки и отчаянные причитания старой Щенсны.

Если он только бы попытался помочь, то обрёк бы Венцеславу и всех её близких на верную смерть.

Но западная часть замка прятала за величественными своими стенами не только семью Рогволода Белозерского.

Окно в покои Часлава было закрыто, и Милош едва не свалился вниз, рухнув с узкого подоконника. Ноги его всё ещё были птичьими когтями, вместо рта остался клюв, но уже человеческие пальцы разрывали слюду на окне.

Часлав спал крепко, так крепко, что не расслышал шум, а когда сон его ослабел, то Милош коснулся его висков, заставляя разум сдаться во власть дрёмы.

Больше не нужно было скрываться. Милош зажёг свечу на прикроватном столике и смело принялся изучать покои Лисицы. Он перебрал драгоценные перстни и пряжки для ремней, подвески с изображением сов и лис.

В ящиках большого шкафа небрежно среди платьев лежали кошели с монетами, чаще золотыми. Милош забрал их все. Сгрёб он и украшения, забрал пару дорогих нарядов и один из тех, что Часлав носил в город, не желая привлекать внимание. Последний был беднее, но теплее и удобнее в долгой дороге. Одежда оказалась Милошу чуть коротка, но теперь не приходилось выбирать.

Милош оглядел свою ношу, оценивая добычу. Соколу не подняться в воздух с таким мешком.

Неспешно Милош переоделся в багряный жупан с меховой отделкой, отыскал среди украшений Часлава серьгу с изумрудом. Этот камень был больше, чем тот, что потерял Милош, и обработан иначе, но другое было важно: люди, что искали ученика королевского целителя, должны были знать про изумрудную серьгу.

На прощание Милош оглянулся на Часлава. Красивый злобный подонок. Притворяться его другом было весело, но мерзко, и разорвать их дружбу Милош намеревался точно так же: весёлой жестокой шуткой.

Пусть в покоях Рогволода Белозерского рыскали люди из Тихой стражи, во владениях отца Часлава – Болеслава Лисицы – оставалось покойно в этот час. Милош бывал здесь не раз, чаще приходил как ученик Стжежимира, редко как товарищ Часлава, и теперь легко нашёл выход в общие коридоры, откуда расходились лабиринты замка к королевскому крылу и ко владениям других членов Совета.

Стражник заметил его сразу на выходе, это Милошу и было нужно.

Он взмахнул рукой, легко схватил нить, разорвал плетение и потянул жизнь из стражника. Тот повалился на пол, словно ему подрезали ноги. Медленно утекала из него сила. Милош подошёл ближе, заглянул в глаза, чтобы убедиться, что стражник его запомнил, и когда тот танцевал на самом краю пропасти в небытие, отпустил нить. Мужчина рухнул в беспамятстве. Он бы проспал ещё долго, проснулся с больной головой и помнил бы только чародея с изумрудной серьгой.

Милош скинул жупан, запрятал его в нишу, где стояла бочка с водой, накинул теплый шерстяной плащ и скрылся в переходе для слуг, что вёл вниз, к кухням, а оттуда прочь из замка.

Изумрудная серьга запрыгала вниз по ступеням и так и затерялась навеки.

Ежи проснулся от шума за стеной.

– Куда ты её тащишь, дубина? – рычал Гжегож в ярости. – На кой мне там труп?

– А куда ещё? Я ж думал привести её к тебе, побежал в западное крыло, смотрю, а она уже мёртвая лежит, из горла кровища хлыщет… Белозерский сволочь…

– Сволочь он, конечно, но мёртвая девка нам тут на кой сдалась? Тащи её на кладбище. От неё теперь никакого толку.

Ежи вскочил с тюфяка, торопливо обулся и выскочил за дверь.

– Чего не спишь? – льдом укололи глаза дознавателя. – Мало тебя на площадке гоняли?

– Так это…

Ежи запнулся, уставившись на молодую девушку на полу. Она лежала, подломив неестественно руки, и вся грудь и лицо её были залиты алым. Словно солнечные лучи разметались вокруг окровавленного лица золотые кудри.

– Кто это? – спросил сипло Ежи.

– Не твоего ума дело, – хмуро ответил Гжегож. – Толстяк, что стоишь? Неси её отсюда. Ежи! – рявкнул он ещё злее прежнего. – Вали спать, иначе завтра я сам буду учить тебя драться, чтобы не осталось сил по ночам мотаться.

Ежи кивнул и послушно скрылся за дверью, но остался у порога, прислушиваясь к голосам в коридорах.

– Он успел скрыться. Зуб даю, он был у Белозерских, – бубнил Толстяк.

– Верю, что был. Агнешка умерла не за просто так, Белозерские не стали бы марать руки, если бы она просто брехала. Раз она сказала, что чародей у Белозерских, значит, так и было.

Топот и взволнованный крик раздались вдалеке. Ежи не разобрал и половины слов, но узнал голос Длугоша:

– У Болеславы Лисицы, только что видели… стражник… изумруд…

Понимание наконец достигло Ежи, и он оцепенел. Гжегож искал Милоша у Белозерских. Милош был здесь, в замке! И он сбежал!

Коридоры уносили прочь голоса и шаги. Подземелья погружались в тишину, и только ночь и госпожа её Аберу-Окиа бродили среди пленников, нашёптывали им сказки зимы и смерти.

Ежи молился до самого рассвета, чтобы друг его остался цел и невредим.

Глава 16

Кличет Див-птица к беде неминучей.

«Полынь-трава», Борис Лавренёв

Ратиславия, Лисецкое княжество

Месяц трескун

– Как тебя звать?

Фарадалка сидела на полу, вздёрнув кверху подбородок, взирала на Вячко гордо, с презрением, словно не она пребывала в плену, а сама держала в заложниках княжича.

– Ратри, – проговорила она, щуря глаза-угольки. – А ты кто такой?

– Вы пытались захватить меня в плен, а кто я такой, не знаете?

В комнате было темно, едва получалось разглядеть смуглое лицо Ратри.

– Годявир сказала, что мы должны найти пламенного воина, мы его и искали, вольным детям нет дела до того, кто ты таков.

– Тогда зачем вы пытались меня убить?

Ратри ухмылялась по-разбойничьи, самоуверенно, словно Вячко не имел власти над её жизнью и смертью.

– Дай мне руку.

– Судьбу мою расскажешь? – недоверчиво хмыкнул Вячко.

– Давай-давай, – нагло, нетерпеливо потребовала Ратри. – Не умею я гадать, не бойся, не раскрою ничего из будущего.

Вячко подошёл ближе, втянул носом воздух. Смрад от женщины шёл мерзкий, и не вышло сдержать отвращения.

Неохотно княжич протянул руку, фарадалка вцепилась в неё, уткнулась вдруг носом, вдыхая глубоко, провела языком, словно кошка, и облизнулась. Жадностью загорелись чёрные глаза.

– Золото, – прошептала она тихо, неразборчиво.

– Вам нужен был выкуп? – удивился Вячко. – Но к чему тогда убивать?..

– Нас не спасут монеты и слитки, нам нужно то золото, что течёт в твоей крови.

Ратри прикусила губу, словно ловила слова, что срывались с языка, а потом вдруг улыбнулась ошалело, сверкая чёрной дырой на месте клыка.

Обо всём этом Вячко и сам догадывался, но причины фарадалов так и остались неясны.

– Говори, – с угрозой велел Вячко.

– А то что? Убьёшь меня? Так я всё равно умру, недолго мне осталось, – улыбнулась фарадалка. – Но я расскажу, так и быть, расскажу тебе всё, пламенный… Летом Рдзенец украл у нас путэру, а без неё нам не жить. Наши мужчины, наши лучшие мужчины отправились за рдзенцем следом, но так и не вернулись, а после начали умирать старики один за другим, а потом и дети. Тогда Годявир сказала, что путэры больше нет, её уничтожили.

– Путэра? Что это?

– Сила, чистая сила, что пришла с нашей родины. Телепта каждого табора хранит у себя путэру со времён потопа, прежде большое множество их защищало нашу родину от врагов.

– Фарадальское чудо, – догадался Вячко. – Я слышал, что у вас есть колдовское сокровище невиданного могущества…

– Она даёт нам силу, позволяет нам колдовать. Годявир не знала прежде, никто об этом не знал, но, оказывается, путэра даёт нам жизнь. Без неё мы все умираем. Видишь, как мало нас осталось? – горечь исказила её улыбку. – Я, Ратри, скоро уйду вслед за остальными. Надеюсь только, что сначала умрут дети, не хочу оставлять их одних. Не хочу оставлять их в неволе.

Вячко присел напротив прямо на пол, в клети не было ни лавок, ни стульев, ни даже тюфяка.

– При чём тут я?

Ратри склонила голову к плечу.

– Неужто не знаешь, что в твоей крови та же сила? Огненная, древняя, из глубин самой земли – жидким золотом она течёт в крови чародеев, но в твоей – она слаще.

Золотой ведьмой звали его бабку другие чародеи. Вячко всегда думал, что Злату прозвали так из-за имени и рыжих волос.

– Я не чародей.

– Нет, не чародей, – согласилась Ратри. – Но в крови твоей бурлит огонь, он мог спасти нас, подарить нам жизнь. Ты его не заслужил. Если бы мы забрали твой огонь, то смогли бы продлить свои жизни.

Странный смех вырвался из груди. Вячко поднялся, желая поскорее уйти. Чувства смешались, и отчего-то он почти почувствовал себя виноватым.

– Уж прости, что не помог. Предпочту ещё пожить на этом свете, чем жертвовать жизнью ради вашего племени.

– А сам-то этого хочешь? – бросила ему в спину Ратри.

Княжич замер у дверей, но не обернулся.

– Сам-то хочешь жить? Я очень хочу, пламенный, очень. И наши дети хотят. Мы вольный народ, мы не можем быть чужими рабами. Мы любим жить и живём по-своему. А ты вот-вот потухнешь, я вижу. Это я видеть могу.

В коридоре было тихо, темно, только выла пурга на улице, шуршала сверху, над самой головой, снегом по крыше, скрипела старыми ставнями на окнах.

Вячко навесил засов на дверь, чтобы Ратри не выбралась на волю. Когда закончится метель и его люди наберутся сил, он отведёт фарадалов в Лисецк к местному князю, а дальше Вячко ждут степи, в которых стоят одинокие вольные города.

Прежде, говорили, вольных городов было не три, а четыре. Четвёртый стоял на острове, но остров тот затонул так давно, что уже никто в это не верил. Говорили, что с того острова и пришли фарадалы – вольные обездоленные дети.

Вячко сел на пол, прислонился головой к стене и постарался не слушать ветер, в его пении чудился родной голос, а в сумраке коридора так легко, так желанно было разглядеть знакомый девичий силуэт.

Но её там быть не могло. Никогда больше.

Сталь пела звонко, весело, как весенняя капель. Постоялый двор звенел, шумел, все выбрались наружу, на мороз, чтобы посмотреть, как дерутся дружинник с девкой.

Меч пером летал в руках рыжеволосого княжича. Огненная коса противницы змеёй извивалась каждый раз, когда девушка уходила от удара. Синир ругался громко, зло, часто на скренорском. Сам сражаться он всё ещё не мог, поэтому и уговорил Вячко дать Неждане урок. Только Синир не был доволен ни своей ученицей, ни её оружием.

– Бей, сильнее бей! – выкрикивал он. – Не ножом морковку режешь!

Чекан хорош против мощных воинов, удобен, чтобы пробивать щиты и головы. Вячко был быстр и ловок, мало чем он уступал Неждане, а куда больше превосходил. Охотница привыкла двигаться легко и тихо, прятаться в укрытии, целясь из лука в жертву. Танец смерти был ей мало знаком, редко приходилось прежде плясать под заводной звон меча.

Вячко улыбался, дразнил и каждый раз, когда его клинок готов был нанести удар, уходил в сторону.

– Ну же, давай, – подзадорил Вячко. – Хоть раз достань меня.

Неждана побагровела от гнева, тонкие губы скривились. Она рыкнула звонко, словно дикая рысь, кинулась вперёд, замахнулась топориком, забывая все уроки Синира.

– Снизу, снизу подсекай! – завопил скренорец.

Остальные дружинники стояли кругом, посмеивались.

Вячко тянул время, кружил вокруг Нежданы. Пот тёк по лбу и щекам девушки, ладони скользили по древку топора.

– Сдаёшься? – усмехнулся Вячко.

Неждана вскрикнула зло, замахнулась чеканом слева, и Вячко увернулся, кругом обошёл её, шлёпнул плоской стороной клинка девушке по заду.

Двор зашёлся хохотом. Вячко оскалился в улыбке.

– Это тебе не ворожить, – вырвалось у него. – Из-за спины всегда…

Топор просвистел у самого носа. Вячко отшатнулся назад и упал на спину.

Неждана прыгнула на него, замахиваясь чеканом.

Вжух!

Лезвие пронзило снег. Вячко откатился, вскочил на ноги и сбил Неждану с ног. Она повалилась неуклюже, словно толстый медвежонок, запуталась в собственном полушубке, ногой упёрлась ему в пах. Вячко быстро вскочил и подал девушке руку.

– Вставай, на сегодня хватит.

Неждана схватилась за протянутую руку. Вячко дёрнул, поднимая её с земли. Девушка прикусила губу, посмотрела упрямо и покраснела как варёный рак.

– Ещё хочу.

– Хватит, – повторил Вячко, растеряв весь задор. – Завтра выдвигаемся, нужно отдохнуть.

А всё-таки она застала его врасплох. Это озадачивало. Прежде Вячко думал, что хотя бы во владении оружием он превосходил ведьму и меч мог защитить от неё.

Постоялый двор ещё не скоро успокоился, все со смехом обсуждали, как «поставил на место» княжич глупую бабу, что вздумала взяться за оружие. Никто не обратил внимания или не захотел замечать, как умело Неждана научилась управлять чеканом. Даже вечером за столом все обсуждали утреннюю битву.

Неждана пыталась скрыться в дальнем углу зала, прячась за кружкой с пивом. Синир тут же оказался рядом, утешая ученицу.

– Вот поэтому я и говорил, что девке среди нас не место, – проворчал Зуй, косясь на парочку.

– Ведунья нам нужна, – возразил Вторак.

Вячко промолчал. Они сидели в другой стороне, ближе к огню, и ели жареную репу с мясом, пироги и творог с мёдом – перед дальней дорогой княжич решил, что можно набить животы чем повкуснее, ведь не один день им оставалось идти до Лисецка, питаясь из походного котелка.

– Неждана – стоящая колдунья, от меня теперь мало толку, – продолжил Вторак. – С одной рукой в бою я мало пригожусь, а лечить толком не умею. У неё же это ловко выходит, – мотнул он головой в угол, где сидели ведьма и скренорец.

Глаза против воли нашли Неждану, приметили её смущённую улыбку, довольную усмешку Синира и его руку, что лежала теперь на плечах девушки.

«Мало фарадалы его по голове били», – недовольно подумал Вячко.

Зуй вытер усы, пригладил бороду и, довольно крякнув, поднялся из-за стола.

– От недосыпа меня вряд ли кто-то заговаривать будет, пойду я спать, – сказал он негромко. – И вам того же желаю.

– Спокойной ночи, – мягко улыбнулся Вторак.

Вячко лишь кивнул дружиннику, прощаясь.

Зал затихал, гасли огни, замолкали голоса гостей. На постоялом дворе в ту зиму немало было людей, бежавших на север из разорённых городов и деревень, но не каждый мог заплатить за комнату и сытный ужин, оттого и ютились ободранные, замёрзшие путники у стен, жевали скудную пищу, а ночевать вовсе уходили в хлев, где жались друг к другу, пытаясь согреться. Вячко разглядывал беженцев, пытаясь запомнить их лица, но в памяти отпечаталось лишь общее у всех выражение тоски и отчаяния.

Отец, верно, сказал бы Вячеславу нечто мудрое, правильное. Великий князь всегда находил нужные слова. Мстислав Мирный сказал бы, что Вячко – отец всем обездоленным, их защитник, поставленный Создателем. Он, верно, добавил бы, что лишь благодаря труду кметов, рыбаков, гончаров да кузнецов княжеский стол всегда полон, а значит, то не простой люд обязан князьям, а князья обязаны народу. Мстислав, верно, и ужином бы своим поделился так же щедро, как выделял он золото из казны на помощь беженцам в Златоборске.

– Она боится твоего меча, – прервал размышления Вячко Вторак.

Вячко посмотрел на бывшего раба растерянно, позабыв почти, что тот всё время сидел рядом.

– Кто?

– Неждана.

Снова Вячко невольно взглянул на неё. Синир рассказывал что-то, улыбался, наклонившись к самому уху девушки, Неждана сжалась, словно котёнок, и смотрела в сторону.

– Она пуще огня сторонится этого твоего меча, – продолжил рассуждать Вторак. – С чего бы? Все руки у неё вроде бы на месте, – и он покрутил перед носом своей обвязанной культёй и засмеялся, обнажая жёлтые зубы.

– А ты не боишься? – задумчиво спросил Вячко.

– А чего его бояться? Опасаться надо врага, а ты, княжич, уж больше меня не обидишь, я теперь твой человек.

– И ты меня не ненавидишь? Чудно.

Вторак улыбался, морща широкое, похожее на репу лицо.

– А за что ненавидеть? Я пытался убить твоего брата, смог бы, так и тебя бы убил, пусть и не по своей воле, а ты меня честно одолел. Не из жестокости же ты мне руку оттяпал. Да и рука – это такая малость, ерундовая цена за здравый рассудок. Ты бы только знал, княжич, каково это, когда ты – не ты, когда мысли твои и желания чужой воле подчинены. Ведь любой холоп больше свободы имеет, чем чародей в вольных городах. Пусть холоп своей жизнью не владеет, пусть так же чужим приказам подчиняется, только мысли его всё равно никто не отнимет, сердцу никто не прикажет. А у меня и не было своих мыслей почти двадцать лет, только приказы господ.

Он потёр клеймёный лоб, как если бы пытался стереть рисунок с кожи.

– А насчёт меча ты так и не ответил. Я же видел, как он поймал пламя на клинок, – стрельнул серыми глазами колдун. – В Ночь костров, когда мы бились с тобой, княжич, твой меч отразил заклятие. Такого, верно, даже Охотники не смогут.

Вячко по старой привычке своей погладил рукоять меча, обвёл пальцами крылья совы нежно, как ласкают любовницу. Открыл рот, слова уже вертелись на кончике языка, но промолчал.

– Случалось такое прежде? Поэтому тебя Неждана боится?

– Разное случалось, – уклончиво ответил Вячко, глядя в сторону, туда, где тонкие пальцы скренорца теребили взволнованно рыжую косу.

– Разное, – повторил Вторак. – Ну бывает… разное. И она тоже разная, – колдун перевёл взгляд на Неждану. – Никак в толк не возьму, чем она необычна, только гляжу на неё, а будто другого человека вижу. И тогда, в темнице, во сне меня звала другая девушка, непохожая на нашу Неждану.

Вячко промолчал, он хранил чужую тайну, но отчего-то ждал, что Вторак расскажет больше, чем знал он сам. Он желал узнать больше.

Неждана почувствовала, как внимательно наблюдали за ней мужчины, посмотрела в их сторону, на губах заиграла улыбка – задорная, весёлая. Синир что-то прошептал ей на ухо, придвигаясь ещё ближе.

– Когда она ворожила надо мной и снимала заклятие, мне снилось всякое дурное, будто чужие сны привиделись, – поделился Вторак, отвернувшись, уставившись на свою целую руку. – И было мне страшно и холодно, и всё вокруг было темным-темно, только белые навьи духи бродили вокруг. Я тогда подумал, что умер и угодил в загробное царство.

– Тебя лихорадило, – сказал Вячко. – Всякое могло привидеться.

– Быть может, быть может, – закивал согласно колдун. – Ну, княжич, пойду я, отосплюсь перед долгой дорогой.

Вячко доел ужин, допил пиво и сказал себе, что теперь тоже пойдёт спать, но так и остался сидеть за столом.

Все гости разбрелись по постелям, почти безлюдно стало в зале, и оттого громче стало слышно хихиканье из угла. Неждана растеряла смущение и скромность и теперь заливалась смехом над рассказами скренорца.

– Синир! – выкрикнул Вячко, не повернув головы. – Завтра на заре выдвигаемся. Тебе, как самому больному, стоит пойти отдохнуть.

– Так я не устал, княжич, – сдерживая рвущийся смех, возразил дружинник. – От чего мне отдыхать?

– А я говорю, чтоб шёл спать, – в голосе зазвенел металл.

Стало тихо, и когда Вячко взял кружку Вторака, в которой оставалось пиво, и сделал глоток, показалось, что звук этот разнёсся по всему постоялому двору.

Послышался шорох, и скренорец тяжело поднялся из-за стола, прошёл мимо Вячко, чуть шатаясь.

– Доброй ночи, княжич, – отвесил он шутливый поклон, криво улыбаясь. Ослепительно-голубые глаза ожесточились.

Вячко глянул мельком на Синира, махнул рукой, словно отсылая прочь послушного холопа, и закусил пирожком.

Живот надулся, есть больше не осталось сил, но и сидеть просто так за столом было нельзя.

Синир ушёл прочь, в коридоры к ложницам. Рядом заскрипели половицы, и на лавку присела Неждана.

– Всё в порядке, огонёк? – заглянула она ему в лицо.

– Доброй ночи, – выдавил Вячко и поднялся.

Он не посмотрел на ведьму с болот, но почувствовал её взгляд даже спиной.

Вячко ехал верхом на коне Закате в хвосте так, что мог наблюдать за неохотно плетущимися впереди фарадалами. Женщинам пришлось связать руки за спиной, чтобы не колдовали, а детей держать в стороне, иначе маленькие пройдохи могли развязать путы взрослых. Все они рыдали в голос, причитали громко и жалобно, и шум наполнил утренний лес. Взволнованно закаркали вороны над опушкой, заслышав приближающийся обоз. Если бы отряду не повезло наткнуться на вторую засаду, так враг узнал бы об их приближении загодя.

– Вот же вольные сукины дети, – ругнулся Зуй. – Покоя от них нет.

– Вели им замолчать, – приказал Вячко. – Припугни, если понадобится.

– Да их ничего не берёт. Хоть в кровь им морду разбей – не заткнутся. Такой уж народ, – проворчал себе в смоляную бороду дружинник. – Если только ведьма твоя что придумает.

Неждана ехала впереди вместе со Втораком и Синиром. Последний всё жаловался на больную голову, хотя даже Завид, до сих пор плохо чувствовавший пальцы на руках, сел в седло.

– Поговори с Нежданой, – велел Вячко. – Может, знает, как чарами их успокоить. Плетью тут и вправду не поможешь.

– Да тут и топором не поможешь. Им, наверное, хоть головы руби – всё равно не заткнутся, – пробурчал Зуй. – Будут бегать, как куры без голов.

Ратри обернулась на них, посмотрела со злобой, как если бы слышала разговор, и усмехнулась своим мыслям.

Лицо Вячко осталось равнодушным, но в светлых глазах промелькнула ярость, словно клинок, кольнула она сердце, и рука сама потянулась к груди.

Он крепче взялся за вожжи Заката. Конь будто почувствовал его волнение и тихо всхрапнул.

Вячко давно и не чувствовал, кажется, ничего, кроме ярости и пустоты, и это пожирало его изнутри, уничтожало, подобно яду. Будто змея опутала длинным хвостом грудь и жалила больно, безжалостно, каждый день и каждый час. И он помнил глаза этой змеи – тёмные, горящие, словно угли на бледном лице русалки. Вячко собственными руками подпустил гадюку к себе, доверился ей. Когда он найдёт её снова, то свернёт шею собственными руками.

– Она пообещала что-нибудь придумать, – голос Зуя заставил вырваться из мрачных мыслей.

Обоз затормозил, когда Неждана выскочила из саней и поспешила по дороге к фарадалам. Она подошла по очереди к женщинам, коснулась их щёк и лбов, заглядывая в глаза и бормоча себе под нос, и фарадалки опускали головы, точно засыпали с открытыми глазами. Дружинники наблюдали за ведьмой с болот со смесью восхищения и страха.

Дети заголосили в ужасе, заметив, что их матерей околдовывает ратиславка.

– Убийца! – завопили они.

– Душегубка!

Не лилась ничья кровь, фарадалки не кричали от боли, не падали наземь, а лишь смиренно замолкали, глядя себе под ноги, но дети не успокаивались и рыдали, кричали, отчего на всю округу поднялся немыслимый шум.

– А ну цыц! – гаркнул на них Горазд. – А то и вас всех заколдуем.

– Ага, в зайцев превратим. И сожрём на ужин! – добавил Завид, скорчив злую рожу.

Чернявый фарадальчонок, обмотанный, как девочка, пёстрым платком, высунулся вперёд и заявил:

– Нельзя человека в зайца превратить.

– Да! Нельзя! – подхватили девчонки позади него.

– А вот и проверим, – Неждана закончила со взрослыми и мигом оказалась возле детей. – Кого мне первым обратить?

– Ты не умеешь, – упрямо поджал губу мальчишка.

– Проверим, – с вызовом улыбалась Неждана.

– Всё равно ты ничего не умеешь, – фарадальчонок попятился назад, теснясь к своим. – И я тебя зарежу. Обещаю, что зарежу.

– Вряд ли заяц сможет держать в лапах нож, – хохотнул Синир. – Неждана, иди сюда, нечего на них время терять. Зайцев будет ловить слишком тяжело, пусть пока остаются людьми.

Девушка вскинула голову, поймала взгляд княжича, будто ища его одобрения за работу. Вячко кивнул ей, улыбнулся легко, и Неждана не спеша вернулась в сани. Обоз продолжил путь, и фарадалы, даже дети, отныне вели себя смирно.

– Вот вроде и нельзя с ними иначе, а сердце кровью обливается, – рядом вновь ехал Зуй. – Жить-то им, если не соврала эта баба, недолго осталось. Хотя… фарадалы врут, как дышат, может, придумала она всё, чтобы жалость вызвать.

– Не знаю, может, и придумала, только у нас нет выбора, – больше самому себе, чем дружиннику, сказал Вячко. – Нельзя их отпустить.

Благодаря заклятиям Нежданы фарадалы вели себя смирно, и путь продолжался пару дней без всяких происшествий. В лисецком княжестве было неспокойно: пустели деревни и постоялые дворы, и две ночи пришлось оставаться на морозе под открытым небом, когда уже не думали о том, что нужно скрываться, разводили большие костры и жгли их всю ночь, грелись. Вторак оставался по-прежнему слишком слаб и потому научил Неждану, как поддерживать огонь с помощью чар. Ведьма с болот быстро и охотно училась всему, чем делился с ней бывший раб.

Вечерами Вторак старался поговорить с княжичем, из всех людей в отряде он отчего-то искал его общества чаще любого другого, словно не было между ними схватки за жизнь Ярополка, словно не Вячко отрубил колдуну руку и допрашивал после в подземельях. Разговоры с бывшим рабом выходили занимательными, Вторак много знал и много повидал. Вячко же рассказал колдуну о путэре, фарадальском чуде и о силе, что больше не держала вольных детей на этом свете.

– Ты знаешь, как им помочь? – спросил Вячко. – Ведь должен быть способ их спасти.

– Я подумал, что лисецкий князь их всё равно казнит, – задумчиво произнёс Вторак. – Ты так сам говорил.

– Уверен, что казнит, они заслужили смерть своим преступлением, но детей князь не тронет. Их спасти можно?

Вторак посмотрел на свою обрубленную руку, спрятанную под завязанным рукавом.

– Не знаю, – признался он. – Если б можно было раздобыть где такую силу… Я слышал, что в озере возле Совиной башни было что-то подобное ещё во времена Старшей Совы и князя Ярослава, но теперь… да леший знает, где её искать!

Вячко знал ответ благодаря Ратри, но не спешил делиться им с другими.

В одну из ночей Вячко разбудил Синир, стоявший дозорным.

– Фарадалка тебя зовёт, никак не заснёт, – скривился Синир. – Я грозился её побить, но она упрямая как осёл, ни чары Нежданы, ни угрозы её не берут. Я б не стал тебя будить, но она всех перебудит, если своего не добьётся…

Вячко неохотно вылез из-под шкур, чувствуя, как пробирает до самых костей холод, как обращает он одежду и тело в камень.

– Какая ещё фарадалка? – пробормотал он, хотя и сам догадался, что зовёт его именно Ратри.

– Ну одна из них, они все на одно лицо.

Вокруг стоянки плотной стеной возвышались ели, укутанные снегом. Куда ни глянь в любом направлении – вокруг бесконечный глухой лес. Костёр горел ярко, жарко, и вокруг спали беспокойно люди. Бодрствовали только они с Синиром и Горазд, последний хмуро следил за встревоженными женщинами, когда подошёл Вячко. Ратри сразу заметила его, вскочила с постеленного поверх еловых ветвей одеяла.

– Что сделает с нами твой князь? – выкрикнула она Вячко прямо в лицо.

Он отшатнулся, и Синир тут же ухватил женщину за локти, оттащил назад.

– Что сделает с нами твой лисецкий князь?

– Заткнись, дура, тише, – вдавив женщину в землю, прошипел скренорец.

Вячко наблюдал за извивающейся Ратри, за разгневанным Синиром отстранённо и мрачно.

– Отпусти её, – приказал он негромко.

Крики всё же разбудили людей, дружинники похватались за оружие, готовясь к драке и не сразу сообразив, что происходило.

– Что он сделает?! Что?

Синир отпустил наконец Ратри, но она не смогла подняться с земли и посмотрела на Вячко, задрав голову вверх. Волосы её вороньим гнездом топорщились в разные стороны, огромные чёрные глаза горели на смуглом лице.

– Вас будут судить и, скорее всего, казнят, – спокойно произнёс Вячко.

– А дети? Что будет с детьми?

Другие фарадалки сидели тихо, не поднимая головы. Чары Нежданы спали с одной лишь Ратри, и потому она не могла найти покоя.

– Князь их, думаю, не тронет. Но ты и сама знаешь, что ждёт их в любом случае, к чему спрашивать?

Вячко говорил и сам дивился холодной своей жестокости. Таким ли был он всегда или стал совсем недавно?

Ратри смотрела теперь с мольбой, с отчаянием, и княжич удивлённо отметил, как заблестели в её глазах слёзы.

– Князь сделает их холопами в наказание, отправит девочек помогать стряпухам, а мальчишку куда-нибудь на конюшню. Но это всё равно ненадолго, верно?

– Верно, – губы Ратри едва пошевелились. – Верно…

Мужчины вокруг перешёптывались беспокойно, не смея вмешаться в разговор. Чёрное звёздное небо кружило над костром, суля морозы.

Ратри дрожала то ли от холода, то ли от чего-то более страшного, невыносимого и непреодолимого, что мучило её душу. Она не заговорила больше, а остальные фарадалки остались сидеть тихо, как тряпичные куклы.

– Ложись спать и не нарушай порядок.

Отвернувшись, Вячко оглядел стоянку быстрым взглядом и нашёл Неждану, поманил к себе рукой. Ведьма поспешила к нему, натягивая на лоб меховую шапку. Снег трещал под её шагами, и в возникшей тишине звук казался оглушающим.

– Что такое, огонёк? – тихо спросила она.

– Твои чары спали с неё. Исправь, – сухо приказал Вячко, не добавил больше ни слова.

Поутру их всех разбудил пронзительный женский визг. Дружинники кинулись на звук, оголив оружие, и застали двух фарадалок, избивающих Ратри. Со связанными руками, они пинали её ногами с отчаянной злобой, кусали, кричали на своём языке громко и яростно, визжали в несдерживаемой злобе.

Дружинники бросились разнимать женщин, Горазд, который стоял дозорным на рассвете, моргал растерянно, говорил что-то в оправдание, что не смог совладать со сном, а Неждана отчего-то плакала, закрывая рот рукой. Из сумы, что она везла с собой из Златоборска, она хватала пузырьки и мешочки, но от спешки всё падало из рук на снег.

Вячко замер, когда заметил слёзы ведьмы, протолкался через возникшую толкучку.

– Что стряслось?

Неждана захлёбывалась словами:

– Там… там…

Стремглав Вячко помчался туда, куда махала рукой в варежке Неждана. Мальчишка-фарадальчонок и одна из девчонок жались друг к другу, прижимаясь к саням.

Рядом на снегу лежала вторая девочка из табора, руками она хваталась за горло, из которого хлестала кровь. Возле неё сидел Вторак, шептал заклятия, держа ладонь на ране. Вячко не стал долго их разглядывать, развернулся и поспешил назад.

Ратри и других фарадалок всех крепко связали, растащили подальше друг от друга.

– Какого лешего?! – взревел Вячко, подскочив к Ратри. – Какого лешего ты натворила, ведьма?

Женщина и не взглянула на него, усмехнулась, скривив разбитые губы. Со лба прямо на глаза текла струйка крови, щека была прокусана острыми зубами.

– Вольные дети не будут рабами. Никогда. Мы свободны, и над нами нет князей, – проговорила Ратри гордо.

– Ты чуть не убила ребёнка, дрянь, – прорычал Вячко. – Маленькую девочку.

– Я спасла её от позора, дурак, – сплюнула кровью Ратри. – А убила её не я, ох, не я, – голос сорвался на вой. – Её убил рдзенский чародей, что украл путэру. И ты тоже, пламенный. Ты тоже убил их, потому что ты жив. Ты должен умереть, чтобы мы жили. Ты должен сдохнуть, а не мы!

– Завяжите ей рот, – рявкнул Вячко и отвернулся, чтобы больше не видеть лица фарадалки.

Горазд попытался заговорить с княжичем, оправдаться, но Вячко не пожелал его слушать. Потом объяснится, если есть оправдание тому, что он заснул во время дозора.

Возле раненой девочки уже кружила Неждана, залечивала её раны. Вячко дал всем время прийти в себя и собраться. Девочку положили в сани. Вторак вместе с Нежданой поддерживали её угасающую жизнь заклятиями.

Княжич не желал терять времени и велел отправляться в путь.

Но ещё задолго до того, как показался город, Ратри, что теперь плелась в хвосте обоза отдельно от остальных фарадалов, рухнула наземь и больше уже не встала. Сила её покинула.

Глава 17

Вижу сон. Дорога чёрная.

Белый конь. Стопа упорная.

И на этом на коне

Едет милая ко мне.

Едет, едет милая,

Только не любимая.

Сергей Есенин

Ратиславия, Лисецкое княжество

Месяц трескун

Перевернулись земля и небо, столкнулись, раскололись снова надвое, и ноги коснулись снега.

Дара дрожала от холода. Руки сделались непослушными, и, как назло, никак не получалось попасть в рукава рубахи. Дедушка помог ей натянуть одежду.

– Заболеешь ещё, – обеспокоенно сказал он, как если бы не мог её вылечить, отшептать болезнь тайными словами.

Волхв помогал одеваться деловито, без всякого стеснения, а Дара покраснела смущённо, запахнула плотнее тулуп и повязала платок на голове. Из-за спешки сделала она это криво, и растрёпанные волосы вылезли на лицо.

– Ну как, налеталась? – Дедушка сунул ей в руки миску с похлёбкой и поспешил обратно к огню.

Дара отпила. От еды шёл пар, но девушка не обожглась, она едва почувствовала тепло.

– Кажется, впервые вижу, как ты улыбаешься. Приключилось что? – хитро прищурился Дедушка.

– Нет, – растерялась Дара, она и сама не заметила, что улыбалась с того момента, как обратилась обратно человеком. – Просто… я давно не летала, и ни разу – так вольно. В Совине мы лишь однажды бывали за стенами, и то ночью… это иначе.

Она смутилась своих искренних слов и поторопилась засунуть в рот ложку с супом.

– Хорошо, хорошо, – развеселился Дедушка. – Полёт – это особый дар. Первые Совы в Великом лесу тоже были оборотнями, первыми лесными ведьмами.

Дара прислушалась, ловя каждое слово. Дедушка неохотно рассказывал о своём хозяине, а о волховстве и вовсе говорить отказывался, как о делах минувших и позабытых.

– Но я-то не Сова, а Ворон, – напомнила Дара.

Дедушка кивнул и принялся чистить миску снегом.

– Есть такая беда, но из этой бочки дёгтя мы мёду достаточно выжмем. То, что ты летаешь, – это очень хорошо, очень, – волхв вытер рот широкой бледной рукой. – Нам бы твои крылья пригодились, только мне даже медведем за тобой не угнаться.

Вспомнилось, как Дара увидела Дедушку в медвежьем его обличье в последний раз.

– Я запамятовала совсем поблагодарить тебя, – перебила она. – За то, что помог мне спастись от княжича и от Здиславы. Я сама бы вряд ли справилась.

– Ты теперь со всем справишься, внученька, – из груди Дедушки вырвался смешок. – После всего, что приключилось…

Верно, духи доносили волхву о её делах в Совине, те самые духи, которых она впустила в город.

– Так вот, о твоих крыльях… они тебе, конечно, ещё пригодятся, только теперь до Лисецка нам надобно поспешить. Я бы провёл тебя лесными тропами, но духи не пустят того, в чьих жилах лёд и тьма.

Дара нахмурилась, стёрлась улыбка с её лица.

– Зачем нам до Лисецка? Я думала, мы идём в Златоборск.

– В стольном граде уже нет Снежного князя, он теперь в Лисецк направляется, ведёт за собой войско. Мы доберёмся туда раньше него и встретим по прибытии.

Ярополк. Имя дробью пролетело по позвоночнику, заставило вздрогнуть всем телом.

– Он пытался меня убить.

– Не думаю, – покачал головой Дедушка. – Он искал тебя после не для того, чтобы казнить, как желает того его брат. Снежный князь мечтает заполучить тебя к себе, ему нужна твоя сила.

Всем была нужна сила Дары, только не сама Дара. Вот и Дедушка пусть добр с ней и заботлив, но не просто так уводит прочь от слуги Мораны.

– А зачем это тебе? Зачем лешему?

Дара давно нашла ответ, но что, если иначе ответит волхв, что, если она ошиблась? Ведь мог Драган соврать. Он, как и Чернава, желал заполучить Дару к себе. Что стоило ему сплести ложь?

– У Ярополка сильная кровь, почти как у тебя, – размыто ответил Дедушка.

Отвечал он неохотно, словно опасаясь испугать, и оттого каждое слово Драгана крепло и становилось правдивее.

– Род Вышеславичей идёт от Старшей совы, древняя сила течёт в жилах Ярополка, и потому только он может дать тебе…

Волхв замялся, подбирая, верно, слово, что не обратит Дару в бегство, и потому она закончила сама:

– Ребёнка, – во рту у неё пересохло. – Ребёнка, который станет новым лешим.

Дедушка резко вскинул голову, и медвежья морда спала со лба.

– Знаешь, значит, – проговорил он с удивлением. – И не бежишь?

– Я очень давно бегу, устала, – призналась Дара. – И пока не знаю, что делать дальше и куда бежать, вот и иду с тобой.

– Честно, – оценил волхв.

Дара ждала, что Дедушка будет уговаривать её смириться с судьбой, но он молчал, а помолчав, принялся собирать вещи.

– Как я и говорил, надо бы нам через лес пройти, но с твоей кровью не получится. Я бы предложил пустить её ещё раз, но боюсь, не выдержишь. Тут иным путём стоит попробовать, ворожбой помочь. Ты же хочешь избавиться от Морановой заразы?

– Да и от заразы лешего было бы неплохо, – усмехнулась Дара невесело.

Дедушка покачал головой, улыбаясь слегка, и продолжил говорить, как будто не услышал ничего.

– Тогда ты полетишь вороном, а я пойду тайными лесными тропами там, где есть леса, побегу медведем там, где простираются поля. И встретимся мы теперь в Лисецке.

Дара поверить не могла своим ушам. Как легко отпускал её волхв, как просто далась свобода. Неужто не было никакого подвоха?

– Почему ты веришь, что я отправлюсь в Лисецк и не сбегу?

Дедушка пожал плечами и улыбнулся плутовато.

– Ты и сегодня могла улететь куда угодно, но этого не сделала. Почему?

– Потому что покуда я Ворон, Морана следует за мной по пятам, и только ты её можешь прогнать.

– Вот и ответ, – волхв накинул капюшон-морду обратно на голову, и улыбка его показалась медвежьим оскалом. – Мы друг другу нужны, значит, ты меня пока не предашь…

Он поднялся легко, словно ловкий юноша, и вылил из котелка остатки похлёбки на снег.

– Хозяин полей, прими наше угощение, – он вздохнул нерадостно, явно не желая приносить дары духам и вынужденный это сделать лишь потому, что стоило двигаться в путь. Дедушка поднял со снега свою суму. – Ты тоже поспеши, – посоветовал он. – Лети, внученька, так, чтобы солнце поутру было слева от тебя, как сейчас, а на закате справа. Лети и не оборачивайся назад.

Леса, укрытые паутиной снега, проносились бесконечно долго под чёрными крыльями. Всё осталось позади: и сгоревший Совин, и одинокие Пяски, и даже старую облезлую шубу, которую пришлось Даре сбросить, когда взлетела она вороном и направилась на юг.

В первые часы Дара оборачивалась к солнцу, и всей душой её тянуло туда, на восток, где стояла родная мельница, где ждал внучку Старый Барсук.

«Я не могу вернуться теперь, Великий лес слишком близко», – уговаривала себя Дара и продолжала путь к Лисецку.

Пока она не освободится от власти Мораны и лешего, ей опасно возвращаться домой.

Студёный ветер дул вслед, и порой деревенели крылья, и дышать становилось тяжело. Временами Дара почти забывала, что существовало что-то кроме неба сверху, земли снизу и её лёгкого оперённого тельца между ними.

Тогда по-настоящему становилась она вороном.

Поначалу другие птицы казались ей странными, чуждыми, но к концу дня ворон почти позабыл, что сам родился не птицей, и порой мелькала у него дикая мысль напасть на синицу или снегиря, отобрать добытое лакомство. Ещё реже, но куда сильнее тянуло вниз, к земле, когда пролетал ворон над опушкой леса. Там, где боролись друг с другом лес и человек, где непроходимая чаща сменялась полями, что спали под снегом, темнели местами червоточины, они гнили, прогрызались в саму мать-землю, разрывали её гнилыми корнями. Из этой темноты ворона звал знакомый голос. Звал то тихо, то громко, то ласково да умоляюще, то грозно и требовательно. Ворона тянуло на зов с немыслимой силой, но нечто иное, могущественное заставляло лететь дальше.

Но чем ниже садилось солнце, тем сильнее становился голос, крепла его власть.

И когда последние лучи скрылись за облаками далеко на западе, у кромки леса, где чернота деревьев сменялась белизной полей, родилась буря.

Ветер помчался от земли к ворону.

– Дара!

Серая пелена, словно огромная вуаль, упала на ворона.

Карканье вырвалось из клюва, крылья запутались в сетях. Ветер мотал птицу из стороны в сторону и против всяких законов природы тащил, тащил вниз к земле.

– Дара! – белая женщина, бледная как смерть, раскинула руки.

Морана звала к себе со старых разрушенных капищ и деревенских кладбищ, отовсюду, где правила смерть.

Её лицо – снежная буря. Её кровь – ледяная вода. Её поцелуй – ночь.

Ворон закричал, пытаясь разорвать вуаль, расправить крылья, победить ветер. Но чернота была сильнее.

И когда ворон уже не мог лететь, крыло растеряло оперение и превратилось в руку.

А с пальцев ведьмы слетело золото и прожгло вуаль ночи.

Смерть закричала, завыла лютым зимним ветром, оглушая всю округу. Она отступила.

Но ворон с человечьей рукой не мог лететь.

«Обращайся, – взмолилась Дара. – Скорее обращайся».

Неслась навстречу земля, кружило вокруг небо. Приближались стремительно покрытые снегом могилы. Дара разобьётся. Она будет лежать мёртвой среди этих холмов.

Но когда она почти упала на землю, рука снова стала крылом, и ворон устремился ввысь. Он полетел прочь от проклятого места. В глазах двоилось чёрно-белой мозаикой.

Вдалеке Дара заметила белую ленту, что разрывала лес надвое, виляла, словно змея.

«Река, – подумала она. – Быть может, река её остановит».

Ведь говорили в сказках, что если перейти реку, то нечистая сила не последует за тобой. И ворон поспешил вперёд. Но река оказалась дорогой, и на краю её стоял большой дом.

Ночь вступила в полноправные свои владения. Богиня-пряха будет становиться с каждым часом только сильнее, нельзя лететь дальше.

Морана по-прежнему звала к себе.

Только когда босые девичьи ноги коснулись колючего снега, далёкий голос разочарованно вздохнул, упустив добычу. Управлять человеком, в чьей крови плескалось золото, ей было куда сложнее, чем Вороном, поклявшимся ей служить.

Дара приземлилась у незнакомого постоялого двора. В конюшнях ворчали негромко лошади, из печной трубы тянулся дымок, и свет, пробивавшийся через ставни, обещал тепло и горячий ужин.

Дара стояла совершенно обнажённой во дворе, только длинные смоляные волосы прикрывали её грудь. Что она сможет предложить в обмен на приют? И кто пустит её, голую и простоволосую, в свой дом?

Но, умирая от холода на улице, некогда было о том думать.

Девушка торопливо пробежала по ступеням незнакомого дома и остановилась у самой двери. Без перьев, что сохраняли тепло, не осталось ни страха, ни стыда, только желание укрыться от мороза.

Дара забила в отчаянии в дверь, и как только та приоткрылась, ввалилась внутрь.

Было темно, и Дара не сразу смогла разглядеть, что происходило вокруг, только услышала испуганный вопль и стук захлопнувшейся двери.

– Батюшки, это что ж… такое? – ахнула в полумраке женщина.

Дара оглянулась, щурясь слепо, как кутёнок.

– Помогите мне, – проговорила она едва слышно. – Помогите.

Она не знала, чего ждать, и готовилась как к оскорблениям, так и к ударам, но ей на плечи вдруг упал шерстяной платок.

– Ох, девонька, кто ж тебя так?

Наконец удалось разглядеть перед собой полную женщину с толстой косой, уложенной венцом на голове. Она смотрела с жалостью и сочувствием. Это было ново.

– Я… – Дара растерялась, не зная, что сказать.

– Наши или узкоглазые? – допытывалась женщина.

Дара не поняла вопроса и только замотала головой, но женщина уже сама что-то для себя решила.

– Ох, сколько их теперь на дорогах, никакого житья, – вздыхала она. – Вадим! – крикнула в сторону. – Вадим, у нас опять беженцы. Девчонку на дороге обокрали. До последней нитки обобрали да поизмывались ещё, твари!

– Сколько ж можно? – донёсся голос из-за стены. – Веди её сюда.

Дару провели в просторную клеть, где стояли печь и стол, и вокруг навалены были корзины и мешки – всё больше пустые. За столом сидел мужик в драной одежде, перед ним стояла миска с кашей, и мужик уронил ложку прямо в миску, когда увидел Дару.

– Твою мать! – вырвалось у него.

Дара крепче обвязала платок вокруг груди, но голые ноги всё равно остались на виду.

– Отвернись, Вадим, – грозно прикрикнула хозяйка. – Я ж говорю: до последней нитки обобрали. Её одеть нужно. Голуба! Голуба, подь сюда!

Женщина силой усадила Дару на лавку в углу, и та закуталась в платок, насколько это было возможно.

Голуба всё не шла, и хозяйка отправила Вадима за платьем для Дары.

– Сейчас тебя согреем, – женщина отодвинула заслонку печи, достала горшок с кашей. – Ой, забыла совсем, настоечка же осталась клюквенная. Быстро кровь разгонит…

На кухню забежала молодая девчушка лет двенадцати, в руках она держала выцветшую понёву некогда синего цвета да рубаху всю в заплатках.

– Только это нашла, – выпалила она, уставившись во все глаза на Дару.

– Ну, давай что есть, – вздохнула хозяйка с досадой. – На, девонька, – протянула она одежду Даре. – Всё остальное эти сволочи забрали давно. Нас они тоже обобрали, скоты проклятые.

Голуба осталась в дверях, она не сводила глаз с гостьи. Дара одевалась, не обращая ни на кого внимания. Уставшие закостеневшие пальцы, что весь день оставались когтями, свело, и никак не получалось ни повязать пояс, ни заплести косы.

– Давай помогу, бедняжка моя, – предложила хозяйка и присела рядом с Дарой на лавку, выхватила откуда-то гребень, шустро управляясь с длинными спутанными волосами. – Голя, принеси клюквенной настойки, гостью напоить надо, она промёрзла до самых костей. Посмотри, как пальцы скрючило.

Девчушка неохотно вышла, но вернулась почти сразу, держа двумя руками полупустую дутую бутыль.

Дверь следом за Голубой приоткрылась, и в клеть заглянул Вадим.

– Можно мне? А то ужин стынет.

– Давай, заходи, – разрешила хозяйка и обратилась к Даре: – Я ж назваться забыла, меня Истомой кличут. А тебя?

– Дариной, – она удивилась, что из горла вырвались слова, а не вороново карканье.

– Здравствуй, Дарина, – улыбнулась Истома с жалостью. – Бедняжка моя, как же тебя сюда занесло одну-одинёшеньку?

– Дедушка со мной шёл, – проговорила Дара негромко. – Но…

Она не знала, как пояснить, зачем они разделились, чтобы не поведать обо всём остальном. Нельзя же было сказать хозяевам, что они приютили вовсе не простую девицу, над которой надругались разбойники, а лесную ведьму и Ворона Мораны, которая шла в Лисецк на встречу с князем.

Но Истома иначе поняла её молчание.

– Скоты, вот же скоты, – выругалась она в сердцах. – Никого не жалеют, ни стариков, ни девиц. Ох, а уж что они у нас творили…

– Целы остались, и на том спасибо, – проворчал из-за стола Вадим. – А богатство – дело наживное.

– Да о каком богатстве речь, если жрать нечего скоро будет?! – воскликнула Истома. – Мы же, Дарина, хозяева на постоялом дворе, – пояснила она. – Только ни двора, ни кола у нас скоро не будет. Гостей нет, а те, что есть, сами бегут от войны да узкоглазых, у них с собой ни одного златого. Запасы у нас все сволочи какие-то забрали, слава Создателю, Голубу хоть уберегли от них, а то они бы с ней, как с тобой…

– В округе много татей? – спросила Дара, принимаясь за кашу. На вкус та была пресная, дурная, но горячая, что теперь казалось куда важнее.

– Тьма-тьмущая, – пожаловалась Истома. – Как война эта проклятая началась, народ из Нижи попёр, и кто стал милостыню просить, а кто чужое силой отбирать. Но кроме татей сюда порой и степняки забредают, а они куда страшнее. Если нашим только золото да еда нужны, то эти нелюди всех в рабство угоняют и деревни дотла сжигают. Нам с Вадимом везёт пока, минует беда, но лишь потому, что город рядом.

Дара чуть не подавилась.

– Рядом?

– Да, лучин шесть пути. Княжеские люди часто захаживают, но их не хватает, – пальцы Истомы ловко плели косу из длинных смоляных волос, гладили нежно, заботливо по голове. – Вот, говорят, скоро Великий князь придёт с ополчением, тогда спокойнее станет.

– Великий князь? – переспросила Дара. – Я слышала, что Снежный князь Ярополк сюда едет.

– Так он и княжит теперь в Златоборске, отец-то его, благослови Создатель, убит чародеями из вольных городов. В Ночь костров его, говорят, заживо сожгли.

Дара от ужаса не смогла сказать ни слова, и перед глазами смешались картины, что видела она наяву в Совине, и те, что подарило ей тут же воображение, стоило услышать о смерти Мстислава Мирного.

– Видимо, судьба у него такая. Мать его, княгиня Злата, тоже заживо сгорела, вот и он, как мученик, к Создателю отправился, – рассудила Истома.

– Ох, да хватит об этом, – перебил её Вадим. – И так тошно.

Истома недовольно поджала губы, но мужа послушалась. Пока Дара ела, хозяйка оставалась рядом, гладила её по плечам и приговаривала нежные, успокаивающие слова. Истома жалела Дару, прогоняла боль и страх прочь ласковой речью, и пусть не знала, чего на самом деле боялась Дара, той стало легче на душе. И когда она наелась, выпила крепкой хозяйской настойки и с жадностью и радостью сгрызла предложенный пусть бедными, но щедрыми хозяевами сухарь, горести на время покинули её.

На постоялом дворе в ту ночь мало остановилось гостей. Вадим и Голуба порой уходили с кухни, чтобы проводить кого-нибудь до ложницы или убрать грязную посуду, но Дара и Истома оставались в тепле, и из-за печи на них поглядывал встревоженный домовой.

Он узнал в гостье ведьму, почуял её силу.

Дара встретилась с духом глазами, и домовой испуганно нырнул в темноту. Какой он был слабый, какой пугливый. Даре прежде и не приходилось встречать таких духов. Но, верно, теперь, когда вокруг царила смерть и боль, даже навий дух чувствовал себя беззащитным.

– Почему вы остаётесь здесь? Вы могли бы отправиться в Златоборск, – спросила Дара у Истомы. – Если опять придут разбойники или степняки…

– Если они сюда придут, то и до Златоборска рано или поздно доберутся, – пожала плечами Истома. – Некуда нам идти, тут вся наша с Вадимом жизнь. Да и сыновья мои, когда вернутся из Лисецка, то как нас найдут?

– А почему они там, а не с вами?

– Так всех юношей князья призвали в ополчение, – Истома спрятала печальный взгляд, опуская ресницы. – Вот закончится война, и мальчики мои вернутся, а мы их здесь дождёмся.

Один за другим гасли огни в избе. Шустрая Голуба обегала комнаты, наводила порядок. Вернулся Вадим, залез на печь и скоро громко захрапел.

– Иди, девонька, вместе с Голубой, – сказала Истома, когда заглянула на кухню её дочь. – Она тебе постелет рядом с собой.

Хозяйская дочка оказалась молчалива. Быстро она постелила на свободной лавке для Дары, сама разделась до рубахи, переплела косу перед сном и легла спать у соседней стены.

Дара принялась развязывать пояс, но отчего-то остановилась, прислушиваясь к тишине за окном. Ей почудились шаги на улице, будто кто-то бродил вокруг дома. Звук то пропадал, то вновь усиливался, и в скрипении снега под ногами слышался голос:

– Дари-и-ина, – звала Морана-смерть. – Да-ара…

В углу зашуршал домовой, сверкая в темноте золотыми глазами. Дух был слаб, не сильнее кошки, не сравниться ему с тем домовым, что призвал всю свою древнюю мощь, когда разрушил дом Идульфа Снежного и спас Дару от смерти.

Этот домовой не смог бы спасти даже самого себя.

Они долго играли в гляделки, пока Дара не сделала шаг навстречу.

– Хочешь? – прошептала она. – Хочешь, поделюсь силой? Она золотая, жаркая как солнце, мне так сказал водяной. Она сделала его сильнее и тебя тоже сделает.

Дух ворчливо зашипел в углу, прижался к стене, но не ушёл. В золотых глазах вспыхнуло любопытство.

Верно, и правда пришло время отдавать долги. За этот Дара заплатила по собственной воле и с радостью.

– Скоро будем в Лисецке, – уверенно сказал Горазд. – Знаю этот постоялый двор, от него совсем недалеко до города.

– Бывал здесь? – Вячко посмотрел вперёд, на видневшейся в стороне от дороги невысокий частокол.

– Давно, ещё с Горыней, до того как он стал воеводой. Я зелёный совсем был. – Дружинник усмехнулся в бороду каким-то своим воспоминаниям. – Лисецк тогда деревенькой мне показался, уж не знаю, что это теперь за город.

– Небогатый, больше крепость, чем город, но здесь много пушного зверя, – припомнил Вячко.

Отец думал о том, чтобы отдать ему Лисецк, когда умрёт местный князь. Тот был стар и бездетен, а небольшой город – самое то для байстрюка. Это казалось глупым, но обида всё ещё жгла душу, хотя Горыня не раз и не два намекал, что Великий князь подумывал сместить князя в самом Новисаде и посадить туда младшего сына. В любом случае это уже не имело значения. Мстислав Мирный так и не сказал ничего о том Вячеславу, даже попрощаться они не успели.

– А ну тише! – рявкнул в стороне Зуй.

Вячко оглянулся и увидел, как скорчил злую морду мальчишка-фарадальчонок.

– Отпустите нас к Чири! – возмущённо потребовал он. – Мы хотим её видеть.

– Нечего вам мешаться.

– Вы мучаете её! Я слышал, как она плакала.

– Конечно, плакала, – рассердился Зуй, хмуря лохматые чёрные брови. – Её ж ваша мамаша чуть не убила.

– Ратри мне не мать!

Мальчишка насупился и пошёл дальше молча, вытягивая шею и пытаясь разглядеть сани, в которых ехала маленькая Чири.

С тех пор как умерла Ратри, Вячко не справлялся о здоровье девочки, хотя прошло уже несколько лучин.

– Я к саням и обратно, – предупредил он Горазда.

Дружинник кивнул, и Вячко слегка ударил пятками по бокам коня, подгоняя вперёд.

Неждана будто почувствовала его приближение, обернулась, и на усталом лице засияла улыбка.

Вячко направил коня рядом с санями.

– Как дела? – спросил он негромко.

– Ей лучше, огонёк, – прошептала Неждана. – Рана затянулась.

Вторак остался мрачен и не разделил её радости.

– Жить она, скорее всего, пока ещё будет. Неждана немало сил ей отдала, – согласился колдун. – Но…

Он покосился назад, задумавшись.

– Вряд ли она протянет долго, а если даже проживёт подольше остальных, то говорить всё равно не сможет, – закончил Вторак.

Вячко кивнул с пониманием. Девчонку, пусть и фарадалку, пусть и обречённую на гибель не по его вине, было всё же жалко.

Чири лежала с закрытыми глазами, укутанная в меха так, что выглядывало только смуглое личико, покрытое испариной, несмотря на мороз.

– Спасибо вам, – поблагодарил Вячко.

– Не за что, княжич, – Вторак добродушно улыбнулся. – Ради чего ещё безрукий чародей в походе?

– Как раз ты мне нужен для другого, – напомнил Вячко. – Да и ты, Неждана, не перестарайся и всю свою силу не растрать. Вы оба ещё понадобитесь мне живыми.

Взгляд задержался на смешном личике Нежданы. Ведьма с болот не заметила его внимания, она смотрела куда-то перед собой, улыбка её растаяла, словно снежинка, и веснушчатое лицо сделалось усталым. Она, в общем-то, была некрасива, эта рыжая девушка, которую выбрала ведьма из восточных земель. Горящие огнём волосы да веснушки, словно облепиха, рассыпанная на белом как снег лице, – вот и вся её краса. Нос слишком длинный, подбородок узкий, серые, с болотисто-зелёными крапинками глаза самые обычные, ничем не примечательные. Верно, если бы не длинная коса, ведьма не полюбила бы эту оболочку так сильно.

Мысль оказалась что отравленная игла, и Вячко напомнил сам себе, что перед ним не простая ратиславка и даже не охотница с Мёртвых болот, а совсем незнакомый человек. Там, на болотах, когда потекла кровь ведьмы, Вячко увидел её истинное лицо – белое, как сама Морана-смерть.

– Заедем на постоялый двор? – спросил Синир, ехавший чуть впереди. – Хорошо бы коней покормить и напоить.

Вячко не хотел задерживаться, день уже перевалил за середину, стоило поспешить в Лисецк.

Он оглянулся на устало бредущих фарадалок, на своих замёрзших людей, почувствовал бёдрами, как тяжело вздымаются бока замёрзшего коня Заката.

– Хорошо, – согласился он неохотно. – Распорядись тогда сам.

Синир сверкнул белозубой улыбкой и ловко, как если бы не стонал ещё вчера из-за тяжёлых ранений, спешился на землю.

Обоз медленно съезжал с дороги, заворачивая к постоялому двору. Сани застряли на повороте в снегу, и Втораку с Нежданой пришлось сойти. Дети-фарадальчата под присмотром Горазда поспешили к распахнутым воротам.

– Мужики, помогите с санями, – позвал Синир, и Гораз обернулся на его зов.

Вячко лишь мельком увидел, как фарадальский мальчишка, увязая в снегу по колено, заторопился к избе. Вячко вместе с Синиром стали толкать сани, когда вдруг в стороне снег взвился бураном.

– Стой, сучёныш! – зарычал Горазд и вскрикнул испуганно, как не должен кричать дружинник.

Заржали испуганно лошади, взвизгнула рядом Неждана, и Вячко едва успел прикрыть её собой от копыт вставшего на дыбы коня. Слышно стало, как захрустели кости.

Они упали оба на снег, Вячко опёрся на левую руку, чтобы не задавить девушку, а правая рука подломилась, заставляя рухнуть на бок. Совсем рядом белело перепуганное лицо Нежданы. Вячко засипел от боли сквозь зубы.

Над ними выругался на скренорском Синир, уводя в сторону взбесившегося коня.

Вячко схватился здоровой левой рукой за спинку саней и с трудом поднялся.

Во дворе за распахнутыми воротами кружил ветер, поднимая ввысь снег. В сердце бури, прибитый к земле, кричал мальчишка. Горазд, зажимая живот, пытался прорваться сквозь снег, а рядом плакала девчонка-фарадалка.

Зуй удерживал на месте пленных женщин, не пускал их во двор, а они визжали, кричали, рычали.

– Не сметь, не сметь! – орал на них Зуй.

Вторак стащил варежку с единственной руки и начал читать заклятия, бледнея с каждым словом. Снег кружил вокруг фарадальчонка, сжимался всё теснее, и было ясно, что он не остановится, пока не убьёт ребёнка.

Вячко побежал со всех ног, выхватил меч левой рукой и чуть его не уронил. Боль пронзила плечо. Правая рука повисла плетью.

Клинок разорвал бурю, и среди снега и льда, что в отместку обрушился на Вячко, он увидел золотые сияющие глаза.

– Создатель! Нет! – истошно закричал женский голос, и тут же рявкнул следом мужской:

– Нельзя!

И буря затихла. Дух пропал.

Мальчишка лежал на снегу, стеная от боли. Лицо его было исколото льдом до крови, губы посинели от холода. Он дрожал, как заяц, загнанный лисой. Вячко огляделся, но не нашёл во дворе ни золотых глаз, ни дикой снежной бури. Только двое – мужчина и женщина стояли на крыльце.

Вячко опустился рядом с ребёнком.

– Жив? – спросил он зачем-то.

Мальчишка глядел на него во все глаза и силился что-то сказать, но от страха и холода лишь стучал зубами.

Княжич выпрямился, оглянулся на Горазда и только тогда понял, отчего он держался за бок – из раны в боку хлестала кровь. Вячко не сразу догадался, что произошло, только когда подбежал Зуй и встряхнул мальчика за шкирку, из рук того выпал нож.

– У меня же и украл, сучёныш, – прошипел Горазд, оседая на снег.

К нему тут же подбежала Неждана со своей сумой, рядом присел Вторак, пытаясь хоть чем-то помочь.

– Свяжите мальчишке руки, – Вячко услышал собственный голос точно со стороны. Он пожалел детей, посчитал, что от них не стоило ждать беды. Но с фарадалами всегда нужно было оставаться настороже.

Позади, за частоколом, причитали фарадалки, ругался на них Синир.

Вячко посмотрел наконец на замерших в страхе хозяев. Они оставались на крыльце и выглядели не менее испуганными, чем остальные.

– Что это за колдовство? Вы чародеи?

Женщина с мужчиной переглянулись растерянно между собой.

– Добрый господин, – нерешительно сделал шаг вперёд мужчина. – Если б только мы сами знали. Клянусь, в нашем доме никогда не было чародеев.

– Это был домовой, – сказал вдруг Вторак, оставив Горазда с Нежданой. – Он защищал двор от злого человека. Мальчишка пролил кровь, вот дух его и наказал.

Фарадальчонок стоял, потупив глаза, и по окровавленному лицу его текли слёзы.

– Однако сильный у вас домовой, – поражённо произнёс Вторак. – Я таких в былые времена только у чародеев видел.

Хозяйка прикрыла рот рукой, мотая головой, её муж спустился по ступеням.

– Простите нас, раз вы пришли с добром, а… по нашей, считай, вине пострадали, – произнёс мужчина. – Звать меня Вадим, я хозяин этого постоялого двора. Прошу, заходите, мы искупим свою вину, чем можем.

Вячко посмотрел на Вторака, ожидая его совета. Кто, если не колдун, мог понять, стоило ли и дальше опасаться домового?

– Дух обратился против мальчишки, а мы пришли с добром, и нам бояться нечего, – рассудил Вторак. – Думаю, нам можно остаться. Я бы сказал, что нам нужно остаться, – кивнул он на раненого Горазда.

Княжич стиснул зубы, пытаясь взять меч в правую руку, чтобы убрать в ножны.

– Хорошо, значит, на одну ночь останемся, – решил он неохотно.

Слишком долгим оказался их путь к Лисецку. Слишком многое их задерживало.

В избе Горазда уложили прямо на стол, раздели до пояса, и Неждана запалила пучки трав, окуривая воздух вокруг дружинника.

Хозяйка двора усадила на лавку перед собой мальчишку и протёрла ему лицо тёплой влажной тряпицей, стирая кровь. Мальчик хныкал, ругался и пытался вырваться, но ничего у него не выходило.

Рука Вячко совсем перестала слушаться, и у него с трудом получилось убрать меч в ножны. Ожидание опасности не давало покоя. Что, если домовой посчитал бы кого-нибудь из них врагом и снова напал?

Вячко отвёл в сторону Вадима и расспросил подробнее про домового. Хозяин постоялого двора не мог знать, что разговаривал с княжичем, но важного человека в нём всё равно признал и оправдывался, опасаясь, видимо, наказания.

– Клянусь, господин, я не знаю, как так вышло, – осенил он себя священным знамением. – У нас в княжестве лютые времена настали, на наш постоялый двор уже дважды нападали, забрали всё ценное, что нашли, даже козу увели, хотя она дряхлая и страшная, как моя тёща, но домовой до этого дня ни разу и не показался.

– Тогда что изменилось?

Распахнулась дверь, и в зал вошёл Синир, он нёс на руках Чири, девочка была по-прежнему без сознания, и тонкая ручка в слишком большой, не по размеру шубе свисала безвольно вниз. Синир огляделся, понял, что некому позаботиться теперь о девочке, и положил её на пустой стол у стены.

– Вторак, последи, – позвал он колдуна и сам поспешил назад на улицу.

Чуть больше седмицы минуло, а весь отряд был покалечен, и он сам тоже. С тех пор как им повстречались фарадалы, их словно прокляли. А быть может, и правда прокляли. Старуха Годявир не с миром отправилась в царство мёртвых, плохо она умерла, и дух её, верно, наложил на Вячко проклятие.

Вадим топтался на месте, словно провинившийся малец перед учителем, и жевал губы.

– Была у нас вчера одна гостья, – признался он наконец. – Поздно вечером пришла, уж ночь почти на дворе стояла.

Вячко прислушался, и сердце от странного предчувствия пропустило удар.

– Голая совсем была, простоволосая. Говорит, разбойники напали, деда убили, а её саму обесчестили. Я и не подумал сначала ничего, тут часто такое творится в последнее время, – глаза Вадима бегали взволнованно, словно искали что-то в полутёмном зале. – Но странно всё же, что она совсем голая. Даже если разбойники насильничают, то обычно хоть что-то из одежды оставляют, да и не выглядела она побитой и замученной, только испуганной и замёрзшей. Но я это уже всё сегодня утром передумал, когда она исчезла.

– Исчезла?

– Да, ещё до рассвета ушла, а одежду, которую мы ей дали, на лавке оставила, – Вадим посмотрел в глаза Вячко потерянно, почти испуганно. – Получается, она снова нагишом ушла. И ещё, что странно… даже не знаю, как так вышло, но ночью снег выпал, а перед домом даже следов никаких не осталось, – он заговорил тише, зашептал: – Я думаю, что девка эта была ведьмой и улетела через печную трубу, не иначе.

– Как она выглядела?

– Да бледная такая, чернявая.

Вячко остолбенел, не веря своим ушам.

Бледная словно смерть. Чёрная как ворон.

– Куда она направлялась?

– Не помню, ей-богу, не помню.

– Куда?! – Вячко вдруг сорвался на крик.

– Не помню, господин, может, и говорила, ни я, ни жена ничего не помним, а дочка наша вовсе с ней и словом не перекинулась.

– Она заколдовала вашего домового, чтобы он вас охранял, а ты и не знаешь ничего про неё? С чего бы ей вам помогать? Эта дрянь…

– Огонёк, тише, – тонкие руки коснулись его правого плеча, попытались отвести в сторону, и Вячко закричал от пронзившей боли.

Он вырвался, придерживая немощную руку.

– Что с тобой? – встревожилась Неждана.

Вадим хотел воспользоваться неразберихой да сбежать поскорее, но Вячко здоровой рукой ухватил его за ворот рубахи.

– Куда пошла эта ведьма?

– Я не знаю, клянусь, господин…

– Что с твоим плечом? – Неждана влезла между Вячко и Вадимом, нахмурила брови.

Подошёл Зуй, поглядывая напряжённо на дворника и княжича.

– Что происходит? – спросил он.

– Лесная ведьма была здесь, – стрельнул глазами Вячко. – Это она сделала духа таким сильным.

– Так, может, она пыталась его на нас натравить, а мальчишка и вовсе ни при чём, – почесал бороду Зуй. – Такая дрянь могла бы…

Ярость застилала глаза, от гнева кружило голову, и Вячко едва стоял на ногах.

– Что с твоим плечом? – Неждана упрямо потянулась к его правой руке, и Вячко скривился от прикосновения.

– Конь ударил копытом, – признался он неохотно, и пальцы разжались, отпуская рубаху Вадима.

Свет в зале стал ещё тусклее, и Вячко не мог уже различить перед собой ничего, кроме лица Нежданы, но ему казалось, что он видел не её, а другую – черноволосую, безжалостную.

– Я в порядке, мы должны идти дальше. Она где-то рядом, я найду её… найду…

– Зуй, – словно из колодца донёсся голос Нежданы, – отведи Вячко в комнату, я закончу с Гораздом и ему помогу.

Вячко трясло от злости и собственного бессилия. Лесная ведьма была так рядом, она не могла уйти далеко, но он даже не знал, куда она направилась, а если бы и знал, то теперь не смог бы броситься в погоню со сломанной рукой.

– Я сам могу идти, не нужна мне помощь, – прорычал он, вырываясь из рук Зуя. – Хозяйка, – позвал он жену Вадима, который скрылся из зала, – отведи меня в свободную ложницу.

Вячко долго ждал Неждану и пил кисловатую настойку, заедал засохшим сыром, когда же велел хозяйке принести что получше, та призналась, что на постоялом дворе не осталось больше никаких напитков – всё утащили разбойники.

Зашёл Синир, доложил, что разместил всех по ложницам, фарадалов надёжно запер, а коней накормил, и Вячко дал ему денег, чтобы тот расплатился с хозяевами. Когда спала ярость и разум просветлел, Вячко испугался самого себя. Он точно помешался на лесной ведьме, одна мысль о ней заставляла его потерять себя и забыть обо всём на свете. Ненависть лишала его воли и силы.

Долго Вячко сидел на одном месте, пытаясь собраться с мыслями. Наконец он решил проверить раненого Горазда. Тот оказался на кухне, в хозяйской части избы, лежал на печи, и рядом сидели Неждана и Вторак.

– Как он? – спросил, стоя у дверей, Вячко.

Девушка подскочила тут же на ноги.

– Я совсем забыла о твоей руке, прости, – она собрала суму, взяла со стола чистые тряпицы и подошла к Вячко. – Пойдём, я помогу.

– Так как Горазд?

– Жив я, – послышалось с печи. – Но как только встану, надеру этому мелкому засранцу уши.

Вячко облегчённо вздохнул.

– Значит, скоро встанешь, – заключил он.

Неждана увела его с кухни, и они оказались наедине в полупустой ложнице, где горела одна лишь лучина. Девушка молчала, пока колдовала над сломанным плечом, и Вячко скоро почувствовал, как медленно затихла боль.

Прошло немало времени, и лучина почти полностью прогорела. Вячко разглядывал серые глаза и рыжие пряди на лбу, что выбились из причёски Нежданы, и думал, что совсем не знал эту девушку, не знал ничего о ведьме из восточных земель, кроме того, что она выросла в пещерах, вдали от солнечного света, среди камней, теней и навьих духов.

– Как тебя зовут? – спросил Вячко.

Неждана подняла на него взгляд, замерла, держа в руках повязку, которой собиралась перемотать плечо.

– Нельзя говорить своё настоящее имя…

– Кому? Врагу? Но я тебе не враг.

– Не враг, – эхом повторила девушка.

– Тогда кто?

Неждана не выдержала его прямого взгляда, улыбнулась широко.

По напряжённому плечу бегали её тонкие пальцы, с их кончиков будто стекала блаженная прохлада. Медленно Вячко успокаивался, пока наконец рваная дёргающая дрожь в плече не прошла совсем и распрямились скрюченные пальцы. Неждана умела быстро залечивать даже переломы.

– Я должен найти её, – сорвалось с губ.

– Знаю, огонёк, – у самого уха прошептала Неждана.

– И убить.

– Я обещала, что помогу с ней справиться, – напомнила девушка едва слышно. – И помогу.

Лучина почти потухла, и Вячко с трудом смог различить стену перед собой и длинные худые ноги в портах сбоку. Он обернулся, чтобы лучше разглядеть Неждану. Она сидела совсем рядом и робко смотрела ему в глаза, словно оленёнок на охотника, который держит зверя на прицеле.

– Я убью её, – проговорил Вячко. – Убью.

– Ох, огонёк, какой ты…

– Какой? – прошептал он почти ей в губы.

Девичьи пальцы провели по обнажённой коже плеча, шеи, груди, другой рукой Неждана коснулась высокого лба княжича, разгладила морщины, убрала непослушные кудри с глаз.

Она не нашла что ответить, потянулась вперёд, набравшись смелости, но Вячко поцеловал её первым.

– Тогда кто я тебе? – прошептал он, когда свет в ложнице совсем погас.

Глава 18

Я кормлю с рук свиристелей,

и галок, и воронов,

ты, говорят, мчишься ветром,

чтоб снять мою голову.

Яна Лехчина

Ратиславия, Лисецк

Месяц трескун

Лютый мороз стоял в ту ночь. Месяц трескун царил в ратиславских землях, и не было по ночам от него спасения. Всякий зверь и человек искали тепла, прятались от холода, только не у каждого существовал выбор.

На городской стене, дрожа от холода, стоял часовой Тишило, всматривался в ночной мрак, но не видел ничего, кроме спящего под покровом снега и льда леса, ничего, кроме пустой дороги, по которой гулял ветер.

Не мог Тишило разглядеть, как беспокоен был лес, как едва верхушки деревьев шевелились и расступались, пропуская одинокого путника.

Часовой лишь стучал зубами от холода и косился с недоумением на чёрного ворона, что сидел на городской стене и наблюдал за дорогой, точно ещё один часовой города Лисецка. Странно было видеть птицу в этот час, да ещё в такой мороз. Порой забредала мысль, что ворон вовсе окоченел до смерти, но время от времени угольные крылья чуть шевелились, и птица едва заметно крутила головой, всматриваясь внимательно в черноту.

Тишило тоже почти не шевелился, берёг тепло и ждал с отчаянием, когда подойдёт к окончанию его смена.

– А в столице кто останется? – донеслось снизу. – Одни скренорцы, что ли?

– Великая княгиня едет из Снежного, будет править от имени мужа.

– Я и говорю: скренорцы, – недовольно фыркнул голос.

Тишило перегнулся через ограждение, чтобы разглядеть болтунов. По ступеням на стену поднимался его сменщик, а от стены торопился к избам и теплу неизвестный собеседник.

– Лис, я думал, что уже не дождусь, – сипло проговорил Тишило. – Чё как долго?

– Ну, прости, опоздал, – сказал Лис. – Окоченел, небось?

Тишило лишь промычал неразборчиво, не в силах от холода говорить чётко.

– Эх, теперь мой черёд жопу морозить, – вздохнул Лис. – Ну, чеши поскорее в тепло.

– Что… скр-р-ренорцы? – проговорил с трудом Тишило.

– Нос свой суют куда не надо, – в своей вечной манере говорить много, да при том ничего не пояснять, ответил Лис.

– Чё?

Сменщик похлопал Тишило по спине, подталкивая к лестнице, и тихо засмеялся.

– Да ничё. Вышеславичи все из Златоборска к нам едут, говорят, княжич Вячеслав со дня на день объявится в Лисецке, за ним Ярополк с дружиной, а в столице одни скренорцы теперь, и правят ими бабы. Тьфу! Да ещё одна с Благословенных островов, другая со Скренора – ни одной ратиславки на престоле. И чего князьям на наших бабах не жениться?

Позади встрепенулся потревоженный громким голосом ворон, но Тишило не обратил на него никакого внимания и стал спускаться на негнущихся ногах с крепостной стены, спеша поскорее оказаться у печи в родном доме.

А ворон слетел со стены и полетел к западу от северных ворот.

Лес гудел еле слышно, ворчал, встревоженный медведем-оборотнем. Ворон вслушивался в недовольные голоса скрипучих сосен, и голос тот казался песней старого знакомого, что слышал он некогда, греясь у костра такой же холодной ночью, как эта.

Внутреннее чутьё не обмануло. Дрогнули ветви именно там, куда пристально смотрел ворон, и из леса показался большой бурый медведь. Он заметил тут же птицу, фыркнул, выпуская из носа клубы пара, и пошёл медленно навстречу, держа в зубах мешок.

Ворон отвернулся, покачиваясь на ветке рябины, и просидел спиной к медведю, пока Дедушка не позвал:

– Оборачивайся. Совсем оборачивайся, человеком, я твою одёжку принёс.

Ворон слетел на землю, снег взвился, словно звёздная пыль, в разные стороны, когда птица обратилась человеком, и Дара принялась торопливо одеваться. Дедушка прошёл к городской стене, осмотрел колья, надеясь найти зазор и проскочить в город.

– Если в такой час пойдём через ворота, то вопросами замучают.

– Почему ты шёл так долго? Разве лесные тропы не должны быть короче? – хмуро спросила Дара. – Я и то долетела быстрее.

– Сделал крюк, посмотрел, что да как в округе, – пожал плечами Дедушка. – Беспокойно в этих землях, даже в лесу зверью жизни нет.

– Сюда едет княжич Вячеслав, – сорвалось с языка в волнении.

Волхв должен найти способ её защитить от княжича, ведь она ему нужна живой да здоровой.

Пока Дара сидела вороном на городской стене и следила за лесом, у неё было время подумать. Много врагов окружило её, и каждому нужно было забрать что-то у Дары – или жизнь, или силу, – так отчего не столкнуть её врагов друг с другом? Пусть Дедушка защитит от княжича и от Мораны, а уж как справиться с лешим, Дара придумает позже.

Дедушка даже не остановился, прошёл дальше вдоль частокола.

– Знаю, не зря же круги нарезал, – произнёс он.

Дара проваливалась в снег по колени.

– Как так?

– Вот так, – ей почудилось, что волхв пожал плечами, но в темноте да в огромной медвежьей шубе нелегко было то разобрать.

– Стой! Кто идёт? – рявкнули сверху.

Дара вздрогнула, метнулась к стене, вжимаясь в неё всем телом, а Дедушка даже не подумал прятаться, закинул голову.

– Погорельцы мы из Тёплой Берлоги, ищем убежища на ночь.

– Какой ещё Тёплой Берлоги?

– Так деревня к востоку отсюда, в двух днях пути стоит. Стояла то есть, – вздохнул печально Дедушка. – Пустили нам степняки красного петуха, вот мы с внучкой еле ноги унесли, а дальше всё по лесам, по лесам…

– Никогда не слышал ни о какой Берлоге, – пробурчали со стены. – А чего к воротам не идёте, здесь топчетесь?

– Так разве ваши ворота в темноте такой найдёшь? Ни звёздочки на небе, вот мы и тычемся в стену, ищем, где эти ваши ворота. Говорю же, мы из леса вышли, подальше держались от дорог, уж больно много лихих людей теперь по ним бродит.

Сверху молчали напряжённо, недоверчиво. Дара отошла от стены, встала подле волхва и проговорила как можно жалобнее:

– Мы очень замёрзли с дедушкой, пожалуйста, пустите на огонёк.

Вскоре они уже грелись у огня в корчме, и сонный хозяин принёс им холодную кашу и суховатый хлеб, а его жена налила тёплого топлёного молока. Дара ела молча, стянув с ног валенки и прижав ноги к печи, и Дедушка тоже молчал, думал о чём-то о своём и не спешил делиться с Дарой, но, верно, легко было догадаться, что его мысли так же занимал княжич, торопившийся в Лисецк.

Лисецкое княжество

Рассвет занимался, пробирался сквозь щели в рассохшихся ставнях, скользил по полу, целовал бледную, разрисованную веснушками кожу. Розовым блеском расплескалось утреннее солнце, огненными всполохами горели длинные распущенные волосы на девичьей спине, и воздух вокруг мурлыкал, утягивая обратно в дрёму.

Во сне девушка виделась белой, словно молоко. На губах её играла улыбка, а из самой груди рождалась песня и звучала будто издалека, из недр тёмных пещер, где одинокий свет борется с мраком и неизменно проигрывает.

О чём она пела?

Не было слов у песни, лишь перезвон вод, что омывал камни подземных ручьёв, и затягивающий гул болот, и шёпот трав, низко стелющихся по влажной земле.

Песня усмиряла гнев, рождала в груди ласку.

Вячко протянул руку, чтобы прижать ближе к груди нагую девушку, и она в полудрёме принялась покрывать его лицо и шею поцелуями, гладить непослушные кудри.

– Уже рассвет, – прошептал он с сожалением. – Пора.

Он знал, что иначе всё будет при дневном свете. Вячко снова станет княжичем, а Неждана – ведьмой, имя которой он даже не знал.

– Успеем, – серые, покрытые болотной тинкой глаза лукаво улыбались. – Всё успеем, огонёк.

Крепкие бёдра обхватили его, рыжие пряди упали на голую грудь. Девушка двигалась медленно, даря мучительное наслаждение. Неждана не была девицей до этой ночи или та девушка, чей облик она носила, утратила невинность перед смертью? Вячко не хотел об этом думать, но не мог перестать, его терзало то ли любопытство, то ли глупая ревность.

И она была другой: худой, почти костлявой, ловкой, с белой, усыпанной россыпью веснушек кожей – почти как его собственной. В Неждане не было мягкости женских форм, пухлых губ и больших глаз, не было шёлковых волос. В ней не было ничего от Добравы.

Вячко должен был чувствовать себя мерзко, но с самого утра с его лица не сползала улыбка. С трудом он заставил себя думать о делах похода, о своих людях, о раненых Горазде и Чири, о покалеченном мальчишке – их всех нужно было собрать в дорогу, обо всех позаботиться.

И за заботами не сразу вспомнились вчерашние переживания.

– Неждана, – подозвал он к себе ведьму, когда они вышли во двор, где хозяин уже запрягал лошадей в сани.

Ведьма с улыбкой подошла к нему, готовая слушать внимательно, смотреть преданно. Вячко облизал вдруг пересохшие губы.

– Ты сможешь найти лесную ведьму? – спросил он негромко.

– Не теперь, – покачала головой Неждана.

– А когда?

– Когда придёт весна и станут видны травы и камни на дороге, сейчас все они спят подо льдом.

Вячко нахмурился, недовольный ответом. И на что ему ведьма, раз она не способна ни биться наравне с чародеями Совиной башни, ни даже искать нужных людей?

– Не печалься, огонёк, – она легко коснулась его плеча и тут же скользнула в сторону, хватая свою суму с травами. – Тебе и ни к чему теперь встречаться с лесной ведьмой, есть дела поважнее.

В её словах были и рассудительность, и смирение, которых ему недоставало. Но Нежданой и не правили жажда мести и боль, не она потеряла самого близкого, самого родного человека на свете.

– Тогда скажи вот что…

Неждана явно желала поскорее подойти к Горазду, которого Синир и Зуй вели к саням, но задержалась.

– Знаешь ли ты, как спасти фарадалов? Ратри упоминала, что для этого нужна сильная магия, как в крови у чародеев.

– И у тебя, – добавила Неждана. – Да, огонёк, я знаю о такой силе, в каждом, кто владеет чарами, она течёт, но не в каждом такая яркая, как в тебе.

– Я не чародей, – смутился княжич.

– Пусть и так, но кровь твоя сильна, быть может, проявится ещё в потомках, да и…

Она осеклась, словно боясь проговориться, но Вячко не успел придать тому значения, его отвлекла ругань Горазда, когда он садился в сани.

– Не отряд, а одни калеки, – ворчал Зуй, торопясь прочь от саней. – Так ползком и поползём к вольным городам: безногие и безрукие.

– И как ты без рук поползёшь? – хмыкнул Синир, поспешавший следом.

– Как змея, на пузе.

– Хватит бухтеть, – оборвал Зуя Вячко. – Торопитесь, пора выдвигаться. Вторак, сможешь усидеть в седле?

Колдун растерянно, почти испуганно перевёл взгляд на коня.

– Давай подсажу, – хохотнул Вячко. – Не осталось места в санях.

Вести быстро разнеслись по городу, да и город тот был что большая деревня. После пёстрого шумного Златоборска и устрашающего каменной своей громадой Совина Лисецк показался Даре немногим больше родного Заречья.

Дома там стояли старые, да и изб было мало, находились они все в городе, а за стеной в посаде жили в землянках и топили по-чёрному. Лисецк, говорили, построили так давно, что ещё даже Вышеславичей не было и в помине.

Утро застало Дару врасплох. Дедушка разбудил свою «внучку» рано, ещё на рассвете, и вдвоём они пошли к княжескому терему, где расположились рядом и храм, и Торговая площадь. Туда стекались все сплетни, и здесь уже ждали княжича Вячеслава.

Дара слушала сплетни, глядела по сторонам с любопытством и думала, что в Лисецке она оставалась в безопасности. Пусть это небольшой город, но как мог узнать её княжич среди таких же чернявых девок в платках? Местный народ был смуглый и темноволосый, с широкими скулами и пухлыми губами. И от мысли, что Дара ничуть не выделялась в толпе, стало спокойнее на душе. Говорили, княжич направлялся с посольством в вольные города, значит, в Лисецке он был проездом, надолго бы не задержался, а уж на это время Дара могла затаиться.

Дедушка побродил мимо лавок, подивил людей своей шубой, породил новые слухи о то ли волхве, то ли колдуне, то ли вовсе оборотне, что в голодную зиму забрёл в город. Старик купил новый тулуп, тут же переоделся в него, чтобы привлекать меньше внимания. Медвежью шкуру он всучил Даре, она несла её до самой корчмы.

– Надо чёрную кровь из тебя выгонять, – сказал Дедушка, когда они уединились в самом углу зала, где пусть и было прохладнее и темнее, зато никто не мог их подслушать. – Готова?

Дара кивнула молча, отпивая из деревянной кружки топлёного молока.

– Больно будет, и потом ты долго ещё без сил промаешься, – предупредил Дедушка. – Но от смерти всегда нелегко уходить.

Хотелось расспросить о другом: о княжиче, который вот-вот должен был прибыть в город, о Моране и ненависти её к Лесному хозяину, о дитяти, которому предназначено стать новым лешим, но Дара заставила себя молчать, слушать да запоминать.

Ещё не наступило время, чтобы проявить свою волю. Даре стоило научиться быть хитрой, притворяться покорной.

– Что за колдовство такое, которое избавит меня от Мораны?

На службу к богине-пряхе посвящали на старом капище, обливали кровью, обращали Вороном, наполняли вены тьмой. Что могло разрушить такую связь?

– Да почти такое, какое ты сама совершила, когда я тебя нашёл в Пясках. Ты чуйкой сама догадалась кровь пустить, но так, внученька, можно лишь ослабить Морану, а чтобы сжечь её совсем, придётся потрудиться. Но тут такая загвоздка… однажды мне уже пришлось видеть, как заблудший волхв отрёкся от Мораны-смерти, мой учитель его тогда спасал, а я подсоблял, потому что в одиночку нелегко отнять у богини её игрушку.

Дедушка улыбался, пока говорил, улыбался задорно, а Дара только мрачнела с каждым словом. Она лишь игрушка для богов, кукла тряпичная, которую вырывают друг у друга из рук. От бессилия выть хотелось волком, но приходилось сидеть смирно и слушать, как волхв рассуждал о её судьбе.

– Беда, что теперь найти ещё одного волхва или хотя бы простого чародея, чтобы знал и понимал древние молитвы и заклятья, почти невозможно. Ну, не кручинься, пусть я один совсем, да ещё и старый пень, но пень недряхлый. Справлюсь как-нибудь, выкручусь, – принялся утешать вдруг Дару Дедушка, то ли посчитав, что она расстроилась из-за обряда, то ли издеваясь.

Даре тошно и страшно было слушать обо всём, что говорил волхв. Ей хотелось заснуть и забыть хоть на время о том, что к городу приближался княжич.

– Я устала, пойду посплю, – решила она, отставляя в сторону кружку.

В корчме не было ложниц для гостей, но ночью, когда Дедушка и Дара оказались на пороге, хозяин разрешил им остаться за скромную плату, выделил тесную клеть, где стояла старая покосившаяся лавка, притащил большой сундук, постелил поверх него тюфяк и поделился колючими шерстяными одеялами.

Дара подумала, что ей стоило спрятаться в этой клетушке до тех пор, пока княжич не ушёл бы из города. Вряд ли он собирался задержаться надолго, он спешил дальше, в степи. И в корчму, где нет комнат для путников, Вячеслав, скорее всего, не должен был зайти. Если Дара поведёт себя осторожно и тихо, не станет выходить на улицу, то им ни за что не повстречаться.

Она поднялась из-за стола, когда распахнулась дверь, и с клубами морозного воздуха, с шумом и гамом в корчму из сеней вошёл огневолосый княжич с товарищами.

– Хозяин, принимай гостей!

Следом за ним ввалились два здоровых мужика и худой парнишка в меховой шапке.

Дара упала обратно на лавку, словно у неё подломились ноги, отвернулась, согнулась над столом, пряча лицо за кружкой.

– Это он, – прошептала она еле слышно.

Хозяин с хозяйкой выбежал встречать княжича и его дружинников, пока Дедушка разглядывал их из угла.

– Вижу, – задумчиво произнёс волхв. – Он.

Отвернувшись от входа, спрятав лицо, Дара никак не могла увидеть, что парнишка, который вошёл следом за мужчинами, снял шапку и оказался высокой девицей с длинной рыжей косой, и что девица эта в свою очередь не сводила глаз с Дедушки и Дары.

Тело оцепенело. Дара не могла сдвинуться с места. Ей стало слышно, как отчаянно и неистово билось сердце в груди, и казалось, что время стало тягучим, словно кисель.

– Княжич рыжеволосый, верно? – уточнил Дедушка тихим голосом.

Дара едва качнула головой.

– Сидит спиной к нам, не смотрит, не бойся, уходи шустрее, – велел волхв.

Вспомнилось, как княжич гнался следом, настиг в лесу, загнал в ловушку кустарников и деревьев и замахнулся мечом для удара.

Дара поставила кружку на стол, но от волнения так стукнула донышком, что раздался громкий стук. Она вжала голову в плечи, как если бы княжеский меч уже пролетел над макушкой.

– Иди давай, – поторопил Дедушка.

И она заставила себя вылезти из-за стола, на деревянных ногах дошла до неприметной дверцы, за которой скрывалась хозяйская половина дома и клеть, где разместились они с Дедушкой.

Дара не стала зажигать свечу, на ощупь нашла сундук, забралась на него, поджала ноги, чтобы те не свисали с краю, укрылась с головой, зажмурила глаза и долго после лежала, дрожа от холода и не будучи в силах согреться.

Каждый раз, когда проходил кто-то мимо двери, ей казалось, то идёт княжич, и она придумывала, как он мог узнать о ней. Дара подозревала Дедушку в предательстве, опасалась, что хозяева корчмы разболтали о гостье и Вячко узнал по описанию лесную ведьму, боялась, что Вячко сам случайно забредёт сюда и найдёт Дару, и страх не давал ей заснуть.

За плотной занавесью ужаса скрылись гнетущие воспоминания, и Дара теперь даже не думала, отчего ненавидел её княжич, отчего желал смерти лесной ведьмы.

И почти на рассвете, когда Дара нырнула наконец в беспокойный, тяжёлый сон, вернулся Дедушка.

Дара сразу узнала его высокую, чуть сутулую фигуру, вцепилась пальцами в края тюфяка, вновь замирая от ужаса и страха, от ожидания предательства, как от ожидания удара.

Волхв медленно прикрыл дверь, подошёл ближе, шурша полами шубы по полу, присел, но в темноте всё равно нельзя было различить его лица, только увидеть пугающие очертания медвежьей морды.

– Я нашёл ведьму, которая поможет нам в обряде, – прошептал Дедушка. – Так что завтра ночью придёт конец Моране.

– Нашёл? Где?

Дара вздохнула с облегчением. Мгновенно все ночные страхи развеялись.

– Княжич привёл с собой ведьму, она согласилась помочь.

– Княжеская ведьма? Ты рассказал ей обо мне?! – воскликнула Дара и села резко, чуть не упав с узкого сундука.

– Тише, – зашикал Дедушка. – Она и без того про тебя знала, сама подошла и заговорила, а уж я постарался уговорить её не сдавать тебя княжичу, а, наоборот, помочь.

– Уговорил помочь?! – тело затряслось как в лихорадке, из глаз потекли крупные, что горох, слёзы. – Она приведёт княжича меня убить.

– Не приведёт, поклялась, в свидетели клятвы навьего духа призвала, если нарушит слово – умрёт, – успокоил волхв. – Поверь, таких клятв не нарушают, такие клятвы с собой в могилу уносят.

Даре хотелось зажечь свет и вглядеться в лицо Дедушки, чтобы найти в нём хоть тень лжи или сомнения. Она попыталась остановить слёзы, но те лились ручьями по щекам против её воли.

– И с чего ведьме тебе клясться? – всхлипнула она жалостливо, утирая лицо ладонями.

– А это уже не твоё дело, – хмыкнул Дедушка и положил ей руки на плечи, толкая обратно на тюфяк. – Спи, набирайся сил, внученька. Эх ты, лесная ведьма. Раньше девки у лешего покрепче бывали, посмелее, а ты плаксивая девчонка. Спи.

Но Дара больше спать не хотела и решила просидеть весь день, чтобы быть готовой, если за ней придёт княжич Вячеслав. Она так и сказала Дедушке, но тот хмыкнул, черкнул кремнем, пуская искру, другую, и когда искры те замелькали перед глазами хороводом падающих звёзд, Дара провалилась в глубокий сон.

Князь Чернек встретил гостей у крыльца своего дворца. Тяжело дыша, он разразился долгой хвалебной речью, угостил княжича и его ближнюю дружину по обычаю хлебом и солью, расцеловал на имперский манер в щёки три раза.

Вокруг собралась толпа, чтобы посмотреть на княжича. Вячко едва справился с удивлением, ведь никто не должен был знать о его прибытии, ни разу в дороге он себя не выдал, так откуда узнали, что он придёт в Лисецк?

– Быстро у вас слухи разносятся, – прошептал Вячко, целуя князя. – Никому не говорили, что я с посольством еду. Откуда это пошло?

– Леший его знает, – ругнулся Чернек и приобнял княжича за плечи, улыбаясь напоказ.

– Позже тогда обсудим, – улыбнулся так же наигранно Вячко, похлопывая Чернека по плечу. – А пока подарки передам.

– Мне? Подарки?

– Непростые подарки, с подвохом, скорее для тебя лишняя морока, – ухмыльнулся Вячко. – На нас по дороге напали фарадалы, вот мы их привели, чтобы ты, князь, совершил над ними честный суд.

Началась возня с фарадалами и с ранеными. Одних размещали в темницу, других в мрачные княжеские покои, которые казались кметской избой в сравнении со Златоборскими богатыми теремами. Остальные люди из отряда отправились на постоялый двор, и один лишь Вячко задержался у князя. Вдвоём поднялись они по ступеням во дворец. Князь Чернек шёл медленно, ступал тяжело и громко дышал, раздувая красные щёки.

– Значит, не знаешь, откуда прознали про мой приезд? – спросил Вячко.

– Весточку от Великого князя читал мне мой писчий, а после я бересту сжёг самолично.

Вячко повёл бровью, но того старый князь не заметил, слишком тяжело ему давался подъём по ступеням.

– Так, может, писчий и разболтал? – сказал вслух Вячко.

– Это вряд ли. Его двумя днями после степняки закололи, а слухи только вчера по городу поползли.

– Ясно.

Вячко молчал, покуда они с Чернеком не дошли до княжеского терема, где от стены до стены протянулись полки со свитками да книгами, где расположился длинный стол с разложенной картой, за который князь с княжичем и сели.

Чернек отдышался, и тогда Вячко приступил к разговору:

– Дело в том, князь, что еду я вовсе не с посольством, и о походе моём вовсе никто не должен был знать.

– В послании говорилось, чтобы я тебе всем, чем надо, помог, но другим ни слова не сказал. И, княжич, клянусь, я даже супружнице ни словом не обмолвился, хотя она из меня что угодно вытянет.

Вячко князю поверил, Чернек всегда пользовался доверием Мстислава Мирного, не зря тот посадил его править в Лисецке.

– Теперь и сам видишь, что сундуков с откупом не везу, да и людей со мной столько, чтобы не привлекли много внимания в пути.

Чернек дул круглые красные щёки, слушая Вячко, и кивал.

– Да я как увидел вас, сразу понял, что такому посольству только по деревням за татями по дорогам гоняться. Ни людей, ни коней, ни, как ты сказал, подарков, – он замолчал, разглядывая княжича с нескрываемым любопытством, но позволяя ему самому раскрыть тайну своего похода.

– Мы хотим наладить связи с бывшими правящими семьями Дузукалана, – соврал отчасти Вячко. – Многие хотят отомстить Шибану за смерть родственников, которых он казнил, когда захватил власть.

– Верно, это хорошая мысль, Создатель вам в помощь, – согласился Чернек. – Самим нам с каганом не совладать, только если хитростью его у него же на родине того-этого, – князь провёл большим пальцем по шее от уха до уха.

– Хорошо бы, – согласился Вячко и наклонился чуть ближе, словно боясь и тут быть подслушанным. – Скажи-ка, князь, ты был с моим отцом последние седмицы, видел его смерть…

Чернек осенил себя священным знамением.

– Упокой Создатель его душу, – проговорил он. – Был с ним, и в последний путь проводил, когда Великого князя повезли на Калиновые холмы.

– Тогда скажи, что с войском, которое привёл мой отец? Хватит ли людей, если Шибан нападёт до того, как мой брат придёт с ополчением?

– Хватило бы запасов их прокормить, – сипло вздохнул Чернек.

– Всё так плохо?

– Бывало и похуже, но тогда и земли наши не так разбросаны были, а теперь что? Людей вдвое меньше, чем у Шибана, но держать войско в Лисецке всё равно слишком затратно. Пока весна наступит, так и запасы все сойдут на нет. А увести людей подальше на север тоже нельзя, тогда Шибан быстро займёт город и станет ещё ближе к Златоборску.

Вячко вдруг обрадовался, что скоро должен был прийти в Лисецк Ярополк, и это ему придётся решать такие задачи, а он, Вячко, тогда будет уже в Дузукалане. Видит Создатель, вызволить рабов-чародеев вдруг показалось куда более лёгкой задачей, чем найти провизию для нескольких тысяч человек.

Двое холопов принесли жареного поросёнка и соленья, вина и хлеба. Во время трапезы Вячко поведал о встрече с фарадалами и колдовстве, что их убивало.

– Я уйду через пару дней, князь, – предупредил на прощание Вячко.

– Оставайся столько, сколько нужно. Скажи, если могу чем-то помочь.

Вячко сначала хотел отказаться от предложения Чернека, но передумал.

– Среди фарадалов трое детей, они, верно, недолго протянут. Я прошу тебя не наказывать их и помочь, если возможно.

– Чародеев у меня в крепости нет, так что вся помощь – еда и крыша над головой, пока они живы, – рассудил Чернек. – Но этим я их не обделю, даю слово, княжич.

– И ещё кое-что, – Вячко на самом пороге задержался. – Скажи, не видели ли у тебя в городе молодую ведьму? Она мне ростом по плечо, лицо бледное, волос чёрный. Зовут Дариной.

Князь развёл руками:

– Если бы я встретил ведьму, так позвал немедля к себе на службу. После нападения на твоего батюшку я тысячу раз пожалел, что всех чародеев из городов изгнали. Знал бы ты, что здесь творилось. Мы ведь даже поймать душегубцев не смогли, они сразу сбежали. Так что ведьмы, чародеи… В общем, понял тебя, княжич, велю своим людям поспрашивать, что да как. Может, видел кто твою ведьму?

На постоялом дворе было людно, и Вячко решил поужинать в корчме неподалёку, а заодно переговорить в тишине со своими людьми. Он взял с собой Синира, Зуя и Неждану. Хотел позвать и Вторака, но тот остался присматривать за Гораздом.

Когда все утолили первый голод, Вячко заговорил:

– Нужно решать, как отправимся в путь дальше. По городу уже поползли слухи, что мы идём с посольством в вольные города, значит, рано или поздно вести дойдут и до Дузукалана, и каган будет нас встречать.

Синир переглянулся с Нежданой, а Зуй почесал заросшую щёку.

– Этого только нам не хватало, – пробурчал он. – Да и какое из нас посольство? Ни толмача, ни даров…

– Наш Вторак Богшевич за толмача сойдёт, только клеймо ему надо припрятать, – решил Вячко. – Но ты прав, раз уж назвались посольством, то надо соответствовать, хотя бы пока из города не уйдём. Шибану дань нужна, а в Лисецке нет денег. Казна пуста.

– Как так?! Разворовали?

– Прожрали. Часть казны в стольный град на сохранение отправили, подальше от степняков, а что осталось, так всё на ополчение идёт, на беженцев из Нижи и окрестных деревень. Им бы до весны протянуть.

– Значит, золота нам не дадут.

– Даже если б оно было, по какому праву я бы взял у лисецкого князя золото? Он здесь правит, дань платит вовремя, а всем остальным сам распоряжается, тут я ему не указ. Можно было бы в долг взять, так, чтобы Ярополк потом уплатил, но да речь не об этом. Золото нам не нужно и только замедлит нас. Синир, раздобудь к завтрашнему утру три-четыре больших сундука и наполни камнями, чтобы были потяжелее. На сундуки замки повесь и поставь кого-нибудь это добро стеречь.

– Что ж мы, через всю степь камни потащим? – возмутился Зуй. – Давайте тогда и фарадалов с собой позовём, чтоб веселее было. Чего уж тут? С песнями-плясками пропрёмся до самого Дузукалана.

– Цыц, Зуй, дай договорить, – осадил его Вячко. – Камни выкинем, когда из города выйдем, главное, чтобы люди видели, что везём с собой тяжёлые сундуки, и поверили, что мы и вправду с посольством направляемся. Неждана…

Ведьма смотрела куда-то в сторону и даже не обернулась, когда он позвал.

– Неждана, – ниже стал голос княжича, но и тогда его девушка не услышала.

Синир, сидевший рядом, приобнял Неждану за плечи, отчего она вздрогнула и перевела встревоженный взгляд на мужчин за столом.

– Что такое?

– Чего ворон считаешь? – улыбнулся Синир, подсаживаясь к ней ещё ближе. – Мы тут дела важные обсуждаем, тебя с собой не зря позвали.

Неждана прикусила губу и отодвинулась в сторону от скренорца. Вячко удовлетворённо отметил разочарованную гримасу на лице северянина.

– Так чем я могу помочь? Разве что по зайцам стрелять да раны залечивать.

– А можешь нас таким образом повести, чтобы за нами никто по следу не прошёл?

Неждана кивнула нерешительно.

– На болотах… Раньше я так делала, путала собственный след. С целым отрядом это посложнее будет, но я постараюсь.

– Хорошо, тогда придумай что-нибудь поскорее. Послезавтра поутру выдвигаемся.

Вместе они возвращались на постоялый двор поздней ночью. Узкими были переулки Лисецка, путаными, и, не зная город, мужчины быстро заплутали в непроглядной тьме.

– Надо было оставаться в княжеском дворце, – проворчал Зуй. – Там нас покормили бы посытнее, да и шляться ночью по городу не пришлось бы, постелька рядом, девка рядом.

– Во дворце и без нас тесно, – неохотно ответил Вячко, хотя ему и самому надоело плутать по Лисецку. Но если в окружении Чернека был недруг, что распустил слухи о посольстве, то стоило держаться от княжеского двора подальше.

– Твою ж мать, – ругнулся Зуй. – Заблудились в трёх соснах.

– И ни одного часового, чтобы за порядком следил, – отметил Вячко. – И это теперь, когда вокруг степняки…

Синир единственный не переживал, отошёл к забору, как ни в чём не бывало приспустил порты и помочился на снег, напевая что-то себе под нос.

– Да сейчас выберемся, не в лесу же, – рассудил он.

Вячко крутил головой по сторонам, пытаясь припомнить, с какой стороны находился постоялый двор.

– Погодите, – Синир завязал порты, хмурясь. – А где Неждана?

– То есть ты об этом только сейчас задумался, когда уже голой жопой посверкал? – хмыкнул Зуй. – Ну молодец.

– И вправду, где она? – Вячко даже не смог вспомнить, выходила ли она вместе с ними из корчмы.

– Нужно вернуться за ней, нечего девице одной бродить ночью, – сказал Синир.

Вячко усмехнулся, но промолчал. Можно было подумать, что скренорец не видел Неждану в бою, будто не знал, на что она способна. Стоило пожалеть дурака, который осмелится её обидеть.

– Ещё бы вспомнить, откуда мы пришли, – пробормотал княжич. – Отсюда?

– Нет-нет, с этой стороны, – уверенно заявил Зуй. – Я эту землянку помню. Видите, какая оно кособокая?

– Вы слепые? Мы пришли оттуда, – показал совсем в другую сторону Синир.

Так они и стояли, спорили, пока не решили всё же пойти по пути, выбранному Вячко, но так и не нашли ни корчмы, ни постоялого двора.

– Как леший нас водит, – пробормотал с суеверным ужасом Зуй и осенил себя священным знамением.

– Помолчи, – рыкнул Синир. – Накаркаешь.

Вокруг тянулись избы и землянки одна за другой, и Вячко готов был поклясться, что все они были похожи как близнецы и не было между ними никакой разницы. Длинными тенями и заснеженными дорогами водил их по кругу Лисецк, и городская стена будто становилась всё дальше и дальше, как бы они ни старались подойти ближе.

– Может, постучимся к кому, спросим дорогу? – вдруг слабым голосом предложил Зуй.

– Нас тогда весь город на смех поднимет, – покачал головой Вячко. – Не дети малые. Что мы, в городе корчму не найдём?

Синир остановился на перекрёстке, посмотрел по сторонам и махнул рукой.

– Идём за мной, я знаю куда.

Вячко на этот раз не стал возражать, пошёл следом, когда позади раздался голос:

– Куда вы пропали? Я вас ищу-ищу, а вы как сгинули.

На перекрёстке стояла Неждана.

Мужчины переглянулись, и пусть не могли они разглядеть толком лиц друг друга, но поняли друг друга без слов. Выставлять себя пьяными дураками они не желали.

– Да мы так, гуляли перед сном, – произнёс Вячко. – Идём уже спать.

– Хорошо, коли так, – княжичу показалось, что она улыбалась. – Холодно, однако. Пошли?

Девушка повернулась, зашагала быстро, выбирая другую улицу, и уже через три двора они вместе оказались на пороге постоялого двора.

– Что за… – послышался тихий шёпот Зуя, но больше он ничего не сказал.

Им открыл сонный хозяин. В зале было темно, не горело ни лучины, и все поспешно стали расходиться по своим комнатам, только Вячко не торопился спать.

Неждана тоже медлила, крутилась рядом, словно кошка, норовя ускользнуть в любой миг. Но когда закрылась дверь за Синиром и Зуем, которым выделили одну ложницу на двоих, девушка направилась дальше, не сказав ни слова.

– Ты уходишь? – вырвалось у Вячко с лёгкой обидой.

Неждана замерла, обернулась медленно, будто нерешительно.

– Разве ещё не всё, княжич? – с недоумением спросила она, но в голосе сквозило лисье лукавство.

Вячко почти разозлился на её игры, почти уже решил развернуться и уйти, оставив Неждану одну наедине с её уловками, но сдержался, протянул руку, схватил за ворот рубахи и притянул к себе. Она едва не упала к нему в объятия.

– Играешь? – улыбнулся Вячко почти так же хитро, как делала это ведьма с болот. – Доиграешься…

Он поцеловал её, утягивая в ложницу, сбросил на пол её полушубок, сжал девичьи ягодицы, отчего Неждана игриво взвизгнула.

– Да я и не знаю, чего от тебя ждать, огонёк, – проговорила она между поцелуями, стаскивая с него рубаху. – Сам-то ты, как глыба льда, весь день и не посмотришь на меня.

– Зато ты с Синиром всё переглядываешься, – вырвалась наружу глупая ревность.

Она засмеялась тихо, а ловкие пальцы уже развязывали шнуровку порт.

– А хотела бы смотреть только на тебя. Особенно сейчас. Зажги свечи.

Глава 19

Изгоним же последний стужи след

Из наших душ и обратимся к Солнцу.

«Снегурочка», А. Н. Островский

Ратиславия, Лисецк

Месяц трескун

– Не хлюпай носом.

– Я не хлюпаю, – хмуро ответила Дара и поднялась через силу, чувствуя, как ломило тело от сна на сундуке.

На пустой перевёрнутой бочке стояло корытце, а в нём стыла вода. Дара умылась, стёрла с лица следы бессонницы. Она почти не сомкнула глаз, всю ночь и весь день она проваливалась в сон и тут же просыпалась.

– Рыдать будешь? – допытывался Дедушка.

Даре и смотреть на него не требовалось, чтобы понять, что он усмехался. Она промолчала.

– Мне гребешок нужен, – сказала она. – Сходи, пожалуйста, купи.

– А сама чего не сходишь?

Издёвки так надоели, что Дара решила вовсе на них не реагировать, присела на сундуке, вытянула ноющие ноги и распустила косы, попыталась привести волосы в порядок. Волхв лежал на лавке, глядел на неё с насмешкой и, верно, придумывал новую шутку.

– Злись, внученька, – сказал он вместо того, чтобы снова насмехаться. – Лучше злись, чем плачь.

Дара и на этот раз не обратила внимания на его слова.

– Когда пройдёт обряд? – сухо спросила она.

– Ночью, скоро уже пойдём, поужинаем только. А то, боюсь, ты не скоро поесть сможешь.

От его слов заранее стало дурно, но Дара поклялась себе не показывать больше слабину волхву.

– Тогда чего лежишь? Пошли, – она наспех доплела спутанные волосы и осторожно, оглядываясь, вышла из комнаты.

В зале в тот вечер было люднее, чем в прошлый раз, но княжича Дара не заметила. Хозяйка, как только увидела Дару, показала свободный столик у стены и вскоре подошла сама.

– Долго ж вы спали с дедом, – хмыкнула с улыбкой женщина. – Уж день скоро к ночи пойдёт.

– Устали с дороги, совсем из сил выбились, – Дара села спиной ко входу и попыталась улыбнуться заискивающе, ласково, как это прекрасно получалось у Веси, но вышло лишь криво ухмыльнуться. – А правда, что у вас вчера тут княжич был?

Хозяйка наклонилась, опираясь рукой о стол да заодно протирая грязной тряпкой липкое пятно.

– Весь вечер с товарищами своими просидел, обсуждал дела посольства, – самодовольно, будто княжич обсуждал дела лично с ней, поделилась хозяйка. – С ними девка была, одетая в мужское платье. Говорят, она ведьма.

– А что ещё про неё говорят? – Дара уже не пыталась выглядеть милой, слушала жадно, хмуро.

Глаза у хозяйки заблестели. Ей, кажется, было всё равно, с кем делиться сплетнями.

– Это, конечно, всё только разговоры, – прошептала она. – Но будто бы сегодня поутру на постоялом дворе княжич вместе с этой девкой из своей ложницы вышел. Так что, видать, не ведьма она никакая, а просто полюбовница, – женщина подмигнула задорно, как если бы делилась тайной с хорошей своей подругой. – А может, и то и другое. Бабка у княжича тоже ведьмой была, верно, их мужикам такие больше нравятся, – хозяйка вспомнила вдруг про деда и даже в лице переменилась. – Так что, дед твой придёт к ужину? Я посмотрю, что у нас горячего осталось.

– Придёт, придёт, – раздался голос волхва в стороне. – Принеси, дорогая, что повкуснее.

Дедушка снова надел медвежью шкуру. Дара осмотрела его недовольно. Так они привлекали слишком много внимания.

– Что есть, то и принесу. Проснулись вы больно поздно, когда уже всё разобрали, – пожала плечами хозяйка и ушла в сторону кухни.

Дара и Дедушка ужинали молча, сидя в стороне от остальных посетителей, но и до их угла доносились удивлённые голоса, местные обсуждали чудную шубу старика. Никто не носил шкур целиком, никто, кроме оборотней, а о них до сих пор помнили не только в глухих деревнях, но и в городах. Свежа ещё была память о тех временах, когда и чародеи, и волхвы, и оборотни – все ходили вольно по городам, и никто не косился на них с опаской.

– Снял бы ты шубу, – сказала Дара, ложкой собирая остатки каши со дна миски. – Ведь купил обычную одежду, вот её и носи. Оборотней опасаются, кому-нибудь может в голову прийти и в храм на тебя пожаловаться.

– А что мне храм? Я старый немощный дед, шубу на ярмарке купил по дешёвке, видишь, какая она протёртая?

– Значит, не боишься храма? Поэтому живёшь подальше от людей на краю оврага, прячешься от всех?

Дедушка покачал головой да погрозил Даре пальцем.

– Боюсь не больше твоего, а живу там, потому что больше и некуда мне податься. Нет ничего больше для меня в этом мире. Всё моё уничтожили.

– Что уничтожили? Ты же служишь лешему, а ему не нужны капища, лишь домовины на границе.

– Моё капище и не было посвящено Хозяину леса, к нему я пришёл позже, когда некуда было идти, а он позвал.

Дара облизала ложку, разглядывая Дедушку и пытаясь припомнить древних богов, о которых рассказывал Старый Барсук. Был Перун, что грозил с небес молниями, была Морана-смерть, владевшая прялкой судеб, была мать сыра земля и матушка Мокошь, покровительница женщин. Были десятки и сотни духов, которых задабривали перед рыбалкой и пахотой, перед свадьбой и родами. Пусть Дара, в отличие от людей, и могла воочию увидеть их всех, даже тех, что обычно скрывались, о богах она знала мало.

– Кому ты служил?

Волхв, как всегда, закончил есть раньше её, отставил миску с ложкой в сторону, положил руки на стол перед собой. Задумчиво он посмотрел на Дару, размышляя о своём.

– Пойдём, собираться пора, – решил он.

Стоило сразу догадаться, что Дедушка ничего о себе не расскажет.

– Сними шкуру, – повторила в отчаянии Дара.

В глазах Дедушки промелькнуло нечто, чему сложно было найти объяснение.

– Сегодня она мне нужна, защитит меня, если что…

Если что… по коже пробежали мурашки. Даре стало холодно даже в тёплой корчме. Если что – если задумка их не удастся, если зима и смерть окажутся сильнее огня и жизни.

Они вернулись в свою комнатушку, надели верхнюю одежду.

Дара завязала платок позади, спрятала косы под тулупом. От тревоги сосало под ложечкой и пальцы окостенели, но нельзя было показать слабость, не волхву, не тому, кто помогал ей лишь для того, чтобы после уничтожить.

– Мы выйдем из города, уйдём подальше, к реке, чтобы никто не услышал.

– Что услышал?

– Как ты будешь кричать.

Она застыла на месте, а Дедушка обернулся, на губах его играла вечная лукавая улыбка.

– Испугалась, внученька?

– Нет.

– Бояться смерти не стыдно, а ты её сегодня победишь. Пошли.

Дедушка пытался быть добрым с Дарой, но доброта его казалась сродни цепи на шее пса. Друг, что хуже врага.

Неумно показывать ему вновь свою слабость.

– Скоро закат. Стражники не выпустят нас из города, будут расспрашивать.

Дедушка начал было уже открывать дверь, но прикрыл её обратно и оглянулся на Дару.

– Они сменяют друг друга меньше чем через лучину. Ещё не поздно выйти из города, а о том, что мы не вернёмся до утра, никто не узнает. И придём поутру так же после пересменки.

Дара хотела сказать, что ей известно заклятие, которое позволило бы пройти незаметно мимо стражи, но подумала, что не стоило делиться с волхвом знаниями, особенно теми, что в будущем могли помочь его же обхитрить.

Ночь наступала с востока, стелилась по небу, ползла по земле, цепляясь серыми лапами сумрака. От низких землянок и голых деревьев на дорогу склонялись кривые тени.

– Дара, – шептали они.

Девушка вздрогнула, замерла, пронзённая страхом, словно копьём.

– Да-а-ара, – белизной надвигающейся бури сверкнули в небе первые хлопья снега.

– Дара, ты идёшь? – окликнул её Дедушка.

Он стоял уже за воротами, ждал терпеливо, а стражники косились с подозрением на обоих.

– Куда это вы?

– Мы с Дедушкой хотим зажечь свечи на берегу, помолиться, – пробормотала Дара, пытаясь подражать Весе.

– А, ну-ну, – только и произнёс один из стражников.

– А в храме чего не нравится? Служба началась.

Дара обернулась, только теперь она расслышала доносящееся из сердца города пение чистых голосов. Они, верно, могли заглушить шёпот ночи, но лишь на время, молитвам не победить зиму навсегда, поэтому путь её вёл на берег реки.

Дедушка взял Дару под локоть и потянул прочь от ворот.

– Привыкли мы в родной деревне молиться у реки, как Константин когда-то на берегу моря. Откуда у нас в деревне храмы?

Стражники не сказали ничего, а если и сказали, то того уже было не расслышать.

Река вилась ужом вокруг города. Она была гибкая, вертлявая и звалась подходяще, Хвостиком. Дара и Дедушка решили отойти подальше от стен Лисецка, чтобы скрыться от глаз дозорных.

Из-за сердитых морозов снег обратился в ледяной настил, и потому шли они долго, то и дело всё-таки проваливаясь по колено.

– Как нас найдёт княжеская ведьма? – спросила Дара, разглядывая подол шубы Дедушки, который волочился следом за ним по сугробам.

– Такая где угодно найдёт.

Они оказались за рощей на берегу реки, когда солнце уже почти спряталось за деревьями.

– Собирай хворост, тащи как можно больше веток, – велел Дедушка. – Костёр должен гореть всю ночь.

Впотьмах Дара выкапывала из снега поваленные стволы небольших деревьев и волокла их к берегу, ломала ветви кустарников и в который раз жалела, что с ней не было скренорского ножа, подаренного Ярополком.

Ворчала недовольно разграбленная роща, трещало дерево. Дедушка рубил ветви диких яблонь широким ножом, стряхивал комья снега.

– Огонь не разгорится, всё слишком промокло, – Дара уже пыхтела от усталости, когда на берегу выросла куча хвороста. За работой угас страх, померк ужас ожидания и почти позабылась даже сама причина, по которой пришли они на берег незнакомой реки.

– Разгорится, разгорится, – пообещал Дедушка. – Есть хорошее средство.

Он полез за пазуху, когда позади заскрипел снег, выдавая чужака.

Дара стащила варежки, сложила пальцы для заклятия, но Дедушка положил ей руку на плечо:

– Не надо, это она.

Сумерки затянули всё вокруг серой мглой, и нельзя было разглядеть лица княжеской ведьмы. Она молча стояла в стороне, не приближаясь, наблюдая.

Откуда она появилась? В Златоборске минувшей осенью не было иных колдунов, кроме Дары и Горяя.

Дедушка как ни в чём не бывало расчистил снег, с помощью ножа отодрал кору от ствола, сложил посередине, сверху накидал еловых веточек, а вокруг сложил костёр и достал свёрток из-за пазухи. Словно снег, посыпалась белёсая пыль на дерево. Волхв склонился ниже и ударил пару раз кресалом по огниву, рождая ворох искр. Занялся огонь.

В слабом свете появилась ведьма. На грудь свисала рыжая коса, из-под меховой шапки выглядывал настороженный взгляд.

– Вечер добрый, подходи к нашему огню, – засмеялся Дедушка, словно и вправду случилось нечто смешное.

Княжеская ведьма приблизилась к костру, она смотрела на Дару так же пристально, как Дара на ведьму.

– И тебе добрый вечер, – не поклонилась, даже головой не кивнула.

Дара вовсе промолчала. Княжеская ведьма была почти такая же высокая, как Дара, но настолько худая, что это было заметно даже под слоями зимней одежды. Ведьма встала боком, стянула рукавицу, потянулась пальцами к огню.

– Где княжич тебя нашёл? – спросила Дара.

– Где нашёл, там больше нет, – ведьма стрельнула глазами, огонь вспышками выхватывал из тени её лицо в пятнах веснушек.

– И как тебя зовут?

– Княжич зовёт меня Нежданой.

Дедушка не обращал на девушек внимания, он дождался, чтобы огонь разгорелся пожарче, вытащил головню из костра и спустился вниз к реке. Ведьмы отвлеклись, глядя волхву вслед. Они обе молчали, пока Дедушка шёл, утопая в снегу, на середину неширокой реки и пока расчищал снег на льду. Послышалось тихое пение, подобное молитве, и пылающая головня опустилась вниз.

– Он?..

– Растопил лёд.

Дедушка помахал рукой, зазывая к себе.

– Иди, – сказала Неждана. – Я останусь у огня.

Дара посмотрела на неё с недоверием.

– Он научил меня, что делать, – пояснила Неждана, поправляя шапку на голове. – Иди.

Позади в потревоженной роще из оврага ползла по земле чёрная тень, стелилась туманом по белому снегу, ступала ледяными ступнями. Дара оглянулась, почуяв её взгляд.

– Иди, – твёрже повторила Неждана, подбросила хвороста в костёр и взяла, как и Дедушка, загоревшуюся головню, обвела ей полукруг, прочертила границу между рощей и берегом.

Только тогда Дара заметила её.

Белая женщина остановилась у самой черты. Глаза, холодные, словно зимний день, следили за Дарой, а сама она, бесплотная, состояла из взвившегося в воздух снега. Огонь костра шипел, затухал, и невидимая преграда слабела. Дара прищурилась и увидела, как ближе, всё ближе продвигалась белая тень.

Неждана склонилась над огнём, сверкнуло острое лезвие короткого, будто игла, ножа. Пламя зашипело, глотая кровь. Костёр утолил жажду, вспыхнул с новой силой.

– Иди, – снова сказала Неждана.

Но Дарина едва смогла оторвать глаза от белой женщины, а та пристально наблюдала за ней в ответ.

– Иди! – громче прикрикнула Неждана.

Дара вздрогнула, попятилась назад. Она не стала больше медлить и ступила на лёд, пошла по тропинке, протоптанной Дедушкой.

«Не оборачивайся, не оборачивайся», – твердила она себе и знала, что белая женщина смотрела ей вслед и ждала, когда потухнет огонь, когда она сможет подобраться ближе.

Река показалась немыслимо широкой, а путь до Дедушки бесконечным. Вокруг были лишь ночь и лёд, белое и чёрное. И она одна среди зимы. Наверное, Даре было бы не так страшно, если бы на берегу её ждал кто-то другой. Кто-то, кому она хоть немного доверяла. Милош…

«Он играл с тобой, и только, – мельтешили мысли в голове. – Не оборачивайся».

Волхв-медведь стоял у большой круглой проруби, где лёд растаял от жара огня.

– Раздевайся до исподней рубахи, – сказал Дедушка, в голосе его не было слышно больше усмешки. – И заходи в воду.

Дара не стала ни спрашивать, ни спорить и поспешила скинуть тулуп. Когда на ней остались лишь валенки да рубаха, она оглянулась, чтобы посмотреть на берег, но не увидела ничего, кроме огонька костра, как будто он и вправду оказался куда дальше от проруби, чем был на самом деле, как будто река стала шире, чем была при свете солнца.

– Не медли, – поторопил Дедушка. – В воду ныряй с головой.

Дара вынула ноги из валенок, ступила на лёд, ёжась от холода.

Вдалеке, где горел огонь, завыл ветер, и злой его голос долетел до Дары, укусил в спину, толкнул вперёд.

– Прыгай!

Она прыгнула. Вода ударила в нос. Холод опалил пуще кипятка.

Вокруг было черным-черно, ни огонька.

Мир перевернулся, рубаха взлетела вверх, подолом закрыла лицо. Дара забила руками, потерявшись в пустоте. Нога коснулась тверди, Дара закричала от испуга, и изо рта вылетели пузырьки воздуха. Она оттолкнулась ото дна, вспомнила, что нужно выплыть на поверхность.

Вода прежде не пугала её. Дара выросла у реки, она всегда хорошо плавала, но теперь барахталась беспомощно, как рыба, выброшенная на берег.

Вспыхнула страшная мысль, что она оттолкнулась не ото дна, а ото льда, что плыла теперь вниз, теряла драгоценное время и не успела бы уже выбраться на поверхность.

Было темно, и никак не разглядеть прорубь. От холода свело всё тело.

Чёрная тень метнулась навстречу, в запястье вцепились, с силой дёрнули.

Она вынырнула, ледяной воздух обжёг лицо. Изо рта полилась вода.

Нож полоснул запястье.

– Белая дева на поле стояла, зиму провожала, огнём прогоняла. Пусть кровь не водица, а в воду уходит, прочь утекает, тьму забирает, лёд растопляет.

Дару потянуло ко дну холодом и смертью, она схватилась одной рукой за кромку льда, за другую крепко держал волхв, и губы его бормотали заклятие без остановки, повторяли одно и то же:

– Кровь не водица, а в воду уходит…

Река забурлила, зашамкала, словно беззубая старуха, и Дара завизжала, когда кто-то схватил её за ноги и дёрнул вниз.

– Зиму провожала, огнём прогоняла! – закричал волхв-медведь. Его рука обратилась в звериную лапу.

Вода смешалась с кровью. Дара с головой ушла вниз, успела лишь задержать дыхание.

– Не шмей, дефчонка! – зашипел голос со дна реки. – Ты поклялафь! Поклялафь!

И снова рывок, и воздух обжёг лицо. Саднило запястье, и голос рядом не замолкал:

– Белая дева на поле стояла, зиму провожала, огнём прогоняла.

Дара глотала воздух, хваталась за лёд, лишь бы вновь не нырнуть на дно.

– Давай, давай ко мне, – Дедушка потянул её на себя, вытаскивая из воды. – Бегом! Бегом к огню! – закричал он.

Ледяная вода должна была обездвижить, а то и убить вовсе, но Дара побежала к берегу, побежала быстрее ветра. Она не почувствовала холода, только страх и горячую кровь, стекавшую по руке.

Вокруг границы, очерченной на берегу, неистовствовала снежная буря, а костёр сторожила княжеская ведьма.

Она заметила Дару издалека.

– Прыгай через огонь – завопила она, силясь перекричать бурю.

Ноги несли вперёд, и за спиной будто выросли чёрные крылья. Дара взмахнула ими, и огонь разгорелся сильнее, взметнулся к небу.

Один прыжок, словно короткий полёт.

Пламя поцеловало пальцы ног, искры взвились вокруг, ослепляя.

Неждана вмиг оказалась рядом, взяла за раненую руку и протянула её над огнём. Капли крови упали в костёр.

– Ступай в огонь, – сказала Неждана. – Не бойся, ступай.

Дара не решалась, смотрела недоверчиво на княжескую ведьму, а позади них ревела зима.

– Дара, зайди в костёр! – Дедушка бежал следом к берегу.

И лесная ведьма шагнула вперёд, её окутал сноп искр, заплясали вокруг языки пламени, и золото в груди разгорелось, как огонь в печи. Тепло, жарко, обжигающе!

Лёд таял, звеня весенней капелью, а вьюга с обидой рыдала, забираясь обратно в овраг.

Два голоса пели – мужской и женский, но больше не разобрать было слов. Рычал огонь первозданной силой, земля горела под ногами, а на востоке поднималось солнце.

Зима отступала.

Князь Чернек исполнил оба данных обещания: казнил фарадалов, но оставил в живых их детей, отправил их служками в храм, где у них всегда были бы пища, одежда да крыша над головой.

– Молитвы и благочестивые занятия могут и от проклятия их спасти, – рассудил Чернек, на что Вячко ничего не ответил, ведь знал, что только сильные чары сохранили бы жизни этих детей.

Исполнил князь и второе обещание, велел своим людям искать по городу и окрестностям ведьму с чёрными волосами, но чернявых девушек в лисецком княжестве было немало, а муж и отец каждой из них заверял, что все бабы ведьмы.

На второй день всё было готово в дорогу: оправился от ранения Горазд благодаря заговорам Нежданы, закупили крупу, соль и хлеб на ближайшее время, большие сундуки Синир заполнил старой тяжёлой рухлядью из княжеского терема, которую нерасторопные слуги не выкидывали и не продавали, а складывали в чулан или на чердак.

Со всеми делами в Лисецке разобрались. Поутру они должны были выдвигаться из города.

Вячко в тот вечер лёг рано и остальным велел не засиживаться. Он засыпал один и долго ворочался, пару раз порывался пойти за Нежданой, но заставлял себя остаться в постели. Он юнец, что ли, впервые дорвавшийся до женского тела? Переживёт одну ночь и без девки под боком. Но всё равно промелькнула неприятная мысль, что до самого Дузукалана придётся спать вместе с остальным отрядом и не получится уединиться.

На рассвете, как и было велено, княжича разбудили.

Стоило открыть дверь, как Вячко наткнулся на парнишку лет двенадцати, сидевшего прямо у входа в комнату. Парнишка тут же подскочил на ноги как ужаленный и склонился в поклоне.

– Княжич, да озарит Создатель твой путь. Мне велел найти тебя князь Чернек, – скороговоркой произнёс он.

– Что такое?

– Князь велел передать, что нашёл девушку, которую ты искал, что по всем описаниям она подходит.

Холодок пробежал по позвоночнику.

Нашёл.

«Это может быть не она», – напомнил себе Вячко, но скулы свело от боли и гнева.

– Ещё князь что-нибудь велел передать?

– Только то, что девушка в корчме со своим дедом, что зовут её Дариной. А ещё просил лю…

Паренёк запнулся на полуслове и принялся в волнении мять шапку в руках.

– Ну? Что?!

– Просил лютовать поменьше.

– Как корчма называется?

– «Хлеб да каша».

Они заходили туда. Только на днях, когда Неждана пропала, Вячко был в корчме с товарищами.

– Княжич, ещё что нужно?

Вячко сдержанно помотал головой, а паренёк отчего-то поменялся в лице и отшатнулся в сторону, пропуская его вперёд.

Лисецк просыпался рано. Гам чужих голосов царил вокруг, но Вячко не слышал его, не видел людей, что торопились мимо по улице, не замечал их перепуганные взгляды. И только оказавшись в корчме, понял, что всё время держал в руках оголённый нож, но даже стражники не посмели остановить княжича.

– Где она? Где девка, которая у вас живёт? – рявкнул он на подбежавшую хозяйку. – Дарина?!

Женщина охнула, махнула рукой в сторону двери, и Вячко распахнул её, чтобы оказаться в сенях, откуда вели ещё три двери.

Он толкнул одну – за ней хранились припасы, вторую – и жаром обдал огонь в печи, на которой готовили обед. Хозяйка влетела следом за Вячко, запричитала, но княжич даже слов не разобрал.

Девчонка оказалась за третьей дверью, лежала на тюфяке, а у изголовья на полу стояло корыто. Её тошнило, она нависла над тазом, и длинные чёрные лохмы закрывали лицо.

Вячко испугался, что девчонка посмотрит на него и окажется не той.

Но это была Дарина. Цвет лица её стал зелёным, рот был измазан будто сажей, лишь глаза угольками горели на осунувшемся лице.

Она уставилась на княжича в ужасе, вжалась в подушку. С подбородка стекала чёрная дрянь прямо на одеяло.

– Не подходи, – хрипло предупредила она.

– А то убьёшь? Как Добраву?

Он вскинул нож, сорвался с места и вдруг отлетел назад к стене. Хозяйка корчмы завизжала пронзительно, хлопнула дверью, убегая прочь.

Ведьма вскочила на ноги. В белой рубахе, с распущенными чёрными волосами, с чёрными же губами, по которым будто текла смола. Сама смерть явилась на встречу с Вячко.

Он кинулся вновь, успел заметить, как взметнулись руки ведьмы, и опять отлетел в стену, ударился на этот раз головой.

– Это вышло случайно, – послышалось тяжёлое дыхание. – Случайно. Я пыталась спасти Горяя. Тогда я почти не умела ещё плести заклятия, а она вошла незаметно. Я даже не поняла сначала…

Вячко моргал, поднимаясь на ноги. Одной рукой он крепче схватил нож, второй нащупал рукоять меча. Ведьму не победить простым оружием, но Вторак говорил, что меч его необычный.

– И Горяя тоже случайно убила? – глухо спросил Вячко. Не важно, каков будет ответ, не важно, что она скажет. На её руках кровь Добравы.

– Я пыталась спасти его! Горяя отравили. Хотели меня, а вышло…

Она не успела договорить, Вячко метнул нож.

Кажется, Ярополк говорил что-то про яд. Но это было неважно. Неважно было, отчего умер Горяй. Ведьма призналась сама: она погубила Добраву.

Дарина вскинула руки, лезвие отлетело в стену, а Вячко уже был рядом, острие меча устремилось в белую грудь в распахнутой рубахе.

– Стой! – рявкнул мужской голос.

Дара рухнула на тюфяк как подкошенная. Меч врезался в стену над её головой и отлетел со звоном в сторону. Вячко обернулся, а в следующий миг упал на пол, чтобы очнуться уже на постоялом дворе.

Рядом сидел Вторак, обтирал лицо княжича влажной тряпицей.

Вячко резко присел, отмахиваясь от колдуна.

– Где она?! – он озирался по сторонам, как помешанный, и не сразу сообразил, что был больше не в корчме.

– Убежала, – пояснил Вторак. – Её увёл куда-то в лес колдун. Говорят, он волхв, слуга Велеса.

– Найди их, – велел Вячко и свесил ноги с кровати. Сапоги стояли рядом на полу, и княжич поспешил обуться.

Вторак отложил тряпицу на стол, помолчал недолго, пока Вячко обувался.

– Нужно спешить в вольные города, скоро начнутся метели, тогда до степей не добраться.

Вячко выпрямился, положил руки на колени.

– Она жива, она здесь, рядом, – повторил он словно заклятие. – Мы нагоним её, если поторопимся.

Живо предстал перед глазами образ ведьмы, ещё более омерзительной, чем прежде, ещё более пугающей.

– Как я могу оставить её в живых, когда знаю, что она принесёт ещё больше страдания людям? Она опасна.

– Потому что ведьма?

– Потому что убийца.

Вторак смотрел в сторону, размышлял, хмурил клеймёный лоб.

Вячко решил, что ему нужно срочно позвать Неждану, с её помощью он точно справился бы с лесной ведьмой, но Вторак будто прочитал его мысли.

– Я не Неждана, княжич, мои чары иные, я могу поискать твою лесную ведьму и не посмею отказать, если ты прикажешь так сделать. Мы отправимся преследовать её, отомстим за ту обиду, что она тебе нанесла, но сколько времени мы потеряем – неизвестно. И неизвестно, доберёмся ли после до вольных городов, успеем ли освободить чародеев и переманить на свою сторону до того, как Шибан приведёт их сюда, в этот город, чтобы сжечь его дотла, как он сделал с Нижей.

Вячко сидел истуканом, не моргал даже. Разумные слова, разумные, но как легко позабыть про разум, когда разрывается сердце.

Но будущий князь должен слушаться доводов разума. Сейчас с ним одна ведьма да колдун-калека. Вячко потеряет время и силы, гоняясь за Дарой. Когда он вернётся из Дузукалана, то приведёт с собой целый отряд чародеев.

У него вышло улыбнуться. Горькой вышла улыбка, но стёрла ярость на лице.

Княжич и колдун молчали оба некоторое время.

– Высоко ещё солнце? – спросил, наконец, Вячко.

– Высоко, ты недолго без чувств пролежал. Мы нашли тебя в корчме после рассвета.

– Скажи тогда остальным, что мне лучше и что мы выдвигаемся сей же час.

Вторак поднялся, но уйти не поторопился. Во взгляде его читался немой вопрос.

– В степи, в степи мы выдвигаемся, Вторак, – пояснил Вячко нетерпеливо. – Так что тащите сундуки в сани и запрягайте лошадей.

У него будет ещё возможность отомстить. В следующий раз он будет сильнее.

Глава 20

Рдзения, Совин

Месяц трескун

– Стой, эй, ты! Покажи руку!

Милош натянул платок, прикрывая лицо, оглянулся.

Двое в серых плащах остановили одинокую женщину, закатали ей рукав, чтобы коснуться кожи клинком меча.

В предместьях было ещё безлюдно, только занималось холодное утро, а Охотники уже рыскали в поисках добычи. Щенсна предупреждала, что проверяли почти каждого, касались кожи клинком, и если тот оставлял метку, тащили без разбирательств на костёр. Для чародеев нет суда.

Пусть в Совине, кроме Милоша и Стжежимира, не осталось чародеев, но встречались их далёкие потомки. Их силы пусть не хватало на заклятия, но было достаточно, чтобы выдать кровь предка.

Милош держал перед собой свечу, пока шёл по улице, так что если стражник или даже Охотник замечал его, то принимал за простого нищего, что торопился к открытию храма, чтобы просить подаяния.

Драная одежда, украденная у кого-то из слуг в замке, скрывала узелок с драгоценностями и дорогой наряд Часлава. Всё это ещё могло пригодиться Милошу, но ни одежду, ни мешок сокол бы в воздух не поднял, и приходилось идти в человеческом обличье. Плести заклятие для отвода глаз Милош опасался. Слабое тело могло предать его в любое время, поэтому он кутался в худую накидку и платок, вытягивал перед собой свечу и шёл через весь Совин к храму у Рыбацких ворот.

После пожара в уцелевшем храме собрались троутосцы, сплотились против нищеты и голода тесной общиной и не впускали к себе чужаков. Выходцев с Благословенных островов в Совине всегда было немало: купцы и учёные, целители и писари, священнослужители и строители – все, кто продавал умения и знания Империи. Пресветлый Отец тоже был с Благословенных островов, он и взял земляков под своё крыло.

Храм выстоял в пожаре, но растерял сияющую белизну каменных стен и яркость оконного витража. Тяжёлые дубовые двери были заперты, и Милошу долго пришлось стучать, прежде чем хмурый старик в серых одеждах приоткрыл дверь и выглянул наружу.

Старик говорил лишь на троутоском, и Милошу пришлось долго ломать голову, чтобы объяснить, кого он искал.

Пару десятков слов на троутоском Милош помнил, не больше того. Названия трав, порошков и смесей Стжежимир порой упрямо говорил лишь на языке своего имперского учителя, быть может, оттого, что забывал рдзенский. В любом случае знаний тех не хватало Милошу, чтобы свободно говорить на троутоском.

Наконец его пропустили. Стоило Милошу зайти, как дверь за ним закрыли и навесили тяжёлый засов.

Смрадно пахло.

Храм превратился в ночлежку, где на каждом углу развалились ещё дремлющие люди, где пахло дымом и едой, и только золотой сол остался неприкосновенным, он сиял ярко, отражая лучи восходящего солнца.

Старик проводил Милоша до одного из закрытых закутков храма, где пережидала ночь многодетная семья, а в стороне, укрывшись с головой одеялом, лежал ещё один человек.

– Вот он, – махнул рукой троутосец.

Милош поблагодарил его и подошёл к мужчине на полу.

– Учитель, – позвал он негромко.

Человек даже не шелохнулся.

– Учитель… Стжежимир!

Милош присел, вдруг почувствовав странный пугающий трепет, и коснулся плеча спящего. Тот вздрогнул, и Милош тут же отдёрнул руку. Из-под грязного, измазанного сажей одеяла выглянул взъерошенный Стжежимир.

– Доброе утро, учитель.

Старик оглядел его, хмуря брови, и заключил:

– Значит, жив.

– Как же иначе?

– Не знаю, как можно иначе после всего, что натворила эта девчонка. Я вроде как тоже жив, а будто мёртв.

Он присел на тюфяке, натянул одеяло до самого подбородка и приосанился, словно сидел не на полу среди десятков таких же погорельцев, а в своей спальне на любимом кресле.

– Эта дрянь разрушила всё, что я пытался спасти. Вся в свою сумасшедшую мать.

Стжежимир будто продолжал давно начатый разговор, как если бы они с Милошем не потеряли друг друга после пожара и виделись только прошлым вечером.

– Не думаю, что она нарочно это натворила.

– Ты её нашёл тогда?

– Почти.

Учитель скривился и пригладил руками косматую бороду.

– И сам чуть не погиб, – вздохнул он. – Так что с ней?

– Не знаю. Был сильный пожар, я не видел, спаслась ли она.

Милош устал сидеть на корточках и примостился на краю тюфяка, поставив между ног узелок.

– Годы стараний насмарку, – морщинистой ладонью Стжежимир прикрыл глаза. – Всё моя жадность. Хотел заполучить могущественную ведьму, а остался с носом.

Он говорил тихо, почти шептал, опасаясь быть подслушанным.

– Наверное, можно что-то ещё придумать, – неуверенно предположил Милош.

– Что тут придумаешь? Нас было шестеро вместе с Воронами, а теперь всего двое. Наверное, мы могли бы отомстить, отыграться напоследок на короле и Охотниках, но какой в этом смысл? Мы умрём в неравной битве, а Совиной башни всё равно не возродить. Её больше не будет никогда. Ни её, ни чародеев, ни чар. Ничего.

За стенами в центре храма, где сиял в этот час золотой сол, отражая солнечные лучи, запели чистым весенним ручьём голоса. Молитва вознеслась к каменным сводам, поплыла ярким светом, разгоняя мрак даже в самых мрачных уголках храма.

Проснулись те, кто ещё спал, и тихими сгорбленными тенями поплыли из тёмных закутков к солу, чтобы объединиться с остальными в молитве.

– Совин восстановят рано или поздно, – Милош теперь говорил чуть громче, ведь вокруг не осталось никого, кроме Стжежимира. – Но вряд ли нам найдётся тут местечко. Можно пойти в Твердов.

– Что я забыл в такой глуши? – возмутился искренне Стжежимир. – Принимать роды у кметок и лечить их мужей от поноса? Нет уж, благодарю.

– Что тогда ты собираешься делать?

Целитель нахохлился, словно воробей, заёрзал на месте, устраиваясь поудобнее.

– Я решил плыть на Айос.

– Что?

– Многие здесь собираются вернуться на Благословенные острова, я хочу отправиться с ними. В Империи пусть так же ненавидят чародеев, как и здесь, но ценят хороших целителей, а я, видит этот их Создатель, лучший ученик Виссариона Акинского.

Милош слушал учителя и не находил слов, чтобы возразить. Разве ему было что предложить? Остаться с ним в разрушенном Совине, искать убежища в Твердове? Пытаться заново построить свою жизнь на обломках? Стжежимир был с Милошем почти всю его жизнь. С тех пор как рухнула Совиная башня, учитель оберегал его, делился знаниями, а теперь…

Что он мог сказать?

– А я?

Стжежимир вскинул кустистые брови, морща лоб ещё больше.

– Можешь отправиться со мной. В старческой немощи всегда пригодится помощник.

– Для этого ты найдёшь себе новую Горицу.

Учитель пожал плечами равнодушно, мол, найду.

Засасывающей, тянущей, словно заживающая рана, болью отдалось что-то в груди. Казалось, что Милош угодил ногой в трясину, и его затягивало всё глубже.

В Совине он остался совсем один. Пропали без вести Ежи и Горица, исчезла во всполохах пламени Дара, ускользнула от него навеки Белая Лебёдушка, и даже Стжежимир покидал город. От Совина не осталось ничего, что было дорого Милошу. Ничего, даже самого Совина. Когда разберут завалы, когда восстановят уцелевшие дома и построят новые, то будет уже другой город, чужой, не тот, с которым Милош вместе рос.

Ничто не держало его больше в Рдзении. Сокол был волен лететь куда угодно.

– Так что? – спросил Стжежимир. – Отправишься со мной?

Пение затихло, но эхо голосов ещё долго звенело в каменных сводах храма.

Игла в тонких пальцах замерла, пяльцы остались лежать на коленях. Венцеславе не удавалось дальше притворяться, что она занята вышивкой.

– Значит, ты отныне на службе в Тихой страже, – сказала она задумчиво, но в голосе и взгляде её промелькнуло разочарование. – Должна сказать, я рада, что ты нашёл себе… занятие по душе.

– Вовсе нет, совсем не по душе, – воскликнул с горячностью Ежи и чуть не сорвался с места, желая подойти ближе к госпоже, пояснить ей, что он, несчастный Ежи, никак не мог выбирать себе судьбу, а лишь старался подстроиться под обстоятельства, чтобы выжить. – Гжегож держал меня в темнице, а после решил взять к себе на службу.

– Того, кого держал в темнице? – с сомнением спросила Венцеслава.

Она отложила на столик для рукоделия иглу, нити и пяльцы, расправила на коленях складки голубого платья.

Ежи и сам до конца не понимал, отчего Гжегож приблизил его к себе и даже учил сражаться, но догадывался, зачем приказал именно ему, слуге бывшего королевского целителя войти в доверие к жене Идульфа Снежного.

Несколько дней Ежи не знал, что происходило в замке и в городе, его опять держали взаперти, но вчера Гжегож, наконец, пришёл сам и рассказал, что он являлся главой Тихой стражи, а Ежи отныне числился у него на службе. И первым заданием для Ежи было просто сходить в гости к Венцеславе. Просто, казалось бы, сходить в гости. Но у главы Тихой стражи никогда ничего не бывало просто так.

Белая Лебёдушка не смотрела на Ежи, разглядывала перстни на ухоженных руках.

– Думаю, Гжегож считает, что мне ты доверишься, госпожа, – произнёс робко юноша. – Я же слуга Милоша и Стжежимира. Был им… а обоих обвиняют в колдовстве.

– А я – жена Охотника, который пустил нечистую силу в город.

– Правда?

– Ты и сам прекрасно знаешь, что это сделала та девчонка, которую привёл в Совин Милош. Я своими глазами видела, как она призвала в мой дом чудище, и оно убило людей и начало пожар, – красивые губы скривились от злости, глаза сверкнули яростью, и Ежи не смог ничего сказать в ответ. Он никогда не видел её такой, он даже представить её такой не мог.

Он был ошарашен внезапной вспышкой. Белая Лебёдушка всегда оставалась спокойна, как и подобает благородным девицам, с лица её никогда не исчезала лёгкая улыбка. Но теперь она прожигала Ежи злым взглядом.

Со своей лавочки у камина подскочила старая служанка, засеменила к хозяйке. Она склонилась и зашептала что-то на ухо Венцеславе.

– Оставь, милая Щенсна, не стоит, – мягко произнесла Венцеслава, речь её вновь полилась безмятежным ручейком. – А ты скажи своему новому господину, Ежи, что я не виновна ни в колдовстве, ни в сговоре с чародеями и не знаю ничего о делах своего мужа. Но передай ему так…

Она запнулась на полуслове, задумалась.

– Если ты действительно мой друг, Ежи, то передай Гжегожу, – продолжила она, гордо вскинув головку в короне золотых волос, – Что я не знаю большего счастья и чести, чем служба истинно рдзенскому правителю, и что я, пострадав от колдовства и коварства чародеев и чужаков, как никто другой желаю их изгнания и наказания за преступления. Да, так и скажи. Скажи, что я всю себя готова положить на борьбу за сильную Рдзению и за древние её устои.

– Счастье и честь, – пробормотал Ежи, пытаясь запомнить. – Истине и королю…

– Что такое? – слегка нахмурила брови Венцеслава.

– Нет-нет, госпожа, просто ты так красиво говоришь, мне в жизни не повторить правильно.

Старая служанка сложила руки на груди и скривила рот.

– А если и повторит, то от глупости и забывчивости всё переврёт, – добавила она.

Ежи зарделся от стыда, открыл рот, чтобы возразить, но потупил в смущении взгляд. Пусть старуха и была зла, как полуночница, но права.

Тихий вздох сорвался с губ Лебёдушки.

– Тогда, милый Ежи, скажи лучше, что я пострадала от колдовства и готова бороться с ним и с любым, кто желает зла Совину и Рдзении. Даже с собственным мужем, если он окажется неверен королю Властимиру.

– Скажу, – промямлил Ежи и попятился к двери. – Спасибо за встречу, госпожа, не смею больше тревожить…

– Подожди, – послышались лёгкие шаги.

Ежи вскинул взор и застыл с открытым ртом, не в силах перестать любоваться Венцеславой, а она будто плыла к нему навстречу по комнате. Дорогие ткани платья облегали стан, и уже заметен стал небольшой живот.

Венцеслава приблизилась почти вплотную, отчего у Ежи перехватило дыхание.

– Я помню, что ты мой друг, Ежи. Когда всё станет по-прежнему, я не забуду об этом.

– Госпожа…

– Главное, и ты не забывай, что мы должны держаться вместе.

Ежи кивал без остановки. Он вышел из покоев Рогволода Белозерского, улыбаясь как последний дурак, и даже мальчишка, драивший лестницу, по которой спускался Ежи, крикнул вслед, что Ежи якобы залил все ступени слюной.

Глупо было бы пререкаться с незнакомым мальчишкой, но Ежи всё равно обозвал его тупицей и поспешил поскорее выйти из западного крыла Совета. Верно, был где-то прямой проход до самого подземелья Тихой стражи, но он был неизвестен вчерашнему сыну кухарки, пусть за один короткий месяц он успел превратиться из простого слуги в ученика самого Гжегожа, прозванного Безродным – такого же человека из ниоткуда, ставшего однажды главой Тихой стражи. Чудно то было, но даже мысль об этом вселяла Ежи нечто похожее на надежду. Ведь раз бездомный мальчишка Гжегож смог подняться так высоко, то, может, и для сына кухарки существовало лучшее будущее?

Прошёл короткий месяц, злой морозный трескун, а Ежи уже держал меч в руке и каждый день учился наносить им удары. Пусть пока всегда били его, а меч был затупленным, но разве мог когда-то об этом мечтать простой слуга целителя?

Глупая улыбка так и не успела стереться с лица, когда на заднем дворе замка, где крутились торговцы, сновали туда-сюда прачки и поварята, стражники и поломойки, Ежи повстречал Гжегожа.

– Идём, – позвал за собой мужчина.

Он натянул на лоб капюшон, скрывая половину лица и прячась от пронизывающего до костей ветра, дувшего с реки.

– Что говорит дочь Рогволода?

Ежи прикусил от переживаний губу. Щенсна была права: одним неверным словом он мог погубить Венцеславу.

– Она ругалась на чародеев, сказала, что они разрушили её жизнь.

– Бедняжка, – с презрением буркнул Гжегож.

– И весь город. Госпожа Венцеслава сказала, что ненавидит чародеев.

– Как и положено жене Охотника.

По дороге им повсюду встречались воины со знаками Холодной Горы. Ежи слышал от Длугоша, что два новых отряда пришли из Лойтурии, никто из чужаков не говорил по-рдзенски, но работали они слаженно, быстро. За седмицу в столице поймали двоих, чью кожу обожгли лойтурские клинки. Раньше, когда до Ежи доходили подобные слухи, он опасался за жизнь Милоша и Стжежимира, думал, куда они пойдут с Горицей, где найдут работу и жильё, но теперь его не покидала мысль, что его собственный отец был чародеем, что повернись всё немного иначе, и тогда на Трёх холмах меч ошпарил бы кожу Ежи, как кипяток. Спаслись бы они тогда с Весей?

Воспоминания о Весе, как и обо всём, что было ещё недавно в его жизни, Ежи казались странными, такими далёкими, словно не осталось от них ничего, как не осталось и Совина. Ежи обещал себе каждый день, что заслужит доверие Гжегожа, заслужит свою свободу и тогда найдёт мать, Весю и Милоша, найдёт их всех, и они заживут по-прежнему.

Но когда рядом шагал Гжегож, когда Охотники при встрече отступали с недовольством в сторону, Ежи понимал, что вряд ли когда-нибудь будет по-прежнему.

Он хотел расспросить Гжегожа о Венцеславе, но не решался. Глава Тихой стражи редко делился своими мыслями. То, что он отправил Ежи с заданием, – знак большого доверия, не иначе, но вряд ли стоило пока рассчитывать на большее.

– Что ты ей сказал о своей новой службе?

– Как ты и велел, что отныне тружусь на кухне.

– Хорошо, – Гжегож направлялся на северо-восток столицы, туда, где месяц назад из-под земли вырвался огненный дух и разорвал город в клочья.

Ежи было жутко туда возвращаться, тяжело вспоминать побег по узкой улочке от Охотников и всё, что последовало за ним. С болью в сердце он узнавал каждый поворот, каждый дом, что стал отныне могильным камнем самому себе. С нарастающей тревогой Ежи ожидал увидеть Забытый переулок, где, должно быть, не осталось ничего после огненной бури.

И тут опасения его разбились под настойчивыми ударами десятков молотков.

От Забытого переулка доносился гул голосов и скрежет пил. Ежи чуть не сорвался на бег, чтобы поскорее заглянуть за следующий поворот, сдержался и пошёл дальше подле Гжегожа.

– Посмотри, – сказал глава Тихой стражи, остановившись на углу. – Совиную башню разносят по камешкам. Всё, что осталось, теперь уничтожают.

– Зачем?

Ничто не отделяло больше Совиную башню от остального города. Снесли все ограждения. От переулка к башне сновали люди, возили по снегу телеги, нагруженные камнями, и даже отсюда можно было разглядеть, что заросли вокруг озера вырубили под корень, а сохранившееся основание башни разобрали.

Ежи не помнил, какой башня чародеев была до Хмельной ночи, она предстала перед ним уже грудой камней, зараставшей постепенно травой, кустарником и молодыми деревцами. После он узнал Совиную башню иной – пугающей, как пугает живого человека любое кладбище напоминанием о смерти. Теперь башня обращалась в чистое поле, и скоро не должно было остаться ничего, кроме рассказов о былом.

– Зачем они это делают?

Сначала проскочила мысль, что так мстили чародеям даже после их смерти, постарались уничтожить саму память о них, но ведь все прошлые лета Совиной башни слишком боялись, чтобы просто приблизиться к ней. Что изменилось?

– Охотники будут строить здесь свою крепость, – Гжегож сложил руки на груди. – В начале седмицы пришло письмо из Кальтберга, вчера начались работы. В Совине построят город в городе. Не удивлюсь, если они поставят там трон и посадят на него лойтурца.

– А что же король?

– Он, как всегда, ничего не возразил. Его жена и сын во всём поддерживают Лойтурию.

Ежи изо всех сил пытался сообразить, почему это так злило Гжегожа, ведь давно известно, что Империя указывает верный путь для всех людей, славит Создателя и несёт его свет и знание, а Лойтурия, как верный пёс, следит, чтобы ни человек, ни дух не нарушили заданный порядок. Так отчего Гжегожу это казалось неправильным?

Тяжёлый взгляд был у главы Тихой стражи, будто в душу смотрел и всё в ней видел.

– Ты совсем недалёкий, верно, Ежи?

– Ну да, – пожал плечами юноша.

– Лойтурия желает посадить на рдзенский престол своего человека, который будет выполнять всё, что скажет лойтурский король. Надо будет – прогонит всех чародеев, дело-то богоугодное, ну и что, что мы останемся без защиты от ратиславцев. А захотят лойтурцы, и мы отдадим им Твердов.

– Зачем? Это же наш город, – искренне возмутился Ежи.

– Затем, что им так нужно. Найдут причину. Вот смотри, Ежи, столица Рдзении – Совин. А в Совине строят вторую крепость после королевской. Почему? Потому что рдзенцы не справились с чародеями, потому что пустили их в город и позволили его сжечь. Значит, мы неспособны сами править своей землёй, нам нужен правитель из Лойтурии. Только знаешь, что я думаю? Я думаю, что Идульф Снежный для того и привёл в город ведьм, чтобы все так решили и признали рдзенского короля слабым.

– Нарочно?

– Нарочно, – кивнул Гжегож. Он был ниже Ежи, но говорил и смотрел так, будто это Ежи глядел на него снизу вверх. – Сам подумай, он привёл в город сначала одну ведьму, потом вторую, разрушил защиту на стене, а потом и вовсе позволил духам сжечь весь Совин. Сам Идульф выкрутиться не смог, хотя пытался, но Лойтурия всё равно осталась в выигрыше. По всей Рдзении теперь их отряды, а в городе вот-вот появится новая власть. Идульф Снежный задумал это давно, неспроста же он женился на дочери члена совета Старшей Совы и стал таким образом ещё ближе к власти. А его юная жена, говорят, имеет влияние на самого принца.

Наконец прояснилась картинка, и Ежи поджал губы.

– Понятно.

Гжегож улыбнулся чему-то и пошёл прочь от Забытого переулка.

По дороге до замка он расспрашивал о занятиях на мечах, обещал посмотреть, чему успел научиться Ежи, хотя тот и заверял, что умел разве что держать меч в одной руке, а после Гжегож дал ему монетку и разрешил отдохнуть вечером, чего ещё ни разу не случалось раньше.

И стоило Гжегожу скрыться за дверью, что вела на кухню в королевском крыле, Ежи сорвался с места и бросился обратно к западному крылу, где проживали семьи совета.

Стрелой он взлетел по ступеням к покоям Венцеславы. Его пропустили без вопросов, вспомнили, что он заходил совсем недавно.

Дверь княжеских покоев открыла перепуганная смазливая девчонка чуть младше самого Ежи.

– Что такое? – спросила она.

– Мне надо к госпоже Венцеславе.

Девчонка оглядела его с ног до головы и закрыла дверь, буркнув «подожди».

Впустила Ежи старуха Щенсна, закрыла за ним, прислушалась к звукам в коридорах, припав ухом к двери.

– Что стряслось? – покосилась она на Ежи, когда убедилась, что с той стороны никого не было.

– Я расскажу госпоже Венцеславе.

– Госпожа уже отдыхает, – Служанка скрестила руки на груди. – Мне говори, а я всё передам.

Ежи хотел сначала настаивать на встрече, но решил, что так только потеряет время. В конце концов, Щенсна всегда была при Венцеславе, и, верно, госпожа доверяла ей так же, как Милош доверял самому Ежи.

– Тихая стража считает, что Идульф назло всё подстроил с ведьмами, чтобы лойтурцы захватили власть в Рдзении. И Гжегож верит, что Венцеслава подговорит принца Карла уступить престол лойтурцам.

То ли Ежи так плохо пояснял, то ли Щенсна была несообразительной от старости, но повторить всё пришлось не раз, пока старуха не поняла, в чём подозревал её госпожу глава Тихой стражи.

– Ишь ты, – поцокала языком старуха. – Послушай, Ежи, возвращайся к Гжегожу Безродному и ни о чём из этого ему не рассказывай.

– Я ж не дурак сам себе могилу рыть, – надулся парень.

– Может, и не дурак, но в этом деле надо быть осторожными. К нам больше не ходи, если понадобишься, то я оставлю… да вот этот старый ключ от кладовки, – служанка отцепила от связки с ключами, что висела на поясе, старый ржавый ключ с обломанным концом. – Если найдёшь его в каменной вазе, что стоит у больших дверей в восточное крыло, то приходи. А если нет, то живи пока своей жизнью. Запомнил?

Весь день и следующую ночь Милош провёл в храме. Ему некуда было идти, а принять решение оказалось не так и просто.

– Останешься в Рдзении? – спросил Стжежимир. – Если не поплывёшь со мной?

– Это вряд ли. Надоело трястись за свою шкуру, а рано или поздно кто-нибудь меня раскроет. Особенно теперь.

В храм Охотники не приходили, но только благодаря Пресветлому Отцу, который клялся, что ни один проклятый колдун не сунется в обитель Создателя. Но не мог же Милош до конца своих дней прятаться в храме?

– У меня есть некоторые сбережения, но на что их тратить? И где? – рассуждал он вслух. – Чем я могу заняться?

– Хм… Я вообще-то обучал тебя целительству, но твоя дурья башка, видимо, ничего так и не усвоила.

Милош засмеялся, и звук его смеха всполошил мрачную тишину храма.

– Наверное, так и поступлю. Знаешь, думаю, я бы пригодился в Златоборске. Дара рассказывала мне, что там не хватает толковых знахарей и целителей.

– Не упоминай имя этой девчонки при мне, – сердито потребовал Стжежимир.

– Постараюсь. Но… разве ты действительно ненавидишь её? Она уничтожила многих Охотников.

– Она уничтожила мою мечту вернуть былое, – Стжежимир опустил голову. – Вернуть былое… не бывает так. Невозможно. Чему бы мы, чародеи, ни научились, но это даже нам не подвластно.

– Мне жаль.

Милош почти не помнил тот мир, что потерял Стжежимир в Хмельную ночь, но от того только красочнее, только совершеннее он ему казался. Утерянной мечтой, где неведом страх. Местом, где Милош равен по значимости и благородству даже зазнавшемуся княжичу Чаславу Лисице.

Приближалось время закатной службы, и Милош решил пройтись по храму, чтобы развеять мысли. Он прогулялся от главного входа до золотого сола, кругом по залу и ближе к костру, который разрешил разжечь Пресветлый Отец, чтобы люди могли приготовить себе ужин. Каменный пол храма стал немногим белее мостовой, а к разукрашенному потолку поднимался чёрный дым.

Вокруг огня собрались люди, шептались между собой, но порой разговор у них заходил столь любопытный, что никак не получалось сдерживать голоса.

– Охотников в Ратиславию не пустят. Их княжич к себе ведьму приблизил, она с ним ходит везде, несмотря на возражения Пресветлого Отца, – рассуждал по-рдзенски худощавый старик у огня.

Вокруг него и его толстого собеседника собрались охочие до сплетен слушатели, но двое мужчин делали вид, что вовсе их не замечали.

– Ты всё путаешь. Ведьм две, а не одна. Это не кто иной, как те злодейки, что сожгли Совин, – щёки у толстяка затряслись от возмущения.

– Так первую же казнили в Долгую ночь. Я сам видел!

– На то она и ведьма, чтобы спастись даже от огня, – возразил толстяк. – Они поселились в деревне и людей там жертвуют своим богам. Трёх детей уже зарезали!

Милош подошёл к костру и присоединился к остальным слушателям. В сердце вспыхнула надежда, что он услышал рассказ не просто о какой-то знахарке или беглой колдунье, а о чернокосой невыносимой девчонке. Он прислушался к разговору, надеясь уловить что-то ещё, но ни один из собеседников даже не знал ни названия деревни, ни имён этих ведьм.

– Какая разница, как называется эта деревня, раз она не в Рдзении? А в Ратиславии, видит Создатель, вот-вот опять начнут собираться шабаши.

– С чего бы? – встрял в разговор Милош.

– А с того, что княжеская бабка ведьма, а прошлой осенью новый Великий князь, говорят, в полюбовницах держал тоже ведьму, – пояснил худощавый.

– Ту, которую теперь младший княжич с собой таскает? – запутался его собеседник.

– Да, скорее всего, ту же самую. Где ведьмовство, там и блуд.

Шальная улыбка коснулась губ Милоша, и вспомнились ночи на тесной кровати в доме целителя. Худощавый удивился бы, насколько не блудлива оставалась Дара до встречи с Милошем, как забавно она смущалась поначалу.

Вскоре разговор о ведьмах прервала закатная служба, и Милош, постояв для виду с остальными вокруг сола, вернулся к Стжежимиру.

– Ну что? Создатель послал тебе какое-нибудь решение? – насмешливо спросил учитель.

– Можно сказать и так. Я попробую устроиться на службу к ратиславскому князю. Дара… не морщись, учитель, ты и так похож на сморчок, Дара говорила, что при княжеском дворе раньше жил чародей, только это скрывалось от всех. Надеюсь, мне тоже найдётся место.

Стжежимир не смотрел на Милоша, да и глаза его трудно было разглядеть под сведёнными вместе бровями.

– Вали, – буркнул он недовольно, и стало ясно, что учитель обиделся.

Милош подсел ближе, хотел обнять вредного старика, но передумал.

– Мне пора идти своим путём, – сказал он. – Разве не ты хотел возродить Совиную башню?

– Её разрушают, – вдруг сказал Стжежимир. – Совсем, до конца. Говорят, вчера начали ломать то, что осталось после пожара.

– Видишь, нам не осталось здесь места, и другим чародеям тоже.

– Что тебе с того?

Милош мог бы рассказать о глупых мечтах мальчишки, который желал отомстить убийцам своей семьи, восстановить Совиную башню и собрать вокруг себя могущественных чародеев, но побоялся быть обсмеянным. Старик был прав, вдвоём они немногое могли изменить.

– Быть может, в Ратиславии будет иначе?

Учитель посмотрел на него, как на юродивого.

– Совсем сдурел, – заключил он. – Во-первых, там война, и скоро князей сметут степняки. Во-вторых, как вообще можно связаться с ратиславцами? Тебе Дары не хватило?

– Посмотрим, – помотал головой Милош. – Давай уже спать. Подвинешься?

– Вот мне, старому человеку, ещё с тобой ютиться на драном тюфяке, – проворчал, засыпая, Стжежимир. – Милош, слышишь?

– М-м-м?

– Береги себя. Я тебя не для того тащил все эти годы, чтобы ты помер в какой-нибудь ратиславской дыре.

– Постараюсь, – пообещал Милош.

– Вставай!

Дверь распахнулась резко и грохнулась о стену. В комнату влетел Гжегож, следом за ним Длугош. Первый был взволнован и зол, второй сонлив и измотан.

Разъярённый Гжегож кинулся к Ежи. Тот и пискнуть не успел, как его схватили, как кутёнка, за ворот рубахи и стащили с тюфяка.

– Что ты рассказал Венцеславе? – прорычал Гжегож.

Сон как рукой сняло. Злое лицо, точно оскалившаяся собачья пасть, было совсем рядом, Гжегож разве что челюстью не клацал.

В горле встал ком. Ежи не мог найти подходящих слов, только подумал, что его теперь казнят, успел пожалеть, что погубил самого себя ради красивой девушки. Дурак.

– Говори, выродок, что ты рассказал ей?!

– Всё, всё рассказал, – жалобно воскликнул Ежи, и когда Гжегож кинул его со злостью на пол, одумался и добавил: – Всё, как ты мне велел, так и рассказал. Что я теперь на кухне и от всех скрываю, что раньше у Стжежимира служил.

От стыда горели щёки. Ежи сидел на полу, не смея поднять головы. На глаза навернулись слёзы.

Глава Тихой стражи стоял рядом, видно было, как он сжимал и разжимал кулаки.

– Только это, значит, – процедил он. – С чего бы тогда белая курица почувствовала, что задницу припекает? – плюнул с отвращением Гжегож.

– Объясни хоть, что случилось, – широко зевнул Длугош, провёл рукой по немытым волосам.

Глава Тихой стражи прошёл к своему столу, уселся на стул, вытянув ноги.

– Венцеслава сдала всех принцу: Часлава Лисицу, Стжежимира, его ученика и собственного мужа. Последнего, правда, попыталась оправдать, якобы Стжежимир опоил её и Идульфа какой-то дрянью и подчинил своей воле, но Идульфу всё равно конец. Ландмейстер Охотников не может стать игрушкой чародеев и не поплатиться за это.

Обида и боль накрыли с головой. Венцеслава предала всех, кого называла друзьями. Удивительно, что Ежи она тоже не обвинила в колдовстве. Видимо, слишком он мелкая сошка.

– А Часлава за что? – спросил Длугош и сел рядом с Ежи, видимо, не в силах стоять на ногах. От него несло перегаром.

– У него после пожара видели твоего товарища Милоша, Ежи. Доказать тогда ничего не смогли, но быстро разлетелись слухи, что Часлав и князь Болеслав Лисица помогают чародеям. А теперь Венцеслава нашла бумаги мужа, в которых говорится, что Милош и Часлав вместе держали незаконно курильню, куда водили не только чародеев, но и принца Карла, не иначе как чтобы околдовать. Курильня – то ещё местечко, кто знает, какие травы там были. Ладно, что дурь всякая, так можно незаметно и ведьмовской травой окурить комнату, зачаровать разум. После такого Часлава и, скорее всего, его отца отправят на плаху или на каторгу на Холодную гору. Хитро, правда?

– Чего же хитрого? – подал голос Ежи.

Он знал, что Часлав был дружен с Милошем, но княжич ничего не знал о колдовской силе Милоша. Чтобы сын советника помогал укрыться чародею? Вот уж сомнительно.

– Чем меньше членов Совета, тем больше влияния у Рогволода, а Венцеславу принц Карл теперь почти что на руках носит, ведь она открыла ему глаза на предателей.

– Но раз она жена одного из этих предателей…

– Околдованного, – напомнил Гжегож. – Попробуй докажи, что это не так. Болеслав Лисица с сыном в темнице, а Венцеславе разве что памятник на берегах Благословенных островов не поставили. – Мужчина отчего-то ужасно развеселился.

Длугош почесал сальную макушку и заключил:

– Значит, лойтурцев со двора теперь прогонят.

– Не так скоро, – возразил Гжегож. – Но Рогволод запоёт иначе, чтобы выставить свою дочурку в лучшем свете, он уже хочет потребовать развода Венцеславы и Идульфа.

– Что будем делать?

– Посмотрим, как лойтурцы строят свою крепость. Раз Карлу недостаточно доказательств заговора, мы их найдём.

Милош придерживал Стжежимира, чтобы тот не упал на заледеневшей дороге от Рыбацких ворот к пристани. После пожара предместья были перенаселены: все, кто жил раньше внутри городских стен, перебрались ближе к реке. Ежедневно из столицы отплывало несколько кораблей, и каждый был набит людьми, как бочка сельдью.

– Как бы корабль не затонул, – озабоченно произнёс Милош. – Он выдержит столько людей?

– Мы же не в море пойдём, только до Тихого лога, дальше половина пересядет. Я договорился с парой купцов, чтобы мы держались вместе.

– Ага, – недовольно поджал губы Милош.

Стжежимир вдруг поскользнулся, Милош удержал его на ногах.

– Осторожно.

Старик вдруг оказался удивительно хрупким и слабым в объятиях Милоша. Всё детство он испытывал к Стжежимиру смесь восхищения и лёгкого ужаса, учитель казался неустрашимым, почти всемогущественным, и неожиданно выяснилось, что глаза его слепо щурились на солнечном свету, что он был лёгким, как юная девушка, и дрожал на ветру от холода, даже будучи укутанным в тёплые меха.

– Куда ты направишься? Я хотел бы тебе написать.

– Это ещё зачем? – изогнул правую бровь Стжежимир.

– Чтобы знать, что ты цел и невредим, учитель, – Милош с почтением чуть склонил голову.

По улице сновали из стороны в сторону торговцы, рыбаки и моряки. Прохожие толкали друг друга без всякого стеснения локтями, мешками и корзинами, ругались на тех, кто задерживал движение, толкали тех, кому не помогала ругань, но Стжежимир всё равно замер на месте. Его пихнули со спины.

– Дай пройти! Шо встал?!

Но учитель не сдвинулся с места.

Милош стоял всё в той же позе: чуть склонив голову и спину, глядя на Стжежимира исподлобья с непроницаемым выражением лица.

– Ох ты, дубина, – Стжежимир вдруг скривился, точно съел луковицу целиком, и сгрёб Милоша в объятия, уткнулся лицом ему в грудь. Как Милош мог не заметить, что учитель усох и даже стал ниже? Когда-то они были почти одного роста, а теперь Стжежимир едва доставал ему до носа.

Руки сами собой обняли старика, погладили по спине.

– Если передумаешь, возвращайся. Я постараюсь найти нам новый дом, – голос плохо слушался Милоша, в горле встал ком.

– Где? В Ратиславии? Да лучше я помру.

Он вырвался из объятий, утёр слёзы с морщинистого лица. Губы его дрожали, он посмотрел на пристань мокрыми глазами.

– Ты уверен? Можешь же поехать со мной.

– Уверен, – кивнул Милош, хотя в это мгновение он был почти готов ступить на палубу корабля и отправиться на юг, к Бездонному озеру и дальше к морю и до самых Благословенных островов. Там всё было бы иначе, верно? Там горечь была бы залита сладким имперским вином, там стужа в душе растаяла бы под жарким солнцем.

– Тогда не провожай меня дальше, – Стжежимир выхватил у Милоша свой мешочек: они поделили драгоценности Часлава между собой. – Дальше я сам.

– Точно? – вопрос сорвался с губ раньше, чем Милош успел подумать.

– Я отлично справился, когда отправился в Империю в первый раз. Справлюсь и теперь, – Стжежимир задрал подбородок, приняв важный вид. – А вот как ты без меня будешь – непонятно. Когда я тебя нашёл, у тебя были обоссанные портки и морда вся в соплях.

Милош не смог сдержать смешок:

– С тех пор я научился сморкаться в платок и не мочиться в порты.

Стжежимир осмотрел его с головы до ног, поудобнее перехватил мешок и сделал пару шагов к пристани.

– Что ж, – сказал он на прощание, – тогда не обоссысь!

Глава 21

Южные границы Ратиславии

Месяц лютый

Лишь последний дурак или отчаявшийся храбрец отправился бы в дальний путь в середине зимы. Не зря третий, последний месяц холода зовётся лютым, он, точно оголодавший дикий зверь, загрызёт одинокого странника, что повстречается ему в дороге. Месяц трескун морозами пытает землю, месяц лютый заметает снегом, погребает всё под тяжёлыми сугробами, и не разобрать больше дорог от одного города к другому.

Когда начались метели, Вячко и его люди уже почти покинули ратиславские земли, вот-вот должны были оборваться лесные владения и огромной скатертью развернуться южные степи.

Через седмицы две княжич надеялся достичь Дузукалана, и, значит, мало времени оставалось на раздумья.

Одним вечером, когда уже разбили стоянку, накормили лошадей и съели простой, зато горячий ужин, дружинники решили расспросить Вячко о том, как они поступят, достигнув Дузукалана.

– Княжич, – Зуй хмурил чёрные кустистые брови и явно волновался, – мы всё спросить хотим: а дальше что? Вот дойдём мы до вольного города, так не пустят же нас сразу к чародеям. Их наверняка стража охраняет, всё же не простые солдаты, а рабы, да ещё и чародеи. Где их искать?

– Возле Сарай-Менгу, – вперёд княжича ответил Вторак. – Это дворец, построенный первым правителем Дузукалана. Чародеев никто не сторожит, они не сбегут никуда, ведь наша… их воля, – поправился бывший раб, – подвластна кагану. Чародеи сторожат дворец не хуже простых воинов, а то и лучше. Они верны кагану, покуда на них лежит заклятие. А живут они рядом с дворцом, в священных сводах храма Аберу-Окиа. Дузукаланцы верят, что наша проклятая колдовская сила может быть сдержана только Богиней-Луной.

– Возле дворца, – понурился Зуй. – Невелики у нас шансы.

– И как мы их вызволять будем, если они сами против своего спасения? – хмыкнул Синир.

Вячко оглядел дружинников, собравшихся у огня, дождался, пока затихнут их восклицания.

– Хитростью. Хитростью мы их будем вызволять, не попрём, как распоследние дураки, в лоб.

– А как именно? Хитростью-то? – спокойнее, внимательнее слушал княжича Горазд, не кипятился, как Синир, не возмущался, как Зуй, а думал и, верно, сам додумывал, как лучше поступить.

– В Дузукалане есть ратиславцы, готовые нам помочь, есть купцы, которые посчитают мудрым оказать услугу посланникам Великого князя, но самое главное, есть родственники бывших советников. Шибан убил почти всех знатных людей в городе, когда пришёл к власти, но у некоторых из них остались семьи. Они желают мести. – Вячко говорил словами своего отца и с глухой болью вспоминал последнюю встречу с ним.

– Чего же Шибан и их не убил? – сказал Синир. – От детей и жён врагов только и жди удара в спину.

– В вольных городах грех убить безвинную женщину. Она не в ответе за поступки мужа и отца, – пояснил Вторак. – Каждая женщина для степняка – дочь Аберу-Окиа, её нельзя трогать.

– Это поэтому степняки заводят с десяток жён и наложниц? – захохотал Горазд. – Чтобы уважить?

– Ратиславцам сложно это понять, – смиренно кивнул колдун. – Ратиславский муж возьмёт себе одну жену, они будут жить вместе верно и честно, ведь измена с другой женщиной – нарушение клятвы перед Создателем, но степняки смотрят на вещи иначе. Если каждая женщина – дочь богини, разве не лучше окружить себя её дочерьми? Чем больше мужчина может позволить себе содержать наложниц, тем больше благоволит ему Богиня-Луна. Но только если каждая наложница богата и довольна, у неё есть красивые одежды и дорогие каменья, слуги и собственные покои. Наложница должна жить почти так же хорошо, как жена, но всё-таки жена может быть одна. Так удобнее решать, кому достанется наследство.

Дружинники слушали Вторака с недоверием и даже возмущением.

– Это что ж получается, – скорчил недовольную морду Зуй, – все бабы – от проклятой сестры Создателя?

– Так правильно же говорят, что все бабы – ведьмы, – плюнул в сторону Горазд. – Вот безголовые эти степняки, раз с бабьим племенем так носятся. Может, того, их всех вызволить от этой дурной веры надо?

– Не знаю, я бы завёл себе три наложницы, а то и четыре, – мечтательно улыбнулся Синир.

Зуй прыснул от смеха.

– А ты хоть одну потянешь?

– Если все бабы ведьмы, то втроём они из тебя кровь высосут, – озабоченно проговорил Горазд.

Рядом громко и возмущённо фыркнула Неждана. Все позабыли, что у огня с ними сидела девушка, повернули головы, смутились искренне, а Синир тут же принялся дразнить:

– Чего обижаешься, лиса? Разве ты не ведьма, разве травы и заклятия не ведаешь?

– Ведаю, – процедила недовольно Неждана. – Вот сварю такое снадобье, что ты выпьешь и превратишься тут же в лягушку.

– Так то не беда, главное, поцелуй меня, и я обратно человеком сделаюсь, – хохотнул Синир, а сам посмотрел на Вячко с неприкрытым вызовом.

– Пусть тебя Зуй целует!

– Ой, тьфу, – сморщил нос Зуй.

Синир что-то прошептал с лукавой улыбкой на ухо Неждане, но слов было не расслышать – все вокруг костра громко хохотали.

Ведьма выслушала скренорца, усмехнулась его словам и встала с постеленной меховой лежанки.

– Поздно уже. Спать пора, – решила она и первая направилась к натянутому пологу, под которым спали они все вместе, тесно прижавшись друг к другу и стараясь сохранить тепло морозными ночами.

– Верно, хватит языками трепать, – согласился Вячко. – Синир, первым ты в дозор заступаешь. После Зуй и Неждана. Зуй, разбуди её уже ближе к рассвету. Что-то она плоха стала.

– Это да, надо пожалеть девчонку, – Зуй вместе с княжичем направился к пологу. – Я тоже вижу, как она исхудала, подурнела. Словно силы из неё что пьёт.

Остальные молчали, и если бы Вячко обернулся, то заметил бы взволнованные взгляды товарищей.

Тихий, едва слышимый голос во сне звал его. Вячко не мог сказать, что слышал своё имя, но вдруг остро почувствовал, что кто-то с отчаянием нуждался в нём, и тогда проснулся.

Утро бело-серой хмарью окутывало землю, но солнце ещё не показалось из-за леса.

– Неждана, – негромко позвал княжич, завидев у потухшего костра девушку.

Снег вокруг растаял за ночь, и через золу и угли виднелась промёрзлая земля. Девушка, погружённая в думы, касалась той земли ладонью и не сразу заметила Вячко.

– Огонёк, – удивлённо воскликнула она. – Ты не спишь.

– Поздно ты меня заметила, – с укором заметил Вячко. – Будь я татем, так уже перерезал бы тебе горло.

– Прости, – девушка понурила голову. – Я обычно внимательнее, сегодня вот только…

– Только ли сегодня? – Вячко присел, пошевелил палкой угли, проверяя, не разгорится ли снова огонь, но головешки отсырели в утреннем мареве, промёрзли. – Ты уже не первый день сама не своя.

Неждана ничего на это не ответила, поднялась, отряхивая колени.

– Пойду воды наберу, – решила она. – Поможешь разжечь костёр? Я заварю травяной отвар, он придаст всем бодрости. Пригодится перед долгой дорогой.

– Что же раньше его не предлагала?

– Травы берегла. А сегодня они и мне самой понадобятся, – Неждана подхватила котелок и пошла вниз по склону, к ключу, что тёк даже зимой.

Вячко занялся костром, но время от времени поглядывал в сторону ключа. Покинув Лисецк, они с Нежданой ни разу не смогли уединиться, и ему вдруг стало не хватать их близости. Впервые за всё время выпала возможность хоть пол-лучины провести с девушкой. Он мог последовать теперь за ней, сорвать пару поцелуев, но Вячко знал, что того будет мало и поцелуи лишь разбередят жадную страсть.

Глупо было срываться из-за странных смутных чувств к ведьме с Мёртвых болот, и потому Вячко остался у полога, проверил лошадей, подбросил им корма, а когда Неждана вернулась и занялась отваром, возможность была уже упущена.

Сундуки горели хорошо, ярко. Мужчины собрались вокруг костра, подшучивали над сгинувшими в огне «подарками» Великому кагану.

– Обнищало наше посольство. Как же с пустыми руками к Шибану на поклон? – усмехался Синир. – Уж я старался, собирал самое ценное.

– От души оторвал, – хмыкнул Горазд.

Долго Вячко не решался избавиться от набитых хламом сундуков. Кто знал, следили ли за ними по дороге из Лисецка? Быть может, те же люди, которые распространяли слухи в городе, доносили теперь вести и до самого Дузукулана? Опасно было выдавать себя сразу, стоило повременить, поиграть в послов чуть подольше.

Везти сундуки оказалось нелегко, они замедляли весь отряд и изнуряли коней. Когда леса поредели и ветра задули по степям, подозрения княжича стали ослабевать. Там, где кончались ратиславские земли, Вячко велел сжечь наконец лишнюю кладь.

Весело зазвенели топоры. Дружинники мигом раскололи сундуки на доски, полетели щепки в стороны, и скоро под дружное улюлюканье запылал костёр.

– Чтоб и Шибан так же горел, – хищно оскалился Завид.

Стоянка их пришлась на то место, где сливались две ратиславские реки Хвостик и Нижа. Лагерь разбили в низине, чтобы высокий берег защищал от северного ветра и непрошеных гостей. Ещё до заката к небу взвился дым костра, и Синир освежевал двух зайцев, подстреленных Нежданой. Усталые дружинники потянулись к огню, к его теплу и к обещанию скорого ужина.

Больше седмицы они провели в дороге, усталость и холод валили всех с ног, но избавление от сундуков и пересечение границы вселило радость в каждого.

Дальше их ждали только степь и стены вольного города.

Вячко сидел у огня вместе с остальными, резал морковь к ужину и не думал ни о чём. От усталости в голове стало пусто.

Товарищи помогали общему делу. Горазд натаскал воды, поставил на огонь, Зуй, утирая глаза, накромсал крупными кусками лук.

Когда, накормив коней, к огню подошёл Завид, Синир вдруг заметил:

– Вторак с Нежданой опять пропали.

Стоило скренорцу это сказать, как разговор вокруг костра вдруг затих. Мужчины не оглядывались по сторонам, не искали колдуна и ведьму глазами, но одновременно все помрачнели.

Что-то изменилось в последние дни. Вячко не слышал разговоров между дружинниками, но замечал их напряжённые взгляды, видел, как недоверчиво стали они относиться к Неждане. Девушка по-прежнему просила Синира учить её сражаться, помогала всё так же в походе не хуже любого другого мужчины, держалась скромно и тихо, лишь шутила порой в лукавой своей манере, и, что важно, не выдавала никак своих отношений с княжичем. Но дружинники её отныне сторонились.

А бывший раб следовал за Нежданой молча, верно, словно оберегая от неведомой беды, и вечерами подолгу разговаривал с ней. Вячко, пожалуй, мог бы и приревновать, но не замечал ни нежности, ни страсти в их общении – лишь разделённую одну на двоих тайну.

– Пойду позову к ужину, – сказал Вячко товарищам. – А то опять пропустят.

– А чего они вообще нас сторонятся, а, Вячко? – спросил вдруг Завид, а остальные уставились на княжича выжидающе.

– А вы их чего сторонитесь?

Завид замялся, оглянулся на остальных в поисках совета.

– Тут такое дело, – произнёс неохотно Синир. – Всё из головы у меня та ночь в Лисецке не выходит. Будто околдовали нас, когда мы заблудились. Помнишь?

– Помню.

– А эта рыжая лиса тогда единственная не была с нами. Так мы с Зуем подумали… Неждана ведьма, пусть так, но отчего на нас чары насылать? Разве мы не её товарищи? И Вторак этот… Ты, княжич, может, ему и веришь, но я, например, не могу забыть, что он и тебя, и Великого князя убить хотел.

– Не по своей воле, под чужим заклятием ходил.

– А откуда нам знать, что до сих пор не ходит? Вдруг притворяется?

– Или Неждана его околдовала? Она же это заклятие сняла, а вдруг своё, новое наложила? – поддержал Зуй.

– Вот они и шепчутся вдвоём.

Вячко помрачнел, покачал головой.

– Вы, как старые бабы, сказок напридумывали, – вздохнул он.

– Пусть так, но ты-то знаешь, о чём они совещаются?

– С чего ты решил, что нет? – спросил Вячко с каменным лицом.

Синир повёл бровью и собрал ком снега, обтирая окровавленные после разделки мяса руки.

– Тогда и вопросов нет, княжич, – сказал он. – Но будь осторожнее. С колдунами всегда начеку надо быть.

Вторак гулял по берегу, пробовал ногой хрупкий лёд, но не решался ступить на него. Вода по-прежнему не до конца замёрзла, реки бурлили, сливаясь в одну, и неслись дальше к югу в общих уже на двоих берегах.

– Скоро будет ужин, – сказал Вячко.

Колдун обернулся, посмотрел на княжича растерянно, на клеймённом лбу его пролегли глубокие морщины, и тяжёлые мысли не сразу отпустили.

– Да, – выдавил он с трудом, губы его едва шевелились. – Иду. Благодарю, княжич.

Вячко подошёл ближе, остановился у самого края, где поломанный тонкий лёд касался земли.

– Все беспокоятся из-за вас с Нежданой. Опасаются, что вы почуяли беду, но не говорите остальным.

Он не сказал, что беспокоился не меньше, не сказал, что беды все ждали от самой Нежданы.

– Я не думал, что так вот всё получится. А теперь…

Вторак замялся, но Вячко его поторапливать не стал.

– Она просила не говорить. Хотела сама рассказать, как придёт время, – колдун выглядел виноватым.

– О чём рассказать?

– Княжич, я не могу отказать тебе в ответе, но прошу, спроси Неждану сам. Не заставляй меня.

– И где она? Я думал, вы вместе.

– Она попросила меня уйти. Она там, слушает, – Вторак обернулся назад, посмотрел на высокий берег над рекой.

– Кого?

Порыв ветра сорвал с головы княжича меховой капюшон, растрепал огненные кудри.

– Ветер.

Вячко наконец разглядел тонкий силуэт в стороне, на самом краю обрыва.

Пока княжич шёл к ведьме с болот, она, кажется, не сдвинулась с места. Девушка стояла по-прежнему на самом краю, и безжалостный серый ветер трепал её рыжие волосы.

С высокого берега открывался вид на степи, что тянулись далеко на юг. Под ногами сливались в один поток юркая, словно лисий хвост, река Хвостик и неспешная полноводная Нижа, вместе текли они к самому Дузукалану, несли воды из заснеженных ратиславских городов. Здесь начинались степи и кончались жестокие морозы, пробирался под одежду лютый ветер, летел в лицо колючий снег, и на многие вёрсты вокруг не было видно ни единого деревца, лишь горы к юго-западу и золотой ослепляющий круг солнца.

– Огонёк, – неслышно прошептала Неждана, когда Вячко встал рядом. Он прочёл слово по движению её губ и с удивлением заметил слёзы в серых глазах.

Вячко не успел и слова сказать, как девушка кинулась к нему в объятия.

Первым желанием было отстранить её, напомнить, что их могли увидеть, но дружинники были далеко внизу, у самой воды, а здесь, под порывами ветра, остались только они двое.

– Что такое? – Вячко попытался убрать непослушные рыжие пряди с лица Нежданы, заглянуть в глаза. Девушка прильнула к нему, ласково прижалась щекой к мужской ладони.

– Я боюсь с тобой прощаться, огонёк, – прошептала она. – Ты меня не позабудешь?

Вячко вгляделся в печальное обветренное лицо.

– О чём ты?

– Здесь мало снега, Вячко, и вода до сих пор не спит, поэтому травы и воды говорят со мной. Они велят мне возвращаться. Они говорят, я должна вернуться, чтобы пойти вперёд. К тебе.

– Я ни слова не понял, – раздражённо признался княжич. – У тебя было видение?

Неждана кивнула.

– И ты решила оставить меня? – голос его стал сердитым, меж бровей пролегла морщина.

– Ты не понимаешь, огонёк, это для твоего блага. Я бы хотела всё рассказать, но не могу. Только знай, я исполню всё, что тебе обещала.

– Ты обещала мне освободить рабов в Дузукалане, – напомнил княжич.

– И я обучила Вторака, как читать заговоры и снимать путы чар, какими травами обкуривать, а какими поить, – Неждана кусала губы и тёрлась лицом о его шершавую ладонь, словно верный пёс. – Ты поверишь мне, если я скажу, что не могу рассказать тебе больше? Поверишь, что я делаю всё это ради тебя?

– Мне до сих пор трудно тебе доверять, Неждана, ведь я даже имени твоего не знаю.

Ведьма подняла на него взгляд, посмотрела пристально, не моргая.

– Катша, – произнесла она с шипением подземных вод. – Это значит сорока.

Ветер поймал её имя, унёс далеко на юг, где белый степной город ждал огненного княжича. Умей Вячко слушать ветер, он бы, верно, понял его шёпот, узнал своё будущее, но княжич теперь слушал только Катшу.

– Сорока-белобока, – усмехнулся он и накрутил на палец прядь рыжих, как у него самого, волос. – А ты и вправду бела, как снег. Настоящая ты. Катша, – повторил он, привыкая к звучанию. – Почему ты ушла из зелёной башни за Мёртвыми болотами?

– Откуда ты знаешь?

Вячко улыбнулся немного самонадеянно, радуясь, что наконец ему удалось удивить вездесущую сороку.

– Олоко успел рассказать мне о белоглазой чуди, что живёт далеко на востоке. В самую первую ночь, что я провёл на болотах, я видел зелёный свет, Олоко пытался предупредить меня, что ты из чуди. Я тогда не понял.

По веснушчатому лицу пробежала тень, на мгновение Вячко показалось, что спадает чужая личина, что сейчас явит себя настоящая белоглазая Катша.

– Не жалко его?

Ведьма упрямо зло поджала губы, будто водой речной смыло с неё нежность и кротость.

– Не жалко, – заключил Вячко, вновь напоминая себе, кем была безжалостная Катша. – Так почему ты хочешь, чтобы я доверял тебе? Ты убийца и ведьма, ты околдовала меня ранее, а теперь, когда поклялась служить, сбегаешь.

– Ради…

– И хранишь от меня тайны. От меня, твоего князя.

– Ты ещё не князь, огонёк.

– Не для тебя. Для тебя я князь и государь, другого у тебя не будет.

– Не будет, – эхом повторила Катша.

Словно пелена спала с глаз, и Вячко осознал вдруг, что они стояли далеко от края обрыва. Катша – в шаге от него. Девушка пятилась всё время, как загнанный зверёк, а он наступал, точно хищник, почуявший кровь.

Катша замерла недвижима, опустила покорно голову, но Вячко мог поклясться, что упрямство её нельзя было перебороть, невозможно сломать волю, и что ведьма осталась при своём.

Но как умело она притворялась, как легко заставляла верить в своё послушание.

– Я не могу рассказать тебе всего, духи не велят, – произнесла Катша. – Но одно поведаю: ты забыл о притаившемся враге, а я помню. И он о тебе не забыл, огонёк. Северный ветер принёс мне смрадный запах, Вячко, запах смерти. Ящер-крадущий-солнце снова близко, ближе, чем был луну назад.

Вячко посмотрел на север, откуда держали они путь, будто надеялся разглядеть за пеленой надвигающейся ночи незнакомца, тенью которого уже не один месяц пугала ведьма с болот.

– Как близко?

– В ратиславских городах. Я чую его приближение. Не бойся, пока он тебе не страшен, – девушка посмотрела в сторону. – Быть может, я встречу его раньше. Но он будет искать с тобой встречи, огонёк. Ящеры всегда ищут подобных тебе.

Только теперь вдруг понял Вячко, что ни разу за весь разговор Катша не попросила отпустить её. Она объявила о своём решении и не ждала возражений. Так к чему продолжала врать, что служила княжичу? И зачем она всё же его покидала?

– Куда ты уходишь? – сдался Вячко.

– Обратно в Лисецк. Мне нравится название этого города, мне нравятся лисы. Они рыжие, как ты и я, – улыбнулась безоблачно Катша. – Синир называет меня лисой, – взгляд её стал растерянным и нежным. – Пожалей его, огонёк.

– Что? Пожалеть Синира?

Но Неждана уже забыла о скренорце и снова заговорила про Лисецк:

– Я ухожу, чтобы выполнить всё, что тебе обещала, поэтому не злись на меня.

Вячко глядел на неё с недоверием, пытаясь прочесть потаённые мысли и гадая, чему из услышанного можно было верить. Ведьма с Мёртвых болот – сорока, а эта птица говорит много, но редко правду.

– Почему? – спросил Вячко. – Почему ты всё это делаешь?

– Потому что люблю тебя, глупенький.

Брат считал, что влюблённую женщину легко удержать при себе. У Вячко это никогда не получалось.

Поутру, когда прогорел до золы костёр и серый рассвет белизной ослепил берег реки, ведьма из зелёной башни, что звалась Катшей, уехала обратно на север в ратиславские земли.

Остальные продолжили свой путь без неё, и нельзя было сказать, радовались ли уходу ведьмы дружинники. Что почуяла рыжая Неждана? От чего бежала? Или к кому?

Глава 22

Рдзения, Совин

Месяц лютый

Восточное крыло замка когда-то было закреплено за самим королём, его семьёй и Советом. Восточное крыло, не западное было первым, исконным, от него пошёл остальной замок и весь город.

Вначале возвели Совиную башню, после – восточное крыло. Они стояли по двум берегам озера напротив друг друга, как древние стражи на входе в крепость.

То было прежде, в старом Совине, что родился в лесной глуши и питался водами золотого озера. Тот Совин был построен из дерева и обратился в пепел. Новый город стоял каменной твердыней. Огонь не раз бушевал в его стенах, изглодал до самых костей, но так и не убил.

Новый Совин пережил бурю, в новом Совине не было больше Совиной башни, Восточное крыло давно покинул король, а Совет Старшей Совы последовал за ним.

Теперь уже много лет в восточном крыле селились слуги и мелкие дворяне, служившие при дворе, там всегда пахло дымом и едой с огромных кухонь, слышался скрип писчих перьев и скрывались во мраке подземелий Тихие стражи.

У одного из входов в восточное крыло, там, где ходили слуги, стояли две каменные вазы. Предназначались они для цветов, но Ежи никогда не видел, чтобы в вазах было хоть что-то, кроме снега и дождевой воды. Вазы те были старые, они давно потрескались от времени и ветра, никто не обращал на них внимания, но с недавней поры Ежи взял за привычку заглядывать в вазы раз в несколько дней.

Стоило бы позабыть об обещании Щенсны, но никак не выходило. Пусть жил Ежи по-новому, пусть каждый день Длугош выбивал из него лень и неповоротливость ударами меча и к вечеру не оставалось сил ни о чём думать, по утрам Ежи всё равно просыпался с мыслью, что, быть может, он был нужен Венцеславе, что она помнила о своём «друге» и нуждалась в помощи. Ждать было невыносимо, но приходилось быть осторожным. Раза два в седмицу Ежи выходил на задний двор и заглядывал в цветочные вазы. Только боязнь слежки удерживала Ежи от того, чтобы каждое утро не бежать наверх из подземелий к заветному месту.

Но пусты и бесполезны оставались надежды. Минул второй месяц зимы, а в вазах у восточного крыла по-прежнему лежал лишь снег, который Ежи выгребал седмица за седмицей.

Зима тянулась немыслимо медленно, время стелилось белой скатертью, и тело промерзало до самых костей, а на языке сохранялся давно привычный горьковатый привкус лекарства.

В подземельях царили холод и сырость. Ежи почти позабыл, каково не ощущать холод всем своим нутром. Он спал, близко придвинувшись к печи, трясся под двумя одеялами, но всё равно не мог согреться. Ощущение холода не покидало его ни в других помещениях замка, ни во время боевой подготовки, когда горели мышцы и пот тёк ручьём. Даже тогда где-то в груди сжималась прозябшая запуганная душа. Ежи уже не надеялся выбраться из подземелий.

Но как-то поутру пришёл Длугош.

– Эй, малец, – сказал он. – Собирай вещички, Гжегож велел перевести тебя отсюда. Такому болезному здесь нельзя оставаться.

Ежи в это время умывался и от удивления чуть не опрокинул таз с водой. Юноша оглянулся с недоверием на стража. Длугош стоял у двери, облокотившись о косяк, кривил недовольно рот.

– Почему?

– Говорю же, Гжегож так велел. Приказы не обсуждаются.

Ежи вытер насухо лицо и руки, хотел сказать, что ему надо собрать вещи, только быстро вспомнил, что ничего, кроме сундучка с заготовленным снадобьем, у него не было. Тогда он повесил рушник рядом с печуркой и сказал:

– Пошли.

Его поселили в восточном крыле вместе с тремя другими юношами, о которых поначалу Ежи не знал ровным счётом ничего. В комнате было одно-единственное узкое окно, всегда наглухо закрытое ставнями, свет дарила только лучина, тюфяк кишел клопами, и ни камина, ни печи в спальне напрочь не было, но даже этому Ежи был рад. Здесь, на низших этажах восточного крыла кипела жизнь, звучали человеческие голоса, разносились запахи еды и пота и, наконец, можно было согреться.

Кроме того, в запутанных коридорах восточного крыла из узких окон видно было, как рабочие укрепляли старое основание Совиной башни для будущей крепости Охотников, и каждый раз, когда Ежи видел это, совиный оберег обжигал ему грудь.

Ногти проскребли по промёрзшей земле двора.

– Поднимайся, хватит отдыхать.

С разбитой губы стекала струйка крови. Ежи сам был виноват, что подставился под удар, не увернулся. Он был медленным и неловким.

– Вставай, курва! – нетерпеливо прикрикнул Длугош и легко пнул его мыском сапога.

Невелико удовольствие – лежать зимой на голой земле, но тело так болело, так ныло, что Ежи не смог найти в себе сил подняться.

– Чего разлёгся? Вставай, – разозлился Длугош и схватил Ежи за ворот, рывком поднял на ноги. – После смерти отдохнёшь, – процедил он сквозь зубы и отбросил со лба прядь волос. – А умрёшь ты скоро, если продолжишь так сражаться. Следи за второй рукой противника. Если он бьётся мечом, не значит, что не даст щитом по морде.

Ежи огляделся, нашёл свой выроненный меч, поднял его и сжал в правой руке.

– Это тебе не тесто месить, – усмехнулся Длугош и ударил без предупреждения.

Он всегда так делал.

Ежи не успел даже вскинуть меч, ослабевшие руки его не послушались. Он рухнул на землю, едва увернулся от удара. Ноги тряслись от напряжения.

Длугош опустил свой меч, поглядел на Ежи с презрением и жалостью.

– Да ты совсем плох, – заключил он.

– Это от усталости, – вздохнул Ежи. – Я не могу так больше, хоть режь.

– Это я всегда с удовольствием, – Длугош не улыбался, трудно было припомнить, видел ли Ежи когда-нибудь его улыбку. – Иди, – сдался он. – Калек в Совине и без того хватает, обойдёмся без тебя.

Обычно Длугош не давал Ежи поблажек, не отпускал раньше вечера и не жалел никогда.

«Верно, совсем у меня жалкий вид».

Страж бережно обтёр клинок и убрал в ножны. На Ежи он больше даже не смотрел.

– Думаешь, я не научусь драться? – спросил с отчаянием юноша.

– Думаю, нет. Поздно взялся за учёбу, такому с юных лет учат. Тут другой подход нужен. Я поговорю с Гжегожем.

Ежи сомневался, что главу Тихой стражи учили сражаться на мечах с детства. О нём мало что было известно, но вряд ли Гжегож вышел из знати. Он походил на человека с улицы, оружие таких – палица да нож, откуда мог появиться у него учитель из благородных? Это сынков богатых людей обучают держать меч да сидеть в седле с ранних лет, у простого народа все навыки и умения приходят из опыта, а у Ежи и того было ничтожно мало. За всю жизнь ему только пару раз пришлось драться, когда Милош враждовал с мальчишками из богатых семей. Ежи оба раза страшно побили, в первый раз ему сломали нос, во второй – палец на руке, и Милошу с Ежи пришлось поклясться Горице, что отныне ни один из них не будет драться, да и Стжежимир сначала срастил Ежи кости, а потом велел отхлестать его крапивой. Урока Ежи хватило на всю жизнь, а Милош после не раз и не два возвращался домой с синяками да ссадинами. Не умел он извлекать уроки из ошибок.

Голова гудела, на подбородок стекала кровь. Ежи шатало, ноги заплетались, и он остановился у входа в восточное крыло, чтобы отдышаться. Как добраться до своей кровати, как взобраться по бесконечным лестницам замка? В глазах чернело.

Ежи вытер ладонью кровь с лица и зачерпнул горсть снега из каменной вазы, чтобы приложить к ссадине, как вдруг нащупал кончиками пальцев что-то помимо снега. Рука скользнула глубже. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило.

Вместе с окровавленным снегом на ладони оказался ржавый сломанный ключ. Ежи замер, уставившись на него и не веря собственным глазам. Пару долгих мгновений он осмысливал значение находки и проникался всей её важностью.

Ежи сжал кулак, огляделся воровато по сторонам и поспешил в замок. Исчезла без следа усталость, он летел как на крыльях вверх по ступеням.

Нелегко оказалось уговорить самого себя не спешить, обождать. Как мог он ждать?! Белая Лебёдушка нуждалась в нём. Как давно Щенсна оставила ключ? Сегодня? Вчера? Ежи попытался вспомнить, когда проверял вазу в последний раз, но всё в голове перемешалось, а глупое сердце пело, радовалось неизвестно чему.

Короткий зимний день вдруг оказался немыслимо долгим. Солнце повисло над землёй, не двигаясь с места, словно прибитое. Ежи едва дождался наступления сумерек и, пока не вернулись его соседи, выскользнул из спальни.

Он успел хорошо изучить переходы замка, запомнить повороты и лестницы и теперь быстро добрался до владений князя Рогволода Белозерского. Стражник на входе узнал его, пропустил без лишних вопросов.

Перед дверью в покои Венцеславы Ежи задержался, отряхнул одежду, зачесал пальцами волосы назад. С удивлением он заметил, что руки его дрожали.

– Проходи, – Щенсна отворила почти сразу, словно ждала его всё время. – Скорее.

Ежи прошёл за дверь, служанка тут же закрыла за ним и повесила засов.

В углу у двери на тюфяке сидел мужчина, рядом с ним лежал меч. Ежи остановился, не решаясь идти дальше.

– А ты думал? – улыбнулась Щенсна невесело. – Вороны только и ждут, чтобы мою Лебёдушку заклевать. Охрана нужна. Пойдём, пойдём.

Ежи сначала хотелось спросить, о тех ли Воронах, что служили Морене, говорила старушка, но рассудил, что другие хищники беспокоили Венцеславу, и одним из них, верно, был глава Тихой стражи.

Щенсна провела гостя в светлую натопленную комнату, где Ежи принимали в прошлый раз. Окно оказалось приоткрыто, дул морозный воздух, и Венцеслава выглядывала наружу, когда они зашли.

– Лебёдушка моя, что ж ты творишь? – всполошилась Щенсна и кинулась к госпоже, силой оттащила её от окна и захлопнула поскорее ставни. – Застудишься же: себя и ребёночка погубишь!

– Мне нечем дышать, – вздохнула устало Венцеслава и заметила наконец Ежи. – Мой милый друг, ты здесь, – её грустное лицо осветила улыбка.

Она отошла от окна, пока Щенсна плотно затягивала тяжёлые шторы лазурного цвета.

– Садись рядом со мной, не здесь, подальше от огня, – пригласила Венцеслава и опустилась на низкую, обитую тканью лавочку в дальнем углу. С её места можно было смотреть на камин и большой гобелен, на котором был вышит пышный сад где-то на Благословенных островах.

Ежи подхватил деревянное кресло и поставил рядом с княжной, подумал и отодвинул чуть дальше, чтобы не смущать знатную госпожу. Он уселся, взволнованно провёл вспотевшими ладонями по коленям.

Венцеслава негромко ахнула:

– У тебя все руки в ссадинах. Что с тобой сделала Тихая стража?

– А, это, – Ежи сжал кулаки, пытаясь спрятать пальцы. – Меня учат драться на мечах, только пока плохо выходит. Я неловкий.

Венцеслава перевела взгляд на Щенсну, Ежи оглянулся на служанку, но если мгновение назад и можно было что прочесть по её лицу, теперь оно сделалось равнодушным. Старуха присела рядом со своей госпожой, взяла со столика вязание и принялась за рукоделие. Зазвенели, застучали друг о друга спицы в старых ловких пальцах. Ежи понял, что она вязяла крохотный чепчик.

– Надеюсь, они хорошо с тобой обращаются, – озабоченно произнесла Венцеслава. – Поверь мне, я была бы рада взять тебя к себе на службу, чтобы спасти от этих людей, но теперь за каждым моим шагом следят, я никак не могу общаться с бывшим слугой чародея.

– Да я понимаю.

Венцеслава прикрыла руками заметно увеличившийся живот. Волны серебристого бархата её платья стекали на пол, на рукавах вились жемчужные ручьи узоров. Ежи загляделся на красоту тонких рук, украшенных кольцами, на длинную лебяжью шею. Непраздные женщины всегда казались ему уродливыми, отвратительными даже, словно, когда во чреве рос ребёнок, вмиг исчезала девичья красота и появлялось что-то грузное и бабье, но Венцеслава стала, быть может, даже прекраснее, чем прежде, ведь только теперь Ежи мог любоваться её чертами так близко, теперь именно ему предназначались улыбки и ласковые взгляды.

– Мне тяжело просить тебя об этом, – Венцеслава продолжила не сразу, помолчала, набираясь решимости. – Но я в безвыходном положении, Ежи. За мной и отцом следят день и ночь, трижды сюда пробирались нанятые убийцы.

– Что? Кто им заплатил?

– Я не знаю. Может, Тихая стража, может, князь Лисица, может, королева или Охотники. Мой отец попросил короля Властимира дать мне развод. Это многих разозлило.

Хрупкие пальцы вцепились в бархат платья, дёрнули вдруг жемчуг с такой силой, что белая горошина отлетела от рукава.

– Если Идульфа признают виновным, даже лойтурцы потребуют его казни. Перед смертью его лишат всех званий и титулов. Я останусь с байстрюком на руках, мой ребёнок не будет считаться наследником своего отца, а я стану позором для семьи. Что мне остаётся? Зваться женой предателя?

Стучали спицы друг от друга. Щенсна склонилась низко над вязанием.

Ежи нахмурился.

– Развод – это дело дурное, – неуверенно сказал он. – А если ландмейстера казнят, ты, госпожа, станешь вдовой, все будут тебя жалеть.

– Мне не нужна жалость. Вдовы наполовину мертвы в глазах людей. Я молода, Ежи, я хочу жить.

Девичьи пальцы легко, словно лебяжий пух, прочертили по ладони Ежи. Он вздрогнул всем телом и замер. От блеска свечей и переливов серебра в глазах всё мельтешило, сверкало. Венцеслава убрала руку, отклонилась назад.

Замолкли спицы.

– Что ты хочешь от меня? – недоверчиво спросил Ежи.

– Помощи. Ты всю жизнь провёл рядом со Стжежимиром. Верно, он немалому тебя обучил.

– Меня? Вовсе нет. У него в учениках Милош ходил, а я так, в помощниках: одежду починить и постирать, воды натаскать, капусту закупить, полы надраить – такая работа по мне, – Ежи потупил взгляд, лицо вспыхнуло от стыда. Какой же он был никчёмный.

– Но, наверное, у тебя сохранились записи целителя? Или даже запасы снадобий? Если бы ты нашёл такое, чтобы загубить плод во чреве…

– Что?! Нет, нет у меня ничего.

Венцеслава повернула голову к Щенсне, служанка отложила вязание в сторону.

– Что ж, поздно уже, – сказала она. – Госпожа рада тебя видеть, мальчик, только ей пора отдыхать.

– О да, да, – Ежи подскочил на ноги, попятился к двери. – Всего хорошего тебе, госпожа.

Он вышел из покоев князя Белозерского, побрёл в восточное крыло. Ежи чувствовал себя опустошённым, потерянным.

Как могла Венцеслава решиться на такое? Неужели не боялась она гнева Создателя, неужели не жалела дитя? Разве она не опасалась, что скинутый младенец заберёт её с собой? Ежи не был целителем, но даже он знал, как опасно для здоровья женщины потерять ребёнка на позднем сроке.

Кто пытался убить Белую Лебёдушку? Кому могла помешать самая прекрасная из женщин Совина? Она была беззащитна и невинна, только кукла в руках мужа и отца. Если бы Ежи мог ей помочь, если бы не был таким бесполезным.

В свою спальню он прокрался осторожно, опасаясь разбудить соседей, улёгся в постель и уставился в потолок. Сон не шёл.

«Если король узаконит их развод, то без ребёнка Венцеслава разорвёт все связи с ландмейстером Идульфом, – догадался Ежи. – Значит, и враги оставят её в покое».

Жена Охотника опасна, но не простая дочь советника.

Найти бы где умелого человека…

Резко Ежи присел на кровати.

А ведь он знал целителя! Такого, что сумеет сварить отвар и будет держать язык за зубами, если на него надавить. Яцек, который приготовил для Ежи снадобье. В прошлом месяце он сам забрал ларец с бутыльками у целителя, тот жил в предместьях, где огонь не тронул дома. Гжегож угрозами заставил Яцека молчать, а у Венцеславы достаточно денег и влияния, чтобы убедить целителя сохранить её тайну.

В кромешной тьме Ежи торопливо оделся и поспешил обратно в западное крыло. Он стрелой долетел до покоев Венцеславы, дверь ему открыл тот самый стражник, что дежурил у входа в прошлый раз. Он сердито свёл брови, завидев Ежи, но пропустил.

– Где Щенсна?

– Тебе туда, – махнул рукой стражник.

Ежи осторожно прошёл по тёмному коридору, единственный пламенник горел у последней двери. Вряд ли стоило заходить без приглашения.

– Сюда.

Из темноты вынырнула костлявая рука, ухватила Ежи за локоть и с неожиданной силой потянула.

От испуга дыхание перехватило, и Ежи даже не пискнул.

Перед ним стояла Щенсна. Она прижала палец к губам и приоткрыла невысокую дверцу, за которой не было видно ни зги, но старуха ловко на ощупь стала подниматься по узкой лестнице, ныряя всё глубже в черноту. Ежи последовал за Щенсной, опустился на четвереньки и руками щупал ступени. Он слышал, как впереди шуршала юбками старуха, и удивлялся, как легко она пробиралась в кромешной темноте. Сам Ежи спотыкался и постоянно норовил упасть.

– Зачем тогда пришёл? – вдруг звонко прозвучало сбоку. – Позлорадствовать?

– Почему нет? Радостно видеть твоё отчаяние, – ответил грубый голос.

Ежи покрутил головой по сторонам, но во тьме не смог разобрать, откуда шёл звук.

Шёпотом его позвали сверху:

– Сюда. Тише.

Юноша взобрался ещё на пару ступеней и почувствовал руку Щенсны на своём плече. Служанка остановила его, усадила рядом и вдруг неслышно отодвинула на стене заслонку, из-за которой полился слабый свет. Ежи придвинулся ближе, прищурился и через тонкую синюю ткань разглядел Венцеславу и неизвестного мужчину.

За гобеленом, расшитым островными цветами, пряталось отверстие в стене. Оно было совсем крохотным, едва удавалось посмотреть в него двумя глазами, но ткань гобелена, плотная и крепкая, в этом месте была соткана тонко и оказалась почти прозрачной, хотя Ежи был уверен, что оставался невидим для всех в комнате.

Лебёдушка сидела на прежнем месте напротив огня, перед ней стоял мужчина. Невысокий, худощавый. Ежи с трудом мог через гобелен разглядеть его, но всё же отметил простую серую с чёрным одежду.

– Глава Тихой стражи тратит время на такую ерунду? Я думала, есть дела поважнее. Например, раздобыть денег на новых убийц.

– Зачем кого-либо нанимать? Под моим началом немало людей.

– Чтобы никто не заподозрил тебя в покушении на жизнь советника и его дочери.

Гжегож ответил не сразу. Он оглянулся по сторонам и сложил руки за спиной.

– Значит, ты подозреваешь меня. А если я скажу, что знаю имя заказчика?

– Конечно, знаешь, ведь это ты, – голос Венцеславы изменился до неузнаваемости, и если бы Ежи не видел её теперь своими глазами, ни за что бы не поверил, что так резко говорила Белая Лебёдушка. Сталь и холод звучали в её словах. И вся она – прямая, натянутая, как струна, казалось, сделана изо льда.

Гжегож снова замолчал, прошёлся по комнате, осмотрелся по-хозяйски, покрутил в руках резной лойтурский ларец и поставил небрежно на место.

– Что же молчишь? Нечего сказать?

– Зачем ты решила избавиться от ребёнка?

Венцеслава дёрнулась, словно от стрелы увернулась. Гжегож повернулся к ней.

– Думала, не узнаю?

– Мальчишка донёс.

– Конечно, донёс. Он мне служит.

Ежи закрыл себе рот руками, чтобы не закричать.

«Я ничего не рассказывал, я ни слова никому не сказал!»

Раздался громкий всхлип.

– Ох, прошу, только без притворства, – развязно протянул Гжегож. – Со мной твои штучки не работают.

– Я не притворяюсь, – рассердилась Венцеслава, сорвалась на злой рык. – Ты и твои козни замучили меня. Что мне остаётся, когда Тихие стражи прячутся за каждым углом, когда я боюсь спать в собственной постели?

– Несчастная, – с наигранным сочувствием вздохнул мужчина. – Только почему мне стоит тебя жалеть? И зачем желать твоей смерти?

– Затем, что тебе самому нужен принц Карл.

– Ах, вот оно что. Значит, тебе нужен принц, – процедил Гжегож. – Любопытно.

– Ты это знаешь и без меня. Моя семья опозорена из-за Идульфа, король не доверяет нам больше. Если моего мужа признает виновным Орден…

– Вас всех заодно казнят или сошлют подальше.

Ежи приник ещё ближе к щели, закрыл себе рукой рот. Ему казалось, что он дышал так громко, что его было слышно даже в восточном крыле.

– Если отец добьётся моего развода, я смогу отречься от Идульфа и спасти свою жизнь, – Венцеслава вздохнула. – Поэтому ты меня боишься? Что, если я стану свободной, то принц возьмёт меня в жёны?

– С ребёнком ты не страшна. А вот без него…

– Как ты печёшься о Его высочестве.

– Это мой долг – защищать королевскую семью от чужого влияния.

– Я слышала другое, – возразила дерзко Венцеслава. – Что ты и сам рад оказать на Его высочество и Его величество влияние, особенно ты хочешь убедить их во враждебности Лойтурии.

– В то время как твой отец во всём Лойтурию поддерживает.

Злой смех сорвался с губ Венцеславы.

– После такого? Лойтурия от него отвернулась. Меня считают пособницей чародеев.

– В том числе из-за твоих шашней с учеником целителя.

– Не смей так со мной говорить!

Гжегож вскинул голову, повёл плечами, как если бы разминался перед схваткой.

– Я никогда не делала ничего, что могло опорочить меня или мою семью. Только этот нелепый, ужасный случай… а ведь ты бы мог доказать, что во всём случившемся нет вины Идульфа. Ты же знаешь, что это так.

– М-м-м…

Глава Тихой стражи притопывал ногой нетерпеливо. Венцеслава поднялась, подошла близко, на расстояние протянутой руки.

– Никто не сможет лучше и убедительнее меня выступать против чародеев и лойтурцев. Я жертва и тех и других.

– Ты точно никогда не была и не будешь жертвой.

Венцеслава притворилась, что не услышала его, продолжила как ни в чём не бывало:

– Но самое главное, что никого, кроме меня, Карл не будет так охотно слушать.

– И?

– Отзови своих душегубов, добейся освобождения Идульфа и поспособствуй моему разводу.

– И? Ты станешь королевой?

– Я стану первой королевой, которая будет действовать с тобой заодно.

– Дочь советника не слишком полезна для короны.

– Я полезна для всей Рдзении. Никого народ не будет любить так же сильно.

– Ты не принесёшь ни золота в казну, ни земли государству, ни людей в войско.

– Я изгоню ненавистных тебе лойтурцев из Рдзении, но взамен принесу новый торговый путь. Древность моего рода дороже многих земель, ты это знаешь, Гжегож Безродный, ты знаешь, как сильна кровь, как важно хорошее происхождение.

Гжегож сложил руки на груди, наклонил голову вперёд, и Ежи теперь смог разглядеть только его коротко стриженный затылок.

– Так что ты собираешься сделать с ребёнком?

Венцеслава присела обратно на лавку, и Гжегож встал рядом с ней. Они продолжили беседу тихо, спокойно, как если бы обсуждали самые обычные дела, и расслышать их разговор стало невозможно. Но Ежи и Щенсна всё равно остались в укрытии, наблюдая из-за гобелена.

Свечи прогорели наполовину, когда глава Тихой стражи покинул покои Рогволода Белозерского, и Венцеслава осталась одна. Она откинулась назад устало, закрыла руками глаза.

Ежи едва дышал.

– Спускайся, – голос Щенсны прозвучал пугающе громко после долгой игры в молчанку.

Когда они выбрались обратно, Ежи попытался поскорее ускользнуть, но старая служанка не дала ему уйти.

– За мной, – велела она так сердито и решительно, что никак нельзя было возразить.

Щенсна не задержалась, чтобы убедиться, что Ежи последовал за ней. Она торопилась в покои Венцеславы, к своей Лебёдушке. Служанка застучала башмаками по каменному полу, влетела, широко распахнув дверь.

– Драгоценная моя…

Венцеслава отняла правую ладонь от лица и подала служанке. Щенсна погладила тонкую руку ласково, как гладят котёнка.

– Что же теперь? – пробормотала она.

Ежи остался в дверях. Он боялся сделать шаг вперёд или назад, но куда больше он боялся взгляда Венцеславы.

– Я ничего не говорил, клянусь, – вырвалось у него. – Ни слова. Да я даже не видел сегодня Гжегожа, сразу спать пошёл, а если бы он и спросил, то ни слова бы не сказал.

Венцеслава удивлённо посмотрела на него, выпрямилась, взмахнула слегка рукой, и Щенсна послушно отошла в сторону.

– Я верю тебе, – произнесла Венцеслава.

К ней вернулись спокойствие и тепло, как если бы в промёрзшей комнате загорелся печной огонь.

– Неужели ты не понял, что Тихая стража следит за тобой так же, как за мной?

Ежи распахнул рот, пытаясь что-то сказать, но только выпучил глаза, как попавшая в сети рыба.

– Гжегож, кажется, хотел, чтобы ты продолжал общаться со мной. Верно, он надеялся следить за моим отцом через тебя.

– Он не говорил ничего об этом.

– Но ведь обсуждал меня при тебе? Ежи, разве стал бы глава Тихой стражи доверять недавнему врагу? Гжегож Безродный не так глуп.

– А теперь он всё знает? Что я не… верен ему?

– Теперь мы с ним на одной стороне. Пока что.

Венцеслава приложила пальцы к вискам, нахмурила брови.

– Щенсна, милая, принеси отвар от головных болей и приоткрой окно. Здесь нечем дышать.

– Лебёдушка моя, застудишься.

– Ненадолго, только проветрить. Подай мне шубу, я укроюсь, чтобы не замёрзнуть.

Щенсна суетливо забегала по комнате, исполняя приказ. Венцеслава укуталась в серые песцовые меха, поёжилась. Взгляд её остался задумчивым, тяжёлым, пусть речи и движениям вернулась обычная мягкость.

– Сядь рядом, Ежи, – попросила она.

Парень оглянулся на Щенсну, опасаясь, что служанка поругает его за наглость, но та была занята, отворяя ставни. Морозный воздух хлынул в душную комнату яростной волной. Ежи присел на лавку возле Венцеславы осторожно, на самом краю, но Щенсна так и не обратила на него внимания, вышла поспешно из покоев.

Венцеслава улыбнулась, наблюдая за юношей, спрятала лицо до самых глаз в меховом воротнике и засмеялась. Ежи вжал голову в плечи.

– Что такое?

– Ты смешной, – ответила Лебёдушка. – Такой забавный, как щенок.

– Вовсе я не смешной, – пробубнил Ежи обиженно, а лицо пошло красными пятнами от смущения.

Девушка опустила воротник и сверкнула белозубой улыбкой.

– Я знаю, что ты не предавал меня, – неожиданно сказала она. – Но и Гжегож понимает теперь, что тебе нельзя доверять. Не думаю, что когда-нибудь он считал иначе.

– Он заботился обо мне, перевёл в тёплую комнату, велел Длугошу учить меня драться и нашёл целителя…

– Для тебя?

– Я болен.

Раньше Ежи не замечал, как внимательна Венцеслава. В её сияющих глазах легко было потеряться и тяжело заметить острую, что игла, проницательность. Пусть на этот раз ей не удалось скрыть любопытство, вопросов она всё же задавать не стала.

– Судя по всему, Щенсна показала тебе потайной ход. Ты же слышал весь разговор?

– Только его часть. Под конец вы говорили совсем тихо.

– Но суть ты уловил. Это правда, Ежи, мне придётся избавиться от дитя.

Руки ласково проскользили по густым мехам вниз, к животу, защищая, оберегая.

– Я намеренно спрашивала у тебя о снадобьях Стжежимира, стоило ожидать, что об этом немедленно доложат Гжегожу, и он тут же примчится сам. Вряд ли бы он решился говорить со мной в другом случае, но теперь я достойный враг, – улыбка вышла горькой, но яркой, как весеннее солнце.

Беззащитность её взгляда поразила Ежи. Он опасался сказать хоть слово, даже пошевелить пальцем.

– Вот, драгоценная моя, выпей, – вернулась Щенсна, протянула Венцеславе серебряный кубок с травяным отваром.

Служанка встала рядом, пока её госпожа пила, наблюдала обеспокоенно и будто совсем не замечала холода, хотя Ежи начинал зябко обнимать себя руками. Комната быстро остывала.

– Так что ты сказала ублюдку Гжегожу про дитя?

– Щенсна, – строго одёрнула служанку Венцеслава. – Не смей так выражаться.

– Прости, Лебёдушка, – заискивающе защебетала Щенсна. – Но сил моих нет видеть этого негодяя, сколько он крови у тебя выпил. Так что же?..

– Я сказала всё, о чём договаривались: что ищу умелого лекаря, который поможет избавиться от ребёнка.

Венцеслава вернула служанке кубок.

– Но в таком деле не лекарь нужен, а чародей.

– Зачем? – встрял в разговор Ежи.

Он чувствовал себя лишним и плохо понимал, почему его ещё не прогнали.

– Помнишь былину о первых рдзенских князьях? Они все появились на свет недоношенными. Младенцы рождались слабыми, едва живыми, и тогда их кидали в воды озера. Оно сияло золотом и наделяло княжеских детей небывалой силой и здоровьем, и самое главное, позволяло им жить. В былине говорится, они росли не по дням, а по часам, и пока обычный ребёнок только учился ползать, княжичи уже бегали.

– То былина, моя драгоценная, – напомнила Щенсна.

– Я тоже так думала, – Венцеслава вскинула подбородок, чтобы лучше рассмотреть служанку. – Пока осенью не помогла тебе, Ежи, выкрасть фарадальское чудо. Меня поразил тот яркий, небывалый свет, то золотое сияние и нездешние голоса. И это чудо спасло Милоша. Выходит, есть на самом деле золотые воды, значит, я могу спасти своего ребёнка.

– Если в озере у Совиной башни и были когда чародейские силы, то все пропали, – скривила губы Щенсна. – Сколько времени утекло со времён первых князей.

– Охотники теперь роют глубоко, – возразила Венцеслава. – Если что и осталось в подземельях, то мне нужно это добыть.

– Лучше вели отцу нанять людей и выкрасть ещё одно чудо у фарадалов. С этих проходимцев не убудет.

Рука Ежи будто по собственной, отделимой от него воли, потянулась к груди, туда, где под рубахой прятался совиный оберег. В который раз мысли вернулись к чародею на Трёх Холмах, тот мёрз теперь под глубокими снегами и всё ждал, ждал, когда вернётся к нему Ежи, когда исполнит обещание и подарит вечный покой.

Щенсна оглянулась на распахнутое окно и воскликнула раздражённо:

– Пошла прочь! Кыш, кыш! Проклятая птица.

Она вскочила с места и кинулась к окну, чтобы захлопнула ставни.

– Здесь сидел ворон, вы не видели? До чего же мерзкие птицы, – служанка задёрнула шторы. – Однако поздно уже, моя Лебёдушка. Пора тебе отдыхать, тревожный вышел день, долгий, – и она посмотрела недовольно на Ежи.

Он не мог оставаться в покоях князя Белозерского, значит, оставалось лишь вернуться в комнату в восточном крыле. Туда, где, быть может, его уже ждало наказание за предательство.

Гжегож должен был желать его смерти.

Покинув покои Венцеславы, Ежи долго бродил по коридорам замка и размышлял, куда мог теперь податься, кого просить о защите и помощи, но все мысли о побеге казались бессмысленными. Он был привязан к Яцеку и Гжегожу, оба держали нить его жизни крепче, чем сама Морена-смерть.

Коридоры замка плутали, словно лесные тропы, но Ежи хорошо различал каждый поворот, каждую дверь даже в темноте. Он с детства привык наводить порядок в полумраке, в полной тишине, пока спал королевский целитель, он привык выходить в лабиринт Совина и гулять по его запутанным улицам и потому быстро выучил паутину замковой темницы и запомнил переходы восточного крыла.

Ноги сами несли его к узким оконцам, откуда видно было стройку лойтурской крепости. До самого основания стёрли Совиную башню, ничего не осталось, кроме подземелий.

Телеги и горы привезённого камня – всё было припорошено свежим снегом. Пока Ежи скрывался от зимы в тёплых комнатах замка, за его стенами день сменился ночью, и снег успел покрыть весь город.

Было тихо и до ужаса пустынно. Ежи пугала серость зимней ночи, пугали развороченная земля и опустевший берег озера там, где всегда стояла Совиная башня. Прежде Ежи опасался её, почти ненавидел, как ненавидел всех чародеев, кроме Милоша и Стжежимира, но что-то изменилось в его душе.

Он всегда тосковал по ни разу не виденному отцу, тосковал по потерянной родной душе, по своему защитнику и наставнику. Часто в детстве Ежи представлял, что его отец сражался на Трёх Холмах среди других пехотинцев, сражался среди обычных кметов и ремесленников, созванных в ополчение, но отец оказался чародеем. Он не стоял в общем строю, не держал в руках топор, он высекал пальцами молнии и заставлял землю содрогаться.

Вдруг пол под ногами пошатнулся.

– Э-э-э-э-эр-р-р…

Из-под земли раздался вой. Восточное крыло закачалось, затряслось.

Ежи не удержался на ногах и упал.

– Курва! Сюда, сюда! – сквозь рёв прорвался человеческий голос.

Но земля вновь гулко зарыдала, и плач её, подобный рычанию медведя, разнёсся по всему замку, добрался до каждого угла и полетел дальше, в город.

Ежи ухватился руками за подоконник и подтянулся наверх.

– Сюда! На помощь! – вопили внизу.

Огромный провал образовался у озера – чёрная зияющая, точно пасть зверя, яма, из которой полезли люди. Они быстро заполонили берег, зазвенела сталь.

– На помощь! Помогите!

Голоса смешались с рёвом и дребезгом. Лишь отдельные слова удавалось урвать у бури. Кричали и на лойтурском. Охотники.

Снова затрясло замок, и Ежи вцепился в подоконник что было сил, опасаясь выпасть из окна.

В темноте никак нельзя было понять, от чего бежали Охотники. Ежи не сразу понял, что далеко внизу на белом снегу мельтешили не только люди.

– Чудища! Чудища!

Из глубины земли послышался довольный рокот.

Совиная башня не была до конца разрушена. Там, внизу, таились ещё древние силы, прорывались наружу, пожирали живое.

Ворон на замковой башне закричал в ночи, и ему ответили встревоженные птицы, взмыли в небо, собираясь в стаи, и закружили чёрным вихрем.

Над Совином запел надломленно колокол.

Глава 23

Рдзения, Совин

Месяц лютый

Всё прошло пугающе быстро. Затихли крики, не слышны стали звериные рыки. Ежи стоял, прижавшись к каменной стене, и не смел выглянуть наружу. За окном медленно проплывало серое зимнее утро. Вокруг Совиной башни стояла мёртвая тишина. Звуки битвы сместились ближе к городу.

Тело одеревенело, не было сил сдвинуться с места. Ежи закрыл глаза, но по-прежнему видел, как летели в разные стороны человеческие руки и ноги, как растекалась по снегу кровь. В ушах стоял пронзительный крик. Ежи зажал уши руками, но всё равно слышал его так же громко, так же ясно.

– А-а-ар! – зашелестел воздух, и на окно приземлился чёрный ворон. – А-а-ар! – повторил он, щёлкая клювом. – Е-эж-жи, – проговорил он с трудом. – Е-эжи!

Юноша вздрогнул. От страха он не сразу сообразил, что перед ним непростая птица.

С первыми словами из горла вырвался слабый писк:

– Бабка Здислава? – спросил он робко. – Это ты?

Ворон кивнул.

Ежи судорожно выдохнул пару раз. Ужас не отпускал, руки дрожали, клацала челюсть. Его трясло то ли от холода, то ли от страха. Опасность была далеко внизу, в замке нечисть не могла его достать, но всё человеческое существо, всё разумное, что заставляло жить, дышать и выживать, кричало, что нужно бежать прочь из замка, из города, из этих проклятых невинно пролитой кровью земель.

Но во встрече со Здиславой было что-то из прежней, менее одинокой жизни, и это привело Ежи в чувства.

– Как ты здесь оказалась?

Птица наклонила голову на один бок, на другой, встрепенулась, похлопала крыльями.

– Ы! Ты! – выговорила она.

– Ты за мной? – удивился Ежи.

Он подошёл ближе, чтобы лучше рассмотреть Ворона, и невольно увидел часть двора, усыпанного мёртвыми изуродованными телами. Дальше, там, где некогда стояла Совиная башня, зиял чёрный провал. Ежи плохо мог что-либо разглядеть издалека, но оттого воображение рисовало ещё более страшные картины.

Ворон издал странные нетерпеливые звуки. Он явно хотел что-то рассказать, объяснить, но слишком тяжело каждое слово рождалось в мощном клюве.

– Иди, – выплюнул он, вытянув голову. – Иди! Туда. Вниз, вниз!

И, переборов себя, птица стала повторять одно и то же:

– Вниз, низ, низ.

Ежи перевёл взгляд на разверзнувшуюся дыру в земле, уводившую глубоко под основание замка и башни.

– В подземелья? – Ежи подумал, что старая Здислава сошла с ума.

Ворон нетерпеливо закивал головой.

Из груди парня вырвался рваный, точно кашель, смех.

– Даже не подумаю. Ты смерти моей хочешь?

От подножия замка послышались голоса. Ежи выглянул из окна. Серые плащи расползлись вокруг провала, сливаясь с утренним маревом. Охотники осматривали погибших, искали выживших, но забрали только одного, увели его обратно в замок.

Ворон тоже наблюдал за Охотниками. Когда они ушли, спрыгнул на пол и посмотрел внимательно на Ежи, тот догадался, что Здислава снова попробует уговорить его зачем-то идти в подземелья.

– Даже не надейся, бабка Здислава. Я не такой дурак, – нахмурился он.

Ворон встрепенулся, расправил крылья, и вдруг по его телу пробежала судорога. Упало правое крыло, изогнулась шея, сломался хребет. Ежи услышал, как захрустели тонкие птичьи кости. Лапы подкосились, удлинились, перья втянулись под кожу. Голое уродливое тело изогнулось и вытянулось.

Ежи отвернулся в отвращении, ему снова захотелось сбежать. Не раз он видел, как Милош превращался в сокола, и всегда это пугало его, но старческое дряблое тело, что заново рождалось перед ним на полу, заставило тошноту приблизиться к горлу.

Ведьма обращалась долго, и Ежи слушал её хрипы и тихие стоны, слушал, как рвалась и заново срасталась кожа, как старуха после долго и тяжело дышала, лёжа на холодном полу.

У неё не было с собой одежды. Она осталась нагой. Ежи взглянул только краем глаза и в ужасе отвернулся, уставился в тёмный проход замка, и содрогнулся всем телом.

– Ты долфен, – старуха вздохнула ещё раз, собираясь с духом. – Долфен пойти в подсемелья са солотой силой.

– Что? – голова Ежи чуть дёрнулась на голос, но он вовремя остановил себя.

– В подфемельях мофгла офтаться сила. Солотая, чародейская, – пояснила старуха. – Если ты хочешь спасти Лебёдушку, – она весело хихикнула своим мыслям, – то долфен принести этой воды.

Ежи нахмурился.

– Откуда ты знаешь, что Венцеслава хочет спасти ребёнка?

– Откуда надо, оттуда и фнаю, – протянула Здислава, голос её излучал довольство, сладкое и тягучее, точно мёд. – Я смогу это сделать, но мне нуфна сила. Исконная, первородная. Под Совиной башней долфна была такая сохраниться.

– Может, и так, но я не пойду на верную смерть. Ты видела, сколько там нечисти? Охотников растерзали, как беззащитных детей. Я-то что смогу? Да я даже к яме подойти не успею, меня раньше сожрут.

– Не тебя, – уверенно возразила Здислава. – На тебе сащита, снак, – рука старухи дотянулась до груди Ежи, ткнула пальцем с уродливым кривым ногтём прямо в солнечное сплетение.

– Что?

– Я видела у тебя снак Старшей Совы, когда ты фил у нас в Грясдесе.

Оберег чародея с Трёх Холмов. Тот самый, что висел на груди Ежи вместе со священным солом.

– И он как-то должен мне помочь? – Ежи опять едва сдержался, чтобы не посмотреть на ведьму, ему хотелось заглянуть ей в глаза, проверить, не смеялась ли она над ним.

– Страфи примут тебя са своего, са чародея. Они раньфе все носили такой снак.

Неосознанно рука сама потянулась к оберегу. В ушах зажужжала мошкара. Откуда она зимой?

– А если ты ошибаешься? Если на меня нападут?

Старуха сердито закряхтела.

– Не офибаюсь. Я, хлопес, столько повидала, столько снаю, уф насчёт такого не офибусь.

Несложно было поверить, что старая ведьма знала куда больше, чем Милош и, быть может, Стжежимир. Одно только казалось подозрительным.

– Зачем это тебе? Зачем ты помогаешь Венцеславе?

– Не са просто так, но са плату. Я с неё попрошу.

Сомнения терзали Ежи. Выходило, что судьба Венцеславы оказалась в его руках.

– Но почему я должен идти?

Он взмахнул рукой, отмахиваясь от проклятой мошкары, и тут же ойкнул, когда его укусили за ухом.

Старуха хмыкнула.

– А в благодарность за работу я помогу тебе спастись. Это ведь тебе нусно?

Ежи не сразу нашёлся, что ответить.

Мог ли он оставаться в Совине после всего, что произошло? Гжегож, верно, был в ярости. Такой человек не мог простить предательство. Венцеслава, какими бы связями ни обладала, сама зависела от главы Тихой стражи. Но и без лекарственных снадобий Ежи долго протянуть не мог.

Если бы было к кому обратиться за советом!

– Ты знаешь, где теперь Милош?

– Сейчас в дороге, уже далеко отсюда, – сердито прокаркала ведьма.

– А моя мать?

– Снать не снаю, кто она и где.

Значит, Здислава следила только за Милошем. Быть может, ещё за Дарой, если та не умерла во время пожара.

– Ты поможешь мне найти Милоша?

Вместе они могли после разыскать и Горицу, и, что не менее важно, друг был способен приготовить нужные Ежи снадобья.

– Уговор.

– И ещё, – воскликнул Ежи, сам ещё не зная, что попросить у ведьмы. Рука его снова коснулась через рубаху совиного оберега. – Ещё мне нужно, чтобы ты помогла снять проклятие с одного чародея.

– Хм, – послышалось в стороне. – Сто есё?

Ежи так удивился сговорчивости старухи, что не сразу придумал, что можно попросить в уплату за службу.

– А ещё мне нужны записи лекаря Яцека. Он живёт здесь, в Совине. Яцек знает, как сделать снадобье, чтобы вылечить ребёнка чародея. Я… у меня от рождения слабые лёгкие…

– Пусторофдённый? Ты?! – воскликнула ведьма. – Вот бы не подумала. Сто фе, пусторофдённый, найду лекаря Ясека.

– Не называй меня так, – обиделся Ежи. – Никакой я не…

– Пустой, – повторила злорадно Здислава. – Посор для сародея.

Ежи вздрогнул от её слов. Позор. Он – позор. Но, наверное, ведьма была права. Что ещё могли испытывать гордые чародеи Совиной башни, если у них рождались дети без колдовского дара? Что почувствовал отец самого Ежи? Мог бы он полюбить родного сына, который только и способен, что чинить одежду и драить полы?

– Договорились? – спросила Здислава. – Пойдёфь в подсемелья?

Перед глазами мельтешили чёрные точки. Кружили, жужжали.

Холодок пробежал между лопаток от одной только мысли о городских подземельях. Гжегож говорил, что именно оттуда вырвался жыж.

– Что именно я должен сделать? Найти золотую воду?

– Сародейскую. Как в фарадальском фуде.

– И сколько нужно набрать? Бутыль или ведро?

– Сем больфе, тем лусфе.

Ежи почесал искусанную шею.

– Скоро рассвет, да и что, если Охотники вернутся? Вдруг меня поймают, когда я пойду обратно?

«Если, – чуть не сказал он. – Если я пойду обратно. Если меня не сожрут чудища, что обитают в подземельях под городом».

В душе уже созрела странная решимость. Откуда ей было взяться? Прежний Ежи никогда бы не согласился отправиться искать собственную смерть.

«Если только ведьма не навела на меня чары».

Последняя мысль была здравой, очень похожей на правду, но она ничуть не помогла сопротивляться глупому решению. Ежи уже приготовился исполнять указания Здиславы и подумал, что ведро для воды стоило взять на кухне, откуда слуги, скорее всего, сбежали, испугавшись нечисти.

– Я буду фдать тебя у выхода, – пообещала ведьма. – Не дам никому обидеть.

В голосе её послышалась усмешка.

Ежи так и не взглянул на Здиславу, сказал зачем-то напоследок:

– Я пошёл.

Ноги сами повели его вниз по ступеням. Ежи брёл словно в тумане и очень жалел, что теперь рядом не было матери, которая обязательно дала бы ему хорошего подзатыльника, чтобы не натворил глупостей. Но Ежи остался совсем один, и ему приходилось принимать решения самому, пусть даже решения эти были бесконечно глупыми.

На верхних уровнях замка творилась суматоха. Разносились крики и плач, на лестнице то и дело показывались перепуганные люди. Ежи встретил несколько кухонных мальчишек, они бежали, держа ножи для разделки рыбы и мяса, сковороды и даже скалки. Замок готовился к осаде.

Наверное, если бы кто-то из них узнал, что Ежи собирался выйти наружу и спуститься в подземелья, то покрутил бы пальцем у виска, а то и вовсе осенил себя священным знамением и посчитал его нечистым духом.

Даже Охотники оказались бессильны против нечисти. Рано или поздно должно было прийти подкрепление, тогда лойтурцы взяли бы верх над навьими тварями, но как дожить до этого времени?

Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что Гжегож бы посчитал всё это плохим знаком. Чем хуже дела в Совине, тем больше людей отправит в Рдзению лойтурский король, тем меньше власти будет иметь народ на собственной земле.

Но всё это теперь было неважно.

Ежи зашёл на опустевшую кухню, там нашёл на всякий случай маленький кухонный ножик.

Пахло кровью.

Ежи обогнул длинный стол и вздрогнул, закрыв рот рукавом рубахи. Ему стало дурно.

У входа, что вёл наружу, лежало изувеченное тело того единственного, кого Охотники принесли с места бойни. Он не дышал. Из развороченного доспеха виднелось кровавое месиво.

Ноги попятились назад сами собой.

На что надеялся Ежи? Зачем он это делал? Он сын кухарки, слуга, пусторождённый, позор для отца и матери. Охотников, самих Охотников твари из подземелий растерзали, как свора бездомных собак кошку, так зачем Ежи послушал Здиславу?

Он уже почти решил повернуть назад, когда за входной дверью раздалось глухое карканье.

– Я дурак, распоследний дурак, – пробормотал себе под нос Ежи, осторожно перешагнул через тело и приоткрыл дверь.

Он высунул наружу голову. На земле нетерпеливо подпрыгивал ворон.

– Вед-р-ро! – приказал он.

Ежи уставился в маленькие чёрные птичьи глаза.

– А… ага, – выдавил он и закрыл дверь, оглядел кухонные столы.

В углу стояло ведро, в котором таскали воду для готовки. Ежи поднял его и услышал будто бы издалека, как зазвенел металл, ударившись о камень. Нож упал на пол, прямо к его ногам. Юноша удивлённо посмотрел на свою руку и отрешённо осознал, что это был тот самый нож, что он взял для защиты. Верно, стоило поднять его?

Ежи долго смотрел на нож у своих ног, пока снова не услышал карканье.

Пронзительно громко шумели мухи, Ежи почти не слышал ни собственных шагов, ни далёких криков с верхних этажей. Нож остался лежать на кухонном полу. Ежи направился к двери, что вела на улицу.

Всё вокруг заволокло туманом. Ежи двигался, точно во сне, вяз в полу, как в трясине, а после так же утопал в снегу, пока медленно пробирался к провалу в земле. Он помнил, как нечто из далёкого прошлого, что собирался бежать со всех ног от замка ко входу в подземелья, что боялся быть замеченным и хотел поспешить. Но вместо этого он едва передвигал ногами и не видел перед собой ничего, кроме чёрной дыры обрыва.

Над головой реял ворон, мелькал чёрной точкой среди белого и багрового. Снег, изуродованный кровью и металлом, разодранные человеческие тела и страшные нечеловеческие морды чудищ из подземелья – Ежи всего этого не замечал.

Мошкара кусала щёки и нос.

Он подошёл к провалу. С той стороны, где стоял Ежи, земля резко обрывалась вниз. Стоило пройти дальше, чтобы спуститься по склону ниже, туда, где видна была каменная кладка подземелий.

Но Ежи прыгнул вниз, раскинув в стороны руки. Ведро закрутилось, закачалось и ударило по ладони, но боли не было, как не было больше и страха.

Ворон закричал над головой.

Древний, выложенный камнем путь вёл далеко под землю. Ежи мельком подумал, что стоило взять с собой пламенник, но не остановился и пошёл дальше.

Он ступал уверенно и прямо, не страшась ни навьих тварей, ни темноты, ни незнакомых коридоров, что плутали и переплетались между собой.

А за его спиной с каждым новым шагом всё бледнее становился свет.

Ратиславия, Лисецкое княжество

– Я видела сову.

Дедушка вскинул голову к небу, прищурился.

– Где?

– Не сейчас, – помотала головой Дара и придвинулась ближе к огню. Она утёрла рот рукавом. Только недавно её перестало тошнить чёрной жижей, но ослабевшее тело всё ещё бил озноб. – Я видела сову в Совиной башне, точнее… женщину в домовине. Она держала совиное перо в руках.

Вряд ли этим можно было удивить старого волхва. Он молча кивнул, помешивая в котелке травяной отвар. У них не было с собой другой еды, кроме лука и сухарей, но ими можно было набить живот, а травяным настоем согреться.

– Говорят, когда-то там жила великая чародейка, её звали Старшая Сова.

Дедушка снова кивнул.

– Старшая среди других Сов? – пытливо спросила Дара, но старик даже не посмотрел на неё. – Сов, которые охраняют Великий лес?

– Кажется, ты и сама всё поняла, – Дедушка так и не взглянул на неё. Уголки губ были опущены, морщинистое лицо посерело. – Зачем меня расспрашиваешь?

– Просто хочу понять всё. Хочу понять, что случилось с теми Совами и с лесом.

– Человек.

Рдзения, Совин

Жужжала мошкара, точно в летнюю жару. Зудело тело от укусов. Лился пот со лба, затекал в глаза. Ежи то и дело вытирал лицо грязной окровавленной рукой.

Чья это кровь?

Он хлопнул ладонью по шее, пытаясь прибить комара.

Была зима. Утром была зима, Ежи помнил снег.

Откуда мошкара?

Он моргал слепо, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, но шёл вперёд быстро, прямо, ноги сами несли его.

Куда? Куда он шёл?

Позади раздавались шаги. И справа, и слева. Отовсюду. Никто не пытался спрятаться во тьме, никто не пытался скрыться от него. В кромешной тьме Ежи всё равно не мог их увидеть.

Кто они?

Пахло гарью.

Он шёл. Шёл.

Дышать становилось тяжелее. Сердце билось в груди всё отчаяннее, пальцы сжимали судорожно верёвку, на которой болталось ведро. А позади кто-то шёл.

Ежи слепо заморгал, глотая пыль и песок, пошарил руками по земле вокруг себя, поднялся на колени и попытался встать, упал и перекатился на спину. Всё тело его сотрясала дрожь и бил озноб. Он стучал челюстями, и дыхание вырывалось из груди громко, судорожно, рвано.

Голова раскалывалась, со лба на нос и глаза стекало что-то жидкое, липкое.

Стояла тишина, только его хрипы и вздохи нарушали покой в беспросветной тьме.

Как он здесь оказался?

Сознание вернулось вспышкой молнии, и Ежи замер в ужасе, боясь вздохнуть.

Он вспомнил, что был в подземельях под городом, под Совиной башней, но не понимал, как здесь оказался. У него был с собой пламенник? Иначе как он прошёл так далеко в сплошной темноте?

Ежи ощупал землю вокруг себя и вдруг задел что-то и подпрыгнул от резкого шума. Нечто с грохотом откатилось в сторону, и в глазах взорвался сноп искр.

Руками Ежи обхватил раскалывающуюся голову, закачался, убаюкивая боль. Он плакал жалобно и звонко. Милош обозвал бы его девчонкой.

Пахло кровью. Она чувствовалась на губах и языке.

Ежи отвёл руки от лица, облизнул липкие пальцы. Это с него текла кровь. Кончиками пальцев он осторожно коснулся лба и зашипел от боли. Как он разбил голову?

И как оказался на полу без сознания?

Ежи посмотрел вверх над собой, но не увидел ничего, кроме черноты. Верно, он влетел в стену на бегу. Но от кого он бежал?

Рваные мысли приходили в порядок. Дыхание стало спокойнее, и звучание этого мерного звука успокаивало.

Издалека, из тишины и мрака прилетел звонкий плеск. Вода?

Точно, Ежи нёс с собой ведро.

Он опустился на колени и вытянул руку, прополз вперёд и нащупал наконец ведро. Это его он оттолкнул, оно прокатилось с шумом по грязному каменному полу подземелья.

Ежи в который раз пожалел, что не захватил пламенник. Отчего он так необдуманно поступил?

В размытых воспоминаниях всплыло марево снежного утра, обагрённого кровью, и жужжание мошкары. Будь неладна Здислава! Проклятые ведьмы и их злые чары! Злость и негодование вскипели в груди. Она заколдовала его. Разве он сам решился бы спуститься в подземелья? Да ни за что на свете!

Ежи схватил ведро и попытался подняться. Чернота вокруг заискрила яркими вспышками. Он упёрся руками в колени, задышал тяжело, глубоко.

Теперь стало ясно, отчего так уверенно Ежи спустился в подземелья, и почему так легко пробирался по неосвещённым коридорам, и почему не боялся чудовищ, скрывавшихся под чародейской башней.

Ежи выпрямился и прислушался. Собственное дыхание напугало его и показалось слишком громким. Виски стиснуло, точно клещами.

Нужно было идти дальше, но в какую сторону? Он вытянул руку перед собой и сделал осторожный шаг, пытаясь нащупать стену и содрогаясь от одной только мысли, что рядом с ним в шаге или двух могло скрываться что угодно.

Со звонким пением где-то впереди журчала вода. Неужели? Неужели так легко и быстро Ежи нашёл колдовской источник? Вряд ли он ушёл далеко от входа в подземелье, так неужели подземный ручей протекал так близко к поверхности?

Он замер в нерешительности, в пустоте и мраке, и вдруг пожалел, что чары спали. Без пут ведьмовского морока Ежи снова почувствовал страх и боль, он оказался потерян и слаб. Как мог он один пройти по подземельям без света и проводника?

И тогда некто крепко вцепился в его правое запястье.

Ежи закричал. Он дёрнулся в сторону, поскользнулся и чуть не упал. Его дёрнули наверх, поставили на ноги. Холодные пальцы плотно обвили руку. Жёсткие, как железные прутья, кости, на которых не чувствовалось плоти.

Из груди вырвался стон ужаса. Ежи посмотрел вправо, туда, где стоял неизвестный, но не увидел ничего, ни единого светлого пятнышка.

Он попытался заговорить, но язык не послушался, только всхлипы и стоны сорвались с губ. Ежи снова дёрнул руку, но безуспешно. Он попробовал ещё раз, ещё, пока не зарыдал в голос, и тогда к нему вернулись слова:

– Отпусти, отпусти, Создателем молю, отпусти-и-и-и…

Он упал на колени, правая рука вытянулась вверх, точно в молитве, зажатая в тиски.

Некто, не отпускавший его запястья, молчал. И Ежи оголённой кожей чувствовал нечеловеческий холод.

Некто ждал, а Ежи плакал, сотрясаясь всем телом. Он бросил ведро рядом с собой на землю и свободной рукой нашарил священный сол на груди, а рядом с ним оберег Совиной башни, вытащил их из-под рубашки и выставил перед собой.

– Видишь? Видишь? – повторил он, не зная, мог ли некто разглядеть что-либо в темноте, мог ли он понимать человеческую речь. – Это сол, слепящее всевидящее око, знак Создателя, он оберегает меня от нечистой силы, – жалобно проговорил Ежи.

Неизвестный оставался недвижим, но и хватки не ослабил. Знак Создателя не пугал его.

– А рядом – это оберег совиный, чародейский, – пальцами Ежи провёл по резьбе рисунка, обвёл пальцами птицу. – Чародеи Совиной башни, – пробормотал он зачем-то. – Ты их знаешь?

Пальцы на запястье вдруг вздрогнули, ослабли на короткое мгновение, и большой палец погладил Ежи там, где бился его пульс.

Снова его дёрнули вверх. Ежи подскочил на ноги точно ужаленный и едва удержал равновесие. Глаза широко распахнулись от ужаса, он пошатнулся на ровном месте, качнулся в сторону неизвестного, и ему показалось, что он увидел белое безносое лицо.

Череп.

Мрак стремительно пожрал все краски вокруг, спрятал неизвестного. Костлявая рука потянула вперёд, и против собственной воли Ежи пошёл следом, едва успев схватить ведро.

Воздух в подземельях был тяжёлый, спёртый. Сырость и холод пронизывали насквозь.

Ледяная рука упрямо тянула вперёд, и Ежи послушно шёл, куда его вели. Порой ему становилось так дурно, что он опасался лишиться чувств. Голова гудела, точно по ней ударял кузнечный молот.

Словно издалека Ежи услышал звук собственных шагов, но не сразу, далеко не сразу он понял, что некто ступал совсем беззвучно.

Те твари, что гнались за Ежи вначале, громко шаркали, как древние старухи в поношенных башмаках. А некто крался тише кошки.

Ратиславия, Лисецкое княжество

– Ты же видела источник в Великом лесу?

Золотое озеро, где Дара залечила раны и набралась сил. Тавруй называл свет в водах золотой богиней, но почему-то думалось, что он ошибался. Это было чем-то большим, чем любой бог, которого знала Дара.

– Это сила самой матери-земли. Она питает нас с тобой, она – душа всех навьих тварей. Она поддерживает жизнь во всём вокруг.

Дедушка подбросил хвороста в костёр, и искры взлетели в воздух. В сгущающихся сумерках они казались яркими, как глаза духов.

– Было время, когда источники находились по всей земле, тогда Великий лес простирался на много вёрст. Не было ни Рдзении, ни тем более Ратиславии, всё это был Великий лес, подчинявшийся духам и богам. Но люди научились использовать золотую силу и постепенно осушили один источник за другим. Не то чтобы одни только люди были в этом виноваты…

– А Старшая Сова его хранила? Источник?

Лес вокруг, кажется, услышал их, и вдалеке тревожно пропели птицы. Дара невольно поёжилась, протянула руки к огню. Вокруг костра Дедушка обвёл защитный круг, но тревога в груди не затихала, и казалось, что кто-то подбирался к их стоянке, следил из-за деревьев.

– Совы были волхвами Великого леса, служили ему, как Вороны служат Моране. Они же первыми заключили договор, что в обмен на чародейскую силу раз в несколько поколений будут даровать дитё, которое переродится в нового Хозяина. Но, как ты понимаешь, однажды чародеи Совиной башни нарушили договор.

Всё встало на свои места: и озеро у подножия башни, и домовина в её основании. Дара прежде могла об этом только догадываться, но теперь знала наверняка:

– И тогда Великий лес на месте Совина погиб.

Рдзения, Совин

Ежи скоро перестал считать свои шаги и повороты в чёрной пустоте. Он потерял счёт времени, но и собственная слабость его больше не пугала. Он брёл и брёл. Мысль о смерти стала почти радостной. Она бы прекратила страшный сон наяву. Рана на лбу жгла тупой болью, и Ежи подумал, что если ему повезёт, то он умрёт сам, просто упадёт без чувств и больше не поднимется. Тогда пусть твари подземелий делают с ним что захотят, он уже ничего не почувствует, ничего не испугается.

Но переливом звона и пением льда всё громче журчала вода. Ежи облизнул окровавленные губы. Вода. Подземный ручей. Хотелось сорваться с места и кинуться дальше бегом, сила вдруг вернулась к нему и наполнила всё тело, но некто шёл по-прежнему медленно и никуда не спешил.

А вода звала Ежи, звала вперёд, разбивая мрак подземелий и обещая что-то настоящее. Где он? Где ручей? Как близко? Сколько шагов осталось? Ежи казалось, что журчание стало таким громким, что следующий шаг он сделает уже прямо в воду.

Скоро он и вправду почувствовал, как промокли ноги. Под сапогами захлюпало, и холод стал ещё пронзительнее, ещё тяжелее. Ежи застучал зубами, тело быстро коченело.

И вдруг его отпустили. Пальцы разжались, нырнули в черноту, в никуда. Ежи остался совсем один.

Он закрутил головой удивлённо и настороженно, готовый к тому, что со всех сторон на него набросятся чудовища, вцепятся зубами в ноги и руки, разорвут живот и разгрызут шею, растащат по углам прежде, чем он успеет осознать, что мёртв.

– Назовись…

Голос сотряс тишину, заглушил журчание ручья. Ежи сделал шаг назад и застыл.

Он вслушался напряжённо в звук воды. Ручей протекал рядом, в паре шагов, теперь не осталось никаких сомнений, а голос… человеческий голос. Откуда он донёсся? Ежи не отвечал, и голос тоже молчал так долго, что можно было уже поверить, что он лишь почудился раненому и ослабленному Ежи.

Но снова проревело:

– Назовись.

– Ежи, – робко прошептал юноша, и собственная речь показалась ему чуждой и неправильной, не принадлежавшей этому месту.

Темнота снова замолчала, обдумывая услышанное. Тишину можно было почти потрогать на ощупь, столь вязкой и тяжёлой она стала.

– Что ты носишь в груди и что на груди?

Голос был мужским и тихим, усталым и обессиленным, но звучал громче песни ручья и мыслей Ежи, он заглушал мрак и разгонял страх. Слова походили на старое заклятие, точно начало стиха, что требовало продолжения, но этого сын кухарки знать не мог.

– Э-э-э… У меня есть совиный оберег, – он схватил его правой рукой и снова выставил перед собой, как самую надёжную из защит. – С ним я имею право здесь находиться.

Долгая задумчивая тишина стала ему ответом. Ежи почти позабыл о своём страхе, таким долгим вышло молчание.

– Нет… Ты… другой.

Скрежет и глухой звон влились на мгновение в песню ручья.

– Чужой. Пустой.

– Пусторождённый, – повторил Ежи, точно продолжая разговор со Здиславой.

– Кто дал тебе совиный оберег, пусторождённый? – голос сделался строгим и напомнил вдруг ту манеру, с которой обращались Пресветлые Братья к грешникам, пришедшими молить о прощении.

– Один чародей, он попросил меня отнести оберег в башню и показать кому-нибудь…

– Кто пустил тебя в башню, пусторождённый?

– Никто. Охотники раскопали проход, а я пробрался. Ведьма сказала мне, что с оберегом чудища меня не тронут…

– Проход?

Воздух зазвенел от гнева.

– О чём ты говоришь, пусторождённый?

– Кто ты такой? – вопросом на вопрос ответил ему Ежи. – Почему ты здесь? Ты человек?

– В подземельях Совиной башни нелюдей нет, пусторождённый.

– Но если ты человек, то как живёшь здесь? Здесь же холодно и темно. И поесть нечего…

– Мне давно не нужна пища, пусторождённый.

– Почему?

Голос зазвучал раздражённо и оттого стал вдруг почти человеческим:

– Зачем ты задаёшь столько вопросов, пусторождённый? Зачем ты пришёл? Почему тебя пустили чародеи башни?

– Чародеев давно нет, – нахмурился Ежи.

Он вглядывался во мрак, всё ещё надеясь разглядеть хоть размытые очертания своего собеседника, но ему удалось только уловить серебристое переливание быстрых вод там, где бежал ручей.

– Нет?

– Я пришёл сам, потому что мне нужна чародейская вода. Меня прислала одна ведьма, Здислава, она не из башни.

Зазвенело ржавчиной старое железо.

– Где дети Старшей Совы?

Ежи не сразу сообразил, что речь шла всё так же о чародеях.

– Их нет. Охотники всех убили. Может, кто и спасся, но все они убежали из города.

Он укусил себя за губу от волнения, животный страх за собственную жизнь поблёк, и в груди зародилось нечто странное, сродни сочувствию и жалости к одинокому голосу в темноте подземелий, и он вдруг начал захлёбываться собственными словами:

– Совиную башню давно сожгли, ещё лет двадцать назад. Я её даже не видел никогда… ну, целой. Она потом стояла ещё разрушенная долго, до этой зимы. Охотники решили построить на её месте свою крепость. А чародеев больше нет, совсем нет. То есть мой бывший хозяин чародей, и его ученик тоже, но они почти не колдуют, потому что нельзя. И ещё есть лесная ведьма, но она сбежала из Совина, я даже не знаю куда… Может, она и вовсе мертва.

– Лесная ведьма? – прервал его голос, и разбились вдруг равнодушие и сонливость. – Где она? Где лесная ведьма?

– Ушла.

– Насовсем?

– Я не знаю, – пожал плечами Ежи.

Голос снова долго молчал.

– Зачем ты пришёл, пусторождённый?

– За чародейской водой, – повторил Ежи и приподнял левую руку, показывая темноте ведро. – Она нужна, чтобы спасти ребёнка.

Ручей протекал совсем рядом. Ему нужно было сделать только шаг, набрать полное ведро и бежать без оглядки. Чудища не тронули бы Ежи, только дорогу он вряд ли бы нашёл. Сколько коридоров в подземельях? Сколько поворотов?

– Я разрешу тебе набрать воды, – решил голос. – Но ты будешь должен сослужить мне три службы.

Ежи напрягся в предвкушении недоброго.

– Что я должен сделать?

– Напои меня водой из ручья, пока я не избавлюсь от жажды, – это первая служба. Найди у ручья мёртвую птицу, напои её тоже – это будет вторая. Забери ту птицу с собой, когда будешь уходить, отнеси её лесной ведьме. Это третья твоя служба и последняя.

Ежи облегчённо вздохнул.

Простыми оказались задачи, ожидания были в разы страшнее. На мгновение всё же закралось в душу сомнение. Странной была просьба о мёртвой птице, но не самой страшной. В конце концов, птицу Ежи мог выбросить, как только выбрался бы из подземелья, незнакомец об этом никогда не узнал бы.

Ежи осторожно, ощупывая мысом сапога землю перед собой, подкрался к ручью. Наконец, нога его провалилась ниже, не найдя опоры, промокла ещё сильнее, и юноша опустился на землю, чувствуя, как намокли колени, рукой коснулся воды и сначала умылся сам, смывая кровь с лица. Ледяная вода потекла тонкими каплями за воротник. Защипало лоб, но Ежи старательно промыл рану и напился сам, прежде чем положить ведро на дно мелкого ручейка. Он долго ждал, пока наберётся вода. Голос молчал, не торопил.

От ручья веяло зимней стужей. Задеревенели руки и ноги.

Наконец воды набралось почти с половину ведра, Ежи решил, что этого более чем достаточно для хозяина подземелий, и поднялся.

То ли усталости, то ли от холода, то ли от неизвестных чужих чар мысли замедлили свой бег, ушли тревога и страх.

– Я не вижу, где ты, – произнёс он.

– У стены.

– Говори, чтобы я мог идти на звук.

Ежи поднял ведро и сделал широкий шаг, пытаясь пересечь ручей. Пяткой он угодил в воду, но носком встал на твёрдую землю, перенёс вторую ногу и оказался на другом берегу.

– Я давно не говорил ни с кем, пусторождённый. Порой мне казалось, я забыл человеческую речь. Никто не заговаривал со мной очень давно. Двадцать лет, ты сказал? Я помню, как чародеи ещё приходили сюда, но даже тогда ни один не смел заговорить со мной. Они боялись меня, боялись самих себя. Ведь кто я, если не самая их суть?

– А кто ты? – сорвался поспешный вопрос с губ, и Ежи уже не мог поймать его, сжался в испуге, что получит ответ.

– Тебе нужно моё имя? Но именами не делятся с незнакомцами.

– Почему?

– У имён слишком большая власть над жизнью, разве ты не знал, когда так легко назвался сам? Разве никогда не боялся, что враг подслушает твоё имя и найдёт по нему твою нить?

Ежи растерялся, он даже не понял до конца всё, что сказал голос.

– Почему ты здесь?

– Потому что такова моя судьба. Потому что я сын своей матери и своего отца.

Юноша протянул руку в сторону, коснулся холодной шершавой стены и пошёл на голос, скользя пальцами по стене.

– Здесь есть кто-нибудь ещё?

– Есть мы. Дети и стражи. Первые из детей.

Пальцы задели железный выступ. Ежи вздрогнул и остановился. Он слепо ощупал выступ, оказавшийся крюком, и толстую цепь, что свисала с него.

– Иди, я рядом, – позвал спокойный, тихий голос – ему легко было довериться.

Ежи громко сглотнул и так же шумно выдохнул. Он сделал ещё шаг, касаясь теперь цепи, перебирая пальцами крупные звенья.

Цепь слабо покачнулась, издавая тихий скрипящий звон.

– Я не понимаю, – признался потерянно Ежи. – Не понимаю этого места и тебя.

– Дай мне напиться.

Цепь пересекалась с ещё одной, и ещё, они сплетались между собой в тяжёлый кокон, а под этой грудой железа теплилось нечто живое, дышало тихо и натужно.

– Дай мне напиться, – чужое смрадное дыхание коснулось лица Ежи, и он едва не отпрянул назад, но сдержался, поднял ведро двумя руками. От незнакомца мерзко пахло гнилью и грязью, и к горлу подкатил ком.

Некто, что провёл Ежи по лабиринту, не пах вообще, он был холоден и беззвучен. Хозяин подземелий смердел преотвратно, но дышал, и было в этом что-то нормальное, живое.

– Ближе, ближе, – прошептал голос и вдруг затих, сделав первый глоток. Он пил громко и жадно, вода текла мимо, на пол, под ноги Ежи, а хозяин подземелий всё никак не мог напиться.

Ежи дышал через раз, опасаясь, что его вырвет от отвращения.

– Ещё, – потребовал пленник, когда опустело ведро. – Ещё.

Ежи снова набрал воды и снова нашёл закованного незнакомца. На ощупь Ежи изучил пленника. Руки и ноги его были обездвижены кандалами и прибиты к стене, туловище оплетено цепями, только шеей он и мог пошевелить. Кем он был, почему пленили его чародеи башни? И если он назвал себя человеком, то как выживал в подземельях двадцать лет без чужой помощи? Или так глуп Ежи, раз поверил его словам?

– Ещё, – взмолился пленник, выпив второе ведро. – Ещё.

Тогда Ежи снова набрал воды и снова напоил мужчину, и только после этого хозяин напился вдоволь и успокоился.

– Благодарю тебя, пусторождённый, – заговорил он, и голос его стал звучнее, сильнее. – Благодарю. Теперь напои птицу. Она лежит у моих ног, ты легко найдёшь её.

Ежи неохотно склонился и пошарил рукой по полу. Он вздрогнул, когда дотронулся случайно до босых ледяных ног пленника, и сморщился от отвращения, когда нащупал оперённое небольшое тельце.

– Положи её в ручей. Пусть напьётся, – раздался над его головой голос.

Задержав от отвращения дыхание, Ежи поднял птичье тельце и подбежал к ручью, бросил её в воду. Он успел запомнить, в скольких шагах от стены протекал ручей и насколько он был глубок, поэтому уверенно и легко прошёл в полной темноте чуть выше по течению и омыл руки.

Теперь он мог набрать воды для Венцеславы.

– Достань птицу из воды, – велел голос. – Поднеси её ко мне.

Ежи обернулся назад, в ту сторону, где был прикован пленник, и тяжело вздохнул, понимая, что от этого дела ему никак не отвертеться.

Он вернулся, опустил руки в ледяную воду и стал шарить по дну, пытаясь найти разлагавшуюся птицу. Уж не смыло ли её течением? Резко и горько Ежи пожалел о своей слабости. Если, не дай Создатель, случилось худшее, в темноте Ежи придётся проползти по всему руслу, ощупывая камень за камнем. Как далеко бежал ручей по подземелью? Юношу вдруг охватило отчаянное раздражение, слёзы выступили на глазах.

Пальцами он перебирал склизкие, покрытые мхом и гнилью камни и чувствовал, как леденели пальцы, как всё хуже слушались его собственные руки.

Он не должен был находиться там. Ежи стоило убежать, ему стоило убежать из столицы в тот же день, когда Гжегож разрешил ему выходить на улицу из темницы. Почему он остался?

– Правее, – подсказал голос.

Ежи скользнул рукой в сторону по гладким камням и наткнулся на промокшую птицу. Туша стала тяжелее от воды. Юноша поднёс её хозяину подземелий, хотел положить обратно в ноги.

– Поднеси к моим губам, – приказал голос.

Ежи исполнил, что ему велели, и вздрогнул, почувствовав чужое дыхание на пальцах.

– А теперь иди.

– А птица? – растерялся Ежи.

– Забери с собой, как и обещал, – голос говорил неохотно, точно устав от чужого общества.

Ежи вернулся к ручью, в то место, где оставил ведро. Он положил тушу на землю рядом с собой и проверил, набралось ли достаточно воды. Но как он ни старался, той всё равно было чуть больше половины. Тогда Ежи сложил ладони лодочкой и стал черпать воду понемногу, выливать её в ведро раз за разом, раз за разом. Руки быстро окоченели, сам Ежи продрог всем телом, но продолжал работать, пока вода в ведре не поднялась почти до краёв.

Этого должно было хватить, полное ведро Ежи всё равно вряд ли бы донёс. Неизвестно, что ждало его снаружи.

Но как же он мог выбраться из подземелий? Об этом пленник не сказал ни слова.

– Как мне выйти наружу? – голос Ежи задрожал от страха. – Ты слышишь меня?

Хозяин подземелий молчал.

– Ответь, – взволнованно пропищал Ежи. – Пожалуйста, ответь. Я сам не найду отсюда выход. Я не вижу ничего в темноте и пути не знаю. Ответь.

Воздух взорвался под ногами. Ежи завопил во всё горло и чуть не упал, а что-то большое и шумное взвилось вихрем прямо перед ним. Острые когти впились в плечо, кто-то ударил его в лицо. Ежи попытался отодрать нечто от себя, но только схватил рукой что-то мягкое и… пернатое.

Ежи застыл в ужасе. А птица на его плече тихо по-совиному ухнула.

– Она жива, – пролепетал ошарашенный Ежи. – Жива.

Никто ему не ответил, но на плече точно сидела живая птица, рука Ежи почувствовала тепло, исходившее от крохотного влажного тельца.

Вдруг сова сорвалась с плеча и улетела куда-то вперёд. Послышался шум её крыльев, рассекавших воздух. Ежи поднял ведро одной рукой, погладил раненое плечо другой и перешагнул через ручей.

Сова вернулась к нему, издала громкий звук и снова улетела прочь. Она звала его за собой. Ежи облизнул пересохшие губы и осторожно пошёл вперёд.

– Я умру, пусторождённый, слышишь? – раздался за спиной голос. – Ты покинешь подземелья и башню, ты уйдёшь искать лесную ведьму и отнесёшь ей последнего стража, а я умру. Если тебе вздумается печалиться по мне, то не надо. Я буду рад смерти. Я давно мёртв, как и всё вокруг. Но отдай птицу лесной ведьме, не нарушь эту клятву.

Ежи побоялся задавать вопросы и просто кивнул, когда снова услышал впереди пронзительный птичий зов.

Ратиславия, Лисецкое княжество

Лес затих, и Дара с Дедушкой тоже долго молчали, погружённые в собственные мысли. Приближалась ночь.

– Значит, источник возле башни иссяк?

Дедушка смотрел на огонь не отрываясь. Тени играли на его лице, отчего выражение постоянно менялось и казалось то хмурым, то печальным, то злым.

– Что-то, наверное, осталось. Иначе духи от голода озлобились бы. Я был однажды недалеко от иссякшего источника, там создания Нави особенно жестоки, в них мало осталось разумного, но нельзя их за это винить. Человек, когда пытается выжить, борется за свою жизнь изо всех сил, а духи не могут жить без золотой силы.

– Другой источник? Значит, есть другие, помимо того, что в Великом лесу?

Дедушка поднял голову и посмотрел мимо Дары куда-то в глубину чащи.

– Есть и другие, где-то очень далеко, но в этих землях, где мы с тобой живём, остался всего один, и ты назначена его хранительницей.

– Не хранительницей, – поморщилась Дара. – Меня растили как скотину, только для того, чтобы я родила ребёнка и его принесли в жертву Хозяину.

Тяжело вздохнув, Дедушка опустил голову. Искры костра отражались в его глазах.

– Не подумай, внученька, что мне не жалко тебя или ребёночка. Мне жалко каждую живую душу, каждую травинку, каждого духа, даже бесплотные тени, что бродят вокруг. А все они – тысячи и тысячи – погибнут, если не станет источника. Но перед этим они от отчаяния и злости заберут тысячи человеческих жизней.

Глава 24

Рдзения, Совин

Месяц лютый

Сова вырвалась из подземелий первой и унеслась ввысь, быстро скрывшись из виду. Ежи задрал голову и посмотрел ей вслед, понадеявшись, что странная ожившая птица никогда к нему не вернётся.

Серело затянутое тяжёлыми снежными тучами небо, и не разобрать, что за время наступило: раннее утро или поздний вечер.

Ежи долго опасливо выглядывал из провала, прежде чем выйти наружу. За то время, что он был в подземелье, тела Охотников унесли, а перебитых навьих тварей предали огню. Снег остался багряно-грязным, десятки и десятки чужих следов переплелись в запутанный узор. Смердело палёным мясом, а у берега озера тлел большой костёр.

Ежи вздохнул, набираясь решимости, и выскочил из провала. Вокруг замка было безлюдно, но в чёрных окнах чудились белые лица. Сердце выпрыгивало из груди. Ежи побежал ко входу на кухню, опасаясь, что его заметят из замка или что чёрный вход окажется запертым, но ещё больше страшась выплеснуть воду из ведра.

Вытянутой рукой Ежи толкнул дверь и ворвался внутрь. Кухонные мальчишки вскрикнули от испуга.

– Ты чего носишься?! Чтоб Навь тебя поглотила, – рявкнул повар.

Ежи встал столбом у двери, оглядывая людную кухню. Все, кто собрался там – скребчие и посудомойки, повара и поварята, – уставились на него с ужасом, но постепенно один за одним вернулись к своей работе, и зазвенела посуда, забулькала вода, зашуршали щётки.

Только повар продолжал ждать ответа.

– Так страшно же, – пробормотал Ежи, пожимая плечами. – Вдруг там кто ещё бродит?

– Всем страшно, так чего других пугать? – разозлился повар. – Раз уж нас всех сюда согнали…

– Надо дверь запереть, я сразу так и сказал, – разделывая рыбу, сказал здоровый бородатый мужик.

– А где выходить тогда? Охотники всё заперли, сюда, слава Создателю, пока не добрались. Сейчас мальчишки воду нанесут, тогда и запрём. Сейчас-сейчас наши уже вернутся, – сказал старший повар. – Кстати, а ты кто такой? Не помню тебя, – он снова обратил внимание на Ежи.

– Меня послали за водой для госпожи Венцеславы.

– К ней ещё пускают?

– Ага.

– Хоть без воды бедную Лебёдушку не оставили, – жалостливо сказал один из поварят.

Ежи не решился расспрашивать кухонный люд о положении Венцеславы. Раз уж он назвался её слугой, так должен притворяться, что знал, в какую беду попала госпожа, пока его не было.

– А это… у вас есть что поесть? – спросил он робко у ближайшего поварёнка.

Мальчишка скривил губы и посмотрел на него пронзительно.

– На, – он вытащил из-за пазухи сухарь. – А для Лебёдушки сейчас что получше найду.

Ежи жадно вгрызся в сухарь, живот с восторгом заурчал. Только теперь всё тело его, как и сам Ежи, вспомнили, как давно были последние ужин и сон. Усталость навалилась так резко, что подкосились ноги. Юноша сел прямо на полу, прикрыв глаза и грызя с наслаждением сухарь. Простой хлеб показался Ежи слаще мёда.

– Что, замотали тебя? – посочувствовал вернувшийся паренёк. – На, возьми, скажи госпоже, что все мы, кухонные, на её стороне, только это… припрячь окорок хорошенько, чтобы не засёк кто.

Ежи забрал свёрток, от которого чудесно пахло копчёным окороком, и слюна тут же собралась во рту.

– Спасибо, – прошептал Ежи и выскочил из кухни.

Он прошёл несколько пролётов, когда искушение взяло над ним верх.

Ежи уселся прямо на холодные каменные ступени, прислонился к стене и развернул свёрток. Он откусил зубами, ничуть не задумавшись о том, что должен был отдать окорок Венцеславе. Он ел с невыносимым наслаждением, и каждый кусочек таял во рту, и Ежи за это не было ни капельки не стыдно.

Мысли улетели далеко от замковых стен, всё позабылось, Ежи целиком растворился в этом куске сочного окорока, пахнущего травами и специями, жирного ароматного окорока, от которого в пустом животе сначала стало очень хорошо, а после почти дурно. Жир потёк с губ по подбородку, юноша вытер его рукавом и блаженно вздохнул. Захотелось пить, и тогда впервые Ежи посмотрел на ведро с колдовской водой и застыл, разинув рот.

Чародейская вода была чистой и прозрачной, как слеза. И ничто в ней не напоминало ту золотую силу, что плескалась в фарадальском чуде и которую выпил Милош.

Сердце пропустило удар. Ежи наклонился низко над ведром, вглядываясь в воду, глаза защипало от навернувшихся слёз. Он ошибся. Его обманули. Он проделал весь этот путь напрасно и принёс обычную воду!

От слёз размылось зрение, Ежи всхлипнул, утёр рукавом лицо и высморкался прямо в собственную рубаху. И вдруг золотая искра блеснула на дне, а за ней другая, и ещё одна. Создатель! Это и в самом деле была чародейская вода!

Ежи поднялся на ноги, стряхнул с себя пыль и резво продолжил подниматься по ступеням. Чем ближе становились покои Венцеславы Белозерской, тем сильнее чувствовалась усталость. Наконец он повернул за угол к заветной двери и споткнулся на ровном месте, вода заплескалась в ведре, грозя перелиться через край. У входа во владения князей Белозерских стоял Длугош. Он покосился с презрением на Ежи и бросил с вызовом:

– Чего уставился, щенок?

Губы онемели, мысли спутались. Сердце застучало бешено, так и норовя вырваться из груди. Ежи приготовился бежать прочь, если Длугош сделает хоть шаг навстречу, но тот оставался на месте и смотрел с лёгким презрением и равнодушием, как на незнакомца.

Не найдя в себе сил заговорить, Ежи помотал головой и, наконец, осознал: Длугош его не узнал.

«То должны быть чары Здиславы».

Но даже скажи ему ведьма в лицо, что она околдовала Тихого стража, Ежи не смог бы справиться с душащим страхом.

Медленно, точно виноватый пёс, ожидающий плётки, он подошёл к двери. Ежи ждал, что в любой момент Длугош выхватит нож и всадит ему прямо под рёбра. Он успел представить десяток способов, которыми Длугош мог его убить, но тот продолжал смотреть уже с насмешкой и жалостью.

– Что, белозерская крыса, у вас там все хвосты поджали? – лицо и волосы Длугоша сально блестели, неприятный взгляд пронзал, как острый клинок. – Передавай хозяйке привет. Жду её тут, пусть приходит, коли заскучает по мужскому вниманию.

Ежи хотел размахнуться и вмазать Длугошу ведром по мерзкой морде, но стерпел, постучал в дверь и только тогда с испугом подумал, что если чары Здиславы заставляли его оставаться неузнанным, то охрана Венцеславы тоже могла не признать его и не пустить внутрь.

Но вышло всё наоборот.

– Давно тебя не видел, – стражник чуть нахмурился, но выглядел дружелюбным.

– Я болел, – соврал Ежи.

– А-а-а, – взгляд стражника был рассеянным, мутным, Ежи догадался, что так работали чары Здиславы, и прошёл мимо без страха.

Ему сделалось не по себе от мысли, что несколько месяцев он прожил с Воронами под одной крышей, но ни разу не видел их заклятий и никогда не осознавал, насколько они были сильны. Да что говорить о Воронах? Всю жизнь он провёл рядом со Стжежимиром, но чары бывшего хозяина лечили людские хвори и никогда на памяти Ежи не творили зла. И так вышло, что колдовство почти не касалось Ежи, пока не втянуло в неприятности по самые уши.

– Как там? – спросил стражник, когда Ежи уже почти завернул за угол в коридор, что вёл к господским покоям.

– Все перепуганы. Охотники заперли почти все двери наружу. Я едва пробрался к колодцу.

Мужчина закивал с пониманием.

– Да уж, такое дело… Слава Создателю, что мы в замке, сюда нечисти ходу нет. Храни нас всех Константин-каменолом и Святая Лаодика.

Ежи что-то пробормотал о Создателе и его свете и поспешил дальше, к знакомой двери в лазурно-голубую гостиную.

Ему открыла не Щенсна, а незнакомая молодая девчонка, чуть младше самого Ежи. Она оглядела его недоверчиво, и стало ясно, что чары Здиславы больше не действовали.

– Госпожа Венцеслава меня ждёт, скажи ей, что Ежи пришёл.

Девчонка скривила презрительно губы, точно не доверяя его словам.

– Скажу, – пообещала она и захлопнула дверь.

Когда Ежи ушёл от Венцеславы? Сколько времени прошло? Он лихорадочно пытался вспомнить по порядку все последние события, но мысли путались, как клубок ниток. Помнится, он подслушал разговор Гжегожа и Венцеславы, а после бродил по коридорам замка потерянный, перепуганный. Этой ли ночью всё случилось? Прошлой? Сколько времени он плутал в подземельях?

– Заходи, – приоткрылась дверь, и наружу выглянула служанка. – Ведро оставь!

– Оно нужно, – упрямо сказал Ежи и переступил порог.

– Отдай, куда к госпоже с ведром? – девчонка попыталась выхватить из рук Ежи его драгоценную ношу. Он попятился назад, споткнулся, и вода заволновалась, пара капель брызнули на пол.

– Пошла прочь! – взвизгнул испуганно Ежи. – Прочь!

– Ты куда лезешь, остолоп? – девчонка набычилась, сжала кулаки и, кажется, всерьёз приготовилась драться, когда от камина раздался серебристый голос:

– Пусти его и сама поди прочь.

Девчонка вжала голову в плечи.

– Извини, госпожа, – пролепетала она жалобно и мышкой юркнула мимо Ежи, торопясь убежать подальше.

Ежи не сводил глаз с воды, пока та не успокоилась, и только тогда поднял взгляд.

Венцеслава сидела у камина с вязанием в руках. В комнате было светло, ярко горели свечи, всё дышало теплом. Ежи поставил ведро в углу, подальше от входа и встал у стены, не зная, с чего начать.

Лебёдушка продолжила вязать, ловко работая спицами.

– С тех пор как пропала Агнешка, Щенсна никак не может найти подходящую девушку на замену. Все недостаточно воспитанны или недостаточно сообразительны, – поделилась она так просто и буднично, будто не томилась в осаде, будто за стенами замка её жизни не угрожали чудища, а в самом замке Тихая стража.

«Агнешка…» – имя показалось смутно знакомым. Кажется, однажды ночью в подземельях его произносили Тихие стражи. Так звали служанку, которая докладывала о делах Венцеславы Гжегожу. Служанку, чей труп принёс Толстяк.

– С чем ты пришёл, милый Ежи? Я боялась, что не увижу тебя больше. Вчера поутру Охотники признали моего мужа виновным в сговоре с чародеями, а меня и вовсе ведьмой. Гжегож прислал людей к моим покоям, чтобы сторожили, как дворовые псы, то ли меня от людей, то ли людей от меня. Гжегож Безродный сказал, что ты сбежал из замка и что он велел поймать тебя и привести к нему, – она наконец оторвала взгляд от вязания. – Значит, тебя всё же нашли? И, очевидно, наказали, но пощадили?

Ежи растерянно отёр грязное лицо ладонью, он совсем забыл, в каком виде предстал перед дочерью князя.

– Это не Гжегож. Я его не видел.

– Тогда как тебя пропустили? У дверей стоит человек из Тихой стражи…

– Это… Госпожа Венцеслава, я не просто так пришёл. Я… От кого Тихая стража тебя охраняет?

– От Охотников. После нападения чудищ они решились обвинить меня в колдовстве. Якобы это я зачаровала мужа. Таким образом они выставили Идульфа невиновным и решили обелить своё имя, а заодно избавиться от семьи советника.

Ежи переминался с ноги на ногу и комкал подол драного, вымазанного в грязи и крови тулупа.

Венцеслава медленно убрала в сторону вязание и сложила белые руки на коленях.

– Что это за ведро?

– В нём чародейская вода, – проговорил Ежи. – Я принёс её из городских подземелий, там всё ещё есть источник, который питал озеро у Совиной башни. Он теперь иначе течёт. Под землёй…

– Под землёй?! – глаза девушки расширились от ужаса. – О Ежи, зачем ты туда пошёл? Зачем? Как… как ты выжил?

Она подскочила на ноги, упёрлась руками в подлокотники кресла позади себя и пошатнулась. Живот её вдруг показался пугающе большим для такой тонкой, точно берёзка, девушки. С лица смылись безмятежность и кротость. Губы задрожали.

– Я не понимаю… Я думала, Гжегож тебя прислал… Я ждала, что он убьёт тебя, а ты стоишь здесь живой и говоришь такие страшные вещи… Зачем тебе чародейская вода, Ежи?

– Одна ведьма велела мне её набрать и принести тебе, – Ежи склонил голову, боясь смотреть в глаза Венцеславе. – Она сказала, что так спасёт твоего ребёнка. Что поможет тебе и мне… ты сама рассказывала о первых князьях, помнишь?

– Ведьма? Откуда ты знаком с ведьмой?

– Стжежимир её знал, она приютила нас с Милошем, когда тот был проклят.

– Стжежимир, конечно, – пробормотала Венцеслава и бросила грозный взгляд на Ежи. – И с чего бы ведьме мне помогать? Нет, не отвечай, обожди.

Рука потянулась к столику, тонкие пальцы схватили серебряный колокольчик и чуть не выронили его. Раздался тревожный звон.

Ежи оглянулся на дверь, предчувствуя чьё-то приближение, и та вскоре открылась. На пороге показалась Щенсна. Служанка сразу заметила Ежи, осмотрела его внимательным взглядом и нахмурилась.

– Жив, значит?

– Что тут удивительного?

– Гжегож, говорят, не слишком будет рад тебя видеть, но увидеть всё равно захочет, вот я и удивляюсь, что ты ещё на своих двоих ходишь, – она прикрыла за собой дверь. – С чем пришёл? Защиты просить? Так нас самих впору защищать от Гжегожа Безродного и его шайки, а то и ото всех Охотников Холодной горы.

– Я…

Ежи подавился собственными словами, комом они встали в горле, и горькая обида прошибла до слёз. Он так старался, так желал помочь Венцеславе, всем сердцем, всей душой. Он собственную жизнь поставил под удар, а взамен встретил ледяное равнодушие и упрёки.

– Если ты пришёл и вправду просить о защите, – молвила Венцеслава, – то мне очень жаль, мой милый Ежи, но я не могу ничего для тебя сделать. Гжегож и я заключили договор: он поклялся защищать меня от Охотников и помочь доказать мою невиновность, но он хочет твою голову… я не могу сейчас ставить ему условия, Ежи, – она всхлипнула горько, и лицо её скривилось уродливо, слёзы показались на глазах.

Ежи не знал, что сказать. Он стоял, поверженный и поражённый её горем и своей не долей. Чувства нахлынули и смешались, и он не знал, что больше его поразило – слёзы Венцеславы, забравшие вдруг всю её красоту, или собственное отчаяние.

Снова распахнулась дверь.

– Не плась, девиса, – прошепелявил голос. – Я снаю, как помось твоему горю.

На пороге, обёрнутая в скатерть, как в плащ, стояла Здислава.

Ежи чуть не засмеялся от нелепого её вида.

– Ты кто такая? – грозно спросила Щенсна и прикрыла собой Венцеславу. – Кто тебя пустил?

– На кой мне приглафение? – хмыкнула ведьма. – Оно мне не нусно. Хофу, где хосу.

Венцеслава положила руку на плечо Щенсне и вышла вперёд.

– Лебёдушка моя драгоценная, осторожно, – пробормотала встревоженно служанка, но её госпожа держалась спокойно и властно.

– Кто ты?

– Это Здислава, – встрял в разговор Ежи. – Ведьма из Гняздеца, знакомая господина Стжежимира.

– Из Гняздеца? – нахмурилась Венцеслава. – Я слышала, что колдуны устроили там настоящую резню. Многие Охотники тогда погибли.

– Есть ли тебе дело до Охотников, девиса? – усмехнулась ведьма. – Ведь теперь они и тобой готовы посертвовать.

– Вопрос, почему ты так беспокоишься обо мне?

– Я? Ох нет, вовсе нет.

– Зачем тогда собралась мне помочь? Ежи, ты же говорил об этой женщине? Это она та… ведьма?

– Да.

Ежи переводил взгляд с Венцеславы на Здиславу и не знал, что сказать и что сделать.

– Так зачем ты пришла?

– Помось тебе с твоей бедой, спасти твоё дитятко, – улыбнулась беззубо ведьма. – Ведь этого ты больфе всего фелаефь?

Щенсна подкралась ближе к своей госпоже, заглянула в лицо.

– Драгоценная моя, не слушай эту старую каргу, она тебе уши заговаривает. Не стоит принимать помощь от колдунов и чародеев, сколько раз я тебе повторяла, не доведёт это до добра. Прохвост это Милош чуть до смерти тебя не довёл, мужа твоего в темницу из-за него бросили, тебя, Лебёдушку мою белую, из-за него со свету сжить пытаются.

– Тише, Щенсна, – попросила Венцеслава, вскинула руку вверх, точно бешеную собаку пыталась успокоить. – Дай мне выслушать гостью. Что ты хочешь мне предложить?

Щенсна скорчила недовольное лицо и уставилась с презрением на ведьму. Ежи попятился назад, к стене, чувствуя себя лишним.

Повыше натянув скатерть и скрывая дряблую шею, Здислава прикрыла за собой дверь.

– Я дам тебе исбавление от всех твоих бед – от этого дитя, – старуха подняла толстый палец и ткнула им в выпирающий из-под голубых одеяний живот Венцеславы. – Я помогу тебе родить его на свет, родить фивым и сдоровым, таким, что совесть не будет тебя мусить. Он не умрёт, на том моё слово, и будет сдоровее и сильнее многих.

– Но? – Губы Венцеславы потеряли цвет, взгляд померк.

– Он будет мой. Мой сын не по праву крови, но по праву слова.

Венцеслава стояла ровная, неподвижная, словно каменный столб, а Здислава улыбалась широко и радостно.

– Лебёдушка, сокровище моё, детонька родимая, – запричитала Щенсна. – Как же так, дитятко, кровинушку родимую, да ведьме проклятой в руки? Венцеслава, радость моя, солнце моё ненаглядное, не делай этого, Создателем молю, Константином-каменоломом заклинаю, супругой Лаодикой и дочерью его Макарией, не твори греха.

– А что тогда со мной будет, милая Щенсна? – тихо спросила Венцеслава, взглянув на свою старую служанку. – Что со мной станет, когда Охотники или Тихая стража опять решат обвинить меня в своих бедах? Им нужна жертва, а другой, кроме меня, они найти не в состоянии.

Рука скользнула по животу, огладила его округлость.

– Я же не убиваю его, верно? – помотала она головой. – Он будет жить. Слышишь, старуха, я соглашусь. Вы поселитесь в деревне во владениях моего отца, я буду оплачивать все расходы, мой ребёнок получит образование, достойное князя…

– Нет, девиса, – перебила её Здислава. – Не так. Я саберу ребёнка с собой и унесу туда, где ты нас не найдёф, – слово летело за словом, как щепки под ударом топора. – Ты никогда его не увидиф боле. Ты не даф ему имени, ты не прифмёф его к сердсу. Он будет мой и только мой.

Венцеслава не нашла что сказать. Она вдруг отвела в сторону руку, точно потеряла что-то, и догадливая Щенсна схватила госпожу за эту руку, поцеловала её пальчики.

– Мы придумаем что-нибудь, драгоценная моя, – забормотала служанка. – Что-нибудь да придумаем, как-нибудь выкрутимся. Отец твой к королю пойдёт, защиты попросит. Твой отец – великий человек, не кто-нибудь, а князь, советник Старшей Совы, ему король не откажет…

– Мой муж был великий человек, – проговорила Венцеслава отстранённо. – Но Тихая стража захотела избавиться от Охотников, и вот уже мой муж в темнице, и Создатель знает, казнят его или отправят на рудники Холодной горы, да только никогда ему больше не узнать воли. Я дочь советника Старшей совы, но меня уже месяц держат пленницей в собственном доме, ребёнка моего клеймят позором, как и всю мою семью. Стоило отцу потребовать моего развода с Идульфом, как меня обвинили в колдовстве. Якобы это я помрачила разум мужа и втянула его в сговор с ведьмой. Так как мне спастись, Щенсна? Кто выше Тихой стражи и Охотников? У кого есть хоть какая-то власть, чтобы спасти меня? У моего отца такой власти нет… скоро меня и всю мою семью отправят на эшафот, если я не избавлюсь от этого ребёнка и…

Слёзы потекли по её щекам, но никто не произнёс ни слова, даже старая Щенсна открыла беспомощно рот и закрыла, не издав ни звука.

– Я согласна, – всхлипнула Венцеслава и закивала головой. – Я согласна. Делай что хочешь, только сохрани моему ребёнку жизнь. Слышишь, ведьма? Ты поклялась.

– Я сберегу своё сокровисе, – расплылась в улыбке Здислава. – Сама смерть ему будет не страфна. Веди меня в свою спальню, Лебедь, – потребовала ведьма. – Не стоя фе дитя на свёт рофать.

Щенсна попыталась возразить, но Венцеслава только сказала:

– Выполняй.

И старая служанка неохотно отпустила руку хозяйки, шагнула в сторону, приподняла тяжёлый гобелен и толкнула скрывавшуюся за ним маленькую дверцу, обитую той же тканью, что и стены во всей гостиной. Служанка придержала дверцу, пока все проходили внутрь. Ежи шёл последним, он нёс ведро с водой, и с каждый шагом ему становилась всё тяжелее на сердце.

Старухи шустро работали вместе, точно им не мешали годы. Вместе они расстелили постель. Здислава распалила огонь в камине и достала неожиданно из-за большого шкафа мешочек с травами.

– Откуда он здесь? – с подозрением спросила Щенсна.

– Припрятала всера, – хихикнула Здислава. – Снала, фто пригодятся. Ефи, – прикрикнула она. – Стой в дверях и не пускай никого. Скоро сядет симнее солнце.

Ежи кивнул и опустил тяжёлый засов. Он сел в углу у входа, точно сторожевой пёс, и отвернулся, чтобы не видеть, что творилось в комнате, только иногда пугливо и осторожно, точно подчиняясь чужой воле, он бросал быстрый взгляд на широкую постель посередине спальни.

Венцеславу раздели до исподней рубахи, уложили на кровать, и Здислава долго чем-то поила её, а Щенсна пытала ведьму вопросами о том, чем поила Здислава Лебёдушку, зачем рисовала узоры на её запястьях и животе, какими травами натирала лоб и бёдра, какие знаки чертила на полу углём.

– Девиса, послуфай меня, травы одурманят тебя, ты будеф сопротивляться. Тебя надо связать.

– Возьми мои ленты, Щенсна, – прозвучал бесчувственный голос, и по спине Ежи пробежали мурашки. Это была уже не Венцеслава, не её голос. Что-то умерло, ушло.

– Милая, передумай, пока не поздно.

– Нет, Щенсна, я решила. Я не дам моей семье погибнуть из-за меня. Свяжи мне руки, – сталь зазвенела в воздухе, резким стал всегда нежный голосок. – Крепче. И если я вздумаю вырываться, то держи меня. Ты слышала, что сказала ведьма? Держи меня крепче.

Закрыли окна, и только огонь в камине и свечи теперь освещали комнату. Ежи затрясся то ли от холода, то ли от жара, и перед глазами всё расплылось.

– Но он же маленький ещё, верно? – снова заговорила Венцеслава. – Щенсна рассказывала, дети, рождённые на таком сроке, не могут выжить, они ещё крошечные совсем.

– В моих руках этой носью фиснь и смерть. Мне они подсинятся. Не бойся, Лебедь, не бойся, – сказала Здислава сладко, точно песню пела. – Всё сегодня носью в моей власти.

– Но что, если?.. Нет, подожди, подожди. Я передумала. – Голос её сорвался.

Ежи хотел закрыть уши руками, когда Венцеслава начала плакать, но его неожиданно позвала Щенсна.

– Помоги мне удержать госпожу, – попросила старуха, по лицу её катились крупные, что горох, слёзы. – Хватай за ногу.

Шатаясь, Ежи дошёл до постели. Он не смел поднять взор, чтобы взглянуть на полуобнажённую Венцеславу, увидел только её голую ножку. У него задрожали руки, когда он коснулся тонкой лодыжки. Щенсна встала с другой стороны. Нога дёрнулась, и невольно Ежи посмотрел выше. Рубашка Венцеславы задралась до груди. Ежи опустил в смущении голову и больше не отводил глаз от тонкой ножки в своих руках, от пальцев, поджатых от боли и страха.

Девушка забрыкалась, пытаясь вырваться.

– Дерфите её крепсе. Время подходит, – велела Здислава и отошла к огню.

Ежи потянул Венцеславу за ногу, и она жалобно заплакала.

– Госпожа! – раздался стук в дверь. – Госпожа, всё ли в порядке?

– Поди прочь и вели никому не мешать! – крикнула Щенсна. – Госпожа приболела.

– Пришла весточка от князя Рогволода. Господина отправили в темницу. Король зовёт госпожу Венцеславу к себе. Охотники требуют немедленный суд!

Щенсна и Ежи встретились глазами.

– Утром! Она тяжело больна и придёт утром, – пообещала Щенсна. – Беги за Гжегожем Безродным и вели ему немедленно прийти.

– Что ещё? – пропищал голос из-за двери.

– Пусть приведёт лекаря, – прошептал Ежи.

Служанка уставилась на него в недоумении, по лбу её тёк пот. Ежи сам не понимал, как он до этого додумался, но вдруг мысли его прояснились и стали на удивление чёткими:

– Пусть все решат, что Венцеслава сбросила ребёнка от переживаний. Все должны знать, что к ней приходил лекарь, он должен увидеть мёртвого ребёнка.

– И позови лекаря, – громко сказала Щенсна. – Госпоже дурно.

Топот ног быстро стих вдалеке.

Здислава отошла от огня, держа в руках раскалённый нож. Щенсна нахмурилась.

– Это ещё зачем?

– А как ты достанеф дитя ис срева? – усмехнулась ведьма и подула на клинок. Алый цвет потускнел, побледнел в одно мгновение.

– Дерсите её, – повторила Щенсна и одной рукой вытащила из своего мешочка щепотку перемолотых в порошок трав.

Ведьма подошла к изголовью и взглянула Венцеславе в лицо.

– Создатель, прости меня, прости, – сорвался шёпот с девичьих губ.

– Нет твоего Сосдателя, – ведьма дунула на ладонь, и травяная труха полетела девушке в лицо, забилась в ноздри, и Венцеслава зачихала сначала отчаянно, а после всё тише и тише. Голова её опустилась безвольно на подушку, но глаза остались открытыми.

Здислава залезла на перину, огладила живот мозолистой рукой, плюнула на него и растёрла слюну, приговаривая что-то себе под нос. Лезвие ножа коснулось кожи, и показалась первая кровь.

Ежи поймал себя на том, что смотрел на вздымающийся живот Венцеславы и не мог оторвать глаз, хотя его мутило от страха и отвращения.

– Опусти глаза, бесстыдник! – рявкнула Щенсна. – Не смей, не смей! – злость отчаянная и горькая разрывала старуху, и она рада была выместить её на юноше.

– Отпускайте, она не вырвется больфе, – бросила через плечо Здислава.

Тут же Ежи отскочил в сторону, забился обратно в угол у двери. Он прижал ноги к груди и обнял себя, пытаясь согреться и успокоиться. Отчего в спальне стало так холодно, если горел камин? Почему было так темно? Почему?

Почему?!

В беспамятстве Ежи просидел долго, не видя и не слыша ничего вокруг, пока Щенсна не потрясла его за плечо.

– Открой дверь, дубина, – потребовала она.

Ежи подскочил на ноги и огляделся потерянно по сторонам, заметил Венцеславу на окровавленной постели, свёрток у её головы, служанку Щенсну и прогоревший камин. Здислава исчезла.

– Открой дверь, – зашипела яростно Щенсна.

Ежи наконец смог сообразить, что от него требовали, и поднял засов. В дверях стоял незнакомый беловолосый мужчина в дорогой одежде.

– Господин королевский целитель, не дождались мы вас, – залепетала жалобно старая служанка. – Госпожа Венцеслава услышала вести об отце и завтрашнем суде и от горя скинула ребёночка… Ох, господин целитель, какое горе! Какое горе!

Щенсна зарыдала искренне и горько, всем сердцем оплакивая свою хозяйку и ребёнка, и слёзы её были как никогда к месту.

Новый королевский целитель, которого раньше Ежи никогда не встречал, долго осматривал Венцеславу, и всё это время Щенсна не отходила от него ни на шаг. Лойтурский целитель обтёр виски девушки одним раствором и напоил её другим, осмотрел срамные части тела, и сердце у Ежи замерло, когда лойтурец откинул покрывало с Венцеславы, ожидая, что свежий надрез на животе раскроет их обман.

Но кожа девушки оказалась удивительно гладкой, и ничто не могло вызвать подозрений.

На ребёнка целитель бросил короткий взгляд, не проявил к нему ровно никакого интереса, только посоветовал дать мёртворождённому пресветлое имя, прежде чем хоронить.

– Если, конечно, учитывая все обстоятельства, Пресветлый Отец вообще согласится на церемонию, – высокомерно заявил лойтурец. – Про это дитя слишком много злых слухов.

– На то они и слухи, – фыркнула оскорблённая Щенсна. – Чтобы злые языки их распускали о моей Лебёдушке. Ничего из этого не правда! Это невинное дитя, зачатое в законном браке. Это доброе и чистое дитя, которое из-за злых людей пострадало.

Лойтурец повёл бровью, но ничего больше не сказал. Наконец он ушёл, Ежи закрыл за ним и опустил засов. Тогда отворилась потайная дверца, а из-за неё вышла Здислава, одетая уже в серое шерстяное платье.

– Что ф, – произнесла ведьма. – Неси ведро с золотой водой, Ефи.

Глава 25

Степи

Месяц лютый

– Ты не знаешь степи, княжич.

Ветер дул в лицо, щёки покрылись коркой, даже улыбаться было больно, но и причины улыбаться остались далеко позади.

– Местные народы не любят чужаков, не любят друг друга, но только вместе они могут выжить, благодаря этому вольные города и стоят.

Вдалеке, там, где на юго-западе темнели горы, раздался вой, его разнёс по степи пронзительный ветер. Кто это выл? Зверь? Человек? Дух? Вячко ниже натянул шапку на уши, покрепче привязал мешок с зерном к седлу и погладил Заката по шее. Конь выглядел встревоженным.

– Посмотри, княжич, видишь самую высокую гору? Да, ту, где светятся огни, их видно всегда, даже в самый туманный день. Это гора когда-то дышала пламенем, – в глазах Вторака засверкали искры, он потёр старое клеймо, огладил месяц и звёзды, выжженные на лбу. – Когда Создатель проклял детей Аберу-Окиа, богиня разгневалась и в отчаянии своём разбудила пламя в горе. Тогда огонь затопил всё вокруг. Иногда гора до сих пор выбрасывает пепел.

Снег местами был чёрным от сажи. Чем дальше они уходили на юг, тем безжизненнее выглядела степь. Севернее, ближе к ратиславским землям, даже сквозь снег пробивалась жёлтая трава, местные выносливые кони выкапывали её копытами, и кочующие степняки пасли лошадей и оленей, но ближе к морю жизнь утекала с берегов реки.

– С тех пор степи умерли и уже не могут возродиться, духи озлобились. Они не похожи ни на одного духа, что ты мог повстречать в Ратиславии, – Вторак развязал свой мешок, достал пучок полыни и привязал к своему седлу, другой пучок закрепил на сбруе лошади Вячко. – Простых трав и заклятий обычно достаточно, чтобы их отпугнуть. Местные привыкли защищаться от духов, но встречаются такие, с которыми может совладать только чародей.

– Хорошо, что ты с нами.

– Я не так силён, как Неждана, – помотал головой Вторак. – Но свою работу постараюсь выполнить на совесть. Верно, такова моя доля: прожить годы в рабстве, чтобы научиться бороться с духами степей и защитить тебя, княжич, – он посмотрел ему в глаза, и Вячко почувствовал оторопь. Бывший раб смахнул слёзы с глаз. – Прости, княжич. Я… Я правда так думаю. Я благодарен тебе, что ты отрубил мою руку. Я благодарен, что ты взял меня в плен, ведь если бы не это, я бы до сих пор был безвольным рабом.

– Скорее всего, ты бы умер, – если бы заклятие со Вторака снять не получилось, его бы казнили за покушение на Ярополка.

– Этого я не боюсь, княжич, – печально улыбнулся чародей. – Куда страшнее жить до самой смерти безвольной куклой, а я теперь умру свободным человеком. Может, ты посчитаешь меня старым дураком, но я верю, что богиня-пряха послала меня к тебе на помощь. Да, я пришёл как враг, но не по собственному желанию. А останусь я тебе навеки другом и сделаю всё, чтобы ты освободил других, таких же, как я, рабов и вернулся домой живым и невредимым. Если ты вызволишь их из-под власти жрецов Аберу-Окиа, то познаешь нашу безграничную благодарность.

Никто, кроме Вячко, не слышал его слов, их срывал и тут же уносил прочь свирепый степной ветер, но Вторак всё равно засмущался и отошёл. Он привязал пучки полыни к лошади каждого дружинника.

В степи редко встречались духи, мало кто решался приблизиться к многолюдному обозу, и опасаться нечисти стоило путникам, которые отправились в одиночку или не владели чарами. Кочевники научились защищать свои жилища и стада: они привязывали колокольчики, чей звон отгонял злых духов, украшали жилища и животных лентами, на которых были вышиты обережные заклятия, и выставляли у входа в свои передвижные дома идолов из шерсти и кожи – хранителей рода.

Вдали от огненной горы, вдали от моря и Дузукалана духи не были так опасны. Одинокие и потерянные, они бродили в поисках жертвы и нападали на караваны, утаскивали только самых слабых людей и зверей.

Там, где однажды гора затопила огнём землю, там, где возвышались стены города, полного людей, алчных до крови тварей Нави было в разы больше.

– Получается, в Дузукалане тоже есть Охотники? – спросил Горазд, когда Вторак привязал пучок полыни к его седлу.

– Почему ты так решил?

– Они умеют строить городские стены так, что внутрь не проникнут духи.

– Не знаю, как это делают Охотники, – пожал плечами Вторак. – Дузукалан, как и все другие вольные города, защищаем мы, чародеи.

Синир потушил костёр, они быстро собрали вещи. Привал закончился. Пока короткий зимний день не умер, нужно было двигаться дальше. У них в запасе оставалось несколько лучин до наступления ночи.

Вторак научил дружинников, как передвигаться дальше по степи: править коней рядом по двое, следовать парами друг за другом так, чтобы один всадник наблюдал за другим.

Вторак и Вячко замыкали цепочку.

– Остальные смогут увидеть некоторых из духов, если те нападут спереди. Во время охоты нечисть часто перестаёт быть осторожной и не скрывается, – пояснил Вторак. – Но только я почую, если духи подберутся со спины. А тебя, княжич, я лучше защищу, пока ты рядом.

– А я думал, что мне придётся тебя защищать, – слегка улыбнулся Вячко и коснулся крыльев совы на рукояти своего меча. Дедово оружие уже не раз доказало, что было полезно против чародеев. Быть может, оно могло остановить и нечистую силу.

С багровеющего запада ветер принёс пыль и пепел. Вячко поёжился от холода. Конь споткнулся о кочку. Земля вокруг была окаменевшей, промёрзшей, покрытой трещинами. Даже на заснеженной дороге до Лисецка Вячко не мёрз так сильно, как в степи.

Вторак вдруг громко вдохнул.

– Соль, – прошептал он, облизав потрескавшиеся губы. – Кажется, я чувствую море, хотя до него ещё далеко.

Втянув воздух, Вячко только пожал плечами. Он никогда не видел моря.

– Какое оно?

– Бескрайнее, манящее, как… как свобода. Мне только несколько раз удалось увидеть море, хотя я прожил на его берегу почти два десятка лет: – Вторак смотрел вперёд, сцепив в руках поводья. В седле он держался неуверенно. – Но каждый раз, когда нас выпускали на улицу, я чувствовал его запах. Этот запах я никогда не забуду. Он снится мне и теперь.

Быть может, Вторак и в ратиславских лесах чувствовал запах моря? Как он сказал? Соль? Вячко попытался представить, как пах родной дом, и тут же пожалел об этом. Его дом пах полевыми цветами, речной водой, потом, страстью, воском и мыльным корнем. Его дом гнил в могиле вместе с Добравой.

Они двигались вдоль берега реки дальше на юг. Кони шли медленнее, спотыкались, и чем ближе подкрадывалась ночь, тем громче слышался вой.

– Кто это? Волки?

Долго Вторак не отвечал и вглядывался в тёмные горы. Низкие тучи закрывали солнце, и в сумерках было плохо видно горизонт.

– Нет, духи.

– Кто именно?

– Отсюда не разглядеть, но они быстро двигаются. Княжич, – ветер сорвал с головы Вторака платок, который он повязывал вместо шапки, как это делали все южане. Платок точно знамя взвился за его спиной, но чародей не обратил на это внимания. – Нам лучше поспешить и, если лёд достаточно крепкий, пересечь реку.

Дважды повторять не стоило.

– Пришпорьте коней! Рядом твари Нави! – выкрикнул Вячко, и Горазд первым пустил коня вперёд, рядом с ним ехал Синир.

Ночь кралась с востока, тянулась длинными лапами, пытаясь схватить коней за копыта. Животные с трудом передвигались по изрезанной трещинами земле.

Вой. Он прозвучал ближе.

«Почему Вторак боится? Он же повесил полынь на каждого коня. Он же чародей и может защитить нас от духов».

Снег и пепел летели в глаза, по щекам текли слёзы, ветер кусал лицо, и щёки горели от жара, от слёз, от холода. Вячко крепче сжал бёдрами бока Заката, чувствуя, как те расширялись от дыхания.

Поможет ли меч от тварей Нави?

Сколько Вячко ни всматривался в степь на юго-западе, не мог разглядеть того, что так напугало Вторака. Ничего, даже зверей, не было видно. Степи казались безжизненными.

– Вижу дым! – донёсся спереди голос Синира.

На другом берегу реки показались очертания человеческого жилища. Кажется, степняки разбили стоянку.

– Нужно перейти реку! – прокричал Вторак так, чтобы все услышали, и вдруг вскрикнул, едва не свалившись с лошади. Вячко схватил его за платок, потянул. Чародей удержался в седле.

– Мы приведём духов за собой!

– Они вряд ли пересекут реку. И жилища хорошо защищены.

Жилища, но не животные. Вячко смог разглядеть тёмное движущееся пятно на соседнем берегу. Стадо двигалось вдоль реки. Вряд ли его хозяева обрадуются, если духи разорвут лошадей.

– Они лучше нас защищены. – Вторак склонился к голове своего коня, обнял за шею, изо всех сил пытаясь удержаться. – Они привыкли.

Быть может, чародей ошибся, быть может, духи были не так опасны.

– Двигайтесь ближе к реке. Ищите брод или крепкий лёд! – велел Вячко.

Нужно сначала было узнать, кто их преследовал. Возможно, стоило дать тварям бой, прогнать их силой или запугать издалека. Но если не выйдет, придётся бежать.

Кони двигались по краю берега.

– Лёд слишком хрупкий, – оценил издалека Синир. – Провалимся.

Река Нижа в этом месте была широкой. Она поглотила воды Хвостика и растеклась на несколько вёрст. В Ратиславии в это время по льду ездили на санях, но в степи нельзя было быть ни в чём уверенным.

Ближе раздался вой, голодный и злой. Вой был нечеловеческий – резкий, режущий, скрипучий и полный бессердечной злобы. Конь под Вячко испуганно взвизгнул.

– Тише, – княжич успокаивающе погладил Заката по шее, хотя от криков степных духов у Вячко волосы встали дыбом.

Тьма вокруг была густой, и свет будто кто-то украл. Ночь опустилась на степи.

Вторак достал из-за пазухи хрусталь, и тот засветился голубым. Лицом чародей стал походить на покойника.

– Дальше, – прохрипел он. – Нужно добраться до островов. – Он вытянул руку с хрусталём, конь под Втораком споткнулся, и тот снова чуть не выпал из седла.

Прямо посреди реки тянулась цепочка островов, они были небольшие, вряд ли смогли бы уместить всех всадников, но рассыпались по реке от левого до правого берегов.

– Лёд хрупкий, – возразил Вячко.

– Я помогу.

Снег, песок и пепел взвивались под копытами коней. В ушах стучала дробь погони, а духи выли уже ближе. Вячко попытался сосчитать их по голосам и потерялся в эхе, кружившем вокруг. Ветер, будто назло, плясал в хороводе, путал, разносил звуки во все стороны, и казалось, будто духи кричали прямо за спиной.

Несколько раз Вячко обернулся. Твари уже рядом? Нет, никого. Свет хрусталя прорезал сумерки, вокруг по-прежнему была только безжизненная степь.

Коней остановили у самого берега. Вячко и Вторак спешились, остальные дружинники остались верхом, кони под ними беспокойно топтались. Животные чувствовали опасность, раздували ноздри, хрипели тревожно. Княжич оголил меч.

Лёд сковал берега, но ближе к середине реки тёмная вода разбивала его и уносила осколки вперёд. Чародей стянул рукавицу со здоровой руки.

– Я смогу сделать лёд крепче на время, чтобы мы перешли реку, но мне нужна сила, чтобы сотворить заклятие. – Он опустил голову, глядя себе под ноги. – Кто-нибудь из вас… готов поделиться со мной силой?

Дружинники переглянулись между собой, и все обернулись к Вячко, но не произнесли ни слова.

– Это опасно для жизни?

– Я не возьму слишком много, – робко произнёс Вторак. – Не так много, чтобы подвергнуть жизнь опасности, но достаточно, чтобы ослабнуть на время. Ничего непоправимого: отдых и сон быстро вернут силы.

– Я готов, – Синир выглядел бледнее обычного. – Возьми меня, я моложе остальных и сильнее.

– Я моложе тебя, – возразил Вячко.

– И я не так важен. – Скренорец спешился, зачем-то подвязал волосы шнурком, точно собрался в бой. – Что нужно делать?

В одно мгновение Вторак переменился, заговорил равнодушно и деловито:

– Пусть кто-нибудь повезёт тебя в седле. Ты почти наверняка потеряешь сознание.

– Так не пойдёт, – нахмурился Горазд. – Откуда нам знать, что ты не убьёшь его?

– Зачем мне его убивать?

В свете голубого хрусталя Синир казался особенно бледным. Вячко никогда не видел его таким взволнованным.

– Аргх! – уже не вой – рычание раздалось в стороне, и что-то мелькнуло в сумраке.

– А, леший с ним! – воскликнул Синир. – Бери мою силу, давай быстрее, – он задрал рукав и протянул руку. – Давай. – Он выхватил скрамасакс, протянул, чтобы Вторак смог порезать его запястье.

– Мне не нужна твоя кровь, – спокойно помотал головой чародей.

Склонив голову набок, он посмотрел удивительно спокойно на Синира и вдруг взмахнул рукой, повёл пальцами, и скренорец упал на землю. Вячко заморгал: ему показалось, что светящаяся молния, точно тонкая нить, протянулась от Синира к Втораку.

Что-то мелькнуло в темноте. Совсем близко. Вячко крепче схватился за рукоять меча, оглянулся, чтобы проверить, в порядке ли Синир. Горазд и Зуй затащили товарища в седло.

– Вячко, что там? – рядом встал Завид. – Я слышу их, но ничего не вижу.

– Я тоже, – губы пересохли, Вячко облизнулся. – Но Вторак видел духов. Они где-то рядом.

Завид достал топор.

– Иди лучше с остальными. Твоё оружие вряд ли возьмёт этих тварей.

– Ага, мне рассказывали, что ты творишь этим мечом. Но всё-таки…

Сквозь тьму вдруг стали видны мигающие огоньки. Они приближались стремительно, мелькали, менялись местами. До ушей донёсся звериный хрип.

– Всё-таки вдвоём лучше, – Завид громко сглотнул. – Никогда не сталкивался с этими тварями. Создатель миловал…

Вячко прищурился, но хрусталь остался в руках Вторака позади. Твари Нави умели скрываться от людских глаз, лишь некоторые из них, те, что были крепче привязаны к земле, оставались заметны. Быть может, эти тоже являлись бесплотными тенями? Вячко прикрыл глаза, вздохнул глубоко, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Прислушался.

Где они?

Хрип вырывался из звериных пастей. Когтистые лапы разрывали снег. Вячко почувствовал, как дрожала земля. Твари были большими, тяжёлыми.

Рядом.

Он вылетел вперёд, замахнулся мечом наугад, прочертил круг. Визг. Он задел одного. Вячко закрутился на месте, размахивая мечом. Круг. Мелькнул голубой свет хрусталя, из темноты вынырнула морда здоровой собаки. Клинок ударил ей в шею. Вячко в спину вонзились когти. Снова разворот. Тьма. Удар вслепую. Удар, ещё. Княжич вырвался из когтей, обернулся.

Свет хрусталя был далеко, и Вячко мог видеть только тени тварей. Четверо? Шестеро?

Они кружили, заставляли Вячко пятиться назад, дальше от берега, от товарищей.

– Хун мяхан, – оскалились псы. – Хун мяхан.

Больше они не рычали по-звериному, не выли, не хрипели. Они говорили, говорили по-человечьи, пусть и на чужом языке. Одна из тварей поднялась на задние лапы, она оказалась огромной, выше Вячко на две головы.

– Мях-хан, – неожиданно мягко, почти ласково прошептала тварь. Глаза её светились золотом.

Кровь заледенела. Всё вокруг замерло, пропали звуки. Вячко едва не выронил меч.

– А-а-а!

Вспыхнул огонь.

– Шварк!

Пламенник рассёк темноту, ударил по спине одной из тварей. Шерсть загорелась. Раздался визг. Тварь опустилась на лапы, побежала к реке, пища по-собачьи.

– Вячко, бей! – заревел Завид.

Он размахивал пламенником из стороны в сторону, ударил раз, другой. Твари боялись огня, щурились, визжали, и в них не осталось ничего человеческого. Вячко ударил, рассёк псине спину. Она зарычала, оглянулась, прожигая взглядом, распахнула огромную пасть, и Завид впихнул пламенник прямо в неё.

Вячко не терял больше времени. Он бил без жалости, рубил, как мясник. Можно ли убить духа? Можно ли победить? Кровь тварей смердела, от неё стали липкими руки. Меч застрял в одной из тварей, Вячко дёргал, дёргал, пытаясь отсечь голову. Наконец, она покатилась по земле.

Пахло палёной шерстью. Визжали собаки в стороне.

Пламенник потух.

Вячко и Зуй долго стояли на одном месте, пытаясь отдышаться. Палёная шерсть. Горелая плоть. К горлу подступил ком.

Тени заплясали на лице Зуя. Вячко прищурился, наблюдая, как к ним приблизился Горазд с новым пламенником в руке.

– Всех перебили?

– Кто-то сбежал, – проговорил с трудом Вячко.

Наконец он посмотрел себе под ноги, где лежали разрубленные твари. Ни шерсти, ни звериных ушей. Человеческие руки, человеческие головы.

– Сука, – Завид согнулся пополам, его вырвало прямо на расчленённое тело.

Вячко отвернулся, поспешил прочь, к реке. Вдох. Выдох. Он схватился за горло, развязал завязки на шее. Глубокий вдох. Ещё. Ещё. Голова кружилась, в глазах темнело. Светил голубым хрусталь Вторака, но в глазах у Вячко плясали чёрные точки.

Он убил людей. Или чудовищ? Что это за твари?

– Там…

– Не время сейчас, княжич, – перебил его Вторак. – Они ещё вернутся. Нужно скорее перейти реку.

У самой воды лежал обнажённый человек, не шевелился. От тела поднимался дым, кожа была чёрной. Вячко старательно отвёл взгляд, взял в руку поводья Заката. Животное беспокоилось, приплясывало, отбивая копытами тревожную песенку.

– Тише, – Вячко погладил коня по морде. – Всё хорошо, – повторял он и сам медленно начинал в это верить.

Было слишком темно даже при свете хрусталя, он не сразу сообразил, почему так спокойно ступил на лёд Зуй. Он повёл за собой двух коней, на одном из них лежал Синир, руки его свисали по бокам.

Следуя за остальными, Вячко недоверчиво смотрел себе под ноги. Лёд на реке был тонкий, он точно видел перед нападением навьих тварей. Но теперь…

От левого берега Нижи к правому, от одного островка на реке к другому пролегла ровная ледяная дорога. Вторак справился.

– Как долго лёд продержится?!

– Лучше поторопиться.

– Тогда идём быстрее! Завид, не стой на месте, – воскликнул Вячко, пытаясь перекричать ветер, и собственный голос показался ему чужим. Он сам ещё не мог говорить, не мог задавать такие простые вопросы, он ещё остался на берегу и видел перед собой не лёд, а разрубленные тела.

Вячко убивал не раз. Он убивал и диких зверей, и людей. Но никогда он не резал людей так же беспощадно, как зверей. Никогда звери не оказывались на деле людьми.

– Люди! – послышался возглас, и тут же голос испуганно добавил тише: – Это точно люди?

– Точно, – заверил Вторак. – Будьте вежливы. Нужно попроситься на ночлег.

На том берегу горели огни. Вячко прищурился, но разглядел только высокую тень юрты и несколько силуэтов, беспокойно бродящих по берегу. Когда они приблизились, послышались крики. Кричали на незнакомом языке, Вячко не понял ни слова, но Вторак ответил уверенно. Он вышел вперёд остальных, остановился, вскинув руки к небу.

Они остановились недалеко от берега. Слышно было, как лёд трещал под копытами. Чары теряли свою силу, вода пробивалась наружу. Нельзя было медлить.

– Вторак, – позвал Вячко, но чародей не повернул головы. – Вторак, нужно идти.

Медленно колдун опустился на колени.

– Вторак! – окликнул сердито Вячко.

И вдруг чародей запел. Звук исходил откуда-то из глубины его глотки, он то срывался на стоны, то звенел, как колокольчик, то плакал, то смеялся, то бил хлёсткими, грубыми, как удары плети, звуками, то ласкал нежнее, чем слова любимой девушки.

И ночь кружила вокруг, и звёзды показались из-за облаков, и лёд под ногами заблестел, словно тысячи камней из княжеской казны. Ветер затих, прислушавшись к песне, а люди на том берегу опустились на колени и запели вместе со Втораком.

– Что за…

– Тише, – перебил Зуя Вячко.

Он не понимал слов, он не был уверен, что у песни вовсе были слова, но почему-то понял, о чём могли говорить ночью путники в заснеженной степи. Им светили звёзды, за ними приглядывала луна. Она коснулась бледными лучами жилища степняков, даря своё благословение.

Это была молитва, что прославляла Луну и Звёзды – Аберу-Окиа. Не только Вячко догадался о значении песни, остальные дружинники напряглись, переглядываясь тревожно. Зуй осенил себя священным знамением, Завид сплюнул через левое плечо, но, к счастью, в темноте хозяева стоянки этого не заметили.

Когда песня затихла, Вторак пошёл дальше без опаски, и дружинники последовали за ним. Лёд выдержал.

У большой юрты стояли двое молодых мужчин. Звенели бубенцы на столбиках, вбитых в промёрзлую землю. Фырчали беспокойно лошади в стороне. Вторак послужил толмачём: он попросился на ночлег, пообещал в уплату зерно и соль. Хозяева бегло оглядели их коней, остались ими недовольны и не стали просить ни о чём большем.

– Мы можем остановиться на ночь, – перевёл Вторак и добавил уже от себя: – Будьте вежливы с хозяевами: не отказывайтесь от угощения, не оскорбляйте ликов предков. – Он махнул рукой в сторону двух идолов у входа в юрту.

Хозяин поклонился гостям, гости поклонились ему в ответ. Горазд отвязал мешки с зерном и солью и передал хозяину. Один из мужчин приподнял край шкуры, пропуская дружинников внутрь. Первыми вошли Горазд и Завид, занесли Синира, за ним поспешили Вторак и Зуй. Вячко оглянулся. В свете луны стало видно, что лёд на реке потрескался, поплыл. На соседнем берегу метались тени, выли зло и отчаянно, оплакивали своих погибших и проклинали убийц. Перебраться через реку, судя по всему, духи не могли.

Вячко пригнул голову, проходя в юрту. За время пути ему дважды уже пришлось ночевать в жилище степняков. Это мало чем отличалось от тех, что он видел прежде: посередине располагался очаг, у стен одна за другой находились лежанки, а столбы, на которых держалась крыша, были украшены знаками. Вячко выучил их значение ещё на Мёртвых болотах: по ним определяли время.

От очага тянулись такие запахи, что во рту сразу собралась слюна. У огня сидели две женщины, младшая из них помешивала варево в большом казане. Они покосились на гостей с опаской. Вячко первым снял шапку, поклонился, его товарищи последовали примеру. Молодой хозяин юрты взмахнул руками, показывая, куда положить Синира, и его разместили на лежанке под знаком собаки, укрыли тёплыми шкурами. Рядом, спрятанный под покрывалами, кто-то спал.

Старшая из женщин поднялась, и бубенцы на её одежде тихо зазвенели. Хозяйка заглянула Синиру в лицо и покосилась с опаской на Вторака.

«Неужели всё поняла?»

Да, во Втораке несложно было узнать чародея: на его лбу навсегда остались знаки Звёзд и Луны, знак раба-колдуна. Но всё же не каждый человек мог догадаться, что именно случилось с Синиром.

Хозяин снова замахал руками, подзывая гостей в сторону. Их усадили на северную часть юрты. Места за низким столом для всех не хватило, и мужчины взяли миски с ужином в руки. Ели тоже молча, не нарушая тихого шёпота очага. Старшая женщина хлопотала над Синиром, за ней присматривал Вторак. Младшая из женщин, верно, дочь или жена одного из хозяев, осталась у казана.

– Они поклоняются Тени-Сестре, – тихо проговорил Зуй, когда они закончили есть.

– Как и все в степях.

– И всё же… мне от этого колдовства не по себе. Не думал, что Вторак будет ей молиться.

Вячко нашёл глазами Вторака, тот говорил со старшей женщиной.

– Думаю, он поступил мудро и почтил обычаи хозяев. Они могли испугаться духов и не пустить нас на ночлег. Не думаю, что мы бы выдержали ещё одно столкновение с тварями Нави, а сюда они не войдут, вокруг стоянки много оберегов.

Внутри юрты Вячко стало не по себе. Плясали тени от огня на стенах, и знаки животных будто оживали, шевелили лапами и ушами. Пахло дымом и едой, и люди со смуглой кожей и смоляными волосами говорили на чужом языке. Всё слишком напоминало домик на Мёртвых болотах, слишком напоминало Катшу-Неждану, и Вячко невольно подумал о ней. Зачем она вернулась в Ратиславию? Что позвало её назад?

От стены, где лежал Синир, раздался тихий стон. Дружинники все разом обернулись, но их товарищ спал спокойно. На соседнем лежаке зашевелился под шкурами человек, захныкал по-детски пискляво. Вячко нахмурился. Кто бы ни лежал под шкурами, это был явно не ребёнок – слишком большой, даже огромный, но голос его звучал на удивление тонко.

Хозяева молча переглянулись, и в юрте вдруг стало неспокойно. Тревога была почти осязаемой, и Вячко не мог найти ей объяснение, но его товарищи тоже выглядели встревоженными, они тоже чувствовали неладное, но не могли понять, в чём дело.

Человек зашевелился, переворачиваясь на другой бок.

– Ах, – заплакал он жалобно. – Ах-ах-ахр-р-р! – голос сорвался на рык, и от звука этого кровь застыла в жилах. – Огонь, – вдруг проговорил он по-ратиславски. – Здесь огонь. Молодой и стар-р-рый. Иди ко мне.

Вячко застыл на месте, не в силах оторвать взгляда от тела под шкурами. Так же называла княжича ведьма с Мёртвых болот. Она чувствовала нечто в его крови, нечто, что почувствовал человек под шкурами. Он звал его. Он звал княжича, внука Золотой ведьмы, и Вторака, чародея-раба.

– Иди ко мне, – повторил голос маняще.

Вторак поднялся, осторожно подкрался к соседнему лежаку, оглянулся на хозяйку. Женщина стыдливо опустила взгляд, но не попыталась его остановить. Чародей откинул шкуры, и запахи дыма и мяса перебил жуткий смрад.

Огромный мужчина лежал на боку, смотрел тёмными злыми глазами. Лицо его распухло, кожа посерела, а щёки и лоб были покрыты тёмными пятнами. От него несло мочой и разложением. Как они сразу не почуяли запах? Мужчина был крепко связан, обмотан шкурами и верёвками и походил на огромную гусеницу.

Вторак наклонился, разглядывая его ближе. Связанный растянул синие губы в улыбке.

– Ближе, огонь, ближ-же, – прошипел он. – Я хочу тебя с-себе.

– Что ты такое? – Вячко с трудом разлепил губы.

– Я? – опухшее лицо исказилось, брови поползли вверх. – А ты? Я не помню себя. Ты помнишь с-себя?

– Я…

– Не называй ему своё имя, – перебил Вторак. – Не говори с ним.

Завид вскочил на ноги, вытащил горящую головёшку из огня. Женщины взвизгнули, хозяин юрты выхватил нож из-за пояса.

– Что это за тварь? – воскликнул Завид. – Надо убить её!

– Тихо! – Вторак загородил собой связанного. – Ты прав, это существо нужно убить окончательно, но сначала мы должны выслушать хозяев.

– Убить? – голос твари прозвучал удивлённо. – Зачем меня убить? Я мёртв, – он вдруг весело хихикнул. – Мё-ор-ртв!

Смех сорвался на кашель, кашель на хрип. Огромное тело заворочалось, перекатилось на живот. Клац! Связанный попытался укусить Вторака за ногу, тот едва успел отскочить.

– Что это такое? – Вячко поднялся и неосознанно потянулся к рукояти меча, заставил себя сложить руки на груди, чтобы зря не тревожить хозяев. Степняки настороженно следили за каждым его шагом. Будут ли они охранять эту тварь?

– Бес, – мрачно ответил Вторак. – Местные зовут этого духа шудхером, он вселяется в тело больного и вытесняет душу человека, крадёт его тело.

– Зачем они держат эту мерзость у себя дома? – скривился Зуй.

Вторак обернулся к хозяину, они заговорили на другом языке, и ратиславцам осталось только ждать, когда чародей переведёт смысл сказанного. Бес крутился по земле, извивался, точно уж на раскалённой сковороде, и всё пытался укусить Вторака за ногу. Тот ловко толкнул беса ногой, перевернул лицом вниз.

– Это бывший хозяин юрты, – наконец произнёс Вторак по-ратиславски. – Он заболел несколько седмиц назад, и тогда в него вселился шудхер.

– Я думал, стоянка хорошо защищена.

Вторак перевёл молодому хозяину слова княжича, тот ответил:

– Он болел очень долго, и его жена молилась, чтобы он выжил, она позвала на помощь… кого угодно.

– И что с того?

– Степи её услышали, – Вторак оглядел юрту, точно проверяя, насколько хорошо та была защищена от духов Нави. С улицы доносился звон колокольчиков. Они не смогли остановить гостя, которого хозяева сами пригласили войти. – И тогда шудхер смог войти в тело. Жена сама ему разрешила, так сильно боялась потерять мужа.

– Разрешила? – оживился бес. – Да, разрешила, – он забормотал без остановки, переходил то на ратиславский, то на язык степняков, то, кажется, вовсе на троутоский. – Не отдам. Моё. Моё.

Осторожно Горазд приблизился к бесу, заглянул ему в лицо. Дух Нави с трудом поднял голову, уставился на мужчину злыми чёрными глазами.

– Говоришь, он болел? – хмыкнул Горазд недоверчиво. – Тогда почему распух, как утопленник? Что-то недоговаривают хозяева.

Степняки долго молчали, переглядывались. Старшая женщина заговорила первой, голос её стал низким, скрипучим, и даже не зная языка, можно было ощутить тоску и горе, что пожирали её.

По юрте расползались запахи отложений и гнилой плоти. От вони затошнило. Вячко обошёл юрту по кругу, держась подальше от беса, откинул шкуру на входе, пропуская свежий воздух. Дым от очага потянулся понизу. Тихий звон бубенцов долетел до лежанки шудхера, и тот взвыл, скорчился на полу.

Вторак слушал хозяйку, но глаз не отрывал от беса. С каждым словом лицо чародея становилось всё мрачнее.

– Когда шудхер завладел телом её мужа, – перевёл он наконец, – то они нашли шамана, тот попытался вернуть душу хозяина в тело, но не нашёл её. Она или ушла уже слишком далеко, или её сожрал шудхер.

Стенания оборвались. Тихое безудержное хихиканье вырвалось из груди беса. Он упёрся носом в лежанку, и звук стал приглушённым, но он не замолкал, а всё хихикал и хихикал, повторял что-то на разных языках, и Вячко не мог понять, пока не услышал по-ратиславски:

– Вку-с-сно. Вкус-с-но.

Звенели колокольчики на ветру.

– Тогда они попытались утопить тело, несколько дней держали его головой в реке, но дух не ушёл.

– Может, попробовать сжечь? – предложил Завид.

За порогом юрты клубилась тьма, ночь в степи была долгой, тягучей. Тревожно ржали лошади. Они тоже ощущали близость нечистого духа.

В глубине юрты послышался плач. Женщины – младшая и старшая – обнялись, утешая друг друга, и непонятно было, кто из них плакал.

«Я могла бы стать даже той, кого ты желаешь. Её тело ещё не разложилось», – Вячко услышал голос ведьмы с Мёртвых болот так чётко, будто она стояла у него за спиной.

Катша могла бы принять обличье Добравы, она могла бы носить её лицо, говорить её голосом. На краткое, страшное мгновение Вячко был почти готов согласиться. Отвращение в нём смешалось с такой тоской, что он любым, самым немыслимым способом готов был вернуть Добраву, чтобы только снова увидеть, как она смеётся, услышать её голос, коснуться тёплых губ.

Шудхер хрипел, слюна пузырилась из его рта, а жена бывшего хозяина юрты плакала, закрывая лицо руками. Она тоже не хотела отпускать мужа, тоже молилась о том, чтобы любимый остался с ней.

И это было неправильно.

– Предложи им нашу помощь, – произнёс Вячко. – Мой меч, я думаю, справится с навьим духом. Он не раз уже разрушал чужие чары.

Шудхер вдруг вскинул голову, перевернулся на бок.

– Меч? Мне не стр-раш-шен меч, – прошипел он, но одутловатые щёки затряслись от волнения.

Некоторое время Вторак разговаривал с хозяевами. Женщины заплакали ещё горче, но мужчины наконец опустили оружие.

– Княжич, – позвал Вторак. – Они разрешили тебе упокоить духа навсегда.

Больше бес не шутил. Он почувствовал, что пришёл конец, закрутился на месте.

– Нет. Нет! Моё! Моё!

Зуй и Горазд вытащили его из юрты на берег, Вячко, не медля, достал из ножен меч. Рубить было тяжело, шея мужчины оказалась толстой, как у быка. Бес вырывался, до последнего пытался убежать и вопил, проклинал, проклинал Вячко и весь его род. Княжич не слушал, он рубил. Полилась кровь, густая, едкая, застоявшаяся в мёртвом теле. В нос ударил смрад разложения. Вячко бил и бил, пилил, точно пилой. Бес визжал, кричал, даже когда шея его оказалась наполовину разрублена. И он выл, пока голова наконец целиком не отделилась от тела. Только тогда затихли вопли, закрылись навсегда уже глаза, и на другом берегу снова запели духи, почуяв смерть.

После Вячко долго сидел у реки, отмывал руки и меч от гнилой крови мертвеца. Выше на склоне степняки и ратиславцы вместе выкопали могилу. Вячко старался не смотреть в их сторону, помогать тоже не спешил – помощников было даже больше, чем требовалось.

Нижа, успевшая за остаток ночи разбить лёд, наколдованный Втораком, свирепо бурлила, шумела недовольно и неслась дальше на юг. Вячко почувствовал, как пальцы, опущенные в воду, заледенели, но руки не вынимал.

Где был похоронен его брат? Мечислав погиб в Ниже, выше по течению реки. Город его спалили дотла, но что стало с самим братом? Что стало с его семьёй? Нашёлся ли человек, который закопал его тело в землю, или плоть его сожрали вороны и волки? Всех предков Вячко хоронили на Калиновых холмах, по всем справляли тризну, и только Мечислав остался неприкаянным. Его так и не нашли после сожжения Нижи.

Вячко не смог похоронить Добраву, не простился с отцом, он даже не знал, где нашла вечный покой его мать. Все, кого он любил, пропадали будто бы без следа.

Позади раздался свист, и вдруг разросся гул. Вячко оглянулся и тут же вскочил на ноги. Хозяева юрты сели верхом на лошадей и погнали табун туда, где возвышался новый холм. Животные промчались прямо по свежей могиле.

Ловко степняки держались в сёдлах, направляли табун без всякого труда. Они позволили лошадям пробежать немного дальше, развернули и снова погнали туда, где похоронили своего отца.

Копыта прибивали землю. Раз за разом, раз за разом лошади проносились по свежей могиле, пока она вовсе не сровнялась с землёй, и сложно было теперь узнать, в каком именно месте лежал покойный хозяин юрты.

От него не осталось ничего, кроме памяти потомков.

Степь была бесконечной. Стоял лютый мороз, ветер продувал до самых костей, а солнце слепило, и глаза постоянно слезились от яркого снега.

Лошади гибли от холода, пару пришлось забить самостоятельно, им не хватало корма и сил, чтобы идти дальше. Мешки мужчины перекидывали на себя, тащили на спине, сгибаясь всё ниже к земле под весом и порывами ветра.

Камень, пепел и снег – бескрайние просторы раскинулись вокруг, и не видно было ни души, лишь редкие дикие животные бродили вдалеке, выискивали под обледеневшей коркой траву.

Они шли целыми днями по берегу Нижи, и река разливалась всё шире, всё дальше расходились её берега друг от друга. Незнакомой, чужой казалась Нижа, пугающим выглядел её длинный, убегающий на юг хвост. Все в отряде сделались угрюмыми и молчаливыми, только Зуй ругался по-чёрному, ворчал, не затихая, пока ему не велели заткнуться.

Усталость валила с ног, даже Синир едва справлялся с холодом.

– Всю жизнь до первого снега в рубахе бегал дома, но всё равно такой поганой зимы даже в Ратиславии не встречал.

– На Скреноре уж куда холоднее, – фыркнул в воротник Горазд. – Бывал я там однажды, ещё месяц листопад не закончился, а житья уже никакого не было. Птица на лету замерзала.

– Прямо-таки на лету, – недоверчиво хмыкнул Синир. – У вас в Ратиславии морозы крепче, аж лицо дерёт.

– А на островах ветер и сырость, – упрямо возразил Горазд и заметил с насмешкой: – «У вас». Давно ли ты бывал «у себя» на севере?

– Давно.

Редко и неохотно Синир вспоминал о доме и родных корнях, побледнел давно битый рисунок на его шее и плечах, сгладился резкий скренорский говор.

– Так и не помнишь уже ни хрена, тебя же мальчишкой совсем забрали, – встрял в разговор Зуй. – А я тоже на Скреноре бывал. Ну не на Скреноре, но в городе Снежном, и там на пристани окоченеть за лучину можно.

– А по-любому здесь холоднее выходит, – добавил Горазд.

– Странно это, – произнёс Вячко. – Ведь к югу идём, в Дузукулане, как мне рассказывал учитель, тепло, целый год можно собирать урожай.

– Брехал твой учитель, – решил Зуй. – Только золото из князя тянул, а мозгов тебе не дал.

Вячко толкнул его в бок, отчего Зуй чуть не упал.

– Может, и тянул, – согласился неохотно Вячко. – Но он сам в Дузукалане бывал, когда возвращался с Благословенных островов.

– Не может быть, чтобы целый год рожь всходила, – продолжил рассуждать Зуй. – Если только чародеи не постарались.

– Они же из чародеев силы тянут, вот, может, и заставляют рожь растить круглый год.

– Странные люди эти степняки: молятся Аберу-Окиа, матери всей нечисти и чародеев, а самих чародеев в неволе держат.

Вторак долго молчал, ему сложнее остальных давался переход. Бывший раб оставался по-прежнему слаб, Вячко часто под конец дня тащил его на себе. Колдун быстрее остальных засыпал, неохотнее просыпался, и с каждым днём сильнее вваливались щёки на его бледном лице, а сам Вторак становился немногословнее. Но теперь даже он втянулся в разговор:

– В вольных городах верят, что Аберу-Окиа родила благословенных, почти божественных детей, даровала им свою силу и оставила жить среди обычных людей. Создатель разгневался, что есть среди смертных кто-то близкий ему по могуществу и власти, хотя он создал людей слабыми. Тогда Создатель проклял чародеев, забрал их души и разложил тела. В «Первой и единственной из богов» сказано: «царственный брат проткнул сердца благословлённых детей, и создания промёрзлой пустоши высосали их души, и проникли в плоть, обратили её в прах изнутри».

– Ты наизусть это всё помнишь? – присвистнул Синир.

– Нас заставляли учить, – смущённо пояснил колдун. – Того, кто забывал хоть слово из писания, секли.

Горазд закивал с мрачным видом:

– Меня так же грамоте учили.

– В общем, в вольных городах верят, что дети Аберу-Окиа осквернены Создателем. Поэтому силу их можно использовать – она от Аберу-Окиа, но сами чародеи прокляты. Они и Создателя зовут по-другому. На ратиславском это будет… испепеляющий.

– Как же эти степняки всё исковеркали, – возмутился Горазд. – Всё вывернули наизнанку.

– Они так же говорят про вас, – ещё веселее сказал Вторак. – У каждого своя правда.

– Правда всегда одна, на то она и правда, – хмуро возразил Горазд.

Верно, они бы спорили и дальше, но порыв ветра ударил в лицо и поднял вихрь колючего снега. Вячко натянул на лоб капюшон, согнулся, упёрся ногами в землю. Даже его – высокого, сильного – сдувало порывами, какого же было ослабшему Втораку?

Дальше они шли молча.

В тот день под вечер Закат повалился на землю и больше не встал. Вторак только помотал головой: тратить силу на коня он не мог, сам едва передвигался. Княжичу пришлось перерезать Закату горло и самому содрать шкуру.

– Пригодится, обменяем на еду у кочевников, – посоветовал Вторак.

У Вячко дрожали руки. Старых своих коней он сам всегда хоронил или предавал огню, он прощался с ними, как с верными товарищами. Но теперь мясо и шкура могли помочь его людям продержаться ещё несколько дней.

После, когда тише стал ветер и слабее мороз, они повстречали пастухов. Те разбили юрту недалеко от ручья, что впадал в Нижу, там степняки остановились на несколько седмиц, чтобы пасти коней. Лошади выбирали из-под снега траву и коренья, местная зима не пугала их.

Никто на стоянке не говорил по-ратиславски, и тут помогли знания Вторака. Они расспросили хозяина юрты о дороге, обменяли лошадиную шкуру и оставшиеся от коней сёдла на небольшой мешок крупы и получили разрешение остаться на ночлег. Впервые за седмицу мужчины спали не под открытым небом. Усталость и голод свалили их с ног, мужчины заснули быстро и впервые за всё время пути забыли об осторожности. Их не тревожило ни завывание ветра в степи, ни гортанное пение старухи, готовившей у огня, ни стойкий запах лошадиного молока и дыма, и никто из отряда не заметил, как старший сын хозяина юрты оседлал в ночи коня и погнал на юг, к белым стенам Дузукалана.

– Город! Перун меня порази, я вижу городские стены! – воскликнул Синир, и на лице его отразилось небывалое, почти детское счастье.

– В степи часто что кажется. Может, это горы? Или снег идёт сплошной стеной? – усомнился Горазд.

Вторак взобрался на вершину холма к остальным, прищурился, приложил руку к глазам, прикрываясь от палящего солнца.

– В этих краях редко идёт снег, – сказал он. – И это действительно Дузукалан, я узнаю его стены. И дальше, правее, видите белую полосу? Это море, в воде так играет свет, что оно издалека кажется белым.

Вячко встал возле товарищей, они выстроились в один ряд, точно готовясь к бою.

– Пойдём, что зря время терять?

Воодушевление придало всем сил, дорога легко легла под ноги.

– Нас встретит человек за городом, в рыбачьей деревушке. Там не бывает стражников, они слишком боятся духов, – предупредил княжич. – Вторак проведёт нас.

– Что за человек?

– Из купцов, он бывал в Златоборске, оброс связями. Мой отец писал ему ещё осенью.

– Вот, значит, как, – вскинул брови Синир. – У княжича есть в городе связи, а он с дружиной и не делится. Значит, мы всё-таки не идём в лоб на степняков?

– Умный в гору не пойдёт, – пробубнил Горазд. – А Вячко каждой мыслью делиться не обязан.

– Но такими – обязан, – возразил скренорец. – Мы вместе с ним идём.

– Не на прогулку, – поддержал Завид.

Вячко посмотрел на хмурые лица дружинников.

– Вы правы, да не совсем. Я рассказал всё Горазду и Втораку. Первому – потому что он мудрее и старше всех нас, второму – потому что ему знакомы эти земли и люди. Я не сказал вам ни слова, потому что мы были далеко от цели. Откуда я мог знать, что с нами случится и кто из нас дойдёт до Дузукалана? Косого убили фарадалы, а тебя, Синир, и тебя, Зуй, фарадалы тогда схватили и утащили. Что, если бы кто-то из нас попался кочевникам? Повсюду в степи есть люди кагана. Если бы один из нас угодил в плен, то смог бы он держать язык за зубами?

– За кого ты нас держишь, княжич? – возмутился Синир, сжав кулаки.

– Давно заходил в княжескую пыточную, Синир? Я вот – когда Вторака пытали. Если бы не заклятия, так он бы всё выложил. Любой нашему палачу всё выложит, когда тот возьмётся за свои инструменты. Думаешь, у кагана таких мастеров нет?

– Любой запоёт, когда его обуют в раскалённые сапожки, – мрачно добавил Вторак.

Вячко покосился на колдуна, но промолчал, зато Завид спросил:

– А на тебя надевали, что ли?

– Не на меня одного.

– А на кой, если вас, чародеев, заклятиями себе подчиняют?

– Чтобы не забывали, что наши жизни принадлежат вольному городу, – колдун посмотрел себе под ноги, старое клеймо показалось ещё ярче обычного.

Разговор сошёл на нет, и они продолжили путь. Их встретили низкие каменные хижины рыбаков и солёный пронизывающий ветер. Тёмные волны бросались на берег, от редких крыш тянулся тонкий дымок. Тошнотворно пахло рыбой.

Не было времени разглядывать бедные хижины, некогда любоваться на известняковые стены города, возвышавшиеся над неистовым морем, некогда изучать высокие посеребрённые шпили с луной и звёздами, что выглядывали из-за крепостной стены.

На улице встречалось на удивление мало людей, только грязная босоногая ребятня. Пара мальчишек вначале подбежала к ратиславцам, заголосила на своём наречии, и без перевода стало ясно, что дети попросили милостыню. Вячко запретил подавать деньги: о богатых путниках сразу бы узнали и стражники в городе, а нищие никому не были интересны.

Белые стены города возвышались над рыбацким поселением так высоко, что даже у Вячко перехватило дух. Он никогда не видел таких больших построек. У подножия стены люди и их дома выглядели совсем жалкими, ничтожными.

– Люди не боятся духов степей? – настороженно спросил Горазд.

– За стеной селятся те, кого прогнали из города. Прокажённые, мелкие преступники, бабки-повитухи, что помогли сбросить ребёнка, должники или нарушители брачного обета – изгои, одним словом. Они все вынуждены стать рыбаками. Кому-то изредка везёт, и он накапливает достаточно денег, чтобы выплатить свой долг или купить прощение у жрецов Аберу-Окиа, тогда им позволяют вернуться в город. Но чаще они умирают здесь. И да, от духов многие гибнут. Нечисти в округе так много, что никакие обереги не защитят.

У покосившихся хижин сидели дряхлые старики и калеки, редко по улице проходили молодые женщины в цветных платках, и совсем не видно было взрослых мужчин.

– Верно, все рыбаки ушли в море, – решил Синир.

– В такую погоду? – Горазд косился на волны с опаской, он шёл дальше всех от берега, точно боялся солёных брызг.

– А говоришь, что бывал у моря, – усмехнулся скренорец. – Это ж разве плохая погода? Так, ерунда, – ветер развевал его волосы, и Синир довольно улыбался, щурясь на солнце.

Они остановились на краю поселения, там, где на берегу сушились рыбацкие сети.

– Лучше останьтесь здесь, – решил Вячко. – Ни к чему ходить такой толпой, больно это приметно.

По улице они пошли уже вдвоём со Втораком.

– Третий двор от городской стены, – повторил себе под нос Вячко, но Вторак его подслушал.

– Нет у дузукаланских рыбаков дворов, одни только хижины, на том их земля и кончается. Вон, княжич, смотри. Третий дом.

– А у него сидит старик, – заметил Вячко. – И глаз его перевязан, как и говорили.

Одноглазый чинил порванную сеть, он сидел вполоборота, и мужчины подошли с той стороны, с который у старика была повязка на глазу. Рыбак не заметил никого, продолжил заниматься своим делом, пока Вторак не поприветствовал его.

Старик вздрогнул и чуть не выронил сеть из рук. Он оглянулся, выпучил от страха здоровый глаз и пробормотал что-то негромко в ответ. Завязался разговор на местном наречии, Вторак долго что-то обсуждал, прежде чем перевести на ратиславский:

– Его внук проводит нас к Вирхору, но только после заката. Старик говорит, днём мы будем слишком заметны.

– Разумно, – согласился Вячко. – Спроси его, где мы можем дождаться заката, чтобы не попадаться на глаза лишний раз?

Вторак снова перевёл.

– Старик говорит, что в хижине в малой бухте будет спокойно, там никого не бывает, в прибрежных скалах часто случаются обвалы в последнее время, и духи часто нападают, местные боятся туда ходить.

– Пусть его внук покажет дорогу, – Вячко достал из худого кошеля златый.

От белых стен города они прошли по берегу моря к скалам, где море врезалось в камень и разбивалось на тысячи брызг. А море убегало в никуда до самого края неба, и не верилось, что где-то за ним была другая земля. Дружинники смотрели затаив дыхание. Никто из них прежде не бывал так далеко на юге, не видел жаркого моря, что отделяло Ратиславию и Дузукалан от Благословенных островов.

– Когда-то наши ладьи тут тоже ходили, – мечтательно произнёс Завид. – Когда князь взял Белый город.

Никто не смог подобрать нужных слов, только Горазд задумчиво хмыкнул себе в бороду.

После, спрятавшись в рыбацкой хижине, они слушали, как шумели волны, как ветер гулял по скалам, как медленно подбиралась вода к порогу и убегала обратно, пряталась в море. Воздух странно пах, и голову кружило. Вячко хотелось выйти из тёмной, провонявшей гнилью и рыбой хижины, подойти ближе к воде, коснуться рукой промытого песка и кудрявых волн, но ему приходилось вместе с остальными томиться в ожидании. Зуй, Завид и Вторак крепко заснули и потому не заметили, как мучительно долго тянулся день. Горазд дремал, то и дело открывая глаза и прислушиваясь к шороху волн, только Синир и Вячко бодрствовали, пусть от усталости и тяжелели веки.

– Как думаешь, – шёпотом сказал скренорец, – добралась Неждана до людей?

Вячко вскинул голову, с него мигом слетела сонливость.

– Конечно, такая не пропадёт, – напряжённо ответил он, внимательно разглядывая Синира. – С чего такое беспокойство?

– Она всё-таки девушка.

– Ты же сам её опасался, она ведьма.

– Да это я так, – пожал плечами Синир и повернулся боком, отвёл глаза в сторону.

Вячко подумалось, что он за все годы так и не узнал его.

– Неждана себя в обиду не даст.

– Откуда ты её знаешь? Говорят, она появилась из ниоткуда, когда вы охотились на лесную ведьму, но ты повёл себя с ней как со старым другом.

– Или врагом.

Синир нахмурился, всё-таки обернулся, взглянул исподлобья.

– В смысле?

– Неждана и вправду пришла из ниоткуда, она сама по себе, – недовольно признал Вячко. – Не думай о ней.

– А ты не думаешь? – ревниво спросил Синир.

– Нет.

Пусть он вспоминал Катшу пару раз мельком, ночами во снах к нему до сих порой приходила Добрава.

Вот и в хижине у моря Вячко закрыл глаза, надеясь, что хотя бы во сне он сможет с ней увидеться, но сон его был чёрным и пустым.

Если бы Вячко удалось разглядеть вольный город Дузукалан при дневном свете, он бы восхитился его красотой и изяществом, роскошью и нищетой, величественными дворцами вельмож и богатыми домами купцов, но он крался по улицам ночью, оглядывался пугливо по сторонам, как вор, скрывался в тени, пока не оказался на заднем дворе купца Вихрора.

Темно было в купеческом саду, чёрными ветвями тянулись к каменной тропинке зелёные даже зимой кусты, и только из открытой двери лился свет. В тяжёлом бархатном халате с гроздью камней на золотых цепях встретил их у самого входа Вихрор.

Мальчишка-проводник шмыгнул к купцу, схватил причитавшуюся ему монетку и кинулся прочь из сада, скрылся в тенях, будто его и не было.

Вячко вышел навстречу купцу, но тот не сделал ни шагу, только поманил рукой. Слуга, стоявший за его спиной, отодвинул в сторону лёгкое покрывало, висевшее в проходе, и Вихрор скрылся в доме.

Дружинники обменялись взглядами.

– Идём, – процедил Вячко, голос плохо слушался его, и на сердце было неспокойно.

Вихрор ждал на кухне, прямо среди длинных столов и больших открытых печей.

– Здравствуй, княжич Вячеслав, – заговорил он по-ратиславски. – Добро пожаловать в мой дом.

– Здравствуй, почтенный Вихрор, – Вячко склонил голову в лёгком поклоне. – Благодарю за гостеприимство. Клянусь Создателем, я не забуду твоей помощи.

Вихрор улыбнулся, взмахнул рукой, и засверкали в свете тусклого огня золотые браслеты на запястье.

– Мой дом – твой дом, княжич. Я долго ждал тебя с тех пор, как получил письмо от твоего великого отца. Пусть разным богам мы молимся, но один бес пьёт нашу кровь. Враг моего врага – мой друг.

Вячко подал знак Горазду, и тот скинул заплечный мешок на пол.

– Почтенный Вихрор, в знак моей признательности разреши вручить скромный подарок.

Княжич протянул купцу тяжёлый золотой ларец, на крышке которого светили луна и звёзды, а на стенках кружили в танцы прекрасные девушки в яблоневом саду.

– Загляни внутрь, почтенный Вихрор. Эта книга была когда-то привезена в Златоборск с островов Империи.

– «Божественные девы», – Купец улыбнулся в усы. – Кто мог подумать, что в Империи не сжигают такие книги? Это величайшее послание сияющей Аберу-Окиа.

– Имперцы ценят книги, даже те, которые принимают за еретическое учение, – от правильных, перегруженных вежливостью да похвалами речей у Вячко сводило зубы, но по-другому было нельзя.

Вихрор бережно положил книгу обратно в ларец и велел слуге унести его.

– Сейчас уже поздний час, княжич, – сказал он. – Я понимаю, как много пережил ты за время пути, как устали твои люди, и потому предлагаю отдохнуть. Вас ждут горячие ванны и вкусный ужин, мягкие постели и прекрасные женщины, которых я выбрал для тебя и для твоих товарищей. Разреши мне принять тебя как дорогого гостя, уважить согласно обычаям, как уважил меня твой отец, принимая в славном Златоборске. А после, когда сойдёт усталость и пыль дорог, мы поговорим о делах.

Как мёд лилась ладная речь купца, его слова журчали, переливались, как вода из серебряных ковшей, дурманили голову, как травяные отвары, которыми омывали голову полуобнажённые служанки, услаждали слух, как душистые масла, которыми натирали тело, ласкали, как нежные руки юных черноволосых невольниц.

Вячко быстро разомлел, потянуло в сон и остальных дружинников. Ночь уже близилась к рассвету, когда они заснули крепким сном.

Сквозь узорчатую решётку пробился рассвет, солнечный свет потянулся к низким постелям, где на подушках лежал княжич, прижимал рукой к оголённой груди растрёпанную девушку. Вячко почувствовал сквозь сон запах масел, исходивший от густых, жёстких, как конская грива, волос.

Ему казалось, что его качал ветер над степью, уносил на юг, к морю, где сыпал солью в лицо и колол, колол…

– Вставай! Тревога! – завопил Синир.

– Сука, сука, сука…

Завизжали девушки. Оглушили криком. Вячко сбросил путы женских рук, а невольница всё визжала, визжала ему прямо в ухо.

Зазвенело стекло. Посыпались осколки и цветы на мягкие ковры.

Где меч?

Княжич кинулся к креслу, на котором осталась перевязь с оружием. Ничего. Или не здесь? Он был пьян, слишком пьян тогда.

– Вячко, сюда! – позвал Горазд.

У него единственного в руках остался меч, он один не забыл об осторожности, когда ложился спать.

Четверо, пятеро, шестеро. Сколько их? Все в чёрном, все с кривыми мечами наголо.

Вторак жался в углу, шептал заклятия, крутил пальцы, его даже не заметили сразу. Горазд загородил княжича. Один с мечом против шестерых.

Синир зарычал зверем, бросился с голыми руками, повалил одного на землю. За ним врукопашную кинулись Зуй и Завид. Завязалась драка.

Задрожала дверь, сорвалась с петель. Ворвались двое мужчин с такими же кривыми саблями, но кинулись на чёрных.

Полилась кровь.

Вячко стряхнул оцепенение, обогнул Горазда, кинулся на подмогу Синиру. Вместе они заломили нападавшему руки, свернули шею. Захрустели кости, захрипел воздух.

И вот уже одна сабля на двоих. Такой не сразу поймёшь, как рубить, но много ли надо, когда стоит только резать?

Кровь ударила в голову, и тут же чужая, горячая кровь залила глаза. А нападавшие заметили Вторака. Нельзя потерять колдуна!

Вячко стирал кровь с лица, а та всё лилась ему в глаза. Откуда столько крови? Это его?

– Вторак, уходи, уходи, мать твою, – зарычал княжич и замахнулся саблей.

Он бил, рубил, кусал и бил уже голыми руками, сбивал кулаки в кровь. Крепкие головы у степняков, крепче дуба.

Наконец Вячко пробился к Втораку, схватил того за шкирку и дотащил, как кутёнка, к окну. Затрещали тонкие узорчатые ставни, и колдун полетел кубарем в сад.

– Беги! Спасайся.

Дальше Вячко не увидел, что стало с колдуном, не до того было. Вспышками возвращалось зрение.

У двери лежал Зуй, Синир случайно наступил на него, пятясь назад, отбивая саблей удары, наступил тяжело, сильно, но Зуй даже не заметил. Горазд рубил направо и налево, рычал, как медведь, и зарычал ещё сильнее, когда ему распороли брюхо одним взмахом. Горазд заревел, захрипел и упал, разжал руку с мечом.

Что было ещё дальше, Вячко не мог сказать. Ему надели на голову мешок и ударили по затылку так, что подкосились ноги.

Глава 26

Ратиславия, Лисецкое княжество

Месяц лютый

Высокой чёрной стеной окружал лес. Костёр горел слабо, едва дарил тепло и свет, а Дара вовсе легла от него подальше. Дедушка наблюдал за ней то ли с любопытством, то ли с недоверием.

– Не бойся, не загоришься, – сказал он. – Видишь, я круг очертил? Ни одна искра не перелетит эту черту.

– Мне так спокойнее, – сказала Дара, кутаясь в овечью шкуру.

Она боялась признаться, что на самом деле огонь пугал её. Глаза слезились от света, и тьма, что ещё осталась в крови, жгла изнутри.

Ночь была морозной. Деревья едва слышно переговаривались между собой скрипучими голосами, и вдали напевал незнакомую песню тосковавший Аука. Эхом отвечали ему голоса ночных птиц, подмигивали с чистого неба звёзды. Дара лежала на спине, закрыв шкурой рот и нос. Она прикрыла глаза, но то и дело впивалась ногтями в собственную ладонь, лишь бы не заснуть.

А Дедушка, как назло, не ложился спать.

– Как ты? Вышла вся зараза?

– Кажется, да, – Дара старательно зевнула. – Устала, спать хочется.

– Это хорошо, сон тебя вылечит.

Дара не выдержала и повернула голову к костру. Дедушка сидел на плотном ковре из еловых веток, пил из деревянной кружки и не сводил с неё глаз.

«Он вообще спать не собирается?» – с раздражением подумала Дара, но вслух лишь пожелала доброй ночи и вновь прикрыла глаза.

Они прятались в лесу с утра. Обессиленную Дару нёс на себе Дедушка, и только чудом можно было объяснить его силу и выносливость, так долго и так быстро добрался старик с девушкой на своей спине до леса, так легко пробрался через бурелом и сугробы. Лес был волхву послушен, сам прокладывал удобные тропы, скрывал следы, и если была за ними погоня, то лес увёл её неверным путём.

Пусть чёрная сила Мораны вышла из крови Дары, но с ней временно покинули и силы, вытекли вместе с кровью и угольной дрянью, что рвалась всё утро из желудка.

Костёр долго усыпляюще потрескивал, и воздух пах смолой и дымом. Бороться со сном становилось всё невыносимее, и в какой-то миг Дара не заметила сама, что уснула.

Из пут дрёмы она вырвалась вдруг, резко, когда стало уже светлеть. В стороне тихо похрапывал волхв, костёр прогорел, а лес вокруг стал бело-серым в утреннем мареве.

Дара вскочила на ноги и сбросила шкуру, совсем позабыв, что нельзя шуметь, но Дедушка, на её счастье, спал крепко и не проснулся.

Снег заскрипел под ногами, выдал беглянку, и птицы взволнованной трелью раскололи тишину леса. Дара нырнула за деревья, побежала без оглядки. Она не разбирала дороги, не задумывалась даже, куда направлялась, торопилась только оказаться подальше от Дедушки.

Дальше она справится. Он сделал своё дело: освободил Дару от Мораны, но больше она собой управлять не позволит. Она не позволит отдать её кому-нибудь из князей, не позволит пожертвовать её лешему. Ничего не держало её больше, ничто не могло остановить. Она придумает, обязательно придумает, как жить дальше, только сначала станет хозяйкой своей судьбы.

Снежный настил хрустел под ногами, и Дара проваливалась по колено в сугробы. Пот тёк по спине, щёки горели, и скоро девушка выбилась из сил, но не остановилась. Она знала, что Дедушка был совсем рядом. Ей нужно было убежать подальше, чтобы хватило времени обратиться вороном и улететь прочь. Медведь не мог нагнать её в небесах.

Уколол острой иглой страх. Вдруг перо в волосах отныне бесполезно? Что, если случайно вместе с силой Мораны ушла и способность обращаться птицей?

Над головой ухнул филин. Дара остановилась на месте, всмотрелась в верхушки деревьев.

Лес погрузился в торжественную тишину, встречая рассвет. В первых лучах драгоценными каменьями заблестели заснеженные ветви елей. Ни птиц, ни зверей вокруг. Никого.

Дарина огляделась по сторонам настороженно и пошла дальше, навстречу солнцу. Всем существом своим она прислушалась к собственному нутру, пытаясь понять, осталась ли у неё сила обращаться вороном.

В задумчивости стянула она с правой руки варежку, забралась пальцами под платок на голове и нащупала перо в волосах. По телу пробежала дрожь, и кости заныли, будто готовые сломаться и обратиться в крылья и лапы, но ничего больше не произошло. Дара взволновалась не на шутку. Раз она не могла улететь, волхв быстро бы её нагнал. Наверное, он уже торопился следом.

Дара перевела дух и побежала дальше. Деревья высокими стенами по двум сторонам тянулись далеко вперёд. Они стояли ровно, точно выстроились по приказу. Слишком ровно, слишком стройно. Это было слишком похоже на тропу в Великом лесу.

«Неужто леший меня ведёт?»

Но поваленное дерево на пути отмело сомнения прочь. На тропах Хозяина леса не могло быть преград. Дара перелезла через ствол и побежала дальше, теперь снега на дорожке стало меньше, видно было, что до последнего снегопада кто-то ходил здесь не раз.

– Стой! – рявкнули в стороне. – Кто такая?

От неожиданности Дара чуть не упала. Она замерла и медленно обернулась на голос.

Из-за деревьев вышел мужик с охапкой хвороста, отбросил её в сторону и положил ладонь на древко топора, висевшего на боку.

– Откуда идёшь?

– Из Тёплой Берлоги, – припомнила она недавний обман Дедушки. – Деревню сожгли на днях…

– Какой ещё Тёплой Берлоги?

– Да здесь недалеко, – Дара махнула рукой в сторону. – Где река полукруг делает и к степям поворачивает.

Мужик хмурил лоб. Шапка съезжала ему на глаза, отчего приходилось её поправлять. Дара подумала с досадой, что будь она в прежней силе, так уже сплела бы заклятие и ускользнула прочь, но теперь приходилось надеяться, что мужик не тронет её.

– Кто деревню-то сжёг?

– А кому её жечь, как не степнякам?

Почесав бороду, мужик наконец решил:

– Пойдёшь со мной.

– С чего бы это? – с вызовом спросила Дара, а у самой душа в пятки ушла. От здорового мужика с топором ей без чар никак не уйти. Страшно представить, что он сделал бы с ней. Девушка прижала руку к груди, готовая защищаться до последнего, и тут же пожалела о поспешном своём побеге от Дедушки. Кто она без колдовства? Обычная девчонка, даже былой силы и ловкости у неё не осталось – вышли вместе с рвотой и кровью.

– Князю всё расскажешь. Он велел слушать, что народ о степняках говорит, и ему доносить.

– Какому князю?

– Великому князю Ярополку Снежному, кому ж ещё, – приосанился мужик, будто себя представлял, а не своего господина. – Пошли.

В душе смешались чувства. Дара бежала прочь от волхва, прочь от Снежного князя, но сама судьба привела обратно к Ярополку. Но теперь ни волхв, ни Морана, ни даже Создатель не заставили бы Дару поступить против собственной воли. Больше не было рядом ни Дедушки, ни слуг лешего, что заставили бы её лечь под князя и принести им жертву.

Неосознанно ноги будто сами сделали шаг назад.

– Я ж сказал, пойдёшь со мной, – сердито буркнул мужик и для устрашения поднял топор.

Дара медлила, никак не в силах решиться.

Ей хотелось убежать прочь так же сильно, как встретить Ярополка.

«Глупая девчонка с мельницы».

Вдруг Дедушка ошибся и Снежный князь хотел отравить её, а теперь велел бы казнить? Он брат Вячеслава, он должен разделять его ненависть к лесной ведьме, а даже если нет, то всё равно отдал бы Дару брату из родственных чувств.

Тело ослабло, и кровь текла медленно, едва придавая сил. Все чувства, все мысли свои Дара сосредоточила, чтобы сложить пальцы особым способом. Золото, что раньше было огнём, теперь горело слабее лучины. Но и этих искр хватило бы для заклятия.

«Нельзя полагаться на удачу. Нужно бежать».

Дара сделала шаг в сторону и заметила по растерянному лицу мужика, что он не видел её больше. Он озирался, пытаясь понять, куда пропала девушка, а Дара уже торопилась прочь от тропы, забираясь в глухие заросли.

Её выдали следы на снегу.

– Ведьма! – завопил мужик и бросился в погоню. – Стой!

Дара оглянулась, оборвав заклятие, сложила руки и с яростью вскрикнула.

Мужик упал на спину в снег, порывом ветра переломило тонкую иссохшую ель, и та повалилась прямо на него.

Девушка кинулась бежать дальше, когда со стороны, из глубины леса донёсся глухой рокот. Дара оглянулась на звук и чуть не упала, но так и не заметила ничего. А шум нарастал и нёсся ей навстречу.

Деревья закачались, словно пьяные. Земля задрожала, и снег взвился вверх.

Лес сжимался, словно кузнечные меха. Деревья теснились друг к другу, съёживалась тропка. Окажешься между елей, и они раздавят тебя. Всё как при встрече с Вячко, когда леший прогнал Дару прочь.

В стороне закричал в ужасе мужик. Дара сорвалась с места, бросилась к просвету впереди, где кончались деревья. Скрип и грохот следовали за ней по пятам.

В небе кричали взволнованные птицы, ревел грозно лес, шум стоял невыносимый.

Дара бежала что было сил, глубокий снег замедлял её, тянул вниз, как трясина.

Солнце ослепило ярким светом. Дара вывалилась на опушку, тяжело дыша. Лес позади замер с недоверием и затих. Стоило оглянуться, и снова он стал неподвижен и безопасен, ничем не отличался от любого другого.

Всё закончилось.

– Стой, ведьма, – пропыхтел мужик, размахивая топором.

Он выскочил из-за деревьев и поплёлся через сугробы к Даре. От страха он побледнел, топор в руке дрожал, но мужик оказался упрямым.

«Упрямый баран».

– Я тебя отведу к князю.

Дара тяжело дышала, лёжа на снегу, и оглядывалась на лес. В лес она вернуться не могла, сил убегать не осталось.

– Хорошо, – прошипела она. – Веди.

И встала сама, прежде чем мужик успел коснуться её, пошла быстро, гордо вскинув голову.

– Эй, – окликнул её новый знакомый. – В другую сторону. Нам туда!

Дара поморщилась и направилась за ним следом. Впереди виднелись крыши изб и дымок, что вился от печных труб.

– Ведьма, – осторожно позвал мужик, топая рядом по бездорожью, – а чего ты в лесу делала-то? Ведь нет никакой Берлоги.

– С чего ты решил? – Дара решила врать до конца. – Мою деревню и вправду сожгли, я там знахаркой была, теперь вот и бегу от войны подальше.

– Хм, ну-ну, – с недоверием буркнул мужик. – Ладно, в любом случае ты князю пригодишься. Нам знахарка точно не помешает, – рассуждал мужик, а сам, видимо, уже был не рад, что связался с незнакомкой.

Дара только дивилась его упорству. Пусть испугался колдовства, пусть едва ноги унёс из леса, а всё равно смел спорить с ведьмой. Вряд ли бы такое в голову пришло рдзенцу, тот дал бы дёру и поспешил рассказать обо всём Охотникам.

Деревня оказалась на удивление людной. Дворы наводнили мужчины, и с первого взгляда Дара поняла, что не было среди них кметов. Великий князь вёл с собой ополчение.

Дару довели до большой избы, видно, принадлежавшей старосте. Мужик, который сопровождал её, переговорил о чём-то с гриднями у входа, и Дару подвели к дверям.

– Говори учтиво, сама смотри в пол и не вздумай околдовать князя, – строго предупредил гридень, на что Дара просто кивнула.

В избе яблоку было негде упасть. Толпились мужчины вокруг стола, мельтешили две женщины у печи, убирали недоеденные кушанья и пустые блюда со стола, а в углу шумели весело дети. Дара растерялась поначалу, но стражник провёл её через толпу ближе к столу.

– Великий князь, разреши доложить, – произнёс он, удерживая Дару за локоть.

Двое мужчин в длинных шубах расступились. За столом сидел Снежный князь, он недовольно прервал беседу с седобородым боярином, оглянулся неохотно.

– Что такое? – взгляд его скользнул мельком по гридню и остановился на Даре. В пронзительных, словно зимнее небо, глазах зажёгся лихой огонёк.

– К тебе знахарку из окрестностей привели. Говорит, степняки её деревню сожгли. Она к тебе на службу просится.

Дара в недоумении посмотрела на гридня и хотела уже возмутиться, что вовсе на службу она не просилась, но стоило взглянуть на Снежного князя, как язык перестал слушаться.

– Знахарка, значит? – повторил Ярополк вкрадчиво. – На службу ко мне хочешь?

Губы пересохли от волнения, и Дара сама себе показалась нелепой в старом тулупе и поеденным молью платке. Ей хватило сил и смелости лишь на то, чтобы кивнуть.

Ярополк расплылся в улыбке, и страх отступил. Пусть улыбка была насмешливой, а взгляд лукавым, Дара чувствовала, что ей нечего опасаться, не от Снежного князя. В конце концов, кто, как не Ярополк, мог оценить ту злую шутку, что она сыграла с ним в последнюю встречу?

– Что ж, знахарка в нашем деле пригодится, – решил Ярополк. – Присядь пока, отдохни с дороги. Переговорю с тобой попозже.

Дара удалилась подальше от стола, присела в женской части избы, и тут же к ней подлетела молодая девушка в красивой понёве, никак праздничной и надетой, чтобы не ударить в грязь лицом перед важными гостями.

– Тебе чем помочь, знахарка? – спросила девушка. – Может, ты голодна?

Дара отказалась от всего, из-за волнения ей кусок в горло не лез. Она сняла платок и тулуп, оправила свою простую одежду и вспомнила вдруг с жалостью дорогие княжеские наряды, которые носила в Златоборске.

К Снежному князю подходили по очереди, обсуждали с ним дальнейший путь к Лисецку, доклады разведчиков о степняках на границе, нехватку зерна для лошадей и сильные морозы, что не позволяли больше ночевать под открытым небом.

Дара прислушивалась и пыталась понять, где оказалась. Вначале она решила, что вышла из леса недалеко от Лисецка, но теперь стало ясно: до города ещё несколько дней пути. Если Дара пошла бы дальше с Ярополком, то повторила бы свой недавний путь. Значит, леший обманул её, провёл незаметно к стану Снежного князя.

Выходит, Дедушка знал обо всём? Поэтому не нагнал её? Старый лис обвёл Дару вокруг пальца, ведь изначально понимал, что она убежит теперь, когда над ней нет власти Мораны, и так подстроил, чтобы Дара очутилась рядом с Ярополком, как того желал Хозяин леса.

– Дарина, – из глубоких раздумий вырвал низкий голос, – иди сюда.

Ярополк похлопал по свободному месту на лавке рядом с собой. В избе остались дети и две женщины, хозяйничавшие у печи, они оглядывались с любопытством на «знахарку». Дара поднялась и подошла к столу. Кроме лавки, на которой сидел Ярополк, было немало свободного места, но князь настойчиво приглашал сесть рядом.

– Не стесняйся, – улыбка его начинала раздражать.

Дара обошла стол и села напротив князя.

– Вот, значит, как, – хмыкнул он.

Девушка положила перед собой руки на стол и посмотрела прямо в голубые глаза.

– Значит, так, – согласилась она. – Не пристало простой знахарке сидеть подле тебя, Великий князь.

– Это мне решать.

Не удалось сдержать улыбку. Встреча вышла такой лёгкой и простой, словно не было ни побега, ни смерти Горяя и Добравы, ничего, что давало Ярополку право злиться.

– Слышала, ты идёшь в Лисецк, – произнесла Дара.

– Как видишь. К началу весны нужно подготовить войска. А ты чем была занята?

– Пряталась от твоего брата.

Князь покосился на притихших у печи женщин, те заметили его внимательный взгляд и принялись с особым усердием греметь горшками.

– Об этом позже, – решил Ярополк. – Лучше скажи мне, как ты спаслась из Совина после всего, что натворила?

– Как ты догадался? – от удивления Дара растеряла всякое почтение перед Великим князем, уставилась на него во все глаза. – Разве других ведьм нет на свете? Это мог быть кто угодно.

– Мог бы, но мои люди приглядывали за тобой, так что я знаю наверняка.

Ярополку понравились её удивление и испуг, он улыбнулся весело и добавил, дразня:

– Не ожидала же, что просто так тебя оставлю?

– Ты своё не упустишь, Великий князь.

Он кивнул.

– Не упущу, – от пронзительной голубизны глаз хотелось спрятаться, но Дара стойко смотрела в ответ. – Но довольно пустых разговоров. Ты всерьёз решила пойти ко мне на службу?

– Нет, вообще-то, меня поймал и силой привёл твой человек, я пыталась убежать.

– Поймал тебя? – удивился Ярополк, и тут-то Дара пожалела о развязавшемся не к месту языке. Теперь князь знал, что она слаба.

Но, может, так было даже к лучшему. Посчитав её беспомощной, князь не будет ожидать нового побега.

– После пожара я немного… приболела и растеряла часть сил, мне нужно время восстановиться.

– Как много времени?

– Не знаю, со мной не бывало такого прежде.

Лечение Здиславы поставило на ноги и даже помогло плести заклятия, но после обряда волхва Дара чувствовала себя чуть ли не слабее, чем после пожара и мести Тавруя.

– К весне успеешь? – нетерпеливо допытывался Ярополк.

– К весне, думаю, да, – уклончиво ответила Дара.

– Хорошо, – князь встал из-за стола, показывая тем самым, что разговор окончен. – Голодна? Провожу тебя к одной девице, которая идёт с отрядом. Она поможет тебе подобрать одежду потеплее и накормит ужином, заодно найдёт для тебя постель. В походе с этим непросто, особенно зимой.

Ярополк накинул на плечи шубу, распахнул широко дверь и вышел в сени, выпустив тепло из избы.

Жадно, с наслаждением князь выдохнул, выпуская струю пара изо рта.

– Бодрит, – протянул он, потягиваясь.

– Да, – проговорила чуть недовольно Дара и запахнула тулуп.

Она не стала расспрашивать о девице, которую упомянул князь, подумала только, что то должна была быть или кухарка, или «походная жена», но при одной лишь мысли о второй тут же невзлюбила девицу с отчаянной женской ревностью.

С другой стороны, разве не стоило радоваться, что у Ярополка была полюбовница? Если так, он не будет обращать внимания на Дару, и коварная задумка Дедушки ни к чему не приведёт.

«А она и так ни к чему не приведёт. Я же не дурочка безмозглая, чтобы после всего связаться с князем», – напомнила себе Дара и отвела поспешно взгляд от широкой спины Ярополка.

Он шёл чуть впереди, осматривал людей, собравшихся у костров, наблюдал за порядком и примечал что-то для себя, а Дара перебирала в воспоминаниях всех, кого она встречала в Совине.

– Это были Стрела и тот бугай с ним, да? Это твои люди?

– Нет, эти сволочи как раз моих людей и убили, но до этого я успел получить весточку про твою жизнь у целителя.

– Убили? У нашего дома, да? Как-то поутру стражники нашли двух ратиславцев прямо перед нашим крыльцом.

– Подробностей они мне не рассказали, – пожал плечами Ярополк.

– Погоди, князь, а их ты откуда знаешь?

Ярополк не ответил, он зашел в ближайший двор и поднялся по проседающим под его весом ступеням, толкнул дверь в избу. Дара даже не успела зайти внутрь, когда услышала знакомый звонкий голосок:

– Князь! Проходи, проходи, пожалуйста. Мы уху варим, скоро уже будет готова. Останешься с нами к обеду?

Голосок щебетал весело, словно птичка, радующаяся весеннему солнцу.

Ярополк прошёл в избу, а Дара застыла в нерешительности у приоткрытой двери. Стало страшно, что она переступит порог, и надежда пропадёт.

– Я гостью привёл, – услышала она Ярополка. – Пригласи внутрь, а то она стесняется.

– Кто такой скромный? – хохотнул другой мужской голос.

Топот и смех зазвучали в избе. Дверь распахнулась нараспашку.

– Стрела? – вырвалось в недоумении у Дары.

Из-за плеча разбойника выглянуло знакомое личико, усыпанное веснушками.

– Дарка! – завизжала радостно Веся и кинулась сестре на шею.

Из глаз брызнули слёзы. Дара застыла, не в силах поверить своему счастью. Веся расцеловывала её щёки, приговаривала что-то неразборчиво, а Дара стояла и плакала.

– Ты плачешь? Тебе больно? – испугалась Веся. – Случилось что?

– Я… я не… ты разве меня не ненавидишь?

Сестра немного отстранилась, заглянула в глаза.

– Как я могу ненавидеть тебя, Дарка? – и Веся прильнула к ней, уткнулась носом в ухо. – Я всё думала-гадала, увижу ли тебя опять. Родная, я так скучала.

Молча они стояли, обнимались, позабыв обо всём на свете, пока от двери не послышалось смущённое покашливание:

– Девчат, пошли в избу. Холодно всё-таки.

Стрела наблюдал за ними растерянно. Нечто неуловимое переменилось в нём, и Дара не сразу смогла найти этому объяснение. В одной лишь рубахе он выглядел пусть не беззащитным, но очень человечным. Будто не лихой разбойник, что вывел её сестру из горящего Совина, а обычный парень.

– Ты… – Дара приобняла Весю, не отрывая взгляда от Стрелы. – Значит, всё-таки исполнил обещание.

– Ага, – он вдруг смутился, взъерошил волосы на затылке. – Девчат, давайте идите в тепло.

Мало кто, зная, что Дарина была лесной ведьмой, мог отважиться назвать её так.

– Веся, как тебя занесло только сюда? – прошептала удивлённо Дара.

– Ох, столько всего приключилось, – сестра зарделась, словно маков цвет. – Потом расскажу…

Вдвоём они поднялись по ступеням, не разнимая рук. Ладонь сестры была горячей, перепачканной в муке, от неё пахло рыбой, и хлебом, и чесноком, и ромашкой, и крапивой, и полынью. От неё пахло домом, и глаза Дары снова заслезились. Она сжала руку Веси сильнее, погладила пальцем по тыльной стороне.

– Заходи.

Великий князь сидел за столом прямо в шубе, поглядывал на девушек с любопытством. Тем временем перед Ярополком поставила простую деревянную миску с ухой полная женщина в рдзенском платье.

– Горица, – узнала её с недовольством Дара. – Вы, получается, все сюда пришли. И Ежи?

Кухарка не ответила, она посмотрела на Дару с безмолвной жгучей ненавистью, отвернулась и отошла к окну, у которого незнакомая женщина занималась шитьём.

– Ежи мы потеряли ещё в Совине, – прошептала виновато Веся. – Неразбериха жуткая началась, он пропал где-то, когда начался пожар.

Они неловко замолчали, догадываясь, что могло случиться с Ежи.

– Дарина, – позвал Ярополк. – Присядь, поешь с дороги.

Веся оглянулась взволнованно на сестру. Она сама вряд ли бы посмела обедать вместе с Великим князем, но Дара скинула тулуп на лавку и присела напротив Ярополка, поймала тут же на себе его насмешливый взгляд. При Весняне и Стреле он ничего не сказал, но всё и без того было ясно из его улыбки.

Веся засуетилась, угощая Дару, но ни она, ни Стрела за стол не сели, вдвоём они отошли в сторону к лавке у окна.

– Я знал, что ты будешь искать сестру, – негромко произнёс Ярополк. – Поэтому решил дождаться, когда ты сама ко мне придёшь.

Дара промолчала, не в силах выдержать тяжёлый взгляд князя. Под его пристальным наблюдением она неохотно хлебала уху, пусть от голода и сосало под ложечкой, но всё, чего теперь хотелось, – это быть ближе к сестре, расспросить её, что пришлось пережить бедняжке после пожара. На её удачу, Ярополк и сам торопился уйти. Он быстро выхлебал уху, поблагодарил за обед и поднялся.

– Стрела, Дару тебе представлять нет надобности, – сказал он. – Ты теперь отвечаешь, чтобы она ни в чём не нуждалась. Проследи, чтобы моей… знахарке нашли место в санях. Если что понадобится, обращайся к Вадиму.

Князь запахнул шубу, сделал шаг к Даре, и та поднялась с лавки. Ярополк внимательно, до неприличия долго разглядывал её лицо, и казалось, что не было никого вокруг, кроме Снежного князя. Выдержать его взгляд было что выстоять бой с соперником в десяток раз сильнее. Дара порадовалась, что была бледна от природы и редко краснела.

– Восстанавливай силы, они понадобятся, – произнёс наконец Ярополк. – С сестрой рядом, думаю, дело пойдёт быстрее, – и он добавил совсем тихо, но так, что всё равно все услышали: – Никогда не видел тебя такой живой.

Дара согнула шею в поклоне и проговорила растерянно:

– Да озарит Создатель твой путь, Великий князь.

Остальные прощались с гостем горячее и восторженнее, а после, когда князь ушёл, косились на Дару с непониманием и любопытством.

Почти сразу убежал по своим делам Стрела, а Горица взялась за шитьё вместе с хозяйкой дома. В избу то и дело входили незнакомые люди, забегали дети, но Дара с Весей не обращали на них больше внимания. Они уселись рядом за столом, взялись за руки и не отрывали друг от друга глаз.

– Ты совсем исхудала, Дарка, – отметила Веся и придвинула миску с недоеденной ухой. – Давай кушай, не то остынет, а я пока расскажу, что да как.

Дара подсела ещё ближе к сестре и взяла в руку ложку. Вкуса ухи она почти не почувствовала.

– Я так испугалась, когда мы тебя потеряли, – призналась Веся. – Мне каждую ночь теперь снится, как я бегу, бегу за Ростиславом, все кричат, толкаются, а я вдруг понимаю, что тебя рядом нет, зову-зову, а ты не отзываешься, и вокруг огонь и дым, и всё рушится, – она прильнула, словно котёнок, положила голову на плечо. – Ты кушай, кушай.

С трудом получилось проглотить уху, ком встал в горле.

– Не плачь, теперь ведь всё хорошо, мы вместе, – Веся ленточкой вытерла щёки Дары. – Теперь нам ничто не грозит.

– Война будет, – выдавила Дара. – А ты идёшь зачем-то в Лисецк, туда по весне степняки направятся. Они уже сожгли Нижу. Лисецк тоже весь из дерева, не то что Совин. Помнишь, все в Совине говорили, что их каменный город уж огонь точно не возьмёт? И что?

Слова вырвались из Дары будто против её воли, и она уже не смогла замолчать.

– И я не знаю даже, куда бежать, где укрыться. Разве степняки не пойдут дальше на север, когда Лисецка не станет? А в Рдзению обратно никак нельзя, там каждого метят теперь мечом Охотники, мне кто-то рассказывал об этом, я не помню. Я вообще плохо помню, что со мной после пожара творилось, всё как в тумане.

Веся обняла её, прижала к себе. Она тоже всхлипывала тихо.

– Дарка, да куда же идти, как не в Лисецк? Надо же остальным помочь. Я должна помочь. Ростислав без меня не справится, он сам так сказал, представляешь? А в деревне родной никак не укрыться. Заречье ведь сожгли, ты знаешь?

Дара подняла голову, уставилась на Весю с испугом.

– Ты была там?

– Нет, как бы я одна туда отправилась? А Стрела никак не может пока уйти, он же в дружине.

– Подожди, а Стрела-то при чём?

Веся зарделась и улыбнулась смущённо:

– Я не успела рассказать, столько ведь всего случилось. Он посватался ко мне, не по правилам, конечно, родители же в Заречье, пока до них доберёмся, пока попросим благословения, но я согласилась за него замуж пойти. Как война закончится, как до мельницы доедем, так и свадьбу сыграем. Как раз к осени и выйдет, надеюсь.

– Стрела? Этот… разбойник?!

Веся всплеснула руками.

– Да он совсем не разбойник, Дарка, вовсе наоборот. Он ведь только притворялся разбойником, чтобы тебя найти. Его и Небабу за тобой сам княжич отправил, веришь? Ростислав – княжеский дружинник, а семья его из Дубравки, той самой, из которой на ярмарку к нам в Мирную всегда платки привозят. Батюшка его – знатный боярин. Представь только, меня боярский сын замуж зовёт!

От удивления и слова подходящие не сразу нашлись, Дара не знала, радоваться за сестру или нет.

– А как же Милош? – вырвалось вместо поздравления. – Ты же его любила.

– Любила, – прикусила губу Веся. – Только он меня нет, сама знаешь. Я упрямилась, думала, что он разглядит мои чувства и тоже в ответ полюбит, за то, что я так честна с ним и открыта, за то, что люблю его больше жизни, а потом, когда из Совина бежала, поняла вдруг, что… Ой, Дарка, не знаю даже, как пояснить. Просто Ростислав так со мной говорит, так обращается бережно и заботливо, что я никак не могу его тоже не любить.

– Кто такой этот Ростислав? – запуталась Дара. – Тебя же Стрела замуж позвал.

– Так Стрелу зовут Ростиславом, – засмеялась Веся. – А Стрелой кличут, потому что он метко из лука стреляет, – она посмотрела на сестру внимательно. – Ты не рада нашей свадьбе?

– Не знаю, – призналась Дара. – Знакомство у нас не задалось, да и Ярополк сказал, что Стрелу за мной не он отправил, а княжич Вячеслав, который желает моей смерти.

– Может, ты и права, но теперь-то княжич не посмеет против тебя пойти, раз ты на службу к князю попросилась, верно? А Ростислав не виноват, он лишь приказ княжича выполнял, а сам и меня, и Горицу из пожара спас, а после подальше от Охотников увёл. Он очень заботится обо мне, веришь?

Дара пожала плечами с сомнением, а Веся наклонилась и прошептала:

– Великий князь так на тебя смотрел, у меня аж мурашки по коже забегали. Только я не пойму, почему он тебя знахаркой назвал.

Тогда Дара рассказала о том, как её спасла после пожара Здислава, как нашёл Дедушка, а после, оглядываясь с опасением на Горицу в углу, поведала о невестах лешего и о ребёнке, что нужен был навьему духу для перерождения в новом теле.

– Как же так, – ахнула испуганно Веся, – невинного младенчика лесной нечисти отдать? Дарка, ты же не…

– Конечно, нет, – скривилась Дара. – Я ещё придумаю, как их всех перехитрить, а пока останусь с князем, как того желает Дедушка. Пусть он думает, что всё идёт, как он задумал.

Веся закивала.

– Эх, спросить бы совета у других чародеев, только, боюсь, даже Милош и Стжежимир не знают, как побороть самого Хозяина леса, – она задумалась, помолчала и добавила: – Может, пойти к Пресветлым Братьям? Они должны знать способ оградить себя от навьих духов.

– Не лучшая мысль. Братья не слишком любят ведьм. Но пока лешему нужна моя помощь, он не оставит меня в покое, значит, надо придумать, как разорвать договор, который заключила моя мать.

– Так что мы будем делать? – спросила Веся.

«Мы».

Если Веся решила кому-то помогать, то от неё уже было не избавиться. Стоило отправить её подальше от князей, от надвигающейся войны и тем более подальше от навьих духов, но Дара не могла придумать безопасного места. Где она была бы теперь под надёжной защитой? Только если в боярском доме. Значит, стоило поскорее выдать её замуж за Стрелу. Боярским жёнам не пристало ходить с военным ополчением, Весняну сразу после свадьбы отправили бы домой, где за ней приглядывали бы гридни и служанки.

Но сестра была упряма, и если бы Дара попыталась отговорить её идти в Лисецк и уговаривала бежать, так Веся бы назло сделала всё наоборот. Да и новая её любовь пришлась не к месту. Нужно было вести себя хитрее.

Дара взяла Весю за руку.

– Ты же сама говоришь, что от войны теперь не убежать, да и бегать мне давно надоело. Вместе мы что-нибудь придумаем, а пока доживём до весны.

Как бы она ни старалась спастись, у неё этого не получалось. Князья, волхвы, боги – все они продолжали преследовать Дару, и она вынуждена была принять правила их игры.

Поэтому она осталась.

Глава 27

Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой.

«Лесной царь», Иоганн Вольфганг Гёте

Рдзения, Совин

Месяц лютый

Младенец был мёртв.

Красный, сморщенный, совсем крошечный, он походил на сказочного уродца куда больше, чем на человеческое дитя. Ежи не смог сдержать отвращения, когда увидел маленькое тельце на белых простынях. Он обрадовался, что Венцеслава снова погрузилась в забытье и не видела родившееся существо. Беспокойно девушка металась на простынях. Лоб её покрылся испариной, тонкие пальцы подрагивали, с губ срывался беспокойный шёпот. Её лихорадило.

Щенсна кружила над своей госпожой, точно утица над утёнком, обтирала кожу влажной тряпицей, поила с ложки настоем, оставленным лойтурским лекарем, гладила по белым волосам, шептала слова утешения, но всего этого Венцеслава, к счастью, тоже не видела.

Ежи то и дело повторял украдкой слова молитвы так тихо, чтобы не могла услышать Здислава. Ведьма сидела у окна, повернувшись ко всем спиной и задрав юбку так, что обнажились опухшие старческие ноги в дырявых вязаных чулках. Она поставила между ног ведро и надолго замолчала.

– Что будем делать дальше? – шёпотом спросил Ежи у Щенсны.

– А откуда ж я знаю? – с бессильной злобой вздохнула служанка. – Лебёдушка моя без чувств, а ребёнок…

Она покосилась с опаской на обёрнутого в шёлковую простыню новорождённого, как если бы никогда не видела мёртвых прежде. Но Ежи понимал Щенсну без слов. Что-то странное и страшное, чужеродное было в бездыханном младенце. Быть может, их пугало общее предчувствие непоправимой беды, что должна была случиться.

Вырванный из чрева матери раньше срока по решению самой матери. Лишённый положенного природой времени, лишённый пресветлого имени, лишённый естественных родов и естественной смерти, он был обречён на новую жизнь, что обещала вдохнуть в него ведьма.

Ежи обернулся на Здиславу. Зачем ей младенец? С трудом верилось, что от тоски, потеряв остальных Воронов, она решила завести внука. Да и разве не нашлось бы беспризорного ребёнка на улицах сгоревшего города? Нет, Здислава желала получить именно ребёнка, что родился мёртвым. Ребёнка, что воскрес благодаря чародейским водам.

Щенсна погладила Венцеславу по лбу.

– Эй, ведьма, дала бы ты госпоже что-нибудь из своих трав, чтобы она с горя не одурела, – попросила она. – А то очнётся, вспомнит обо всём…

– Сколько я ей уфе дала, больфе и несего, – пробурчала Здислава.

В дверь постучали. Ежи вздрогнул, задержал в испуге дыхание.

– Госпожа Венцеслава, – позвал с той стороны девичий голос. – Это пришёл господин Гжегож.

Ежи заметался по комнате, не зная, где найти укрытие.

– Впускай, – хрипло, точно старая ворона, проговорила Здислава.

– Но…

– Не февелись, тогда и не увидит.

Щенсна подошла к двери, неуверенно оглянулась на Ежи, а он прижался к стене всем телом и замер, едва дыша.

Вновь раздался стук.

– Есть кто? – сердито гаркнул глава Тихой стражи.

– Иду, иду, – ответила Щенсна и вновь встретилась глазами с Ежи.

Он громко набрал воздух в грудь и кивнул.

– Давай уже, – не оборачиваясь, велела Здислава.

Служанка натужно запыхтела, поднимая тяжёлый засов.

– Что так долго? – в комнату Гжегож ворвался сердитый, растрёпанный.

Ежи чуть не вскрикнул при его появлении, а глава Тихой стражи уставился на неподвижную Венцеславу.

– Жива?

– Госпожа жива, ребёночек не спасся, – пролепетала виновато Щенсна.

– Хорошо, – кивнул Гжегож.

Чёрные волосы ёжиком стояли у него на голове, одежда была мятой, правая штанина оказалась не заправлена в сапог. Его, очевидно, подняли с постели, и он торопился в покои князя Белозерского со всех ног.

– Долго она так? – не отводя взгляда от Венцеславы, спросил Гжегож.

– Так вот, уже немало, – потерянно отвечала Щенсна.

– Приведи её в сознание, времени у нас мало.

Ежи выдохнул осторожно, ему показалось, что он дышал громче, чем звенел храмовый колокол.

Служанка сначала подошла к постели госпожи, но в шаге от неё остановилась, взяла ребёнка на руки. Он был совсем крохотный, меньше котёнка, и на её руках казался игрушечным. Щенсна отнесла его в кресло у окна, почти туда, где сидела на полу Здислава. Ежи не шевелился, одними глазами следил за служанкой. Гжегож точно не замечал ни Ежи, ни ведьму, хотя та была совсем рядом, на самом виду.

Щенсна развернула кресло так, чтобы ребёнка нельзя было разглядеть от постели.

– Кто это был? Мальчик? – спросил Гжегож.

– Да разве по такой крохе поймёшь? – всхлипнула Щенсна и взяла со столика нюхательные соли.

Бережно она приподняла голову Венцеславы, поднесла к её носу пузырёк, и девушка поморщилась от резкого запаха. Медленно и неохотно она распахнула глаза, огляделась затуманенным взглядом по сторонам.

– Щенсна, – прошептала она. – Где?

– Всё, милая, всё, – старуха отставила в сторону пузырёк и прижала к себе госпожу, обняла её и стала укачивать, как маленькую. – Тихо, – попросила она. – Глава Тихой стражи к тебе пришёл, ты звала, помнишь?

Венцеслава растерянно оглянулась, в глазах её показались слёзы. Она осунулась за одну ночь, как если бы голодала месяц. Золотые волосы растрепались и опали на плечи, щёки провалились, под глазами залегли глубокие тени. Она попыталась заглянуть в лицо своей служанке.

– Что с ребёнком?

– Он мёртв, драгоценная моя, – выдохнула горько Щенсна. – Не думай об этом. К тебе пришёл Гжегож, твоего отца в темницу заключили, и король требует тебя к себе на суд, – напомнила она. – Думай теперь об этом.

Вырвавшись из дурного больного сна, Венцеслава никак не могла прийти в себя. Она позабыла об осторожности, позабыла обо всем:

– Как мёртв? Старуха же обещала…

– Какая старуха? – спросил Гжегож.

– Так старуха-травница, снадобье продавала для здоровья ребёночка, – нашлась Щенсна. – Только тут разве травы помогут? Родился-то он на совсем раннем сроке, довели мою Лебёдушку, совсем со свету сжить хотят, – последнее она произнесла искренне, полная горечи и печали.

Её слова заставили Венцеславу прийти в себя. Она замолчала, отстранилась от Щенсны, оглянулась по сторонам, но не увидела, кажется, ни Здиславы, ни Ежи.

– Ты пришёл, Гжегож, – произнесла она слабым голосом.

– Так ты звала.

– Я? Да, наверное, – Венцеслава потянула на себя одеяло и попыталась присесть. Щенсна тут же оказалась рядом, поддержала её за плечи. – Я плохо помню, что случилось.

– Мне сообщили, что твоего отца отправили в темницу. Охотники пытаются выставить его виноватым, лишь бы обелить себя. Если король посчитает их бесполезными, а ещё хуже – опасными, то выставит из страны, а лойтурцы сейчас в таком положении, что не смогут долго давить на короля.

– Чтоб им, проклятым, на этом свете не задержаться, прости меня Создатель, – пробурчала Щенсна, но никто не обратил внимания на её слова.

Венцеслава зябко поёжилась.

– Что ещё? Что говорит король о моём отце? – рукой она протёрла глаза, и Ежи заметил, как по её щекам текли слёзы.

– Пока не знаю, – недовольно признал Гжегож. – Нападение в подземельях было для них неожиданностью. Больше пятнадцати Охотников погибло, в городе тоже есть жертвы. Король зол на Охотников, но ещё больше боится предательства.

– Из-за Богуслава Лисицы он не доверяет и отцу, – едва слышно проговорила Венцеслава. – Боится, что весь Старший совет замышляет что-то за его спиной.

– Не зря боится, как я понимаю?

Венцеслава вскинула голову.

– Король ищет невесту сыну среди родных императора. Ему не терпится породниться со святым Константином, – сказал Гжегож.

Девушка закивала неуверенно, точно не до конца понимая его слова.

– Щенсна, мне холодно, – сказала она жалобно.

– Сейчас, деточка, сейчас, родная, – служанка кинулась к изножью кровати, где лежала медвежья шкура, укрыла хозяйку до самого подбородка.

– Принеси мне куриный отвар и хлеба, – попросила Венцеслава. – Мне нужно набраться сил.

Служанка недоверчиво оглянулась на Гжегожа, явно не желая оставлять свою Лебёдушку с главой Тихой стражи. Венцеслава была слишком слаба, а разум её помутился от трав и заклятий. Она могла сболтнуть лишнего при Гжегоже.

– Хорошо, милая, бегу, – согласилась Щенсна недовольно. – Если что – звони в колокольчик, – она вложила его девушке в руку. – Мигом ворочусь.

И когда она вышла, Ежи понял, что не только холод и слабость заставили Венцеславу отослать Щенсну. Она поверила, что осталась одна в спальне, колдовство Здиславы подействовало и на неё.

Как только дверь за служанкой закрылась, Венцеслава откинулась назад, потянув за собой шкуру. Ей явно было тяжело даже сидеть. Она была совсем бледной, глаза казались огромными и воспалёнными. Колокольчик выпал из её пальцев.

– Что происходит в замке?

– Все в страхе, особенно совет. Но пока вряд ли гнев короля тронет кого-нибудь ещё, кроме тебя и Охотников.

– Почему, – она тяжело вздохнула, набираясь сил для каждого следующего слова, – король подозревает отца?

– Новый ландмейстер нашептал ему много любопытного о тебе и твоей дружбе с учеником целителя. Но, на твою удачу, доверие короля к Охотникам также подорвано, они не способны защитить город от ведьм и чудищ из подземелья. Им нужно было срочно найти виноватого среди рдзенской знати, твой отец просто удачно подвернулся. Лойтурские курвы на редкость хитры.

– А что отец? Он?..

– Жив и даже не покалечен. На советника руку ни одна собака не поднимет. Пока, – Гжегож повёл плечами, разминая спину, и сонно зевнул. – Ох, подняли меня среди ночи…

Он мельком посмотрел на повёрнутое к окну кресло и приблизился к постели Венцеславы. Она не пошевелилась, но глаза её расширились от страха. Ежи чуть не крикнул Гжегожу, чтобы держался подальше, но вовремя вспомнил, что должен был молчать, прикусил губу, сдерживая своё возмущение.

Самым наглым образом Гжегож плюхнулся в ноги Венцеславе, сел, почесал шею и снова громко зевнул. Даже если его бесцеремонность покоробила княжну, она не сказала ни слова, только поджала ноги и нахмурила слегка брови.

– Что мне делать? – голос её дрожал, и у Ежи сердце сжалось от жалости.

Лицо Гжегожа теперь было не разглядеть, но по его движениям стало ясно, что он внимательно разглядывал Венцеславу.

– Приведи себя в порядок. Причешись, наложи румяна, добавь цвета губам. Вид у тебя, госпожа, тот ещё. С таким видом принца не соблазнишь.

Она не возмутилась и не оскорбилась, слова не сказала.

– Как мне убедить короля?

– Убеди не его, а принца. Королю-то по хрену на твои прелести. Карл – другое дело. Он не сможет устоять соблазну, если ты всё сделаешь, как умеешь. Я знаю, как ты умеешь.

Ежи не понимал, отчего Венцеслава просила совета у главы Тихой стражи. Разве не он замышлял против неё? Разве не он чуть не погубил её раньше? Почему Лебёдушка так легко простила его, доверилась ему?

– Мне нужно что-то…

Речь оборвалась. Девушка тяжело дышала, тело её сотрясала мелкая дрожь, бледная кожа сделалась почти синей.

– Что-то существеннее, – проговорила она с трудом. – Давай, Гжегож, думай. Я знаю, как ты умеешь, – вдруг почти так же развязно, как он, произнесла Венцеслава. – Чтобы стать женой принца, мне сначала нужно заполучить его доверие.

Гжегож тихо хмыкнул, будто бы с одобрением.

– Как я и сказал, приведи себя в порядок, а то в гроб покойников краше тебя кладут.

Венцеслава вдруг отвернулась и зарылась лицом в подушки, задышала хрипло и громко.

– Воды, – просипела она, протягивая руку назад. – Воды.

Ежи чуть не сорвался с места, в груди всё сжалось.

– Твою ж мать, – Гжегож подскочил на ноги и схватил серебряный кувшин с прикроватного столика, плеснул в кубок, разлив себе под ноги. – Давай, лебедь белая, не помирай, – он сунул кубок под нос девушке, помог напиться.

Венцеслава ухватилась за его руку, прижалась к груди, жадно глотая воду. Гжегож напрягся всем телом, даже Ежи заметил, как он склонился ниже к лицу девушки, как приоткрыл рот, как взгляд его вдруг заволокло пеленой.

Когда Венцеслава немного пришла в себя, Гжегож остался у изголовья кровати, и Венцеслава чуть запрокинула голову, лёжа на подушках, чтобы лучше его видеть.

– Во-первых, не говори принцу про эту свою травницу. Как часто у тебя бывал лойтурский лекарь?

– Последний раз дня два назад, – неуверенно сказала Венцеслава. – Давал порошок от головных болей.

– Прекрасно, – протянул Гжегож. – От этого порошка ты и потеряла ребёнка.

– Что?

– Из-за этого порошка ты потеряла ребёнка, – повторил настойчиво Гжегож. – Я приведу своего лекаря, он всё подтвердит. Будешь настаивать, что лойтурцы тебя отравили и спровоцировали выкидыш. Слушай дальше. Замуж за Идульфа ты идти не хотела, когда он сначала сватался, но после получила от него подарок. Например…

– Золотой браслет. Но я сама пожелала выйти за Идульфа…

– Слушай меня, и будешь жить, – сердито перебил её Гжегож. – За Идульфа замуж ты не хотела, – настойчивее повторил он. – А золотой браслет – это, леший меня подери, прекрасно. Станешь рассказывать, что как только его надела, сразу передумала. Воспылала страстью, так сказать, к ублюдку Идульфу, – усмехнулся мужчина. – Да и, знаешь, в это народ легче поверит. Чтобы Белая Лебёдушка по своей воле за этого уродливого хмыря пошла?

Он тихо рассмеялся, но Венцеслава слушала почти равнодушно. Ежи видел, как тяжело ей было вникать в смысл сказанного. Слабость, горе и болезнь тянули её назад в сон.

– Будешь всем говорить, что Идульф втирался в доверие к твоему отцу, выпытывал у него о делах совета. Место советника князь Рогволод, скорее всего, потеряет, зато будет жить. А ты станешь настаивать, что теперь, когда Идульф надёжно спрятан в темнице, ты снова разлюбила его. Ты не хотела избавляться от ребёнка, несмотря на греховность вашего брака, но лойтурский лекарь подсунул тебе странный порошок, от которого тебе стало плохо. А тут ещё и новость об отце…

– Как мне его спасти?

– Утопи всех остальных, – пожал плечами Гжегож, сложив руки за спиной. – Для начала скажи, что с учеником королевского целителя тебя познакомил княжич Часлав Лисица. Он же всегда приводил его с собой на ваши вечера. А ещё…

Гжегож цокнул языком, точно на вкус распробовав следующую мысль.

– Ещё скажи, что Охотники всё искали записи чародеев, собирали их, вместо того чтобы уничтожать. Ты сможешь что-нибудь достать в доказательство?

– Идульф хранил у себя странный шар, он светился, я видела его до нашей свадьбы, – Ежи с трудом смог расслышать, что сказала Венцеслава, и прислушался изо всех сил. – Но его похитили.

– Что-нибудь ещё? – настаивал Гжегож, склонившись над девушкой, точно на допросе.

– Нет, больше ничего.

– Я поищу, – скорчил недовольную морду мужчина. – Если получится, достану до твоего суда.

– Будет суд? Правда?

– В любом случае тебе придётся предстать перед королём Властимиром. Но сначала лучше встретиться с принцем. Сейчас поешь и сразу собирайся.

– Но сейчас ночь, – с тихим вздохом возразила Венцеслава.

– Тем трогательнее ты будешь выглядеть в глазах принца. И соблазнительнее. У тебя же есть румяна? – с сомнением закончил Гжегож. В ответ он получил лишь гордое молчание. – Тебе ещё не пришёл ответ из Старгорода?

– Прошло меньше двух дней.

– Плохо. Целое княжество купило бы жизнь тебе и всей твоей семейке без вопросов. И это, ну всё, что я тебе сказал, сразу на голову Карлу не вываливай. Он туго соображает, не запомнит всё. Потихоньку, помаленьку.

– Я не дура, – сердито оборвала его Венцеслава. – Знаю.

Она потянулась рукой за кубком, и Гжегож подал его, помог напиться, скользнув грубыми пальцами по белой ладони. Девушка сделала несколько глотков.

– Ты уверен, что король осмелится порвать с Лойтурией?

– Сейчас для этого лучшее время. Лойтурия требует всё больше прав, но не присылает людей, как обещала. Скорее всего, они вовсе не пришлют никого, а его величество уже успел пустить слюни на старгородское княжество. Шибан из Дузукалана требует, чтобы по весне Властимир выдвинул войско к границам Ратиславии, а выдвигать нам нечего. А ещё у лойтурцев намечается бойня на западных границах, видит Создатель, их королю и всем Охотникам сейчас не до нас.

– Но после…

– Властимир не очень осмотрителен, когда речь заходит о после. Иначе он не стал бы угощать чародеев отравленным вином.

– Но…

– К тому же Охотники так сразу не уйдут насовсем, но власть их пошатнётся, этого пока хватит. Когда они опомнятся, ты уже будешь женой наследника. Только помни, что я тебе сказал о Властимире: он ищет сыну жену из имперских знатных девиц. Вряд ли кто-нибудь охотно отдаст свою дочь за больного принца, слухи о Карле дошли и до Благословенных островов, но Властимир будет упрямиться. Дочь советника для него – плохой выбор, но если ты пообещаешь бескровно добыть Старгород, это уже другое дело.

– Хоть когда-нибудь получалось бескровно добывать целые княжества?

– Сейчас лучшее время, чтобы попробовать.

Венцеслава молча смотрела снизу вверх на Гжегожа, и Ежи подумал, что никогда прежде не мог представить её такой растоптанной и беспомощной.

Гжегож забрал из её рук кубок, поставил со стуком на столик.

– Но не забывай, что ты будешь всего лишь женой принца, – его голос стал тихим, грозным. – Передай своему отцу, чтобы он тоже это помнил, если хочет увидеть внуков.

– Если я стану женой принца, ты не посмеешь даже взглянуть в мою сторону, – ответила Венцеслава.

– Сначала добудь Старгород.

Дверь распахнулась, и в спальню вернулась Щенсна. Она так торопилась, что отвар в миске расплескался на поднос.

– Подвинься-ка, господин, – сердито, но почти вежливо старуха подвинула Гжегожа в сторону. – Лебёдушка моя, всё ли в порядке?

– Помоги мне присесть, Щенсна.

Старуха стреляла глазами по сторонам, высматривая Ежи и Здиславу, и по её растерянному виду стало ясно, что чары подействовали теперь и на неё. Осторожно она принялась кормить Венцеславу с ложечки. Девушка едва глотала отвар, жидкость текла по подбородку, и служанка вытирала его льняной салфеткой. Гжегож смотрел на них с лёгким раздражением.

– Мальчишка к тебе не приходил? – вдруг спросил он, и сердце Ежи пропустило удар.

Венцеслава закашлялась, отчего Щенсна потеряла остатки своего терпения.

– Нам дела до этого мальчишки нет, господин Гжегож! Он одни беды приносит. Если тебе так хочется снести ему голову с плеч, так ищи его сам, а моя госпожа уже по доброте своей завела дружбу с негодяем, сама того не зная. Что этот Милош, что этот Ежи – с виду служки служками, ничего особенного, а на деле отпетые негодяи.

– Этот негодяй Ежи неплохо тебе послужил, – хмыкнул мужчина. – Без его доносов вряд ли бы ты так быстро выкрутилась.

– Дай мне отдохнуть, Гжегож, – отмахнулась от него Венцеслава.

– Как пожелает госпожа.

Глава Тихой стражи с издёвкой поклонился, точно в лицо плюнул этим поклоном.

Венцеслава оглядела его внимательнее.

– И благодарю тебя за помощь, – добавила она. – Обещаю, ты не пожалеешь о нашем договоре.

Гжегож дёрнул плечами.

– Надеюсь.

Наконец дверь за ним закрылась. Щенсна прислушалась к удаляющимся шагам, подкралась осторожно, с неожиданной для её возраста ловкостью и опустила засов.

– Венцеслава, а где же эта ведьма? – растерянно спросила она.

Девушка приподнялась на подушках и хотела что-то сказать, когда Ежи пошевелил затёкшими ногами, и Щенсна завизжала от испуга.

– Святая Лаодика! – осенила она себя священным знамением. – Откуда ты только взялся?

– Тифе, – прошипела от окна Здислава. – Фто расфумелись?

Щенсна и Венцеслава повернули к ней головы.

– Ну и колдовство у тебя, – проворчала поражённая Щенсна. – Ведь и вправду невидимой стала. Проклятое это дело.

– Проклятое дело вас всех и спасёт, – сказала Здислава сердито. – Ежи, дай мне ребёнка.

– Он здесь? – Венцеслава подскочила с кровати, босыми ногами ступила на холодный пол.

– Стой, Лебёдушка, – кинулась к ней Щенсна.

Но Венцеслава в одной исподней рубашке ухватилась рукой за столбик кровати, чтобы не упасть. Ежи неуверенно приблизился к креслу, и от одной мысли об уродливом младенце ему стало не по себе.

– Он там? – волосы закрывали лицо Венцеславы почти полностью, и на виду остались только воспалённые глаза.

Она замерла, совсем как Ежи, не решаясь сделать шаг вперёд.

– Покажи его мне, – попросила она.

– Не время, – Здислава наконец обернулась через плечо, прищурив бледные глаза. – Ефи, а ну фибсе. Неси младенца.

Юноша виновато посмотрел на Венцеславу и обошёл кресло. Ему было страшно брать мертворождённого на руки, как если бы тот мог его укусить.

Белая Лебёдушка расставила руки в стороны, шагнула к нему навстречу и чуть не упала. Щенсна вовремя подхватила её.

– Не стоит, милая, – уговаривала она.

Венцеслава не ответила, она прикусила губу и проковыляла к креслу медленно, как больная старуха.

Ежи едва сдерживал отвращение, удерживая дитя на руках. Личико размером меньше яблока выглядывало из шёлковых синих простыней. Венцеслава стояла, ошеломлённая, разбитая. Она протянула руку вперёд, но не посмела коснуться дитя.

– Ефи! – поторопила Здислава. – Давай, время, время прифло.

Ежи знать не знал, о каком времени говорила ведьма, но вдруг кожей почувствовал, как задрожал воздух.

Он не один ощутил это. Старуха Щенсна ахнула, а Венцеслава пошатнулась и заплакала.

Ведьма закричала разъярённо:

– Ефи, давай, скорее, скорее!

Не смея больше медлить, Ежи подскочил к старухе и протянул ей ребёнка. Ведьма вытащила тельце из вороха простыней, поднесла на одной ладони к лицу, пальцем разодрала дыру там, где должен был быть рот, и плюнула, засунула внутрь кусочек мяса.

– А-а! – Венцеслава упала на пол, как подкошенная.

Ежи и Щенсна кинулись к ней, подхватили под руки и оттащили на кровать. Девушка забилась, точно пойманная в сети птица, зарыдала в голос, не стесняясь и не сдерживаясь.

Здислава достала точно из воздуха тонкий нож и провела по запястью своей руки, в которой держала ребёнка. Тёмная кровь потекла вниз к локтю и прямо на пол. Ведьма вымазала ребёнка в крови. Тогда в первый раз пошатнулся замок.

Каменная громадина сотряслась с рокочущим грохотом.

Ежи схватился что было силы за кроватный столбик.

Камень загудел, затрещали потолочные балки, и где-то вдалеке заревел громче пожара дикий зверь.

– Что ты делаешь?! – гневно закричала Щенсна ведьме. – Ты нас всех убьёшь.

Здислава даже не взглянула в их сторону.

– Это не я. Исток умирает, – прошептала она, но даже сквозь нарастающий гул Ежи услышал её.

Замок сотрясся с новой силой. Зазвенела посуда, падая на пол. Щенсна и Венцеслава прижались друг к другу, плача одним протяжным воем. Ежи показалось, что сердце его было готово выпрыгнуть из груди.

– Создатель пресветлый, отец наш небесный, – забормотал он в ужасе слова молитвы.

Они умрут, они все умрут. Это ведьма? Это её рук дело?

Со всех сторон доносились истошные вопли. Замок утонул в плаче и стонах.

– Мама, мамочка, Создатель, спаси нас, – сквозь слёзы Венцеслава закричала во всё горло.

Ведьма их всех убьёт.

Ежи упал на пол и на четвереньках пополз к ней.

Вдали, откуда-то из-под земли, рычал чудовищный зверь.

Здислава качалась, седые спутанные волосы на её голове шевелились, точно змеи. Губы двигались быстро, но слова срывались и тонули в рокоте и криках.

– Крофь я мёртвую даю, водой фивой омываю. Шмерть я славную дарю, фиснь семную сабираю. Белое на красное, синее на фёлтое. Нить одну расорвала, другую ис семли свиваю.

Безобразное существо в её руках, покрытое кровью и слюной, скорчилось в беззвучном плаче. Уродливое. Мёртвое.

Ежи замер у самого плеча Здиславы, уставился на младенца, а голос ведьмы зазвенел в его ушах громче гула из-под земли.

– Шмерть я славную дарю, фиснь семную сабираю. Белое на красное, синее на фёлтое.

– Остановись, – губы разлепились с трудом, точно сшитые нитью. – Ты нас убьёшь.

Здислава бросила младенца в воду.

Замок покачнулся в третий раз.

И свечи задуло все разом.

Не разобрать было, откуда шёл крик, где выли в отчаянии и нечеловеческом страхе. Золотом вспыхнул пожар в комнате. Ежи отпрянул назад, упал на спину, прикрывая рукой глаза. Ему показалось, что брови опалил огонь.

Он сжался на полу, прячась от пламени, приготовился сгореть заживо. Верно, судьба настигла его. Верно, он должен был погибнуть ещё тогда в пожаре.

Но дымом не пахло. Огонь не трещал.

Медленно замок затихал.

Медленно, ужасно медленно Ежи стал снова различать голоса Венцеславы и Щенсны. Кто-то ползал по полу позади, гремел разлетевшейся посудой и подсвечниками. Наконец защёлкало огниво, и загорелась свеча. На полу, держа подсвечник в руке, сидела бледная Щенсна. Безумным взглядом она осмотрела комнату, поднялась на ноги и осторожно подошла к Ежи. Только тогда свет одинокой свечи вырвал из темноты Здиславу.

Ведьма сидела на прежнем месте, к груди она прижимала нечто обёрнутое в синий шёлк.

– Что это было? – сипло спросила Щенсна.

– Исток умер, – со странной улыбкой произнесла Здислава, покачивая свёрток. – Прифёл конес всему старому. В Совине так тосно.

– О чём ты?

Ежи и Венцеслава молчали. Весь замок затих, и было в той тишине нечто гробовое, страшное. Голос Здиславы прозвучал немыслимо громко:

– Выгляни из восточного крыла.

Из восточного крыла можно было разглядеть остатки Совиной башни. Откуда старуха знала? Что бы ни случилось на развалинах чародейских владений, откуда старуха это знала, раз утверждала, что невиновна? Ведь всё это время она была здесь, в спальне.

Венцеслава поднялась на ноги.

– Что с моим ребёнком?

С нескрываемой ревностью Здислава прижала свёрток крепче к себе.

– Он больфе не твой.

– Что с ним? – голос Венцеславы зазвенел от слёз.

И точно в ответ из вороха тканей раздался странный булькающий звук. Венцеслава ахнула и прикрыла рот рукой.

– Что… что с ним?

– Он сиф, – глянула старуха исподлобья.

– Дай мне взглянуть на него.

– Нет. Он мой. Отныне, Лебедь, ты сама по себе, а я сама по себе. Ребёнок твой умер сегодня, а мой родился, – ведьма поднялась с трудом, кряхтя и скрипя костями. – Дай мне фубу.

– Что? – возмущённо воскликнула Щенсна. – Да как ты…

– Дитя самёрснет на моросе, – прошипела сердито Здислава. – Дай мне фубу и другую одефду. Платье, сулки, сапоги.

– Отдай ей отцовскую шубу, Щенсна. И какое-нибудь своё платье, – со сталью в голосе приказала Венцеслава. – А после проводи вон отсюда. Заодно расспроси людей обо всём, разузнай, что случилось с замком.

Щенсна скривилась от ярости, сбросила засов с двери и хлопнула ей с силой, покидая спальню.

– Мальчифка, – обратилась Здислава к Ежи, – ты со мной пойдёфь.

Юноша беззащитно посмотрел на Венцеславу. Он нужен был ей здесь, он хотел остаться, но не мог. Венцеслава не способна была дать ему защиту, зато её обещала старая ведьма.

– Госпожа Венцеслава, – начал он робко, – это правда. Я ухожу. Может быть, навсегда. Я только надеюсь увидеть вас когда-нибудь снова…

Белая Лебёдушка ничего не ответила, она едва взглянула в его сторону.

Из-под синего шёлка снова раздался странный плач, точно зверёныш звал свою мать в диком лесу. Ежи вздрогнул от одного только звука, по позвоночнику пробежал холодок. На языке крутился чудовищный вопрос, который Ежи никогда бы не решился задать.

Но Венцеслава подумала о том же:

– Он человек?

Здислава пожевала губы и ответила неохотно:

– Он профивёт как селовек и как селовек умрёт. Дафе своим детям Морена-пряха не даёт дар бессмертия. Нить должна иметь насало и конес.

– Морена?

Старые боги давно покинули Совин, давно были позабыты своими детьми, но старое приглушённое эхо прошлого доносилось порой, нашёптывало жуткие предания о былых порядках.

Ежи понял по лицу Венцеславы, что она успела пожалеть о своём вопросе, но, к счастью, дверь распахнулась, и вошла Щенсна, в руках она несла тяжёлую шубу и ворох одежды.

– Бери, – с отвращением она бросила шубу к ногам ведьмы.

Здислава прищурила глаза.

– Сря ты так.

Щенсна вдруг побледнела от её слов. Она была непростительно дерзка с ведьмой. Необдуманно дерзка.

Здислава положила ребёнка на пол в мягкие тёплые меха и принялась одеваться. Ежи отвернулся, чтобы лишний раз не увидеть голых старушечьих ног. Он слышал, как ведьма хрипела от усталости. Когда Здислава попыталась поднять шубу, то ничего у неё не вышло. Она вновь взяла ребёнка и едва смогла согнуться так, чтобы не выронить его из рук. Ежи пришлось помочь ей одеться.

– Почему? – спросила Щенсна после долгого молчания. – Почему зря?

– Уснаефь, – пообещала грозно ведьма, а Ежи только теперь заметил в её седых спутанных волосах чёрное перо. Он закутал старуху в меха, Здислава спрятала у груди младенца, шёлковая ткань закрывала его лицо, и нельзя было увидеть, что случилось с ним в темноте, каким он вернулся в мир живых.

Щенсна отошла в дальний угол, осенила себя священным знамением, приложила золотой сол к губам. Ежи видел, как она зашептала слова молитвы.

– Что теперь будет с ребёнком? – спросила с надеждой Венцеслава.

– Это уфе не твоё дело.

– Но… он будет в порядке? Ты не обидишь его?

– Больфе него я люблю только свою богиню, – заверила девушку ведьма, и её злое уродливое лицо вдруг просияло.

Старая ведьма сгорбилась чуть ли не до земли, и стало ясно, как измотало её заклятие. В тяжёлой чёрной шубе она походила на огромного ворона, длинные полы волочились за ней по полу, точно птичий хвост, когда она шла к двери.

Венцеслава не отрывала от неё взгляда, но говорила уже о другом:

– Щенсна, принеси мне голубое платье и жемчуга.

– Но Лебёдушка моя…

– Скорее, Щенсна, – чуть раздражённо поторопила служанку девушка. – Нельзя терять время. И вели принести горячей воды.

– Так Охотники заперли все двери, никого не выпустят, – служанка не посмела сделать даже шаг и прижалась к стене.

– Вели принести горячей воды, – упрямо повторила Венцеслава. – Мне нужно вымыть волосы.

– Золотце моё, так под платом не видно будет, что они грязные…

– Я больше не буду покрывать волосы, Щенсна. Это для замужних женщин, а я потребую развод у короля сама. Я буду свободной. Я буду…

Она запнулась на полуслове, показавшись вдруг растерянной и удивлённой, точно собственные слова пугали её.

«Королевой», – догадался Ежи.

Она будет королевой.

В дверях сердито кашлянула Здислава.

– Пофли!

Ежи медлил, не решаясь уйти. Как неправильно было покидать Совин теперь.

– Прощай, госпожа Венцеслава, – произнёс он, не отводя глаз от девушки.

Она будто только теперь заметила его.

– Ежи?

– Я… не знаю, вернусь ли ещё когда-нибудь в Совин, – нерешительно начал Ежи. – Я бы очень хотел снова увидеть тебя, госпожа, и я желаю, чтобы ты… ну… – он запнулся, не способный подобрать верные слова.

– Ох, фтоб Навь тебя поглотила! – воскликнула раздражённо Здислава. – Ей нет до тебя дела, хоть бы ты прямо сейсас помер, так она бы и не саплакала.

Ежи вжал голову в плечи, точно приготовившись к удару. Нерешительно он взглянул на Венцеславу, опасаясь, что она подтвердит жестокие слова ведьмы.

– Прощай, Ежи, – сказала девушка ледяным тоном. – Щенсна… проводи гостей.

Служанка в ужасе уставилась на госпожу.

– Лебёдушка…

– Иди.

Здислава не стала больше медлить, вышла из спальни, и Ежи побрёл обречённо за ней следом. На пороге он обернулся напоследок, чтобы ещё раз посмотреть на Венцеславу. Она вновь легла на постель, укрылась одеялом, и разглядеть получилось только её золотые волосы.

За спиной шумно сопела Щенсна. Служанка обогнула Ежи, догнала шаркавшую в тёмном коридоре ведьму.

– Старуха, послушай, – она схватила Здиславу за локоть, и та резко вырвала руку. – Послушай, ведьма, – с заискиванием проговорила Щенсна. – Ты прости меня за грубое слово или дурное дело. Не хотела я тебя обидеть, видит Создатель.

Одинокий свет горел дальше по коридору. В густых тенях Здислава казалась частью тьмы, кружившей у самого пола, – чёрной, беспросветной дырой. За мехами не видно стало её лица, она, точно большая птица, нахохлилась, раздулась.

Щенсна растерянно ждала.

– Так что скажешь? Принимаешь мои извинения?

– Ты уфе стара, – сказала наконец ведьма. – Лебёдуфка твоя одна справится.

Она засмеялась глухо, точно закаркала, и пошла дальше, к двери. Щенсна осталась одна. Ежи обернулся и увидел, что служанка не сдвинулась с места. Темнота скрыла её лицо.

У входной двери в покои князя Рогволода Белозерского горел пламенник. Стражник, встретивший недавно Ежи, сидел тут же, рядом с ним – новая молоденькая служанка Венцеславы, а вокруг собралось немало других людей из прислуги, которых Ежи никогда прежде и не видел.

– А вы откуда?! – удивлённо воскликнул незнакомый мужик.

– Приходили госпофу лесить, – прошипела ведьма. – Да только не успели.

– Что-то я вас не помню, – пробормотал растерянно стражник.

– Боженьки. Что с ней? – всполошилась служанка. – Она жива?

– Да даже если нет, – фыркнула толстая баба. – Самим бы теперь выжить. Творится леший знает что.

– И говорят, что это всё колдовство виновато, – подхватил мужик.

– Венцеслава жива, – поспешил сказать Ежи, прежде чем Здислава запугала всех остальных. – Она жива и требует, чтобы ей принесли горячей воды. И это… э-э, вы знаете, что случилось? Почему замок так трясло?

Стражник и служанка переглянулись пугливо.

– Из наших никто не выходил, – произнёс мужчина. – А этот, ну, из Тихой стражи, сказал, что рядом с Совиной башней опять что-то стряслось.

Слуги заголосили, перебивая друг друга:

– Погубят нас чудища!

– Это всё ведьмы мстят за сожжённую сестру. Нельзя было её убивать. После Хмельной ночи тоже творилось всякое.

– А как же воды набрать, если Охотники не выпускают из замка? В замковом колодце вода давно испоганилась, – растерялась служанка.

– Да сиди ты тут, живее будешь, – осадила её толстуха. – Нашла госпожа время мыться.

– А ну замолчали! – гаркнули позади.

Все вздрогнули, и Ежи вместе с ними. Позади стояла бледная Щенсна, глаза её потухли, лицо окаменело.

– Госпожа велела принести воды. Коли не хотите, чтобы вас всех отправили служить в подвалы, так исполняйте живо.

Народ попытался возразить, но Щенсна была непреклонна.

– А мужик из Тихой стражи там ещё, за дверью? – шёпотом спросил Ежи.

– Так ушёл вместе с Гжегожем Безродным. Как замок начало трясти, так и ушёл, – пожал плечами стражник.

Здислава не стала ждать, пока снова о них вспомнят, и потянула за ручку тяжёлой двери. Та с трудом поддалась обессилевшей старухе, и Ежи поспешил помочь, пропуская вперёд. На этот раз он не стал оглядываться.

До рассвета было ещё далеко, когда Ежи и Здислава вышли из замка. Они оказались на улице со стороны западного крыла, откуда не разглядеть было Совиной башни.

Двор был усыпан черепицей. Жалобно ржали кони в конюшне, и слуги разбирали обвалившуюся крышу, выводили уцелевших животных на улицу. Были и другие люди: слуги и знать, выбежавшие на улицу прямо в ночных рубашках. Они оглядывались потерянно по сторонам, не решаясь вернуться и не зная, что делать дальше.

Встревоженный город шумел громче, чем на Долгую ночь. Ещё во дворе, не выйдя из-за замковых стен, Ежи услышал нарастающий гул людских голосов.

Здислава будто вовсе не заметила их. Она пошла прямо к проходу, что вёл в город, свернула на улочку, и тогда Ежи увидел надвигавшуюся толпу.

Десятки, сотни людей направлялись к замку от предместий. Шли мимо самого замка, минуя бывший Забытый переулок, дальше, туда, где стояла некогда Совиная башня.

Ежи застыл в изумлении. Он вгляделся во встревоженные лица и не нашёл на них ни ужаса, ни страха. Точно волшебная дудочка их вели вперёд беспокойство и… радость?

Чему они радовались?

Он оглянулся.

Издалека стало заметно, что обвалилась одна из башен замка, а он сам накренился на одну сторону, как дряхлый горбатый старик. Ежи казалось, что стоило только подуть ветру, и замок повалится на землю, обрушившись каменным градом.

Но ведьме не было до этого дела. Она даже не обернулась и пошла в другую сторону, прочь из города к реке.

Невозможно было минуть толпу, пришлось пройти сквозь неё. Ежи задержал дыхание, точно в воду нырнул, когда людская толпа поглотила его. Все смеялись, молились, кто-то плакал от счастья.

– Наконец-то Создатель над нами смилостивился!

– Что случилось? – Ежи ухватил за рукав первого встречного.

– Создатель нас защитил от зла! Создатель спас весь Совин! – толпа унесла его дальше. Ежи так ничего и не понял.

Здислава спотыкалась на ровном месте, её толкали и пихали, Ежи стало страшно, что она уронит ребёнка, и ему пришлось нагнать старуху и взять под руку. Он постоянно оборачивался, пытаясь разглядеть, что так влекло людей, вслушивался в обрывки их разговоров, в испуганные мольбы и радостные молитвы, но всё равно не смог догадаться, что случилось.

Не сразу он осознал, что было самым странным.

Несколько дней чудища, вырвавшиеся из подземелий, держали город в страхе. Несколько дней Охотники не выпускали никого на улицу.

А теперь, посреди ночи, люди сами покинули свои дома и поспешили к Совиной башне.

– Я сейчас, – шепнул Ежи Здиславе на ухо и кинулся к первому попавшемуся юноше, своему ровеснику. – Эй, хлопец, постой, постой. – Он остановил его посреди дороги. – Куда все идут? Что случилось? Что это было за землетрясение?

Юноша ошарашенно улыбнулся и осенил себя священным знамением.

– Так Создатель нас спас, сам Создатель! – воскликнул он. – Совиная башня и всё, что от неё осталось, ушла под воду. Ничего, ничегошеньки от проклятого места не осталось. Говорят, там теперь огромное озеро! Пойдём, сам увидишь! Все туда идут.

Он поторопился продолжить путь, а Ежи остался на месте. Ему показалось, что его ударили чем-то тяжёлым по голове.

– Не мешайся под ногами, – его толкнул в сторону тучный мужик, спешивший, как и все, к Совиной башне.

Ежи крутил головой по сторонам, вдруг позабыв, где оставил Здиславу. В полумраке, в свете редких пламенников и глиняных светильников, он не сразу заметил большую чёрную тень, что удалялась прочь от замка.

Он нагнал старуху на границе пепелища, там, где стоял когда-то Забытый переулок. Пожар зародился там, и если в остальных частях города уцелели редкие дома, то от переулка не осталось ни следа. Ежи узнал его только по сохранившейся узкой улочке, что вела когда-то к Совиной башне. Высокая прежде стена теперь лежала грудой камней на земле.

– Что это было? – Ежи попытался заглянуть в лицо Здиславе, но она так глубоко зарылась в меховой воротник, что наружу проглядывал только морщинистый лоб. – Что случилось с Совиной башней? Говорят, что она утонула.

– А мне откуда снать?

– Ты сказала про какой-то исток. Раз первое слово сказала, так и второе говори, не тяни, – рассердился вдруг Ежи. – Как могло озеро всё затопить? Оно же крохотное совсем.

– Откуда мне снать, мальсифка? – повторила свой вопрос ведьма и вдруг остановилась, перехватывая молчаливого младенца поудобнее. – Это не я спускалась в подсемелья. Так сам подумай, с кем ты там говорил, кого встретил?

– Так это…

– Это Хосяин, он самый. Он сабрал обратно всё, что отдал сародеям. Нисего не осталось.

Ежи хотел сказать, что всё равно ничего не понял, но ведьма уже не слушала его.

Она продолжила свой путь по останкам города, спускаясь всё ниже к реке. Ежи брёл за ней следом, снова и снова оглядывался назад, на громадину замка, на пепелище Совина, на радостный народ, вдруг затянувший песню, в которой восхвалял Создателя.

От Модры подул холодный ветер, и Ежи плотнее запахнул тулуп. Каждый шаг давался ему всё тяжелее.

Только дважды он покидал Совин, и тогда жизнь его навеки изменилась. Если бы он мог, то на этот раз остался бы дома, но дом Ежи сгорел, и никто не ждал его, кроме Гжегожа Безродного и его верных псов.

Впереди лежала пустынная дорога. Не принято было среди добрых людей отправляться в путь поздно ночью, ещё до рассвета, но ведьма-оборотень шагала вперёд так решительно, что не стоило с ней даже спорить.

Ежи начал спотыкаться. Он уже почти придумал повод, чтобы остаться, почти уговорил себя, что найдёт способ поладить с Гжегожем, решит, как жить дальше, когда над верхушками деревьев на соседнем берегу увидел одинокую птицу, и почему-то Ежи сразу понял, что это была сова. Последняя сова из Совиной башни.

Словарь

Баклага – небольшой деревянный, керамический или металлический плоский дорожный сосуд с узким коротким горлом и ушками на тулове для продевания ремня, похожий на флягу, для переноски и хранения жидкостей.

Дублет – мужская верхняя одежда, доходившая длиной до середины бедра.

Жупан – у поляков и белорусов старинный дворянский костюм, род сюртука.

Очелье – лобная повязка (берестяная, лубяная, тканая, металлический обод) для поддержания волос.

Паникадило – (от греч. многосвечие) – люстра, светильник со множеством свечей.

Поддоспешник (или подлатник) – термин, используемый для обозначения разновидности одежды, надеваемой под доспех.

Скрамасакс – толстый боевой нож германских народов, используемый в качестве запасного оружия, длина может доходить до 55 см.

Примечания

1

Ваше время уйдёт навеки.

Смоет кровью тварей.

2

Прокопьева Полина.

Content

Ульяна Черкасова
Золотые земли
Совиная башня

Пролог

Часть первая Огонь, что пожирает землю

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Огонь, которым дышит земля

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Словарь

Примечания