Эрика Уотерс

Песнь призрачного леса

Посвящается моей сестре Мелинде

Erica Waters

GHOST WOOD SONG

Copyright © 2020 by Erica Waters

Публикуется с разрешения автора и ее литературных агентов,

Triada US Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Перевод с английского А. Анастасьева

В коллаже на обложке использованы иллюстрации:

© Amanda Carden, andreiuc88, Leigh Prather, ARTYuSTUDIO,

Ketut Agus Suardika / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© А. Анастасьев, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Сегодня мне нет покоя – как и призракам. От шороха и вздохов листвы деревьев – мурашки по голове, обострилось восприятие. Я чувствую что-то в паузах между музыкальными звуками, которые мы извлекаем из нот, – словно вибрацию, слишком низкую для человеческого слуха. Она уже много недель стоит тут, в лесу, просто я не могу ее разобрать, уловить. Она от меня ускользает.

А остальные ничего не замечают. Сара низко склонилась над своим банджо, темные волосы упали на лоб, губы сосредоточенно сжаты. Музыка льется из-под ее пальцев – яркая, как солнечный свет, скользящий по сосновым иголкам. В этом сиянии очертания Сариного силуэта мягки, а ресницы – пушисты, словно крылышки мотылька.

Роща за ее спиной пронизана золотом далеко-далеко, до самого края маминых владений, а там уж начинается стена настоящего Леса. Там уже свет не властен, он уступает место теням. Там деревья высоки и растут очень тесно, да вдобавок их увивают плющи, а снизу – заросли ежевики. Именно там любят собираться привидения, когда выбираются погулять из дома тети Ины. Именно оттуда доносит ветер их тихий шепот. Вот и сейчас. Слов я не разбираю, но звуки манят меня, отвлекают от музыки.

– О господи, Шейди. – Голос Сары разрубает песню, словно ударом мачете (Орладно одним хлопком по гитарным струнам обрывает только что взятый аккорд). – Опять не вступила когда надо. Почему ты пропустила момент?

Мотыльковая мягкость мгновенно исчезает.

– Прости. – У меня на коленях – дешевая самодельная скрипочка. Я опускаю на нее взгляд. – Мне почти нечего исполнять в этой песне.

Из обтрепанного подола моей юбки вылезла нитка. Я тяну ее и наматываю на палец.

Уже второй раз я забыла вступить где надо. Я сегодня рассеянная. Но, если честно, это потому, что песня меня не вдохновляет. Я хочу научиться играть блюграсс[1] – как папа, чтоб музыка лилась свободным дыханием, а ритм отбивало сердце. Но если Сара и дальше будет подбирать песни исключительно из фолк-рока, я никогда не научусь.

Она нетерпеливым движением откидывает назад короткие растрепанные волосы, показывая модно коротко подстриженные волосы над ухом и родимое пятно в форме облака за ним. Сколько же раз я представляла себе, как пробегаю по нему губами…

– Шейди, «Открытые микрофоны»[2] – уже через неделю. Если тебе не нравится, можем сыграть там что-нибудь другое, но если не выберем песню уже сегодня, отрепетировать не успеем. – В голосе Сары – резкие, раздраженные нотки. Словно ее заставляют выполнять задание в паре с нерадивым одноклассником. – Ты ведь знаешь, мне позарез надо выиграть этот конкурс.

– Прости, – снова извиняюсь я уже громче и берусь за гриф скрипки, демонстрируя полное внимание. Виновата тут только я, но раздражение в голосе Сары заставляет меня уставиться на нее в ответ. Все мысли о губах и облачках испарились. – Ты же знаешь, я тоже хочу победить.

Главный приз – бесплатные полдня в небольшой студии, и можно будет записать одну песню на качественной аппаратуре и с настоящими профессионалами. Здорово, что и говорить, но важнее для меня – чувства Сары. Хочу, чтобы она порадовалась. Хочу видеть счастье в ее глазах. Она считает, все это поможет ей поступить в хорошую музыкальную школу.

Однако пока мы даже не можем решить, что сыграть на вечере «Открытых микрофонов». Саре нравятся новейшие, как можно более популярные фолк-роковые композиции, Орландо перелетает с цветка на цветок музыкальных пристрастий с легкостью и беспечностью бабочки, а я по-настоящему раскрываюсь, только когда мы играем традиционный фолк и блюграсс. Мы будто остатки от трех разных блюд, из которых кто-то пытается сделать запеканку.

– Можно попробовать «Вэгон-Вил»[3]. Там сильная партия для скрипки, – предлагает Сара.

– «Вэгон-Вил»? – От удивления я даже вздрагиваю. Последний раз мы играли эту песню с Сарой вдвоем, одни, у нее в комнате. Причем едва успели начать – и минуты не прошло, – как наши губы оказались в сантиметре друг от друга. Поцелуя не случилось – она успела отстраниться, но с того дня все для нас и между нами изменилось. Мы никогда об этом не разговаривали, но, может, теперь Сара решила мне… напомнить, подтолкнуть меня, дать мне возможность открыться?

Она смущена. Лицо сразу заливает густой румянец. Нет, она не хотела намекать на тот недопоцелуй.

– «Вэгон-Вил» – это уже немного заезжено. – Я отвожу взгляд.

– Зато народ всегда в восторге, как ни сыграй, – возражает Орландо.

Он не обратил внимания на то, что между нами только что пробежало. Лежит себе, растянувшись на животе, очки в проволочной оправе сползли на кончик носа, который, в свою очередь, завис сантиметрах в восьми, не выше, над копошащимся месивом из мокриц, собранных под соседним камнем. Репетировать в лесу с Орландо всегда чревато – то он за кузнечиком куда-нибудь упрыгает, то над муравейником на час-другой зависнет. Эти его манеры рассеянно-увлеченного натуралиста Сару злят, но нельзя же заставить человека разлюбить то, чем он увлечен. А Орландо увлечен насекомыми.

– Есть еще идеи? – вопрошает Сара.

– Я уже давно разучиваю «Балладу о двух сестрах»[4]. Орландо она тоже нравится.

– Не. Слишком она чудна́я, бредовая и жуткая. – Она качает головой.

Я пожимаю плечами. Сарина правда. «Баллада о двух сестрах» – это старинная народная песня, как можно догадаться, о двух сестрах. Они обе влюбляются в одного парня, и одна другую топит в реке. Потом тело погибшей выносит на берег, там его находит юный менестрель и из костей мастерит арфу. Точнее – саму арфу из костей, а струны – из ее волос. Певец идет к родному дому несчастной. Однако там арфа из останков утопленницы способна играть лишь одну мелодию: «Прощай, отец мой дорогой».

Отец сыграл мне «Балладу о двух сестрах» в один из периодов душевных невзгод, когда все его песни окрашивались мрачными, тоскливыми тонами независимо от содержания. В такие времена папа так отдалялся от ярких красок и переливов блюграсса, как только может отдалиться человек со скрипкой в руке. Легко было представить себе, что это он лично загубил добрую сестру – так надрывно заливался его инструмент, так хрипло-печально лился голос:

Струна запела под рукой,

«Прощай, отец мой дорогой!»

Другая вторит ей струна,

«Прощай, мой друг!» – поет она[5].

Я разучивала «Балладу» много недель подряд, но исполнить ее, как отец, и сейчас не смогу. У меня все равно получается по-своему. Интонация выходит сладкозвучной и светлой, как я ни стараюсь ее углубить и «затемнить». И все равно эта песня меня не отпускает – как будто скрипка моя сама хочет играть только ее, и все тут.

Никогда не призналась бы кому-то, да и самой себе признаюсь с содроганием, но если бы мне подарили скрипку из папиных костей, я не отказалась бы. Приняла бы и узнала от нее все тайны, что он унес с собой, все печали его сердца. Думаю, это они делали его музыку такой прекрасной.

– Никак не пойму, почему ты так упорно отвергаешь все новое. – Сара словно читает мои мысли.

– А я не пойму, почему ты отвергаешь все хорошее, – парирую я, вспыхнув.

Сара уже открывает рот, чтобы возразить, но тут же смыкает губы и упирает взгляд в колени. Так всегда: напускает на себя самый жесткий, властный вид, но под ним неизменно скрывается другая Сара – нежная, легкоранимая, которую первая так тщательно прячет. Мой укол оказался весьма болезненным.

Я не успеваю извиниться, она хватает банджо и гордо удаляется прочь через лес – только сосновые иголки из-под ступней разлетаются. Орландо со стоном воздвигается на ноги и удалятся следом за ней, оставляя меня наедине с деревьями. Как бы мне хотелось донести до Сары, как-то ей объяснить, что́ для меня значит игра на скрипке – а также что значила раньше и что никогда больше не будет.

Я понимаю: скрипка может дать мне путевку в другую жизнь – подальше от маминого тесного, переполненного трейлера, от шмоток с благотворительных базаров, от консервов и коробок с готовой дешевой едой. От воспоминаний, не дающих покоя ни днем, ни ночью. Но не ради этой возможности я играю. Вся история моей семьи; все, что мы потеряли, все наши скелеты в шкафах, все наши горести и печали – это самая подлинная часть моего естества и живое звучание моей музыки. Поэтому играть на Сарин манер – для меня все равно что топором рубить собственные корни.

Откуда-то из-за деревьев доносятся нежные и жизнерадостные ноты банджо. Сара затягивает песню Гиллиан Уэлч[6] – ту, что об Элвисе. Орландо подпевает голосом мощным и густым, как патока.

От этого мотива на меня накатывают томление и ностальгия – я вспоминаю, как мы трое впервые встретились в девятом классе. Сару перевели к нам из школы в другом округе, а Орландо переехал в Брайар-Спрингс из Майами прошлым летом. Через две недели мы уже стали закадычными друзьями, а спустя еще немного времени создали группу. Орландо был счастлив, когда понял, что блюграсс, любимый нами с Сарой, напомнинает ему гуахиру[7] – это «кубинское кантри», которое он с детства играл вместе с дедом и дядьями. И он научил нас нескольким кубинским песням, а мы его – блюграссу и фолку. Мы стали друзьями благодаря музыке, но сейчас, похоже, она же нас разделяет. Если бы мы только могли вернуться к началу, снова играть вместе просто для развлечения, для удовольствия, смеяться полпесни напролет…

Я встаю и иду по звукам, будто по дорожке из хлебных крошек.

Они синхронно поднимают глаза, когда я подхожу к их полянке.

– То, что надо, – говорю я, отбрасывая все сомнения. – Это мы и сыграем на «Открытых микрофонах».

* * *

Сара с Орландо уходят домой, а я немного задерживаюсь в лесу. Солнце уже заходит, кругом тихо, глухо, тени от крон чернильными пятнами стелются по земле. Прохладный воздух напоен сладкими запахами ранней весны.

Поднимаю скрипку и вдыхаю покой, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться. Где-то поблизости ухает виргинский филин[8] – словно мама ворчит и зовет меня за собой: мол, давай, что же ты остановилась?

Папа всегда говорил: сумерки идеально подходят для вызывания призраков, ведь это время промежуточное, переломное, когда граница между мирами становится тонкой, как папиросная бумага. Ду́хам в такую пору очень одиноко. Эта скрипка дырочку не проделает даже в папиросной бумаге, но другой у меня нет.

На папину привидения слетались, как колибри на нектар. Моя лишь способна напоминать мне о том, чего во мне нет и никогда не будет. Смычок рассекает струны, горестный вопль летит в синюю тишь и пугает филина – тот ворохом перьев срывается с ветки где-то высоко у меня над головой, недовольно ухнув напоследок.

Я снова и снова исполняю от начала до конца «Двух сестер», представляю себя той, что утонула. Мир перед глазами словно заливает бурая речная вода. Потом играю «за» менестреля, «нахожу» труп девушки и «натягиваю» ее длинные пепельные волосы на корпус воображаемой арфы. Но мелодия выходит та же самая, такая же – грустная, светлая, тихая и спокойная, как река, омывшая бренные кости добела.

В конце концов даю песне затихнуть, и последние звуки поглощает кора худосочных сосен. Ночь обволакивает меня, воздух становится густым и липким. Цикады заводят свою мелодию с того момента, как стихла баллада. В кустах шуршат какие-то мелкие зверьки. Деревья вздыхают и стонут все горестней, все жалобней. Кажется, лес – это огромное ухо, которое вечно прислушивается и никогда не слышит того, чего ожидает, на что надеется. Может, скучает по папиной скрипке вместе со мной? А может, ждет, как я, когда прорежется его собственный голос?

Я поднимаю футляр, чтобы сунуть в него скрипку, и тут вдруг запоздалым эхом из-за деревьев доносится… обрывок музыкальной фразы – глубокая, чистая, полная скорби «тень» от последней дуги моего смычка по струнам. Каждая мышца во мне, каждый нерв ждет теперь еще хоть ноты…

– Шейди! – От маминого трубного голоса из трейлера меня даже подбрасывает. – Ужинать!

Хлопает дверь. Я встряхиваюсь, как собака после купания, укладываю скрипку в футляр и направляюсь к дому. Назад – через темнеющую сиротливую рощу, назад – к маминому трейлеру, назад – к очагу жизни, разожженному нами среди пустоты, оставленной папиной смертью.

Глава 2

Наше жилище на колесах всегда вызывает у меня ассоциацию с жестяной банкой, под которую подложена петарда: вот-вот взорвется. И сегодня так же. Джим, мой отчим, разлегся в глубоком кресле и смотрит канал NASCAR[9], причем так громко, что кажется, будто трасса проходит прямо по трейлеру, вот-вот тебя собьет болид или обдаст запахом паленой резины. Мама у плиты гремит кастрюлями и сковородками, беспрерывно ругаясь себе под нос, а моя двухлетняя сестренка Хани цепляется за ее форменный фартук из «Уоффл-Хаус»[10]. От запахов жареной курицы, картофельного пюре быстрого приготовления и консервированного шпината, ударивших в нос, меня едва не выворачивает.

– Где тебя носило, Шейди? – интересуется мама, завидев меня у перегородки, отделяющей так называемую кухню от так называемой гостиной.

– В роще, с Сарой и Орландо.

Хани на нетвердых еще ножках приближается ко мне, и я машинально начинаю сплетать прядь ее шелковистых волос. У меня у самой шевелюра такая густая и кудрявая, что фиг запустишь пальцы, так что остается играть с Ханиной. Обожаю.

– Они уже час как по домам. Ты что, торчала там одна и на скрипке играла? – Мама отирает пот со лба тыльной стороной ладони.

Я молчу. Она не унимается:

– Ты как твой отец, слишком занята своим инструментом, чтобы найти время мне помочь.

Мама не в духе, но я понимаю – не из-за меня. Собственно, это никогда не из-за меня.

– Давай я тебе помогу. Что мне сделать? – Легонько касаюсь ее руки.

Ее взгляд смягчается.

– Сходи позови Джесса ужинать.

Я снова пересекаю гостиную – теперь в обратном направлении. Джим меня даже не замечает, поглощенный гоночной круговертью. Звонит его мобильный – он и на него не реагирует.

Стучусь в дверь к Джессу и просовываю в нее голову.

– Мама ужинать зовет.

Мой старший брат сидит на кровати, прислонившись спиной к изголовью, в ушах наушники, в руках телефон, пальцы без остановки набирают текст. В динамиках глухо лязгает, как металл, ужасная музыка.

– Джесс!

– Чего? – Он резко выдергивает один наушник и откидывает с глаз копну светло-каштановых волос.

– Ужинать идешь или нет? Имей в виду, мама не в настроении, так что советую не игнорировать.

Джесс вздыхает так, словно я его на эшафот приглашаю.

– Что ты натворил на сей раз?

– Почему обязательно я?

– Потому что косячишь у нас только ты. Тебе что, время некуда девать? Занялся бы чем-нибудь приятным для разнообразия. Мог бы в моей группе поиграть. Необязательно на скрипке. На мандолине, например, или еще на чем-нибудь. Папа бы ужасно расстроился, что ты…

Не успеваю я и фразы закончить, как лицо Джесса становится каменным.

– Да пошла ты.

Я отступаю на пару шагов и отворачиваюсь, щеки краснеют от злости и смущения. Поворачиваюсь, чтобы уйти, но брат окликает:

– Прости. Я не хотел.

Я резко разворачиваюсь к нему лицом.

– Нет, именно хотел.

Иногда я Джесса просто не узнаю теперь. Но все равно люблю. И скучаю. Скучаю по нему прежнему, по нашей жизни и дружбе до того дня, как папа погиб у него на глазах, а мама привела на его место другого мужчину.

– Ну да, хотел. Но все равно прости. Не буду я играть такую музыку, не нравится она мне, понимаешь? – Голос Джесса смягчается. – От того, что ты раз за разом проигрываешь эту скорбную песню, он не вернется. Только рану свою бередишь.

Его слова погружаются куда-то на дно моей утробы холодными и тяжеловесными рыболовными грузилами. Это правда. Может, я нарочно ее бережу? Затем и выступаю часами напролет в роще перед духами, которые все равно не ответят? Потому и играю без конца «Двух сестер» и ничего иного мне уже много недель делать не хочется?

Я пожимаю плечами. Лучше сменить тему.

– По крайней мере, на «Открытые микрофоны» в следующие выходные ты придешь меня послушать?

– Может, и приду. – Он мягко выталкивает меня из своего «отсека». – Ну, а теперь давай, давай, иди.

Когда мы наконец притаскиваемся на кухню, мамин взгляд впивается в Джесса, но она молчит, ничего не говорит. Джим сердито глядит на экран своего мобильника, снова зазвонившего.

Иду к плите и накладываю одну большую тарелку для нас с Хани. Если так делать, мама не замечает, что я совсем не ем мясо. Она категорически против моего вегетарианства. Сестренка на своем детском стульчике для кормления уже за столом, мне приходится протискиваться мимо нее, чтобы занять место между микроволновкой и окном – в нейтральной, так сказать, зоне неизбежной перепалки.

– Джим, вырубай свою громыхалку и иди нормально поешь со всеми, – велит мама. – А на телефон или ответь, или тоже отключай к черту.

– Это Фрэнк, корова его забодай. Все достает меня насчет чертовых не доставленных вовремя пиломатериалов. – Джим глушит аппарат, но продолжает на него пялиться. – Принеси-ка мне тарелку сюда, Ширли.

– Прислугу себе нашел? – Мама смотрит на него сверху вниз. В книгах обычно пишут о «пронзительном взгляде голубых глаз», но это авторы просто маминых карих не видели. Она способна листовой металл прожигать.

Джим ворчит, кряхтит и приглушает звук телевизора. Затем плюхается на стул рядом с Джессом и каким-то образом втискивает свои длинные ножищи под стол.

– Ох, парень. Ты, случайно, не знаешь, кто это сегодня так расстроил твою мать?

Джесс молчит. Уставившись в тарелку, он одновременно пробегает кончиками пальцев по ободку чашки со сладким чаем.

За него отвечает мама:

– Директор звонил. Этот целую неделю в школе не появлялся. – Она оборачивается к Джессу и применяет свой испепеляющий взгляд к нему. – Ты хочешь, чтобы меня в тюрьму отправили за твои прогулы?

– Может, пора уже вообще забрать его оттуда? – предлагает Джек, потирая тыльную сторону своей вечно обгоревшей на солнце шеи. – Пусть сам на жизнь зарабатывает. Поймет, почем фунт лиха. В колледж его все равно нипочем не возьмут, так какой смысл получать и среднее образование?

– Мой сын окончит школу, как все нормальные люди, – говорит мама угрожающим тоном.

Она сама бросила школу подростком и, только уже родив Джесса, смогла сдать госэкзамен и получить аттестат. Теперь при ней только заикнись о подобном, даже в шутку, и нарвешься на трехдневную лекцию о том, какой стыд – выходить на жизненную дорогу безо всякого образования и вообще о позоре невежества. Лучше бы Джим не начинал…

Вообще, обычно он помалкивает, держит свои мысли при себе – по крайней мере, в мамином присутствии, но сегодня огрызается. Вероятно, потому что Фрэнк, его брат и начальник в строительной компании, заездил Джима пуще обычного. А между ними с Джессом и так все плохо. Стоит им увидеться – сразу сцепляются, а сегодня Джесс явно под прицелом.

– Да ты ведь за ним все равно не следишь, он у тебя растет, как сорная трава, творит что хочет, тратит жизнь попусту, так какой смысл школу-то оканчивать? – вопрошает Джим. – Все равно дело кончится кутузкой. И там ему будет самое место.

Брат вскакивает со стула, спинка с грохотом бьется о стену. Хани тоже подпрыгивает от испуга, глазки расширяются, но никто на нее, бедную, не обращает внимания. Последний раз, когда Джесс с Джимом так скандалили, маме пришлось разнимать их физически, дело едва не дошло до драки.

Но на сей раз Джесс только надменно скрещивает руки на груди.

– Ну а тебе где место, Джим?

– Ты одет, обут, над головой крыша есть, так? Я свою задачу выполняю. Вот тебе и ответ. – Джим выковыривает из зубов кусок курицы.

– Ага. Значит, мне надо стать таким, как ты. Горбатиться на какой-то дерьмовой работе за такие гроши – подумать жутко! Загнать детей своего же лучшего друга в не менее дерьмовый трейлер и мариновать их там, навязав себя в отчимы, чтобы меня ненавидели? Думаешь, наш отец такого для нас хотел?

Джесс хохочет, но натужно, неестественно и противно.

– Ты отца сюда не приплетай. Речь о тебе и твоем поведении. – Джим качает головой и продолжает как ни в чем не бывало ужинать.

Он старается казаться спокойным и невозмутимым, но рука сжимает вилку так, что та чуть не сгибается. Да, работа у Джима – больное место. Задолго до того, как они сошлись с мамой, его буйство и пьянство так гремели на весь город, что теперь отчима никто даже полы мыть не возьмет, кроме Фрэнка, а корячиться на старшего брата для него – как серпом по сердцу. Наверное, особенно потому, что Фрэнка все любят, а Джима считают мерзавцем. Я не могу сказать, что я не согласна.

От Джесса не укрывается, как противник вцепился в вилку, и губы его искривляются в ядовитой улыбке. Этот парень вообще все замечает и не пропускает случая подколоть.

– А вот скажи-ка, Джим… – начинает он.

Но мама не дает им больше ничего сказать.

– Ладно, все уже, хватит, Джесс Рэй. Не умеешь по-человечески вести себя хотя бы за столом, ступай к себе в комнату. Мы целый день трудимся не для того, чтобы вечером получать неблагодарность.

В глазах брата загораются гневные огоньки.

– Он же первый…

– Не перечь матери, – язвительно ухмыляется Джим. Он доволен: мама снова на его стороне.

Джесс пристально смотрит на них обоих, стараясь подавить ярость и совладать с собой. И наконец говорит сдавленным от боли голосом:

– Можешь сколько угодно читать мне нотации, мама, но я знаю, что вы двое сделали, и я этого не смогу забыть! – Он резко отталкивается от стола – даже посуда звенит – и с топотом удаляется из кухни. – Хотела, чтоб я стал нормальным мужчиной, так вышла бы за такого замуж! – доносится уже из коридора.

Джим порывается идти за Джессом, но мама останавливает его, положив руку ему на плечо.

– Оставь, Джим. Не надо.

Конечно, я понимаю, что́ брат имел в виду: их якобы давнюю любовную связь. Но это неправда. Еще когда мы с Джимом только съехались, я спросила маму, было ли между ними что-нибудь до папиной смерти, и та ответила: нет, конечно же, нет.

– Мама, почему Джесс так упорно считает…

– И ты оставь, Шейди. Хватит! – рявкает она. – Лучше нарежь сестренке кусочек куриной грудки.

Я кривлю губы, с мясом мне возиться противно, но осознаю: лучше не спорить.

Джим же никак не остынет.

– Гнешь-гнешь спину целыми днями, приходишь домой, а тут такая встреча, – бормочет он, вставая из-за стола, забирает едва початую тарелку с собой в гостиную и там опять на полную громкость врубает телик.

Звенящую тишину трейлера снова прорезает монотонный рев гоночных машин – все по кругу, по кругу, по кругу. Очень подходящая метафора нашей семейной жизни.

Мама сидит, уставившись в свою недоеденную тарелку. Она устала, ей грустно, ее снедает чувство вины. Хани балуется с едой, к счастью для всех нас, решительно не обращая внимания ни на крики и ссоры, ни на то, что они прекратились. Я заставляю себя проглотить еще несколько водянистых картофелин, но дольше уже не могу оставаться за этим столом.

– Пойду немного воздухом подышу.

– Ладно, детка, давай. – Мама избегает моего взгляда.

И вот, едва выбравшись наружу, я набираю полные легкие ночного соснового аромата, с размаху плюхаюсь на ступеньку трейлера и затылком прислоняюсь к входной двери. Но механический рык из телевизора здесь по-прежнему слышен, поэтому я встаю и бреду по грунтовке, бегущей мимо нашего дома, вдоль частокола высоких деревьев, тени от которых тянутся за мной, как обрывки темных снов. Добравшись до конца этой короткой дорожки, выбираюсь на другую, тоже без асфальта, но пошире – она упирается в шоссе. На пару сотен метров удаляюсь по ней.

Черные сосны остаются позади, а впереди открывается коровий выгон, и я вглядываюсь в противоположную его сторону, ищу глазами дерево, которое с некоторых пор полагаю своим. Это выжженный молнией дуб, скрученный, как выжатая половая тряпка, с бледной гладкой корой и ветвями, из последних сил тянущимися вверх, словно узловатые пальцы старухи. Большинству он, наверное, кажется уродливым, а мне вот – прекрасным, хотя дерево мое иссушено, бесплодно и одиноко. Я люблю представлять себе, как оно – мертвое – переживет всех нас и даже через много-много лет после нашего ухода будет стоять тут, нисколько не сетуя на отсутствие листьев и желудей, не страдая от того, что не способно дать, как другие дубы, благодатную тень путникам. Всякий раз, как я его вижу, меня к нему тянет, словно мы родня.

Раньше мы с папой часто проезжали мимо на машине, и папа всегда на этом месте затягивал себе под нос старинную балладу из цикла «Об убийствах». По папиным словам, она так и называлась: «Старинный дуб», хотя слов никаких не было, только печальная переливчатая мелодия, которая мне очень нравилась.

Сегодня над головой сияет множество тусклых и далеких звезд. Лес позади меня дремлет, дыхание его спокойно, даже самые верхние ветки самых высоких сосен уснули на безветрии. Ощущение – совершенно такое же, как когда папа играл на скрипке: будто вся природа замерла и ждет, что же откроет ей музыка.

Жду я, ждут деревья и призраки, подрагивающие в воздухе, несмотря на весеннее тепло, но все мое естество настроено на такую частоту, где ум улавливает лишь белый шум, помехи статического электричества. Сколько ни прислушивайся, безмолвие в мелодию не переходит.

* * *

Я готовлюсь ко сну, но чувствую себя все еще взвинченной и, можно сказать, даже на грани срыва. Все еще вихрем гуляет во мне музыкальный отрывок, услышанный перед ужином тогда, в роще. Все еще чувствую, как ду́хи настороженно прислушиваются к нему вместе со мной. Так я вряд ли смогу уснуть… Но нет, оказывается, вечерние переживания и перебранка все-таки порядком меня измотали. Свалившись на постель ровно в десять часов, от беспокойных мыслей переношусь сразу под сень шумящей тенистой рощи в поток знакомых сновидений.

Вот я лежу еще в своей старой двуспальной кровати, еще в старом – настоящем, родном – доме. В открытое окно врывается сырой осенний ветер. У меня даже ступни окоченели, но закрывать окно не хочется – ведь из рощи доносится голос папиной скрипки. Тихая, заунывная, неизвестная мне мелодия сливается с обычной музыкой ночной природы – наоборот, хорошо знакомой. Мотив грустный, но меня он успокаивает, умиротворяет, веки слипаются…

Вдруг дверь спальни со скрипом отворяется, и я резко пробуждаюсь (во сне). Наверное, просто призрак какой-то забрел, ничего особенного. Натягиваю стеганое одеяло повыше – сначала на грудь, потом чуть не до самого носа, – но тут слышу скрип половиц под шагами тяжелыми, ничуть не похожими на привычную, легкую и торопливую, поступь привидений. Поворачиваю голову к дверному проему – там стоит высокая темная фигура. Черт, лица не разглядеть – свет из коридора бьет сзади.

Сердце мое начинает бешено колотиться.

– Папа? – спрашиваю я, хотя тут же понимаю: это не папа, ведь его скрипка по-прежнему плачет в роще, и продолжаю гадать: – Джесс?

Нет. Силуэт для брата слишком длинный.

Впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Я уже догадалась. Уже знаю, кто это там, в дверях.

Он молчит. Он вплывает в комнату бесшумно, как чернила растекаются по бумаге, он приближается к изголовью моей кровати, вот он уже надо мной и заглядывает мне прямо в лицо. Я гляжу на него снизу вверх – как случалось уже десятки раз раньше, – не в силах вымолвить ни слова, даже вздохнуть. У него нет лица. Он пустота. Он – ничто.

Рука тянется к моему горлу. Я понимаю: надо сопротивляться, надо кусаться, пинаться, царапаться, но тело не слушается, оно оцепенело. Конечности отяжелели, как гири, – не сдвинуть с места. Кончики пальцев чужака уже легонько пробегают по моей глотке, и только тут где-то внутри меня рождается крик. Он вырывается изо рта, прорезает тьму спальни и заставляет темную фигуру отдернуть темную руку.

А я все ору, ору, и вот я уже никакая не девочка, не человек, состою не из плоти и крови, а из одних только звука и страха, несущихся в ночи.

Чья-то теплая ладонь ложится на плечо и легонько трясет его.

– Шейди. Проснись. Открой глаза.

Я снова в трейлере, в нашем общем с Хани закутке, надо мной лицо брата. Напряжение во взгляде Джесса сменяется облегчением: я его узнала. Меня еще не отпустило – лежу как парализованная, однако могу оглядеть глазами помещение: не спряталась ли где фигура из теней?

– Ты так вопила, – сообщает Джесс. – Я думал, тебя душат прямо в постели.

– Так и было. – По лицу моему сбегает теплая слеза. Я отираю ее ладонью и понимаю, что снова могу двигаться. Сажусь на постели, вся разбитая, голова кружится. – А где Хани?

В кровати напротив моей ее нет.

– Наверное, заснула у мамы, – отвечает брат, осматривая меня. – У тебя что… опять эти сны, как… тогда?

Он не в состоянии произнести «до смерти папы».

– Кошмары бывают у всех, – отвечаю.

Но безотчетный ужас опять поселился у меня в груди и не отпускает, он тяжек, как тело взрослого человека. Вот уже четыре года, как я его прогнала – пришлось прогнать. Со дня папиной гибели не нападал на меня Черный Человек, выскальзывающий из полумрака и исчезающий в нем, в сумеречном пространстве между сном и явью. Между удушающим кошмаром и воплем пробуждения.

Если теперь он вернулся, значит ли это, что вернутся и остальные персонажи снов? Мертвая девочка на потолке, осы со жгучими жалами? Меня бросает в дрожь, глаза непроизвольно зажмуриваются. Почему именно сейчас? Зачем ему понадобилось возвращаться?

– Шейди, что случилось? – В дверях возникает мама.

Наверняка я перебудила весь дом.

Овладеваю собой. Отвечаю ровным голосом:

– Просто дурной сон увидела. Все хорошо. Иди спать.

Джесс с ней не разговаривает – встает и протискивается в свою комнату. Мама, пробормотав «спокойной ночи», тоже уходит, и я остаюсь одна с физически отчетливым ощущением холодных пальцев на шее, звуков скрипки в ушах и тайны, в которую мне самой поверить страшно.

Черный Человек вернулся.

Глава 3

Сегодня суббота. Тревожное чувство, ожидание худшего или, во всяком случае, чего-то очень скверного все еще стоит у меня «поперек груди», когда я подъезжаю к дому тети Ины.

Этот дом, где я выросла, выглядит как обычно. Наверное, он всегда так будет выглядеть – сколько простоит. Белая краска давно облупилась и приобрела тот же серый оттенок, что и тяжелые «бороды» испанского мха[11], свисающего с массивных дубов в палисаднике. Окна на верхних этажах покрыты слоем грязи – паутина видна мне даже из машины. Трава вымахала слишком высокая, причудливая сеть трещин в кирпичной кладке переднего крыльца напоминает рисунок пуэрариевых зарослей[12].

Со стороны на первый взгляд могло показаться, что здание необитаемо, – только розовые азалии цветут дерзко и яростно, выдавая наличие людей, ухаживающих за ними. Впечатление такое, что в присутствии этих азалий даже дубы нервничают. В смысле, обычно цветы придают саду и жилищу более нарядный, бодрый вид, а тут, по контрасту с их свирепой яркостью, строение и роща, наоборот, смотрятся как-то зловеще. Кругом одни тени и шорохи. Вдобавок еще и небо затянуло мрачными грозовыми тучами, и они всё сгущаются… Мрачная картина.

Направляюсь к дверям – руки увешаны сумками. С того самого дня, как я получила водительские права, моя еженедельная обязанность – закупать продукты и всякие хозяйственные мелочи для тети Ины. Не то чтобы она сама не может выходить на улицу – просто не любит. Ее нервируют скопления людей. А также открытые пространства. И лампы дневного света. Гастроном в тетином представлении – идеальный образ ада. Мама говорит – она всегда была такой, но с папиной смертью стало хуже.

Тетя Ина открывает – все еще в ночной рубашке, несмотря на довольно поздний час.

– Привет, дорогая. – Улыбается и пропускает меня внутрь.

Она так похожа на папу, что у меня всякий раз в груди щемит. Та же белизна кожи, темные кудри, курносый нос. Вот только глаза у нее – голубые, редкость в нашей семье.

– Азалии у тебя скоро выше крыши вымахают, – замечаю я, проходя в дом. – И чем таким ты их подкармливаешь?

Тетя Ина загадочно шевелит пальцами в воздухе и уходит взять деньги из кошелька. Она каждый раз выдает мне «за труды и хлопоты» двадцать долларов – и это мой единственный источник дохода. Но я бы и без них «трудилась и хлопотала». Я люблю посидеть-поболтать с тетей и понимаю, как ей одиноко. Ну и к тому же начинаю совсем уже невыносимо скучать по этому старому дому, если долго здесь не появляюсь.

На кухне я помогаю разложить продукты по местам, и каждый шкафчик, каждый ящичек тут – словно шкатулка воспоминаний. Открыл – и они выплывают наружу. Вот папа варит арахис в огромной кастрюле. Мы с Джессом, пока родители спят, уничтожаем весь стратегический запас шоколадного печенья в доме. Мой домашний аттракцион: самодельный вулкан стреляет красной пеной до самого потолка.

Приходит, конечно, на память и плохое: кошмары с Черным Человеком по ночам, от которых я вскакивала и потом, даже посреди дня, жалась по укромным углам и украдкой заглядывала за все двери в доме – не притаился ли там мой мучитель? Вот прямо тут, на полу в кухне, я сидела однажды ночью после одного особенно жуткого сновидения, дрожала и рыдала, пока меня не нашел Джесс… Но я все же стараюсь вытеснить подобные картины из головы и заменить их хорошими, добрыми, красочными. Что бы там ни говорил мой брат, я точно знаю: здесь мы были счастливы. Счастливы – даже с этими кошмарами. Даже с привидениями – хотя именно из-за них мама решила переехать отсюда, когда не стало папы. Они ведь – духи не ее народа. Одно дело жить с призраками одной с тобой крови – а с чужими трудно поладить, особенно если темперамент не позволяет. Тогда призраки ужасно раздражают, всё в них не так. Даже кожу раздражают, не говоря уж о том, как на нервы действуют.

Мама в такой обстановке существовать не могла – и после папиного ухода не провела под этой крышей ни единой ночи. Пару недель мы жили у ее подруги, потом она получила страховку за умершего мужа и купила трейлер по другую сторону рощи. Покинула папино родовое гнездо, где провела столько лет, легко, даже не оглянувшись. Джесс тоже, получается, повернулся к прошлому спиной – с тех пор ни разу не переступал порога старого дома.

– Ну как твои музыкальные дела? – спрашивает тетя Ина, ссыпая в стеклянную банку сушеный коровий горох[13].

– Нормально. Хотя, конечно, теперь все не так, как раньше. Думаю, папиного уровня мне никогда не достичь.

Молчание воцаряется в комнате и давит на нас обеих.

– Ну а что там Сара? – Она кокетливо выгибает бровь, пытаясь разрядить обстановку.

Я не многим людям рассказывала, что мне нравятся и мальчики, и девочки, так что не знаю, как тетя догадалась о моем увлечении Сарой. Может, привидения нашептали. Она всегда слышала их лучше всех в семье.

Я направляюсь к холодильнику и, чтобы скрыть смущение, решительно наливаю себе стакан апельсинового сока.

– Что Сара? Сара есть Сара, – говорю, но от тети Ины так просто не отделаешься.

– Ты ее еще не пригласила составить тебе пару на выпускном вечере?

Я прыскаю от смеха, представив себе Сару в выпускном платье. Нет уж, она скорее явилась бы в джинсах и конверсах. В крайнем случае, если бы мне удалось ее уболтать, – в смокинге.

– Отстань, – улыбаюсь я.

– Да ладно, ладно. Тогда поджарю тебе сладких гренов, что ли. – Ей эти гренки удаются лучше, чем любому шеф-повару в самом шикарном ресторане.

Как-то она обмолвилась, что готовит их по рецепту своей мамы, но вообще-то о бабушке, умершей еще до того, как дочка поступила в колледж, тетя рассказывать не любит.

Все то немногое, что мне известно о предках в третьем поколении, было добыто мной с превеликим трудом, буквально выпытано у папы в минуты его рассеянности или вырвано изо рта той же тети Ины чуть ли не вместе с зубами.

Папа обычно отвечал что-нибудь вроде:

– Да не стоит об этом, Шейди, детка. Что потеряно, того не вернешь, нечего прошлое ворошить…

…И снова брался за кисть, молоток, рассаду – в общем, за то, от чего я отвлекла его своими расспросами. Однако мне известно, что его мать была ирландкой, а также – в юности – медиумом. Помогала людям общаться с умершими родными и близкими.

От нее папа унаследовал дар вызывать призраков, но являлись они к нему исключительно на звуки скрипки. Тут тоже бабушка «постаралась»: инструмент передавался в ее семье из поколения в поколение веками. Потом она перестала работать медиумом – когда вышла замуж за дедушку. Чета поселилась во Флориде, в Брайар-Спрингсе, в этом самом доме – единственном, какой они смогли позволить себе купить, да и то только потому, что больше никто его не хотел – из-за его репутации. Здесь, мол, призраки обитают – так считалось. Вот цена и была невысокой. Ну а как только в доме обосновалась моя бабушка, сюда и в ближние рощи, конечно же, стало слетаться еще больше потерянных, бестелесных, одиноких душ. Она притягивала их так же, как потом папа. Полагаю, с тех пор их число постоянно росло.

Наш народ, народ живых, в массе своей ничего против призраков не имеет, хоть родных, хоть чужих. Ну то есть, может, папиному папе их соседство и не слишком нравилось, но беднякам не приходится особо выбирать, где разжигать домашний очаг. О деде я вообще нечего не знаю, кроме того, что собственному сыну он, кажется, не сильно нравился. Возможно, просто и ему духи стояли поперек горла, раздирали душу до крови, как впоследствии маме?

Сегодня они что-то притихли, слушают, наверное, нашу болтовню с тетей Иной, а та, я смотрю, оживляется все сильнее. Взахлеб рассказывает о прочитанных книгах, о новых посаженных растениях, голубые глаза сверкают, как ипомеи[14] в цвету ранним летом. Мое напряжение тоже потихоньку спадает.

Но обе мы резко обрываем беседу, когда со второго этажа внезапно начинает литься скорбная мелодия скрипки. Улыбка на тетином лице тускнеет и гаснет, как отработавший свое светлячок.

– Что это за… – Я устремляю взор в потолок, сосредоточиваюсь, пытаюсь уловить мотив, и в конце концов все волоски на моем теле как один встают дыбом. – О боже мой, «Две сестры». Вчера вечером я их тоже слышала, в роще! – добавляю я со внезапной уверенностью в своей правоте. – Мне это не приснилось!

Музыка звучит будто откуда-то издалека, но я узнаю ее безошибочно, причем не легкую и слащавую, какой она выходит у меня. Так умел играть только папа.

Мы встречаемся глазами с тетей, и я ясно вижу: у нее на уме то же самое. Лицо побледнело, губы сложились в жесткую струнку.

– Это просто эхо прошлой жизни, вот и все. Один из видов эха. У нас тут их много, дом старый. Сама знаешь.

Все, музыка замерла.

– Эхо, – эхом отзываюсь я, понимая, что это неправда. Глаза на мокром месте.

– Ох, Шейди, Шейди. – Тетя тянется к моей руке, но я отдергиваю ее, чтоб утереть слезы.

– Я никогда тебе не рассказывала, как впервые увидела привидение, вызванное папой? Он тем вечером играл как раз «Двух сестер».

– Не думай об этом. Нечего минувшее ворошить.

Господи, она даже выражается в точности как отец. Вся семья одержима одной идеей – забыть, забыть…

Но я не могу. В мою память образы прошлого уже вползли вместе с музыкой, вгрызаются клыками, вцепляются когтями. Закрываю глаза – пусть рвут меня на части.

Мне шесть лет, я в своей спальне наверху – сплю, сплю и вдруг рывком просыпаюсь. Только что была одна, а теперь уже нет. Со мной папина скрипка, ее звуки доносятся из комнаты внизу, неистовые и дикие, словно ураган в ночи. Над кроватью стоит призрак и глядит на меня в упор. Чем громче и быстрее играет папа, тем отчетливее очертания призрака, и вот бестелесный силуэт уже не отличишь от живого человека. Волосы седые, измученное лицо – все в морщинах. Рубашка и брюки – из одной и той же грубой материи бежевого цвета, как рабочая одежда. К нагрудному карману пришит лоскут с номером из множества цифр. Только я собралась с духом, чтобы закричать, как дух и говорит:

– Не бойся. Я тебя не обижу. Просто ищу здесь кое-кого.

Голос надтреснутый, старческий и растерянный. Лицо, которое только что казалось жестким и мрачным, теперь ласковое и какое-то беззащитное.

– Кого вы ищете? – шепчу я.

А он бровь хмурит:

– Не знаю.

Музыка внизу все напряженнее, мне уже кажется, что папина комната от нее вот-вот взорвется. И тут я замечаю в глазах старика проблески узнавания. Он опускает их к половицам.

– Кажется, вот его, – говорит и пальцем на паркет указывает.

– Шейди! – Тетя Ина вырывает меня из пучины воспоминаний. – Не надо так, родная. Это вредно… – Она уносит грязную посуду в раковину и включает воду.

– Как ты думаешь, папина скрипка правда в озере? – Я стараюсь не выдать голосом тоски, которая острым кинжалом вонзается в грудь.

– А где же еще? – Она не отрывает взгляда от мыльной пены на поверхности своего крошечного «озерца».

Я не отвечаю. Передо мной плывут живые картины: вот папин грузовичок, накренившись, слетает с пыльной дороги, вот тонут среди прочего смычок и гриф, струны. Все это случилось четыре года назад, меня там не было, но я так часто воображала себе все детали, что словно и была. Машина на полном ходу врезалась в озеро, взломала его гладь, подняла фонтан брызг, разом распространила затхлый запах водорослей по округе, папу с размаху бросило на ветровое стекло, кровь окрасила красным еще недавно спокойные воды… Он вез Джесса домой из гостей, и на дорогу выскочил олень. Папа погиб на месте, скрипка исчезла, мой брат чудом выбрался на берег живым.

Тетя Ина закручивает кран и, уперев руки в борта раковины, глядит мне прямо в глаза. На лице ее – и боль, и злость, и даже какая-то нежность – в общем, знакомая комбинация: она проявляется всякий раз, когда речь заходит о скрипке.

– Эта штука либо на дне, либо рассыпалась на части, и их унесло течением. Во всяком случае, ее больше нет. Как и твоего папы.

А что, если есть? Что, если она уцелела? Эта мысль – мое давнее искушение – вновь всплывает в сознании. Что, если ее можно найти и играть на ней? Что, если мне удастся вызвать папин призрак и расспросить его? На этом инструменте я бы заиграла так… чтобы стоило слушать. Я стала бы такой, какой хотел меня видеть и он, и я сама!

– Если б только вернуть папину скрипку, с ней ко мне вернулась бы и часть его самого, – замечаю я вслух, а об остальном помалкиваю.

Но проницательная тетя, естественно, сразу обо всем догадывается.

– Может, и так, но только мертвые всегда остаются мертвыми, и их покой нерушим, – мягко напоминает она. – Да, их призраки обитают с нами рядом, но не более того. Увязая в своем горе, ты только притягиваешь зло, вот что я тебе скажу. Надо больше думать о грядущем, о хорошем, а не только о потерях.

– Наверное, ты права. – Я кладу подбородок на сцепленные пальцы и впериваю взор в рассохшийся и выцветший кухонный линолеум.

Вероятно, да – этим я и занималась последние несколько недель в роще, со скрипкой. Вероятно, потому Черный Человек и вернулся. Но если, как говорит тетя Ина, «увязаю в горе» я, то и она ничем не лучше – торчит здесь, как сыч, одна, этакая «последняя из рода», в компании одних только духов.

Еще через несколько напряженных, неловких минут собираюсь домой – дескать, не обижайся, тетя, в школе много задали. Но уже дойдя до машины, оборачиваюсь на окна верхнего этажа. Не знаю, что я думаю там увидеть, – за грязными стеклами пусто, по ним только осы снуют. Ну и над домом сзади, как всегда, нависает стена соснового леса – мрачного, непроницаемого, он словно застыл в вечном ожидании.

* * *

Пока я еду до дома, грозовые тучи сгущаются, темнеют. Свет тускнеет, словно уже сумерки, а не часа два пополудни. Джимова грузовичка на подъездной дорожке к трейлеру не оказывается – надеюсь, это означает, что они вместе с мамой и Хани куда-то умотали.

Выхожу из машины, направляюсь к нашему жилищу на колесах – и тут меня опять настигает скрипичная мелодия, на сей раз тихая, едва слышная и какая-то блеклая, словно из допотопного граммофона. Я замираю в саду и прислушиваюсь. Лишь ветер в листве… Нет, вот он – резкий горестный вопль, стон, плач мощно прорезает воздух, звук такой знакомый, родной и ужасный одновременно.

Подхожу к роще и прислушиваюсь опять. На золотистые сосновые лапы ложатся тени, деревья погружаются в полумрак. Кажется, будто воздух натянут, как тетива лука, из дальних полей надвигается гроза.

И скрипка заиграла всерьез, уверенными фразами, то тише, то громче, и ветер уносит вдаль, сквозь кроны сосен, музыку – и сердце мое вместе с нею.

Я быстро добираюсь до конца наших «владений» в пять акров площадью и устремляюсь дальше в рощу, очень скоро строй деревьев становится таким плотным, что между ними приходится протискиваться. Свисающие вьюны вцепляются в волосы со всех сторон, колючки царапают кожу, и наконец, безо всякого предупреждения, с неба водопадом проливается дождь – каплями крупными, плотными, жгучими; они промочили бы в момент меня до нитки, если бы не густота лесного полога.

И снова на ум приходят слова из «Баллады о двух сестрах»:

Гуляет ветер в волосах,

И дождь мне мочит щеки[15].

А вслед за словами – и остаток воспоминания, начавшегося еще у тети Ины: о том, что произошло после того, как отцовская скрипка привела ко мне в спальню призрака того старика. Тогда, повторяю, я впервые видела духа своими глазами, а не просто слушала рассказ об их существовании или ощущала легкое дуновение, когда они проносились мимо.

Я не испугалась, хоть была еще совсем маленькой. Откинула одеяло и встала с кровати – помню, холодно было ступать по голым доскам пола босиком. Протянула старику ладошку и говорю:

– Пойдем.

От его руки веяло зимним морозом, но она казалась достаточно… плотной, чтобы за нее держаться, и я ее не отпустила, хотя по предплечью вверх побежали мурашки. Мы вышли из спальни и спустились по лестнице в кабинет, где любил играть папа. Сперва, когда он, подняв глаза, увидел в дверном проеме шестилетнюю девочку в розовой ночнушке и пожилого господина с потерянным выражением лица, глаза его расширились, но пальцы левой руки не соскользнули со струн, а правая автоматически продолжила водить по ним смычком. Но осознав происходящее, отец, конечно, уронил скрипку, одним прыжком пересек комнату и, схватив меня за свободную ладонь, оттащил от призрака. Тот сразу съежился, начал потихоньку растворяться в воздухе и терять плотность.

– Зачем ты пришел? Я тебя сюда не звал, – крикнул папа привидению в таком гневе, в каком я его раньше никогда не видела, и торопливо оглянулся на меня, словно желая убедиться в моей материальности.

Старик ответил:

– Не знаю… Не могу вспомнить.

В этот миг он уже походил не на живого человека, а скорее на какое-то человекообразное завихрение воздушных потоков.

– Ступай куда шел, – велел отец голосом тихим и дрожащим. – Возвращайся к себе и покойся с миром.

Тут уж мой новый друг окончательно превратился в духа той формы, какая была мне уже знакома, – дуновения, промелька, смутного воспоминания.

Папа поднял меня на руки и прижал к груди так крепко, словно только что спас из пучины, в которой я тонула. Затем опустился на диван, посадил рядом и стал часто-часто дышать в макушку. Я запрокинула голову, чтобы посмотреть ему лицо, а руку прижала к щеке, шершавой, как наждак. Из одного его глаза вытекла слезинка и намочила мне пальчик. Вторую я вытерла «на полпути».

– Почему тебе грустно, папа?

Он поцеловал меня в ладошку и заглянул глубоко-глубоко в глаза, а я в них смотрелась, как в зеркало, – надо же, думала, такие же милые, карие, как у меня; такие же длинные реснички.

– Шейди Гроув, – сказал папа, – я думаю, этой скрипке пришло время замолчать раз и навсегда. Пусть спит.

Но, конечно, эта скрипка не могла заснуть навечно. Не прошло и года, как он снова извлек ее из футляра. Он никогда не смог бы с нею расстаться. Вероятно, не расстается и сейчас, даже в смерти не расстается. Поэтому-то я ее и слышу.

Это прозрение как бы подстегивает меня, я ускоряю шаг, но тут же натыкаюсь на лес, настолько увитый плющом, что сквозь него невозможно пробраться. Приходится возвращаться, искать просвет, но к тому времени непогода уже так усилилась, что особо далеко вперед стало не видно.

Однако брешь между деревьями я все же нахожу и бегу, бегу изо всех сил, пока не начинает колоть в боку и сдавливать грудь. Бегу туда, откуда, как казалось, льется музыка, но она уже повсюду вокруг меня, носится вместе с ветром, свистит в верхушках деревьев. Источника не найти, даже если он существует.

В конце концов, задыхаясь, я падаю коленями на хвойную лесную подстилку, руки-ноги все исполосованы, с волос ручьями стекает вода. Над головой небеса разверзает молния, отбрасывая страшные тени по стволам вокруг – все они на долю секунды делаются похожи на каких-то скрюченных неуклюжих великанов.

Гуляет ветер в волосах…

Падаю спиной на влажный, пропитанный запахом земли лесной ковер и отдаюсь во власть яростного ливня. И вот – конец. Гром. Он разорвал скрипку на части, убил мелодию. И не осталось ничего, кроме призрачных полунот, еще трепещущих едва ощутимо в сосновых кронах звуковыми бликами прерванной папиной песни.

Ибо это был папа. Это играл он. Не знаю, как это мыслимо, как это возможно, но это так. Я знаю.

– Где ты? – шепчу одними губами.

В ответ мне вдруг – тихий стук. Или треск? Хрип? Звук, от которого холодок по коже.

Поворачиваю голову на этот звук, открываю глаза, и все волоски на мне до последнего встают дыбом. Новая вспышка молнии на мгновение высвечивает узкий зигзагообразный силуэт с парой блестящих черных глаз. Ледяной ужас пронизывает меня.

У подножия большого дерева свилась спиралью гремучая змея и не сводит с меня убийственного взгляда. Даже в почти непроглядном мраке я безошибочно определяю конкретный вид – это ромбический гремучник метра полтора длиной. Я таких огромных уже много лет не видела. Если он атакует, если яд его быстрым потоком вольется мне в сердце, где окажется мой призрак? Нельзя ли, чтобы там же, где папин?

Или папин уже здесь?

Я дышу шумно и прерывисто – следуя биению сердца. Раздвоенный язык змеи ритмично высовывается и исчезает, словно пробует мой страх на вкус. Она снова трещит погремушкой, на сей раз чуть громче.

Да, чудовища есть в каждом волшебном царстве.

Надо отползать, а потом вставать и уносить ноги, но мной овладел и не отпускает какой-то упрямый дух, и я не двигаюсь с места и как завороженная гляжу и гляжу в холодные темные глаза.

Тут следует раскат грома такой оглушительный, что сотрясаются земля и сосны. Гремучник отворачивает голову и медленно уползает. Узкое длинное туловище беззвучно скользит по мокрой хвое. Я не отвожу от него глаз до тех пор, пока он не скрывается в норе гофера-полифема[16]. Зловещая трещотка затихает.

Я запрокидываю голову и снова вижу макушки деревьев. Порывы ветра по-прежнему раскачивают самые высокие ветви, будто цель его – засыпать меня иголками, отяжелевшими от дождевой воды. Поднимаюсь и не торопясь бреду через взъерошенную бурей рощу домой.

Я живу бок о бок с привидениями всю жизнь, но сегодня впервые осознала, что они преследуют меня неотступно.

Новый раскат грома отдается вибрацией во всем моем теле, и через пару секунд небосвод разрезает очередная молния. Я слишком устала, чтобы бежать, но шаг ускоряю. Скорее бы трейлер. Вот уже слышен голос Джесса, а сразу вслед за этим появляется разрыв в цепи стволов.

– Шейди-и-и! – что есть мочи кричит брат из проема входной двери, но голос его почти поглощается ветром и ливнем. Он ждет у входа с полотенцем в руках. Ну вот и добралась.

– Рано или поздно тебя испепелит молнией. Скорее рано, чем поздно. – Глаза Джесса слегка расширены от неподдельной тревоги.

– Все в порядке, – говорю. – Все хорошо. Со мной всегда все хорошо.

Все тело с головы до пят трясется как осиновый лист, но при этом я чувствую странную энергию. Я словно наэлектризована грозой, как сама земная атмосфера. Не знаю как, не знаю почему, но папа – там, в роще, это точно. И он зовет меня.

Глава 4

Неделю спустя, а точнее, в пятницу вечером, мы трое – Сара, я и Орландо – упаковываемся в его машину и держим путь на Келливилл, где в одном из кафе проводятся «Открытые микрофоны». По дороге Сара заставляет нас без конца на повторе слушать «Элвис-Пресли-блюз»[17], словно рассчитывая, что мы успеем за это время впитать в себя весь талант Гиллиан Уэлч, а потом выплеснем его на сцене.

Орландо нервно отбивает пальцами ритм по рулевому ободу, я все время верчусь на сиденье, чтобы украдкой бросать взгляды назад, на Сару. Ощутив внезапную близость папиного духа, я всю неделю не могла даже думать о предстоящих «Открытых микрофонах», но исторический день настал, и реальность сразу обрушилась на меня всей своей тяжестью. Впервые. Впервые мы выходим на большую сцену, будем участвовать в настоящем конкурсе, состязаться с другими музыкантами. Хотела бы я так же, всем сердцем отдаться всему этому, как Сара, однако… Не позволяют скрипка в сумеречной роще, Черный Человек в снах, предвкушение чего-то грандиозного в ближайшем грядущем – причем я не имею в виду запись в профессиональной студии. Больше слушать музыку к соснам я не ходила, но точно знаю: она там звучит, она меня ждет.

Последние несколько дней Джесс только и делал, что неотступно и настороженно наблюдал за мной. Всякий раз, когда я возвращалась со скрипкой из рощи, он решительно открывал рот, явно собираясь что-то сказать, но тут же закрывал его, отворачивался и уходил к себе. Сара с Орладно тоже, конечно, видят: со мной что-то не так. Вчера, на последней репетиции, я столько лажала, что Сара опять разозлилась, и Орладно едва успевал разряжать обстановку, на ходу придумывая шуточки, одна кошмарней другой. Бедный. В результате оба принялись специально присматриваться ко мне на манер Джесса – как к расстроенной струне, изношенной до предела.

Заветное кафе уже близко, и я усилием воли направляю мысли в русло «Открытых микрофонов». На сегодня надо собраться. Сосредоточиться на Орландо и Саре. Нельзя их подвести.

Парковка уже забита легковушками и грузовыми пикапами – мы находим себе местечко, только отъехав на порядочное расстояние по Главной улице. В кафе, естественно, стоит оглушительный шум. Народ толпится кругом с бокалами, чтобы тебя хоть как-то услышали, приходится перекрикивать кошмарнейший кантри-поп[18], льющийся изо всех динамиков. Когда-то это кафе было совсем «камерным», тесным, но потом буквально за стеной внезапно обанкротился комиссионный магазин, и владельцы заведения просто сломали ее и получили нынешнюю огромную площадку для массовых мероприятий. На «Открытые микрофоны» слетаются исполнители всякой музыки, но преобладает здесь, и значительно, кантри. И сейчас где-то за моей спиной невидимая мне девушка просто глотку рвет йодлем[19], богом клянусь. Я вытягиваю шею – посмотреть, кто это так надрывается, но найти источник звука не могу. Орландо, конечно, тоже это слышит и прыскает со смеху.

– Как-то по-простецки совсем уж, нет? – спрашиваю.

Мой друг с показным удивлением качает головой.

– Ми абуэло[20] в Майами оценил бы. Жаль, что его с нами нет. – Лицо Орландо на секунду темнеет и вытягивается, но в следующий момент он уже замечает своих родных, спешащих ему навстречу со стороны главного входа. – Сейчас вернусь! – надсадно кричит он и, в свою очередь, бросается скорее к ним.

Я машу рукой его маме, папе, бабушке и двоим братьям. Завидую Орландо. Такая большая, радушная, дружная семья. А у меня – вся расколотая, изломанная. Понимаю, конечно, это несправедливо: Орландо тоже несладко, он очень тоскует о своих близких в Майами, и его клан – если считать в расширенном составе – тоже расколот: кто-то остался на Кубе, остальных разбросало по Флориде.

– А ты папу своего пригласила? – спрашиваю у Сары.

– Боже, нет, конечно. У меня и без того нервов не хватает.

– Это да. – Отворачиваюсь обратно к пустой пока сцене.

Ну вот. Уже и в висках застучало, и ладони вспотели. Даже не верится, что у нас такое событие – впервые выступаем перед такой толпой. Срочно надо выбраться туда, где посвободнее. Воздуха в легкие набрать.

– Поищи пока места, а я схожу за напитками. – Я сую Саре свою скрипку.

Она молча кивает – ее тоже слегка пришибло наплывом публики.

У барной стойки потише, поспокойней, чем у подиума. Становлюсь в очередь. Паника слегка унимается.

– Богом клянусь, Седар, хоть одну песню бро-кантри[21] услышу – сразу за порог, – уверяет кого-то девичий голос за моей спиной. – Вообще не понимаю, как тебе удалось меня сюда затащить. О чем я только думала?

Смотрю назад и вижу позади себя Седара и Роуз Смит, низко склонивших головы друг к другу. Впрочем, Роуз меня сразу замечает, узнает и прищуривается – я тут же отворачиваюсь.

Эти брат и сестра – близнецы, ходят в одну школу со мной. Они тоже из наших, детей фермеров, только из тех, что побогаче. Причем Роуз – наверное, самая красивая девчонка из всех, кого я когда-нибудь видела вживую. Ну то есть, по-моему, большинство девчонок красивы – каждая по-своему, однако эта – просто обалденно красивая. Волосы длинные, темные, вьются, глаза почти угольно-черные. Маленький носик безупречной формы. Осиная талия, которую не скроешь даже под свободной «крестьянской» блузой. Ходили сплетни, что ее очень даже интересуют представительницы нашего пола, но она так широко известна своей безжалостной резкостью, что мне и в голову не пришло бы подкатывать.

– Нам никогда не сколотить настоящую группу, если не посещать такие места, не знакомиться тут со всеми, – наставляет Седар. – Все наши знакомые музыканты – от семидесяти и старше.

Длинные ресницы и огромные зеленые глаза делают его почти таким же неотразимым, как его сестра; а тут еще эти фирменные замашки «крутого ковбоя». За таким сочетанием девицы ходят табунами. Даже в школе Седар вечно держится так, словно только что вышел из эфира «Гранд Ол Опри»[22], ну а уж сегодня сам господь велел. На затылке – черная ковбойская шляпа. Одет в модную рубашку – тоже, естественно, черную и тоже, естественно, ковбойскую: на плечах вышиты красные цветы, пуговицы – перламутровые.

– Мне старики нравятся, – ворчит Роуз.

Продолжения беседы я уже не слышу, поскольку подходит моя очередь. Однако, пока жду заказ, я продолжаю наблюдать за этой парочкой. Внимательно разглядывая наряд Седара, непроизвольно покачиваю головой с укоризной, но и от улыбки в ответ на его улыбку удержаться не могу. У него от нее такие классные морщинки в уголках глаз появляются. В общении парень, пожалуй, поприятней своей сестры, хоть и зависает вечно с весьма противным сыном Джима – моим сводным братцем Кеннетом. Вместе они обожают тусоваться буквально со всеми в городе, у кого только есть в распоряжении гигантский грузовик и кто круглый год носит ковбойские сапоги.

Седар оборачивается так резко, что, увы, успевает заметить, как я на него пялюсь, причем безо всякого сомнения, с мечтательной полуулыбкой, приклеенной к лицу, и подмигивает мне, когда они с Роуз проходят мимо. Щеки, мои, естественно, сразу заливает густой румянец.

– Шейди! – Орландо вырастает за спиной так внезапно, что я подскакиваю. – Скоро начнется. Мы идем третьими. – Он покачивается на каблуках. – О, гляди, нам уже несут. Ну, пошли.

Глаза моего друга светятся счастьем, лицо слегка покраснело. Возбуждение его заразительно, и я ловлю себя на мысли, что ухмыляюсь до ушей, несмотря на волнение. Может, все и неплохо пройдет.

Мы проталкиваемся сквозь толпу обратно и застаем Сару за тем, что она взглядами мечет кинжалы в какую-то пару, покушающуюся на стулья, припасенные ею для нас троих. Инструменты наши свалены на столе поблизости. Боже, на каком же она взводе. Надо было взять ей кофе без кофеина.

– Мы должны оказаться на высоте. Просто обязаны. – Она твердой рукой берет у меня чашку.

– Так и будет. Расслабься уже, Сара, – предлагает Орландо.

– Шейди, ради всего святого, соберись. Я тебя знаю: ты можешь зависнуть на сцене, впасть в оцепенение, в столбняк или во что ты там последнее время впадаешь. Сейчас так нельзя. Просто нельзя. Умоляю.

Странно, но меня почему-то вдруг жутко задевает это «умоляю». Просто как кипяток в уши.

– Если хочешь, играй без меня. Может, так будет лучше. Я – не твой уровень. – Скрещиваю руки на груди.

– Да я не то имела в виду, и ты это прекрасно знаешь. – В глазах Сары настоящая паника. – Просто, понимаешь…

На сцену запрыгивает бородатый мужчина, еще две минуты назад раздававший в баре кофе.

– Хей-хей, всем привет, добро пожаловать на вечер «Открытых микрофонов» в «Кафе на Главной улице»!

Сара встряхивает головой и отворачивается, чуть ли не заламывая руки. Орландо бросает на меня сочувственный взгляд и приобнимает за плечи. Ведущий болтает в том же духе еще минут пять, потом представляет жюри и напоминает всем о призе – записи в студии. Куча таких же, как мы, исполнителей-любителей вокруг инстинктивно подаются вперед, ближе к сцене.

Гнев на Сару нахлынул на меня внезапно и остро, но теперь он просто как нож без чехла – искалывает мне самой бока и внутренности, пронзает насквозь. Сара в меня не верит, не надеется на меня, не считает перспективной – все сводится к этому. Что ж, если я сегодня не «поплыву», то докажу, как она ошибается.

Первые два выступления проходят для меня как в тумане – и вот уже Орландо изо всех сил тянет меня за рукав на подмостки. Ну все, хватит ворон считать и в себя углубляться. Поднимаю к груди скрипку, смотрю поверх голов аудитории и молюсь только об одном – чтобы руки не вспотели до самого конца этой чертовой песни. Родные Орландо скандируют его имя и гикают на разные лады откуда-то с правой от сцены стороны, а он в ответ ухмыляется до ушей.

Начинает Сара. Я жду своей очереди вступать – и чуть не пропускаю ее, на долю секунды поймав взгляд Седара из зрительного зала, – но все-таки успеваю «вплыть» в мелодию вовремя и с облегчением прикрываю глаза. Звучим неплохо. Нормально.

Я целиком отдаюсь волнам композиции, позволяя нашим инструментам и голосам наполнять меня до краев. Может, мне самой и не такое хотелось бы играть, по крайней мере не совсем такое, но видеть, как Сарина головка ритмично раскачивается высоко над банджо, видеть, как прекрасно подражает она, казалось бы, неповторимой «марионеточной» манере Гиллиан Уэлч, дорогого стоит. Ради такого можно что угодно исполнить. Все раздражение и злость как рукой снимает. Сару, когда она играет, будто бы волшебным образом отпускает все земное – она сосредоточена, она напориста, но притом свободна; она уже не девушка, а сама музыка.

Когда мы берем последний аккорд, публика аплодирует весьма громко, некоторые даже от восхищения прицокивают языками. Ну и слава богу – Сара так боялась этих сдержанных и жалких «хлопков вежливости», достающихся на «Открытых микрофонах» многим неудачникам. Она считает – лучше уж быть освистанным, чем такое…

Спрыгнув со сцены, моя подруга, моя любовь еще не выходит из образа Воплощенной Музыки – даже улыбается настолько широко, что показывается щель между передними зубами, которой она обычно так стесняется. Даже снисходит до того, чтобы обнять нас с Орландо, – для нее это крайне нехарактерно. В ноздрях моих надолго оседает приятный аромат ванили.

– Здорово! – говорит. – Молодцы оба. Похоже, у нас есть шанс.

В зале снова воцаряется тишина, когда на подмостки поднимаются Седар и Роуз. Мое внимание привлекает банджо Роуз – небольшое, винтажное на вид, без резонатора. Бьюсь об заклад, ему лет сто, не меньше. Кошусь на Сару – какова будет ее реакция? Принимая во внимание, сколько десятков часов она таскала по музыкальным магазинам только одну меня, перебирая разнообразные банджо, ей наверняка по плечу с ходу назвать и мастера, и год изготовления. Но не инструмент, а саму Роуз почему-то пожирает глазами Сара, и на лице ее то ли любовь, то ли ненависть, то ли причудливое сочетание того и другого – не разобрать. Я ощущаю острый укол ревности, но вот близнецы начинают, и на какое-то время я забываю даже о Саре.

Их такты стремительны, остры и ярки, мелодия светла и радужна, как весна. Однако по мере того как пальцы Роуз ведут свой зажигательный танец по струнам, у меня на руках вдруг волоски начинают шевелиться, а по спине пробегает холодок.

То, что они исполняют, знакомо мне так же хорошо, как собственное дыхание, как собственный пульс. Мне кажется, эта песня никогда не покидает меня, она вечно циркулирует в моей кровеносной системе по всем артериям и венам.

«Шейди Гроув»[23] – песня, давшая мне имя.

Они играют ее быстро, быстрее, чем когда-то играл папа, но суть не выхолащивается, живое сердце музыки бьется. Потом начинается вокальная партия, и по всему залу разносится чистый тенор Седара:

Шейди Гроув, моя любовь,

Шейди Гроув, я говорю,

Шейди Гроув, моя любовь

Я обязан уйти [24].

Да-да, папа назвал меня именно в честь этой анонимной аппалачской баллады, сложенной около ста лет назад и существующей теперь в тысячах вариаций, хотя лично он, давая мне имя, держал в уме одну конкретную – ту, что сочинил Док Уотсон[25]. Отец всегда повторял: «Как только эта крошечная девочка открыла свои хорошенькие карие глазки и огласила мир таким истошным воплем, словно у нее сердце разрывается, сразу стало понятно, кто она». Теперь уже, конечно, все зовут меня просто Шейди, и никто не знает, что́ это значит.

Папа всегда пел мне эту балладу на ночь – а иногда и по утрам будил меня ею. Однако, как говорится в тексте, он «должен был покинуть» меня. Но вот же… это снова папа? Зовет меня, пытается достучаться, докричаться как может, даже из могилы. Что, что он хочет мне сказать?

Голос Седара манит, притягивает меня, а пальцы Роуз, пляшущие по струнам банджо, и вовсе оплетают меня паутиной с головы до ног. Таким образом, окутанная песенным коконом, я стою без движения и не могу ни вздрогнуть, ни чихнуть, ни сдвинуться с места, а могу только слушать, дышать в такт и стараться не выпускать слезы из глаз.

Но не выходит – они уже струятся по щекам.

Может быть, папа хочет сообщить, что скрипка его не погибла, что она ждет меня где-то, тоскует без смычка? Может, в какой-то из дней на последних неделях он услышал, как я играю в роще, и понял, что его дочь готова? От этих невысказанных вопросов – холодок по коже.

Тут кто-то мягко сжимает мне локоть. Удивительно – откуда здесь взялся вдруг Джесс со своим встревоженным взглядом? Наверное, нашел меня по звукам песни, поняв, что в такую минуту нужен мне? Где-то на дне груди уже клокочут рыдания, и я спешу склониться к брату и зарыться лицом ему в плечо. Как я ему благодарна, что он приехал, какой молодец, не оставил, не бросил меня одну. Джесс обвивает меня одной рукой и не отпускает до конца песни. Интересно, в его памяти папин голос тоже до сих пор звучит так же отчетливо и резко, как в моей?

Но еще интереснее мне – что это значило, откуда, почему именно эта баллада, чего хочет от меня папа? Напоминает о том, кто я в глубине души есть, или предупреждает о чем-то, что еще только должно произойти?

Глава 5

Седар расплывается в своей ковбойской улыбке, приподнимает шляпу и спускается с подмостков как ни в чем не бывало – словно это не он только что разодрал мне душу в клочья и вообще тут ни при чем. Роуз следует за ним по пятам, даже не поднимая глаз на беснующуюся от восторга публику.

Я с благодарностью обнимаю Джесса и устремляюсь в уборную, по дороге расталкивая шумную плотную толпу. На сцене кто-то тем временем затягивает «Вэгон-Вил», что, по идее, должно наполнить меня приятными и гордыми воспоминаниями, но все, о чем я могу думать сейчас, – это как бы поскорее отгородиться от остального мира стеной укромной туалетной кабинки.

Нахожу единственную свободную, ныряю в нее, запираюсь и прислоняюсь к двери с внутренней стороны ладонями и лбом. Голова идет кругом. «Да что ты, перестань, это всего лишь песня!» – уговариваю себя. Даже довольно распространенная, исполняется часто. Она найдется в репертуаре любого исполнителя блюграсса. Удивительно скорее то, что я раньше ее со сцены никогда не слышала, а не наоборот.

Но холодок все бежит и бежит по коже и не желает исчезать. Мурашки скачут и скачут по телу, как кузнечики.

Нет, звуки скрипки в лесу рождало не эхо. И выбор Седара с Роуз был не случаен. Из моей сосновой рощи музыка проложила себе путь до самого Келливилла.

– Шейди! – окликает кто-то снаружи кабинки. – Ты там в порядке?

Считаю до десяти, открываю дверь и упираюсь глазами в ее глаза – нежные, карие. Мы смотрим друг на друга до тех пор, пока мои снова не наполняются слезами. Сара отворачивается. Ее мама умерла, когда она едва ходить научилась. Открыто это никогда не признавалось, но, кажется, покончила с собой. Тем не менее мою лучшую подругу, хоть она и потеряла, как я, одного из родителей, любые проявления горя с моей стороны почему-то смущают.

– Пошли, возьму тебе еще кофе, – предлагает Сара голосом неожиданно хриплым и резким. – Так ты весь концерт пропустишь.

Она как-то неуверенно, неловко берет меня за руку и выводит из кабинки. Вверх до самого предплечья сразу струится тепло, и я инстинктивно переплетаю с Сарой пальцы. Она не сопротивляется.

Вместе мы покидаем уборную и сразу натыкаемся на моего отчима. Джим разглядывает нас с высоты своего роста. Удивление придает его смуглому угловатому лицу слегка комическое выражение. Сара отдергивает руку. С отцом и близкими друзьями она вполне откровенна, остальным предпочитает свои вкусы не демонстрировать. Ну а я, уж будьте уверены, ни гу-гу о том, что меня интересуют оба пола, ни маме, ни Джиму.

– Не знала, что ты тоже сюда собираешься, – говорю. – И мама здесь?

Я их не приглашала.

Джим кивком указывает в сторону сцены. Там стоит с гитарой наперевес его сын Кеннет и поет «Парня по имени Сью» Джонни Кэша[26]. Ну как поет – надрывается. Переигрывает. От света софитов над головой он весь в мыле. Белая пергаментная шея вся порозовела от напряжения.

– А я даже не знала, что Кеннет занимается музыкой, – замечаю, – у него неплохо получается.

Джим сдержанно кивает – мол, не ему же хвалить собственного отпрыска. Кеннет живет со своей матерью и – опять-таки – отчимом. У родного отца он почти не появляется, что, по-моему, к лучшему. Если бы еще и этот парень ошивался у нас по выходным, я бы на стенку полезла. И вообще, я в шоке, что Джим решил сюда явиться, честно говоря… Тут я краем глаза замечаю, как к нам медленно, но неуклонно приближается его брат Фрэнк. Мне он улыбается, отчиму кивает, отчего последний краснеет. Фрэнк похож на Джима – если тому добавить килограммов пятьдесят веса и бороду с проседью, вообще не отличишь. Притом еще у старшего нос такой, словно его ломали как минимум в двух местах. Но при всех этих грозных внешних признаках именно Фрэнк – брат добрый и путевый. Он унаследовал отцовское дело и укрепил, расширил его, он удачно женился и сохранил свой брак, он всегда давал младшенькому работу, хоть тот и не сильно того заслуживал. В будущем году собирается избираться в городской совет, отчего Джим, конечно, бесится только сильнее.

– Ладно, увидимся дома, – бросает он мне и быстро, сжав руки в кулаки по швам, шагает навстречу Фрэнку.

– Какой обходительный и красноречивый собеседник, – бурчит Сара и спешит к барной стойке, засунув руки глубоко в карманы.

– Ну уж получше Кеннета, того, ко всему прочему, еще и не заткнешь. – Я стараюсь вести себя нормально, естественно, так, словно не сгораю от желания опять поскорее схватить Сару за руку и никогда уже не отпускать. Словно все в порядке. Словно мой отчим не жмет в это самое мгновение руку собственному брату с ненавистью в сердце и во взоре. Словно отцовская музыка не преследует меня по пятам.

Очередь движется медленно, но в конце концов мы с чашками в руках возвращаемся к Орландо и Джессу, которые с нескрываемым отвращением обмениваются впечатлениями о действительно кошмарном фолк-исполнителе, только что начавшем номер. Оба с облегчением отвлекаются. Орландо уже три года как мой лучший друг, но с моим братом поддерживать разговор толком пока не научился. Общего между ними – ничего, кроме меня.

– Ладно, ребятишки, у вас все отлично получилось, а теперь мне, пожалуй, пора. Если вы не против, конечно. – Голос Джесса звучит мягче, добрее обычного, а в глазах по-прежнему – беспокойство и какое-то… ожидание. Вопрос.

– Спасибо на добром слове. Кстати, ты с Джимом приехал? Может, тебя подвезти? – спрашиваю я.

– Черт, а что, Джим здесь? – Он нервно оглядывается.

– Ага. Ну так как?

– Фрэнку сегодня вдруг показалось, что я под кайфом, и он минут двадцать ездил мне по ушам, а потом отправил меня домой на машине с одним из работяг. – Джесс падает обратно на стул.

У отчимова брата он подрабатывает с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать. Папа тоже трудился в его компании – с довольно давних пор, с момента, когда подружился с Джимом. Тогда еще здравствовал их с Фрэнком отец, и бизнесом управлял он.

– А ты был под кайфом?

Джесс передергивает плечами.

Сквозь плотную стену толпы к нам внезапно прорывается Кеннет, и с первого же взгляда легко определить: этот-то уж точно пыхнул как следует.

– Дже-е-е-е-с-с-с! – ревет он так мощно, что даже на фоне музыки люди оглядываются.

– Ч-черт, – шипит Джесс.

Кеннет поднимается на носочки ботинок и балансирует на них, как шпиль башни в бурную погоду.

– Короче, старик, ну спасибо еще раз и все такое… за то самое. Сам знаешь. Без тебя я бы вряд ли выкрутился.

Орландо, Сара и я втроем, как по команде, поворачиваемся и буравим глазами моего брата.

– Только не это. Сделай милость, скажи, что это шутка. Что ты ему такое дал? Джим тебя убьет.

– А чего, предок тоже тут? – вмешивается опять Кеннет. Боже, как орет.

– Заткнись, чувак, – огрызается Джесс. – Не ори.

– Это точно дядя Фрэнк его завиноватил. Укорами сюда пригнал, – продолжает наш непрошеный собеседник. – Он тоже где-то тут.

Вот оно, значит, в чем дело. Фрэнк вечно капает моему отчиму на мозги – какой, мол, тот дрянной папаша для Кеннета. Что ж, на сей раз вышло хорошо – я рада, что он затащил сюда Джима. Не важно, насколько мне не нравится сводный брат, родительского тепла он заслуживает, как любой другой.

– Да не. Ничего подобного. Джим мне только что говорил, как давно мечтал увидеть тебя на сцене, – лгу и не краснею. – И ему реально понравилось. Вот, говорит, молодец сын.

Но затуманенные мысли Кеннета уже устремились по другому руслу.

– Шейди, потанцевать не хочешь? – Он буквально стаскивает меня со стула.

Дергаюсь назад, рука моя выскальзывает из его потной ладони, я спотыкаюсь и падаю на колени Орландо.

– Ага, вот оно как, значит? – Кеннет сверлит глазами моего друга, потом замечает уничижающий взгляд Сары и добавляет: – Или, может, ты с ней?

Глаза у него стеклянные и… странные какие-то. А когда я украдкой кошусь на Сару, они расширяются, как кофейные блюдца. Сводный мерзко хихикает:

– Го-о-осподи, Шейди, ты что, лесба?..

Закончить он не успевает, получив от Джесса предупредительный, но убедительный толчок под дых. Собственно, брат до него едва дотронулся, но тот так обкурен, что, перевернув стул, хлопается задницей на пол.

– Извини, чувак. – Джесс протягивает Кеннету руку, чтобы помочь подняться. – Но когда с сестрой моей говоришь, следи за базаром.

Однако Кеннет уже сам поднялся и размахивает руками, словно сломанная ветряная мельница. Выпад. Бьет мимо Джессова подбородка и пучит глаза, будто сам мешком по башке получил. Весь в Джима пошел характером. А может, это просто наркотики.

– Хорош. Остыл? Иди домой. – Джесс снова отталкивает буяна подальше от нас. – Или вон лучше ступай старика своего найди.

Но Кеннет не унимается. Он схватывает Джесса за предплечье, и я вижу, что тот начинает выходить из себя. Мне ли не знать этот взгляд. Пытаюсь встать между ними, отгородить их друг от друга, но Кеннет наклоняется прямо к уху брата и говорит что-то… за музыкой мне не слышно. И смеется. Легкая досада на лице Джесса сменяется яростью моментально, в секунду, я глазом не успеваю моргнуть, как он хватает Кеннета за грудки и швыряет вперед с такой силой, что тот, заплетясь ногами, падает затылком на цементный пол. Победителю уже плевать на последствия. Он в ярости падает на одно колено и впечатывает кулак в физиономию поверженного.

– Джесс! – взвизгиваю я и несусь оттаскивать его от Кеннета, но тот, гад, набрался силенок, напрягаясь вечерами, а по выходным и днем, на стройках у Фрэнка.

Кулак опять взлетает в воздух. Я изо всех сил хватаюсь за другую руку Джесса и тяну назад, но без толку. Все больше людей, потеряв всякий интерес к происходящему на сцене, следят за дракой, но вот хоть бы кто вмешался и остановил их. Я уже собираюсь кричать, звать на помощь, но позади меня вырастает чья-то фигура, и эта фигура фиксирует наконец «боевую конечность» Джесса. Вместе мы оттягиваем его от Кеннета, у которого рассечена губа и из носа хлещет кровь. К тому же уже заплывает фингалом один глаз. Но жертве все же удается принять сидячее положение, так что сознание не потеряно.

Джесс извивается, вырывается из нашей хватки, ему мало, хочется еще раз добраться до Кеннета. У меня наконец получается запрокинуть голову и посмотреть, кто им помог. Оказывается, Седар Смит: шляпа с головы слетела, от усилий по сдерживанию моего разбушевавшегося брата на лбу лунным глянцем выступил пот.

Тут Джесс все-таки выворачивается из наших «дружеских объятий» и снова бросается на обидчика, однако его «в полете» останавливает уже с другой стороны длинная жилистая лапа Джима. Отчим обхватывает пасынка за поясницу и, не ослабляя стального захвата, тащит к выходу из кафе. Джесс отбивается, но тщетно.

– Проверь, как там Кеннет, – бросаю я Седару на ходу и пулей лечу за горе-родственниками.

Праздничный грохот «Открытых микрофонов» смолкает позади. Надо не дать этим двоим, по крайней мере, начать мутузить друг друга. Еще один такой взрыв темперамента – и Джесса точно вышвырнут из дома ко всем чертям. Этого допустить нельзя.

Нагоняю их уже почти у самого Джимова грузовичка. Тут Джесс все же вырывается из хватки отчима и принимается что-то ему горячо втолковывать, но тот влепляет парню звонкую пощечину.

Глаза Джесса вспыхивают, потом леденеют, потом затвердевают, как два мраморных шара.

Я рывком втискиваюсь между ними, пока не вышло чего похуже.

– Не смей лупить моего брата! Вообще! Больше! Никогда! – ору я. Потом оборачиваюсь к Джессу. – А на тебя что нашло, черт подери? Зачем ты это все устроил?

– Полезайте в гребаный грузовик, оба, живо, – командует Джим. – Я за Кеннетом.

Джесс меряет меня очень долгим, очень сердитым взглядом, не говоря ни слова, поворачивается, пересекает стоянку и исчезает за углом ближайшего здания. Я остаюсь ждать кого-нибудь и дожидаюсь Джима с Седаром, которые под белы руки тащат еле двигающего ногами Кеннета. Следом за ними мрачно плетется Фрэнк – руки скрещены на груди, на лице озабоченность.

– Позвонить Гарри Джонсу? – предлагает он.

Гарри – отчим Кеннета, а по совместительству местный полицейский чин и друг Фрэнка, естественно. Думаю, его Джиму сейчас хочется видеть меньше всех на свете, не считая самого Фрэнка. Так что он игнорирует вопрос и хмуро обращается ко мне:

– Я же велел сидеть в грузовике.

– Джесс умотал.

Отчиму остается только выругаться.

– Вот. Подруга просила передать тебе скрипку. – Седар с сочувственной полуулыбкой подает мне мой футляр.

Господи, если посмотреть сейчас со стороны, какой мы все «белый мусор»[27] все-таки.

– Спасибо. И за помощь тоже. Только я никуда не еду. – Разворачиваюсь к Джиму. – Меня довезет Орландо. Хочу остаться и посмотреть, кто победит.

Если я вот так просто сейчас отвалю, Сара ужасно разозлится и будет, мягко говоря, разочарована. К тому же я точно не хочу провести ночь в больнице.

Однако вокруг нас по-прежнему вьется Фрэнк, а Джиму уже глубоко плевать на мои личные желания.

– Шейди, разрази меня гром, если ты сейчас же не сядешь в машину… – ревет он.

Больше всего на свете этот человек ненавидит, когда ему перечат на публике, а уж когда рядом его старший брательник, вообще с ума сходит. В общем, по тону понятно, что меня ждет в случае неподчинения.

Вечер и так испорчен. Забираюсь на крохотное заднее сиденье грузовика, на переднее Седар помогает Джиму запихать Кеннета. Потом он еще несколько минут разговаривает с моим отчимом и машет мне через ветровое стекло.

Джим прыгает за руль и хлопает дверцей.

– Какого черта у вас там случилось, что это вообще такое было? – обрушивается он на нас сразу по выезде с парковки.

Кеннет разражается хриплым, каркающим смехом и тут же морщится от боли.

– Ты всегда твердил мне особо не распускать язык. Так вот, я тебя не послушался, – говорит.

Есть у Кеннета такое качество, способное искупить многие другие. Он кретин и урод, но всегда готов признать это.

– Я догадался. Но так по-бычьи на тебя накидываться все равно не следовало.

– И что ж ты ему такое сказал, что так огреб? – наклоняюсь я. – Поначалу он был настроен вполне мирно.

Кеннет отсутствующим взором глядит в окно, куда-то вдаль, за пролетающие мимо на скорости забегаловки.

– Я… уже не помню.

Его отец фыркает:

– Забыл, значит? От стыда или от сотрясения?

До больницы от кафе не больше километра, и прежде чем Кеннет успевает придумать, что ответить, мы уже подъезжаем к приемному покою.

– Шейди, сходи раздобудь этому придурку кресло-каталку.

Я выпрыгиваю наружу и забегаю в здание, а когда возвращаюсь с каталкой, застаю такую картину: Джим вылез из-за руля, стоит на тротуаре опершись на опущенное стекло пассажирского места и прижимает к окровавленному лицу сына кусок скомканной ткани. Более теплых проявлений его отцовских чувств к Кеннету мне никогда не приходилось видеть. Впрочем, за долгие годы наплевательского отношения одной минутой не расплатишься.

Сестра увозит Кеннета сразу в операционную, отчим отъезжает припарковать свой драндулет. Приемный покой почти пуст. Я беру стул, ставлю спинкой к стене. Телевизор над головой работает без звука. Набираю сообщение Саре: «Прости, пришлось уйти. Из-за говнюка Джима. Кто выиграл, не мы?!»

Проходит не меньше десяти минут, и мне уже приходит в голову: наверное, она решила, что хватит с нее нашего семейного цирка с конями. Но знакомый писк все-таки раздается: «Вот только объявили. Выиграл какой-то кантри-поп, бескрылый и плоский, как блин. Жюри унылое говно без вкуса и понятия», – и смайлик: лицо, закатывающее глаза.

«Жа-а-аль», – отвечаю. Мне правда жаль. Я, конечно, не принимаю «Открытые микрофоны» так близко к сердцу, как Сара, но, черт побери, мы же так зажгли, так здорово выступили – обидно продуть после этого. И к тому же меня гложет червячок сомнения – вдруг она винит меня?

Удивительно, кстати, что тогда уж победили не Седар с Роуз. У них классно вышло – даже независимо от песни, все равно классно. Нутром чую – когда-нибудь мне обязательно захочется сыграть с ними, может, даже попроситься к ним в группу. Конечно, сейчас сама мысль о том, чтобы «изменить» Орландо и Саре, вызывает острый укол вины…

Сара опять зависает с ответом – будто на расстоянии читает мои предательские мысли, поэтому я решительно откладываю аппарат. Смотрю местные новости. Очень скоро, естественно, начинаю клевать носом. Волнения от участия в конкурсе, от «Шейди Гроув» в интерпретации Седара и Роуз, от драки с Джессом… К тому же после целой недели погонь за эхом. Я так устала, так устала. Измотана до состояния половой тряпки.

То вскидываюсь, то вновь погружаюсь в дремоту, и впечатление такое, что «облака» тяжелой стерильной больничной атмосферы смешиваются с фантомами моего воображения в какой-то жуткий коктейль из образов. Сперва лежу в какой-то темной комнате почему-то на носилках и усиленно всматриваюсь во мрак, который только сгущается, и нет ему конца. Может, я на дне глубокого колодца? Потом тьма начинает не то чтобы рассеиваться, но двигаться, клубиться вокруг черным дымом. Он обволакивает меня липкой влажностью жабьей кожи, в ответ на что вся моя собственная кожа покрывается крупными мурашками.

Пытаюсь отстраниться, отвернуться, уклониться куда-нибудь в сторону, но носилки уже исчезли, а вместе с ними и сама комната. Теперь посреди пустоты рождается резкий, пронзительный звук – словно кто-то пиликает на вусмерть расстроенной скрипке. Хочу закричать, возопить, но тьма забивает мне рот и застревает в горле. И я напрягаюсь, и корчусь, и бьюсь в ее цепкой хватке, но путы крепки, кляп в глотке сидит намертво, и паника внутри меня растет с каждым мгновением. Я уже не чувствую разницы между ужасным мраком и ужасной музыкой – они слились в единое чудовище, от коего спасения нет.

Тут из темноты возникает рука и трясет меня за плечо – все сильнее, сильнее. Я поднимаю глаза и вглядываюсь в жесткое, угловатое, сильно обросшее щетиной лицо.

– Шейди, – зовет Джим, – просыпайся.

Я со сдавленным криком вскакиваю со стула – отчим едва успевает подхватить меня, не дав мне упасть на пол. Сердце бешено колотится, кровь пульсирует в ушах.

– Тихо, тихо, – успокаивает Джим. – Это только сон. Дурной сон.

Но когда речь идет о моих кошмарах, частица «только» неуместна. Я жадно ловлю ртом воздух, в легких все горит. Глаза широко распахнуты, им нужно срочно впитать каждую фракцию света, какая доступна. Наверняка это опять был мой Черный Человек, просто в ином обличье. Господи, зачем он вернулся?!

– У твоей мамы тоже бывали такие страшные видения. – Отчим присаживается рядом, сложив руки на коленях. – Раньше. До того как… началось у нас с ней. Она считала, что во всем виноват тот старый дом. – Я не отвечаю, но ему все равно, его голос продолжает литься отстраненно, будто откуда-то издалека. – Знаешь, когда мне случалось там ночевать, я тоже видел во сне черт-те что. Что-то очень, очень темное. И тяжелое.

– Когда это ты там ночевал? – Я откидываю прядь волос с глаз.

Хорошо, что можно отвлечься на другую тему – пусть даже это такая паршивая тема, как присутствие Джима в доме моего детства.

– Давно, когда вы с Джессом еще пешком под стол ходили. Какое-то время, недолго, я жил у твоих родителей. Они приютили меня. Примерно тогда, когда умер мой отец. – Он сидит, уставившись на грязный, в подтеках пол.

Я уже приготовила новый вопрос, но Джим решительно поднимается.

– Ладно, пошли, надо забросить Кеннета домой. Врачи уже закругляются. Его выведут с минуты на минуту.

Еще не оправившись от своего сна, страшась опять остаться одна, я кладу ладонь ему на плечо и в самый момент прикосновения остро ощущаю – это впервые. Я впервые до него дотронулась. Стремительно отдергиваю руку.

– И что тебе там снилось?

Неужели Черный Человек? Или он приходит только ко мне?

Джим снова присаживается, откидывается на спинку стула, откашливается неловко и смущенно, качает головой.

– Трудно объяснить. У меня для такого, пожалуй, и слов не найдется.

– А можно еще вопрос, о другом? – Припоминаю тот Джессов взрыв, за ужином. Мне никогда не доставало смелости затрагивать такие темы, но, видимо, случайный телесный контакт с Джимом открыл шкатулку правды. И вообще, после того как он силой уволок меня с «Открытых микрофонов», пусть хотя бы проявит откровенность. – Ты влюбился в маму уже тогда, когда поселился у них? До смерти папы? Поэтому Джесс так тебя ненавидит? – У меня в ушах до сих пор стоит крик брата: «Я знаю, что вы двое сделали, я этого не смогу забыть!» Я думала, мне все про мать с Джимом давно известно и понятно, но такой градус ярости у Джесса заставил меня усомниться… Может, наивно было просто взять и поверить маминому слову?

Джим глубоко вздыхает.

– Твоя мама всегда хранила верность твоему папе. Это точно. Но да, я в нее влюбился с первого взгляда. Как только увидел, так и влюбился. Она тогда ходила беременная Джессом. Во-о-от с таким животом. – Он показывает жестом.

– А папа знал?

Джим качает головой.

– Папаша твой, кроме вас с Джессом – двух светиков в окошечке – и еще этой своей скрипочки, ничего кругом в упор не замечал. Только на вас ему сердца и хватало.

При упоминании о скрипке сердце начинает биться сильнее.

– Джим, а ты…

Он выставляет вперед ладонь.

– Ты сказала «один вопрос», а задала уже как минимум три. Давай-ка собираться домой. Хватит разговоров по душам для одного вечера.

Санитар уже катит Кеннета к нам, Джим встает и спешит им навстречу.

Глава 6

На следующее утро, только я просыпаюсь, в трейлер заходит Джесс. От него пахнет табаком и несвежей одеждой. Глаза налиты кровью и обрамлены снизу тяжелыми черными мешками-полумесяцами. Только пытаюсь с ним заговорить, как он хлопает дверью своей комнаты прямо у меня перед носом.

Вообще-то сетовать и обижаться должна бы я, а не он. Это мне испортили вечер. Если бы не их дурацкая потасовка с Кеннетом, я могла бы еще долго веселиться на полную катушку с Сарой и Орландо. Может, мне даже удалось бы перекинуться парой слов с Седаром и Роуз – между прочим, я уже навоображала, что играю с ними, – чтобы хоть немного приглушить нервное напряжение, связанное и с братом, и с Черным Человеком. Уже свела мысленно и аранжировала целые композиции, представила, как должны звучать соло, сливаться голоса. Их музыка породила во мне целый ворох идей и указала горизонты, о каких я даже не мечтала!

Я все еще стараюсь отогнать остатки сна, тру кулаками глаза и направляюсь на кухню в смутной надежде, что остальные еще не встали. Но нет – Джим уже на ногах и выскакивает мне навстречу из их с мамой спальни злой как черт. Сейчас почему-то особенно заметно, насколько наш трейлер ему «не впору» – слишком уж Джим долговяз.

– Это твой брат явился только что? – Ответа он не дожидается, а, плотно сжав губы, топает на кухню.

Мама – прямо по пятам за ним, не менее рассерженная.

– Не вмешивайся, Джим, оставь это мне. Он мой сын! – Она цепляется за рукав отчима.

Тот вырывается.

– А Кеннет – мой! Я не позволю Джессу трепать его почем зря! – Мимо меня он прошмыгивает, даже не поднимая глаз.

– Джим, прошу! – шипит мама. – Ты его совсем не понимаешь.

Он резко разворачивается к ней.

– Ты могла бы, знаешь, хоть в этом случае встать на мою сторону. Твой Джесс никогда не одумается и не опомнится, если ты не дашь мне привести его хоть слегка в чувство! Эй, малый, вылезай-ка сюда!

В противоположном конце «коридора» появляется Джесс, дерзко отбрасывая волосы с глаз.

– Чего?

Джим в ярости трясет головой.

– Ты мне тут не чевокай! Хватит с меня твоих выходок. Хочешь пустить под откос свою жизнь – пускай, а моего парня будь любезен не трогать.

– Он оскорбил Шейди. И я его ударил. – Брат скрещивает руки на груди и вызывающе смотрит на отчима.

– Это правда, – поддерживаю я. – Кеннет на меня наехал. Повел себя как конченый ублюдок.

Слово «лесба», лесбиянка, – это не оскорбление вообще-то. Но в устах Джимова сына прозвучало именно так.

На меня Джим внимания не обращает.

– А я и не о битье. Я о том, что ты продаешь ему наркотики.

Джесс открывает было рот, но тут же захлопывает его и упирается взглядом в пальцы ног.

– Где ты взял викодин?[28] – спрашивает мама голосом таким усталым и измученным, словно никакие Джессовы сюрпризы ее уже не способны удивить.

– У тебя же. Остался с тех пор, как ты спину повредила. Всего несколько таблеток. Ничего страшного, никто не пострадал. Не конец света. – Взгляда он на маму, впрочем, не поднимает.

– Никто не пострадал? – сиреной взвывает Джим. – Только мой сын щеголяет с рожей сплошь в синяках, а так ничего! А если бы он за руль в таком виде сел и домой поехал? Если бы разбился на хрен и погиб? Как бы ты стал тогда дальше жить, говнюк малолетний, а? Легко бы тебе дышалось с мыслью, что отправил моего сына на тот свет?!

Лицо Джесса белеет от бешенства. Он разом преодолевает несколько метров, отделяющие его от Джима, и смотрит ему прямо в глаза.

– Как мой отец, да? Разбился и погиб, как мой отец? Хочешь сказать, что я…

– Нет, Джесс, он не это хотел сказать. – Мама поспешно втискивается между ними. – Ты сам это понимаешь. Но Джим прав, сынок. Пора привести себя в порядок. Подумать о будущем, наладить жизнь.

Джесс презрительно и брезгливо кривит губы, качает головой.

– Джим разорался только потому, что там был Фрэнк и все видел, а в глазах Фрэнка ему жалким выглядеть западло. И ты ничем не лучше. Лицемеры вонючие оба.

Джим, как бык на корриде, бросается вперед мимо мамы, но Джесс успевает отпрыгнуть в сторону. Потока отчимовой речи это, впрочем, не сдерживает, и каждое слово похоже на прямой удар в голову:

– С матерью так разговаривать не смей. Убирайся вон из дома. Прямо сегодня. Иди собирай пожитки и катись к черту, дерьмо собачье.

– С радостью, – отвечает мой брат и разворачивается по направлению к своему отсеку.

У меня сердце проваливается куда-то в желудок, но мама сзади вцепляется Джессу в рубашку, вытаскивает его обратно в гостиную и швыряет на кушетку.

– Сядь и сиди, – стальным голосом лязгает она. – И ты, Джим, садись. Вот сюда! Никто с места не сдвинется, никто не выйдет из комнаты, пока мы не договоримся. – Тут только в поле зрения попадаю и я. – Ну, кроме тебя, Шейди. Это дело не твое, ты пойди пока душ прими или там… ну я не знаю…

На прощание бросаю на Джесса эдакий насмешливо-сочувственный взгляд и ухожу восвояси. Он, конечно, тоже накосячил, и здорово, но как больно осознавать: брат до сих пор винит себя в гибели папы. Думает, что мог его тогда спасти.

К тому моменту, как я выхожу из душа, в трейлере худо-бедно воцаряется мир, хоть никого он особо не радует и не устраивает. Джесс засел у себя, мама с Джимом завтракают за кухонным столом в напряженном молчании.

Рано или поздно этот чертов дом на колесах обрушится под тяжестью тысяч недосказанных в нем слов.

* * *

Сара вчера вечером так и не отписалась, но в любом случае сегодня мы собирались потусить, так что я еду к ней домой. Она живет в районе маленьких кирпичных домиков на три спальни каждый – одинаковых на вид, как часовые или близнецы. Ничего особенного, но все же повеселее, чем любое из мест моего жительства с рождения до сегодняшнего дня. Перед некоторыми из таких особнячков во дворе высажены цветы, но вокруг Сариного пусто – только унылые зеленые кустики по обе стороны от главного крыльца.

– Ну что, готова? – спрашиваю, когда она открывает мне дверь.

Сегодня моя подруга еще растрепанней, чем обычно. Джинсы протерлись на обоих коленях, рубашка явно никогда не видела утюга. Я обожаю то, как Сара одевается – словно ей плевать абсолютно на всех, будто у нее есть дела и поважнее.

– Ага. Только поведу я, – отвечает она. – У тебя ни реакции, ни концентрации.

Блин. Кажется, она все-таки винит меня во всем…

– Слушай, мне жаль. Ну что мы не выиграли, – бормочу, забираясь в ее грузовичок. – И что пришлось вчера уехать.

Она пожимает плечами.

– Наверное, глупо было обольщаться, что, мол, у нас есть шансы на победу.

– Ничего не глупо, – возражаю я. Мы задним ходом выезжаем на главную дорогу. – И потом, тебя и без студийной записи возьмут на хорошие музыкальные курсы, на какие пожелаешь. Учишься ты хорошо, репетируешь как бешеная – никто столько не занимается…

Сара старается изобразить улыбку.

– Ну а как тебе вообще весь этот вчерашний конкурс? Мы ведь так и не обсудили.

– Кеннет неожиданно неплохо показал себя, – говорю. – Даже забавно. Не каждый вытянет «Парня по имени Сью».

– Да, для этого в натуре должно быть нечто клоунское, – саркастически соглашается Сара.

Если раньше мой сводный братец не нравился ей просто так, то теперь – из принципа, хоть дразниться и цепляться лично к ней он давно и прекратил. А весь прошлый год заводил вой, стоило только ей мимо пройти. Причем только лишь из-за Сариной фамилии – Вульф, то есть «волк». Впрочем, в ней и правда есть что-то волчье. Что-то от потенциального оборотня как минимум.

– А больше всего мне понравились Седар с Роуз, – выпаливаю, пока чувствую в себе смелость.

– Даже больше нас самих? – Сара вскидывает бровь.

– Ну, не больше… то есть… в смысле, да, пожалуй, они сыграли лучше! – скороговоркой произношу я. – Потрясающий вокал. Да и инструменты… Господи, да ты хоть заметила, как у Роуз пальцы бегали по струнам? И еще… – Чувствую, вот-вот смогу произнести то, что у меня действительно на уме, но не уверена, что подруга хочет это услышать.

– Что – «еще»? – Она низко склоняется над рулем, раздраженно хмуря брови.

– Музыка им идет, понимаешь? Прямо видно, что они на ней выросли. С молоком матери впитали. Она – часть их самих. Притом они строго следуют традиции, и оттого музыка получается такой… связной. Цельной.

Она откликается на мою тираду одним только сдержанным «хм-м».

– Может, прощупаем почву – не получится ли сыграть с ними? – неуверенно предлагаю я, стараясь не выдать интонацией особого энтузиазма. – Я случайно слышала: они ищут сотрудничества, им нужна свежая кровь.

Сара трясет головой.

– Ни в коем случае. Никогда и ни за что.

– Почему?

– Потому что не хочу.

– Это не аргумент…

– Аргумент, – обрывает она.

– Не можешь по-человечески объяснить?

Подруга долго молчит, жует губами.

– Мы с Роуз встречались, – произносит она наконец почти шепотом. И смотрит вперед, в одну точку.

Меня словно током пронзает. Встречались. С Роуз. С прекрасной, как цветок, талантливой, великой и ужасной Роуз. Вряд ли я смогу соответствовать.

Сара мне рассказывала о какой-то девушке, с которой имела легкий роман в девятом классе, до перевода в нашу школу, но имени не упоминала. Я никогда бы не подумала, что речь идет о Роуз. Та девушка, по словам моей подруги, не решалась открыто признаться миру в своих пристрастиях, потом, когда между ними все начало становиться серьезнее, они по обоюдному согласию решили расстаться. Подробностями Сара делиться не пожелала, а я не настаивала. Быть «розовой» в маленьком консервативном городишке и без того непросто.

– Где вы познакомились? – только и спросила я мягко.

– На одном конкурсе по блюграссу. Дедушка всегда меня заставлял в таких участвовать. – Голос у Сары теперь тихий и какой-то тонкий. Беззащитный.

– И с тех пор, как ты переехала в округ Элсон, вы даже не разговаривали? – Боюсь, ревность в моей интонации так очевидна, что подруга легко ее считывает.

– Забей, Шейди. Забудь. Просто я не хочу с ними играть, что тут такого? – Она украдкой бросает на меня умоляющий взгляд.

– Ладно, – соглашаюсь. – Прости. Мне очень жаль.

Мне и вправду жаль. Наверное, поэтому Сара теперь так кисло относится к блюграссу?

Впрочем, не могу строго судить ее за то, что она ничего мне не говорила. Я ведь тоже о многом молчу. Но, может, пришло время открыть все шкафы со скелетами, показать друг другу все хранимое в тайне?

Все эти вопросы наводят меня на мысль:

– Слушай, я хочу тебе кое-что показать. Давай знаешь что? Давай перекусим, а потом вместе отвезем продукты моей тете Ине.

Сара, очевидно, уловила в моем тоне нотки решимости и пристально на меня смотрит.

– Это еще зачем? – спрашивает она наконец.

– Просто поедем, и все. Прошу тебя.

К тому времени, как мы подзаправились едой из «Тако-белла»[29] и в желудках булькало по добрых два литра сладкого чая со льдом, между нами снова все стало безоблачно и хорошо. А я твердо решила попробовать – вдруг у нас что-нибудь получится? Ведь Сара приоткрыла дверцу, впустила меня к себе в душу, поделилась со мной… Теперь моя очередь.

* * *

– И тут ты жила? Правда? – Сара застывает у главного входа, в каждой руке – по большому пакету из гастронома. – Честное слово, более таинственного места я никогда не видела. Как заколдованное.

– Так и есть. – Я поигрываю бровями и вплетаю в голос особые «дракульские» обертоны, чтобы Сара сразу и не догадалась, всерьез я или шучу. – Оно заколдовано. Здо-о-орово заколдовано.

Дверь приоткрыта, и сто́ит мне слегка подтолкнуть ее носком, как она, словно в сказке, распахивается настежь.

– Тетя Ина! – окликаю уже из кухни.

Внезапно Сара застывает на месте, вся подбирается, напрягается и оглядывается по сторонам, словно чувствует за собой слежку.

– Я же предупреждала: дом заколдован, – бросаю я как можно небрежнее. – В детстве все друзья как один боялись приходить ко мне играть.

– Да просто сквозняк, – говорит Сара, но ее взгляд все так же тревожно бегает по сторонам, будто кого-то высматривает.

В моем понимании привидения – существа по большей части деликатные, даже нежные. Легкие, как воздух, чаще проявляют себя едва уловимыми запахами, чем по-настоящему пугают людей, их едва можно различить в смеси ароматов жимолости и пыли. Но мне нетрудно понять, что́ должна чувствовать Сара сейчас, когда они впервые завели свой хоровод вокруг нее. Вся эта вибрация в атмосфере, прохладное дуновение по коже, зловещее чувство, что за тобой неотрывно наблюдают, испытанное мною лично еще в ранние годы, когда ко мне в гости впервые явилась девочка с потолка…

Тетя Ина стремительно, разве что не со свистом, влетает в кухню в одной из своих длинных юбок, делающих ее похожей на ведьмочку, и все тревожные мысли сразу улетучиваются. Глаза моей подруги широко распахиваются.

– Ты, наверное, Сара! – Тетя Ина явно перебарщивает с широтой улыбки.

– Не смущай меня, тетя.

– Я просто радушно приветствую гостей. – Она воздевает руки над головой так, словно на нее наставили ружье.

– Здрасьте, – застенчиво молвит Сара. – Рада познакомиться.

– А я-то как рада! – Тетя Ина гладит ее по руке и заглядывает в глаза так, словно хочет прочесть ее душу.

Замечаю, как у Сары глаза еще больше расширяются. Стоит прийти ей на выручку.

– Пойду покажу ей дом, – говорю и тяну подругу за руку. Легкое, секундное прикосновение, просто чтобы обозначить: пошли, мол, от тети.

На сей раз обращаю внимание на то, какие у нее мягкие пальцы – от основания до ногтей, за исключением самых кончиков, намозоленных струнами банджо. С невольным уколом тоски в груди отпускаю Сарину ладонь.

– Сперва пойдем в мою старую комнату, – зову я и устремляюсь вверх по лестнице, стараясь скрыть внезапное смущение.

Все-таки пригласить Сару в этот дом – в некотором роде все равно что раздеться перед нею. Открыть глубинное, подлинное «я». И страшно, и дух захватывает.

Ступеньки из темно-коричневого дерева давно уже стерты до матового блеска. Перила шатаются, но ступени такие крепкие, что будут служить вечно – так, по крайней мере, утверждал папа. На площадке среднего пролета есть окно, но сквозь пыль и плотную сетку испанского мха снаружи даже свет проникает слабо. Оглядываюсь на Сару. В глазах у нее – сомнение. Настороженность. Опасение. Не хочу, чтобы она заметила тут лишь то, что видят обычные соседи: старое дерево и облупившуюся краску. А хочу – показать ей красоту дома и его призраков.

Показать себя.

Со следующей площадки открывается проход к трем комнатам. Первая – моя. Ну или была когда-то моею, какая разница. Нет, наверное, все еще моя, только наполовину пустая – без части вещей, среди которых я росла.

Впрочем, кое-что осталось.

Сара усаживается в мое кресло-качалку и вглядывается в железное жерло камина так, словно оттуда вот-вот должна выпорхнуть летучая мышь. Я прилагаю усилия, чтобы увидеть спальню ее глазами. Отслаивающиеся обои. Углы на потолке затканы паутиной. На всех подоконниках – осиные трупики. Древние половицы, пожалуй, теперь состоят из грязи в равной пропорции с древесиной. В общем, сплошной тлен и запустение.

Кажется, примерно такого же мнения Сара о музыке, которую люблю я: унылое старье из пыльного чулана. Боюсь, что привозить ее сюда было ошибкой. Только укрепляю ее в убеждении: мол, я – это никак не то, что ей нужно.

– Кресло смастерил мой папа, – сообщаю, просто чтобы прервать молчание.

Он колдовал над ним долгие недели – готовил сюрприз к моему первому «юбилею». Десятилетнему. Получается, это один из самых «новых» предметов в интерьере комнаты.

Сара внимательно изучает подлокотники, украшенные резными цветочными узорами. С одобрением пробегает пальцами по бороздкам.

– Красиво. Везет тебе – осталась от него такая вещь. Сделанная его руками, – тихонько произносит она. Взор – отрешенный, печальный. Наверняка думает о маме. Смерть родителей – вот что связывает нас сильнее всего. Тут мы можем помочь друг другу. Если, конечно, мне удастся отогреть Сару. Заставить раскрыться.

– А у тебя… У тебя ничего от мамы не сохранилось? – спрашиваю робко.

Сара отрицательно качает головой.

– Такого, чтоб вот она сделала специально для меня, – ничего. Конечно, ее старых вещей полон дом. Папа и булавки не выкинул бы.

– Правда? И что, вся одежда так и висит по шкафам и…

Сара кивает.

– Мне нравится жить посреди этого добра. От этого кажется, что я знала ее лучше.

Она улыбается, но грустной улыбкой. Я это знаю точно – иначе ямочка бы появилась.

В самом сердце, в самом центре Сариного естества – одиночество, пустота, невосполнимая боль утраты и напрасное желание утолить ее. Я тоскую о том, кого любила и потеряла, подруга – о той, кого толком и не застала на свете.

Наверное, в этом и разница между нами. Это и не дает нам сблизиться. Я жажду «объяснить», показать ей, как мое кресло и мой дом живо напоминают музыку, любимую мною. Ведь так и старые вещи Сариной мамы должны наполнять ее жилище воспоминаниями – странными и прекрасными, и причудливыми в своей полноте. Обеспечивать связь с прошлым. Только для нее прошлое никогда не было настоящим, вот в чем дело.

– Ты его хотела мне показать? – с неожиданной робостью в голосе спрашивает она. – Это кресло?

С размаху плюхаюсь на кровать, подняв со старого стеганого одеяла облачко пыли. Да, давненько я тут не спала.

– Не совсем. Я хотела показать тебе все. В совокупности. Показать, откуда я родом, откуда я взялась. Ведь мой настоящий дом здесь, а не в трейлере.

– Жить в трейлере нисколько не зазорно и не стыдно.

– Я знаю, – говорю, хотя на самом деле – нет. – Просто трейлер для меня ничего не значит. Пустое место. В прямом и переносном смысле. Если завтра сгорит, мне будет наплевать. – Сара вскидывает бровь, но не перебивает. – А этот дом – намного… подлинней, что ли. Он как будто часть меня. Когда-то принадлежал еще папе, до него – бабушке с дедушкой. Он старый, жуткий и…

– И заколдованный? Здо-о-орово заколдованный?

Улыбаюсь.

– Очень здорово заколдованный. Но я здесь выросла, здесь жил мой папа, здесь он научил меня любить музыку… – Чувствую, как над нами сгущается сонм привидений, тон их шорохов для человеческого уха почти что слишком низок, но вот именно – почти что. Они собираются, наполняют комнату. Они ждут.

– Что ты всем этим хочешь сказать? Что пытаешься до меня донести? – нетерпеливо спрашивает Сара, подаваясь вперед.

На ее открытом лице застыло выражение искренней заинтересованности, будто она увидела девушку по имени Шейди впервые. Может, я сама «скрывалась» и таилась от нее раньше даже сильнее, чем она от меня?

Приведя ее сюда, я еще не знала, найду ли в себе смелость высказать все, излить душу, признаться в том, в чем хочу признаться. Но вот сейчас она наклонилась ко мне… Наклонилась так, словно готова впитать, принять любое слово, произнесенное мной, как самую святую истину. Поверить. И как-то это взаимосвязано: дать ей понять, что я к ней чувствую, невозможно, не объяснив все-все про музыку, и про скрипку, и про…

– Что, Шейди, что? – шепчет она, и мои глаза как магнитом притягивает к ее рту, слегка приоткрытому, так мило приоткрытому, что щелка между передними зубами маячит едва заметным намеком.

И я на перепутье: не терпится рассказать про скрипку, но и поцеловать ее тоже. Пальцы просятся к ее волосам, губы – к губам, впечатать, вдохнуть в них голую правду. Кожа к коже, плоть к плоти, выложить как на ладони все, что внутри меня, все, что на сердце. Там слишком много накопилось.

– Сара… – Голос срывается на втором слоге.

Будто в забытьи, будто под гипнозом она встает с кресла и перемещается на кровать рядом со мной.

После того случая я боюсь делать первый шаг. Если снова буду отвергнута, то не переживу этого. Но Сара не отводит от меня ясных глаз, и я… я не знаю, что делать. Упираю беспомощный взгляд в руки, сложенные на коленях. Подруга пододвигается чуть ближе, а я все не смею поднять лица, пока она не кладет руку мне на колено.

– Ты хоть сама понимаешь, какая ты чудесная? Потрясающая, – шепчет она. – Красивая. Одаренная. Умная. Добрая. Мне все это давно ясно. Без всякого посещения родительского дома.

– Тогда почему же… ты меня не хочешь?

В Сариных очах – неуверенность. Невысказанный вопрос. Но она кладет ладонь мне на щеку, а потом нежно, легонько проводит пальцами по тыльной стороне шеи, большой скользит по коже, и я вся трепещу.

– Тебя все хотят. Не представляю того, кто не захотел бы. – И накрывает мой рот поцелуем.

Комната растворяется, исчезает, остается только кожа. Только оболочка. Только губы, язык и подушечки пальцев. Только пульс и дыхание. Сара так долго сдерживалась, но сейчас впивается в меня так, что не видно конца и края.

Я собиралась, кажется, выложить ей все о папиной скрипке, о мелодии в роще, о Черном Человеке из сновидений, о том, какие во мне возникли ощущения при звуках «Дубравушки» в исполнении Седара и Роуз. Растолковать, кто я есть, объяснить себя. Но вместо всего этого я просто отдаюсь ее поцелуям, запускаю пальцы ей в волосы и забываю обо всем на свете, кроме девушки Сары Вульф и ее страсти.

– Шейди! – раздается снизу зов тети Ины, пронзительный, настойчивый и нетерпеливый.

В приступе внезапной паники отлипаю от любимой, и на ее лице отражается мое смятение. Секунда – и я уже скатываюсь кубарем по лестнице, не успевая привести мысли в порядок. Тетя стоит посреди комнаты со старомодной трубкой проводного телефона в трясущейся руке. Глаза ее – с мельничные колеса.

– Шейди, это мама звонила. И… я… милая, даже не знаю, как тебе сказать. Джима больше нет.

Глава 7

Все внутренности словно проваливаются разом в Ледовитый океан.

– Как это… больше нет?

– Тело нашли на стройке. В новом пригороде. – Тетя Ина бледна как полотно. – И… они думают, Шейди, что он не сам… что кто-то убил его.

– Твоего отчима? – За спиной незримо вырастает Сара.

Я киваю, а разум уже услужливо воздвигает со всех сторон спасительные стены-блоки. Это невозможно. Джим не мог погибнуть. Ибо если он погиб….

– Где мама? – спрашиваю.

– В полиции, отвечает на вопросы. Просит тебя поскорей заехать за Хани.

– Но что случилось? Как? Кто это сделал? Кто…

– Она ничего не сказала. Думаю, это пока неизвестно, но в любом случае мама была слишком расстроена, чтобы долго говорить.

– А Джесс? – спрашиваю торопливо.

Когда я покидала трейлер, он был у себя в комнате, значит, не может иметь к этому отношения… Так?

Тетя Ина выдерживает долгую паузу.

– Не знаю. Твоя мама обмолвилась, что они с Джимом утром уехали на работу вместе, но где он теперь, не сообщила. Она вообще говорила очень кратко. В основном о том, что в отделении придется задержаться надолго и Хани надо забрать. Поспеши.

Меня затошнило. Кружится голова. Собраться не представляется реальным.

– Я свою машину оставила у Сары, – вспоминаю вслух, уставившись в одну точку – на оборванный лоскут обоев в углу, как раз рядом с телефонным аппаратом. Это Джесс их отколупал – вечно цеплял их за край, занимаясь на скрипке, пока наконец не набрался храбрости заявить папе открыто, что больше играть не намерен.

– Да ладно, не важно, – вмешивается Сара. – Я отвезу тебя в участок, а потом уже заедем домой за машиной.

Тетя подходит и заключает меня в объятия. Гладит по спине, прижимает к сердцу.

– Дорогая. Бедная моя. Какое горе. Мне так жаль.

– Спасибо, тетя Ина. – Отстраняюсь. – Потом позвоню тебе.

– Ладно. И не гоните. Даже сейчас. Все устроится, Шейди.

Так они все говорили и тогда, когда погиб папа. Я оправлюсь, все наладится, все будет хорошо. Оказалось – неправда. Ничего не стало хорошо, а я не оправилась. Пока он не умер, я жила в гармоничном мире, где светят солнце и луна. Потом он ушел, и солнце вместе с ним погасло. Не с кем мне теперь встретить утро, не с кем войти в новый день.

Джим – конечно, не папа. Джим – это Джим. Моя планета вокруг него не вращается. Да и вообще звезда из него никакая. Так отчего же такое чувство, будто меня внезапно сорвало с берега течением и уносит, уносит?

Я рывком отворяю проржавевшую дверь (переднюю пассажирскую) Сариного допотопного зеленого грузовичка и забираюсь внутрь. Трогаем, едем прочь от дома, гравий хрустит под шинами. Этот грузовик такой старый, что окна открываются вручную. Я даже не знаю, как этот механизм «по-научному» называется. Рукоятки? Короче, кручу тот, что с моей стороны, стекло ползет вниз, впуская ветерок, теплый, но живительный. Тут, во Флориде, воздух пусть и горячий – но уже хорошо. Но вместе с ним в открытое окно вплывает что-то еще. Со стороны рощи доносится скрипичная мелодия на высоких тонах, какая-то дикая и столь пронзительная, что мурашки опаляют кожу. Кошусь на Сару. Она, похоже, ничего не слышит.

Километров пять едем в молчании. Наконец роща и призраки остаются далеко позади, и мы сворачиваем с основного шоссе. Только теперь, на полпути к центру Брайар-Спрингс, Сара говорит:

– Давай так: подхватим твою сестру и поедем ко мне. Если хотите, побудьте у нас с папой, пока ваша мама заканчивает дела в участке.

Она бросает на меня тревожный взгляд и замолкает. Губы еще пунцовые от поцелуя. А теперь и щеки наливаются той же краской.

– Спасибо, – говорю, рассеянно провожая глазами проплывающие за окном шиномонтажные мастерские и дорожные забегаловки. – Посмотрим. Посоветуюсь с мамой.

Сама думать сейчас не могу. Мысли не складываются в связные суждения. Какого черта смерть Джима так выбила меня из колеи?

Впрочем, наверное, любая смерть выбила бы.

Наконец выруливаем на стоянку полицейского отделения. Сара вырубает мотор и, прикусив нижнюю губу, смотрит на меня.

– Мне пойти с тобой или тут подождать?

Она ужасно нервничает, и мне стыдно, что я невольно впутала ее во все это.

– Подождешь, ладно? Я постараюсь побыстрее.

Сара кивает, так что я выбираюсь из грузовичка и в гордом одиночестве направляюсь ко входу, отчаянно пытаясь не давать волю эмоциям.

Участок в нашем городке маленький, найти маму в зоне ожидания посетителей – секундное дело. Глаза у нее покраснели, и каждый мускул тела кажется напряженным, словно она в любую минуту готова схватить в охапку мою сестренку и уносить ноги. Хани сидит у матери на коленях и в счастливом неведении относительно происходящего теребит ее тяжелое ожерелье на груди.

Хани. Теперь и у нее, моей дорогой малышки, умер папа. Я как никто способна разделить боль такой потери. То есть она-то еще слишком мала, чтоб ощутить ее, но ей жить с этим всю жизнь. Как Саре. Как мне. Джим не был святым, но это лучше, чем никакого отца.

В мгновение ока оказываюсь рядом с ними, мама, усаживая Хани на свое место, вскакивает мне навстречу. Заключаю ее в объятия. Психику этой женщины никто и в мыслях не назвал бы хрупкой, но сейчас мама кажется такой… уязвимой – того и гляди треснет, как старая чашка, если сжать покрепче. С минуту она стоит не шелохнувшись, потом мягко отстраняется.

– Мне нельзя больше плакать. Сейчас совсем не время, – поясняет она с таким видом, словно полметра пространства, окружающие ее, только и удерживают ее от нового приступа рыданий.

Но я все понимаю. Помню, как было в тот раз. Только перестану плакать о папе, как кто-нибудь возьмет, притронется к руке или заговорит со мной вкрадчивым голосом – и готово: колодец горя вновь наполняется до краев. Тактильный контакт – как лоза, только для поиска не воды, а слез.

– Шейдик! Шейдик! – пищит Хани, молотя ножками по краю стула. Крошечка моя беззащитная…

В общем, раз маме мои прикосновения в данный момент противопоказаны, я изливаю их поток на сестренку – вот уж кто принимает их с охотой, тянет обе ладошки, просится на ручки. Сейчас не время напоминать ей, как обычно: ты, мол, слишком выросла, чтоб так с тобой нянчиться. Просто прижимаю ее потеснее к груди – пусть возится с моими волосами сколько пожелает, пусть запутывает их – плевать.

– Что с ним случилось? Ты имеешь хоть какое-то представление? Кто… – Обрушиваю на маму поток вопросов, но та лишь качает головой.

– Потом поговорим. Когда я домой вернусь. – Она делает глубоченный вдох, словно воздвигает внутри себя какую-то стену, надежную крепость из плевры и кислорода.

– А где Джесс? Он был… при этом? С ним все хорошо?

Мама разводит руками.

– Ничего не знаю. Он пока не появлялся. Уверена только, что не пострадал. Не волнуйся.

Все не решаюсь оставить ее, хотя вижу – ей хочется, чтобы я поскорее ушла.

– Ты уверена, что выдержишь? Может, мне прислать к тебе кого-нибудь?

– Нет, детка, просто поезжай домой. Сообрази что-нибудь Хани на обед. – Она выглядит очень уставшей. И я вдруг понимаю, что она все это уже проходила. Она знает каждое движение этого танца.

– Поцелуй маму, – говорю я сестренке.

Маленькие ручки тянутся вперед, одна ложится прямо на усталое взрослое лицо. По щеке бежит слеза, Хани смахивает ее, а потом прижамает губки к левому маминому веку.

Потом несу сестренку к Саре в машину и внезапно ощущаю ломоту во всем теле. Рывком раскрываю ржавую дверцу и, как куклу, усаживаю Хани на сиденье.

В это мгновение рядом с нами тормозит гигантский синий грузовик, двигатель ревет ужасно противно. Из кабины выбирается долговязая громоздкая фигура. Это Фрэнк. Глаза его, полные слез, устремлены на нас с малышкой. Дышит он так прерывисто и часто, что ноздри раздуваются. Ему лишь с огромным трудом удается подавлять какое-то рвущееся наружу чувство. Дядя наклоняется к окну Сариного автомобиля и прижимает огромную натруженную лапу к щеке крошечной племянницы. Я засыпаю его вопросами о том, что и как случилось, но Фрэнк красноречиво сжимает губы и размашистым шагом направляется ко входу в участок. Подошвы рабочих ботинок отбивают ритм по тротуару.

– Сара, посиди с ней буквально секунду, ладно? – Моя любимая оглядывается на ребенка неуверенно, но не протестует, так что я спешу за отчимовым братом обратно в отделение. Зачем – сама толком не понимаю, но меня властно влечет какое-то ноющее внутри беспокойство, неприятное предчувствие.

Фрэнк разговаривает с дежурным офицером у стойки приема посетителей, причем, похоже, с самого начала на повышенных тонах:

– Нет, я не собираюсь садиться и ждать. Я хочу прямо сейчас знать, что за хрень произошла. Мне позвонил один из работников. Сказал, что нашел тело моего брата на одном из наших строительных объектов. Мертвого. В луже крови. Вот я и приехал во всем разобраться. Немедленно! – Голос его срывается, последние слоги неожиданно тонут в рыданиях. – Он мой брат!

Из его гортани со словами прорывается какая-то первобытная скорбь.

Я замираю возле кулера для воды. Жду развития событий.

– Фрэнк! – Мама поспешно пересекает помещение. В глазах ее – настороженность.

– Ширли, – хрипло откликается тот. – Я последний раз спрашиваю: какого дьявола произошло?

– Его больше нет. Стукнули молотком по голове. Мгновенная смерть.

Фрэнк широко распахивает глаза.

– Нет. Не верю. Бессмыслица какая-то. Это невозможно. Он даже не должен был быть сегодня там! Я отправлял туда только Джереми с Брэндоном. Что Джим там делал?

Мама скрещивает руки на груди.

– Он потащил туда Джесса, чтобы тот наверстал… за вчерашний прогул.

– В смысле, за то, что явился на работу упоротый, как зомби? – грохочет Фрэнк, и на секунду горе прорезает вспышка гнева.

Прежде чем мама успевает ответить, из кабинета сбоку выходит мужчина с темно-бронзовым оттенком кожи, коротко и аккуратно постриженными волосами, в добротном костюме. Видимо, следователь.

– Фрэнк Купер? – Он протягивает руку, Фрэнк пожимает ее машинально. – Я сержант Мартинес. В настоящее время мы прилагаем все усилия, чтобы установить, как и что произошло с вашим братом. Если у вас найдется минута, я бы хотел задать вам несколько вопросов о ваших служащих. – Офицер жестом приглашает гостя в кабинет. – Прошу следовать за мной.

Фрэнк не отвечает и не двигается с места. Мартинес настаивает, растолковывает:

– Мне необходимо лишь узнать, кто именно – поименно – имел доступ на стройплощадку: подрядчики, поставщики материалов? Я бы хотел услышать обо всех, кто только вам вспомнится.

Лицо отчимова брата к этому времени искажает гримаса бешенства, кажется, он едва сдерживается:

– Отвечать на ваши вопросы – только время зря терять. Я точно знаю, кто это сделал.

Мама подается к нему всем телом, простирает руки, но они застывают на полпути: на вид получается так, будто она собиралась залепить Фрэнку пощечину или зажать рот, но в последний момент передумала.

Однако тот все успел заметить. Он оборачивается.

– Что, Ширли, яблочко от яблоньки недалеко падает, да? А ведь я говорил Джиму не связываться с вашей проклятой семейкой!

Мамино лицо искривляет какая-то ехидная, полная злобы ухмылка.

– Еще бы! Ты не смог этого пережить, да? Ревностью изошел? Так и не научился принимать удары судьбы по-мужски, верно?

Следователь становится между ними.

– Сэр, мадам, нельзя ли…

Лицо Фрэнка заливается тускло-сумрачным румянцем, напоминающим цвет увядающего мака.

– Ублюдок чуть не грохнул меня. А теперь его малец добрался до Джима.

Я пытаюсь сообразить, кого он имеет в виду, а мама в этот момент отводит взгляд и, разразившись горьким хохотом, наконец замечает меня.

– Шейди! – осекается она на полузвуке. – Ты почему до сих пор тут? Я сказала тебе везти домой сестру!

Я преодолеваю последние метры, отделяющие меня от их странной «компании».

– О чем это он, мама? – Перевожу взгляд с нее на массивную фигуру Фрэнка и обратно. Тот уже опять беспомощно всхлипывает, закрыв лицо ладонями. Могучие плечи поршнями ходят вверх-вниз, вверх-вниз.

– Ни о чем таком. Просто твой отец однажды устроил ему хорошую взбучку, от которой он, сама видишь, так и не отошел. Плюнь на этого пустозвона и выкинь из головы.

– Мама… – только и могу прошептать я.

Никогда бы не подумала, что она способна так… о Фрэнке – после всего того, что он сделал для Джима. И к тому же в минуту глубокой скорби. Однако если он и правда своим поганым языком только что оскорбил память папы, если он возлагает вину на Джесса в убийстве отчима… Я зажимаю рот рукой. Боже, как кружится голова, как кружится. А глубоко внутри рождается страх, твердый-твердый, не разгрызешь. Как косточка от персика!

– У меня брат погиб. – Фрэнк задыхается.

Мама поворачивается к офицеру, у которого уже такой вид, словно он готов кого-то арестовать, просто пока не решил – кого.

– Прошу прощения, сэр. Позвольте, я уведу отсюда дочь и сразу вернусь.

Она решительно хватает меня за локоть и тащит к двери.

– Пошли.

Я в последний момент оборачиваюсь, чтобы вглядеться в лицо Фрэнка.

– Кого он назвал убийцей? Кого имел в виду? Джесса?

Сгусток ужаса в животе прорастает какими-то отвратительными щупальцами, и они опутывают все мои внутренности.

– Не обращай внимания. Просто отправляйся наконец домой. Я приеду, как только смогу. – Мама выталкивает меня из участка, а сама торопится обратно, расправив плечи, навстречу разразившейся буре.

Я же, споткнувшись о порожек, выхожу снова под яркие лучи издевательски смеющегося над нами солнца и физически ощущаю, как привычный мир вокруг рушится. Всю дорогу до трейлера не отпускаю ручку Хани, и только тепло ее крошечных пальчиков удерживает меня от падения в пропасть, что так неожиданно разверзлась под ногами и все ширится… Саре я говорю просто: мол, полиция пока не разобралась, что именно произошло, и та не задает лишних вопросов. Наоборот, с каждым поворотом дороги она как будто сильнее отдаляется от меня, притихает, и в той крохотной части моего мозга, что не занята гибелью Джима, а также возможной причастностью к ней Джесса, рождается опасение: уж не распадается ли наша хрупкая связь, еще толком не установившись?

* * *

Выбравшись у дома уже из маминой машины, я снова слышу звуки скрипки. Неужели папа знал, что́ нам предстоит? Потому и играл для меня все это время?

Стою и прислушиваюсь, так долго, что Хани с заднего сиденья уже нетерпеливо зовет меня. Мне стоит огромных усилий развернуться к душераздирающей мелодии спиной и, взяв сестренку на руки, унести ее в трейлер.

Сварив себе и сестренке на двоих тарелку лапши с маслом, вместе с ней заваливаюсь на кушетку смотреть ПБС[30] – не важно даже, что показывают, нужен просто шум. Пусть спокойные, доброжелательные голоса заглушают тягостную тишину и страх. Хани засыпает, не вынимая большого пальца изо рта. Я лежу рядом. В голове назойливо крутятся десятки вопросов без ответов. Или я просто боюсь этих ответов?

Внезапно входная дверь с грохотом распахивается, и я, вскинувшись, впиваюсь взглядом в сумеречный свет. Сердце бешено колотится.

Покачиваясь, входит Джесс. Я тихонько отстраняюсь от Хани – так, чтобы та не проснулась, наклоняюсь вперед и протягиваю к нему руку.

– Где ты был?

Он прошмыгивает мимо, не переставая шататься, добирается до глубокого кресла и падает в него с легким стоном.

– Гулял.

– Опять под кайфом, что ли? – Включаю свет, Джесс, болезненно наморщившись, отворачивается. – Ну так и есть, – шиплю я, стараясь не слишком повышать голос. Хани сегодня достаточно уже… насмотрелась и наслушалась.

– Ну и чё? – Брат откидывается в кресле.

– Про Джима знаешь? – Только бы не перейти на крик. Только бы не сорваться.

Джесс ничего не отвечает.

– Ты знаешь, что Джим мертв? – приступаю к нему опять, с опаской косясь на сестренку: не проснулась ли?

Он не открывает глаз.

– Да. Знаю.

– Вы утром были вместе?

– Были. Но потом я отчалил.

Давление в груди у меня ослабевает.

– С ним кто-то оставался, когда ты уходил?

Джесс едва заметно качает головой. Жду, не скажет ли он еще что-нибудь, но, естественно, напрасно.

– А тебе приходило в голову, что неплохо бы явиться домой и поддержать нас всех, вместо того чтобы шляться невесть где и дурманить себе башку веществами?

Наконец братец разлепляет веки и складывает руки на груди.

– По-моему, с тобой лично и так все в порядке, без поддержки.

– А с мамой ты виделся?

– Не-а.

– У полиции к тебе есть вопросы. И серьезные. Пропадать не следовало. Совсем.

Джесс уже в полудреме и сквозь нее лишь неопределенно хмыкает.

За окном вспыхивает свет фар, и внутри меня все сразу обрывается.

– Вставай быстро и дуй к себе в комнату. Маме вовсе не обязательно лицезреть тебя в таком виде.

Джесс не реагирует и не двигается, так что мне остается только пнуть как следует ногой по полозу качалки. Кресло взмывает вверх так лихо, что парень едва не вылетает из него.

– Бл-л-л-и-ин! – взвывает он, вцепившись крепко в подлокотники.

– Выметайся из гостиной. Срочно! – Я хватаю его за руку и тяну изо всех сил на себя.

Джесс, чертыхаясь и ворча, поднимается на ноги и нетвердой походкой плетется к своему отсеку.

– Ладно. – Дверь за ним захлопывается. Слышно, как его тяжелое тело валится на матрас.

Входит мама: ссутулилась, плечи опущены, глаза красные, на правой щеке – размашистые разводы туши. Кладет на кухонную стойку кошелек и пододвигает себе стул.

– Привет, мам.

– Привет, зайка. – Она упирается подбородком в ладонь, перенеся весь вес на локоть левой руки.

Удивительно, как под грузом общей скорби не ломается обеденный стол.

– Хочешь поесть, попить чего-нибудь? – спрашиваю.

Мама мотает головой. Однако я все же подхожу к раковине и наполняю холодной водой один стакан, ставлю перед ней, и она лениво отпивает несколько глотков.

– Спасибо.

– Я приготовила нам с Хани обед и тебе тарелку отложила. В холодильнике.

Молча достаю эту тарелку и засовываю в микроволновку, поскольку мама опять не отвечает. Уставилась в одну точку и смотрит, словно забыла о моем присутствии.

Увидев перед собой разогретую еду, она автоматически принимается за нее, но видно, что вкуса не чувствует.

– А где Хани? – рассеянно спрашивает мама.

– На кушетке, спит. Сейчас перенесу ее в кроватку.

Мама без выражения кивает; я очень боюсь: еще минута – и опять замкнется, с концами уйдет в себя, поэтому тороплюсь привлечь ее внимание вопросом, хоть и слышала уже сегодня в полиции достаточно, чтобы самой дать на него ответ:

– Как все-таки это случилось? С Джимом?

Она глядит не на меня, а по-прежнему – в одну точку и, похоже, ничего толком не видит – по крайней мере, ничего не видит здесь, в трейлере.

– Мама!

– Кто-то саданул его сзади молотком. – Ее лицо бледнеет.

От повтора этой новости у меня начинается легкое головокружение.

– Кто же мог это сделать?

Она мелко трясет головой, затем поднимает затравленный взор на меня.

– Почему все, в кого я влюбляюсь, погибают, а? Я что, проклята?

– Конечно, нет. – Присаживаюсь рядом и накрываю ее руку своей. – Какие проклятия, мама, о чем ты? Просто тебе не повезло.

– А это не одно и то же? – Слезы заструились по ее щекам, и у меня самой уже глаза на мокром месте. Она устремляет взгляд за окно, на верхушки сосен.

– Это они. Я чувствую. Это деревья. Лес. Я недостаточно далеко от него убежала. Теперь он пришел и за Джимом тоже.

– Ну что ты такое говоришь? То, что они оба погибли, – совпадение, ужасное совпадение, только и всего. – Я прекрасно ощущаю, что убеждаю не только ее, но и саму себя. Затем отматываю от рулона бумажных полотенец на столе несколько кусков и протягиваю маме. – На вот.

Самой мне бывает ужасно противно прикасаться к распухшему носу или глазам их грубой поверхностью, но сейчас под рукой больше ничего нет.

– Ты Джесса не видела? – спрашивает она, высморкавшись.

– Он у себя в комнате.

Мама просто кивает. Вид у нее ужасно потерянный, такой, как будто… человек безнадежно заблудился и более никогда не найдет дороги домой. И я не могу пойти с ней, не могу привести ее назад. А если бы и могла, у меня нет карты, чтобы добраться до ее печали. Так случается, когда человек теряет близкую душу. Это никому более не знакомый пейзаж, ни для кого он не повторяется. В утрате мы всегда одиноки, оказываемся без карты, без спутника. Это самое одинокое место на свете.

– А что, папа и вправду когда-то избил Фрэнка? Потому у него и нос теперь такой? – Остается только сменить тему разговора.

Мама кивает.

– Фрэнк подбивал клинья к Ине, когда та еще только в колледж поступила. Он ее совершенно не интересовал, но все увивался, увивался, прилип как банный лист. И папа… ну, в общем, не стерпел такого отношения к своей сестрице. Особенно после того, как их собственный отец… – Она осекается и зажмуривает глаза.

– Что – «их отец»?

– Не хочется копаться в этих руинах истории, детка.

Тут внимание наше привлекает низкое монотонное жужжание у окна. В стекло бьется оса. Мама вздрагивает. Внутри меня зарождается холодок воспоминания, но я резко отметаю его.

– У меня все из головы не идет, как Джесс вчера мутузил Кеннета, – говорю. – Знаешь, он на него прямо верхом залез и все впечатывал, впечатывал в него кулак, пока все лицо кровью не залило. – Тогда, в самой гуще происходившего, я даже не успела поразмыслить над тем, сколько в этом агрессии и жестокости – даже ужас берет. Слишком была поглощена оттаскиванием родного брата от сводного. Но вот теперь как припомню – тошно становится.

Мама все молчит, и я наконец решаюсь произнести вопрос, не дающий мне покоя весь день:

– Полиция убеждена, что Джима убил Джесс, да?

Она опускает веки, будто от внезапного приступа боли, но потом поднимает на меня глаза. Под каждым – по огромному темному мешку.

– Не важно. Он твой брат, и ты всегда должна быть за него. На его стороне. Что бы ни случилось. Понятно?

– Хочешь сказать, что…

– Шейди Гроув, послушай. Всю жизнь Джесс только и делал, что добросовестно присматривал за тобой. Следил, чтобы тебя не обидели. Возможно, теперь пришло время позаботиться о нем. Повторяю – вне зависимости от обстоятельств. Для этого человеку и даны братья и сестры. – Взгляд у нее уже совсем не потерянный. Она пристально смотрит мне прямо в зрачки и хватает пальцами меня за подбородок. – Ты меня слышишь?

Слезы текут по моим щекам, застревают в горле.

– Да. Слышу.

Папа вечно твердил Джессу, что печься обо мне – его главная задача, обязанность и ответственность в жизни.

Мама права: виновен он, невиновен, а мое дело – его защищать.

Глава 8

В семь часов утра два дня спустя я забираюсь в школьный автобус, и сразу все взгляды обращаются ко мне. По рядам бегут шепотки. Вчера вечером про гибель Джима говорили в новостях и сообщили, что, по мнению правоохранительных органов, дело тут «нечисто». Престранное выражение. «Нечисто». Естественно, нечисто. Что может быть чистого в убийстве? Еще корреспондент сказал: полиция отрабатывает сразу несколько версий. Но больше – ничего, никакой конкретики. Следователи опрашивали меня, как полагается, в мамином присутствии. Спрашивали, как Джим вел себя дома, как мы с Джессом с ним уживались, ладили ли… Я отвечала правду, но, конечно, слегка ее смягчила. Смикшировала. Чтобы картина вражды между отчимом и пасынком предстала не такой ужасной, как в действительности.

С самим Джессом вчера полиция тоже имела очень длительную беседу и велела ему сегодня приходить опять, пропустив школу. Но я не верю, что он имеет к этой жути какое-то отношение. Не могу себе позволить верить. Да, они с Джимом последнее время воевали, но мой брат никого не смог бы убить, даже отчима. Значит, там оказался кто-то другой. Возможно, кто-то из строителей. Джима на работе никогда особо не любили. Слишком вспыльчив, слишком остер на язык…

Орландо трижды звонил узнать, не нужно ли нам чего, а вот от Сары – ни слуху ни духу с того момента, как она высадила меня возле маминой машины у своего дома и мы с Хани пересели в мою и отправились дальше. Наверное, просто не представляет, что сказать в такой ситуации, или боится «нарушить границы». Однако в этом молчании с ее стороны – нечто тягостно знакомое мне.

В автобусе я нахожу себе место впереди, во втором ряду, чтобы поменьше встречаться с народом глазами. Втыкаю наушники и пялюсь в окно. В школу идти как-то тревожно, неохота, но с другой стороны – приятно наконец выбраться из дома, уйти подальше от маминой бездонной печали и от соседей, с утра до вечера идущих к нам со своими пирогами, запеканками, соболезнованиями и вопросами, ответы на которые мне к тому же запрещено слушать. Я вызывалась остаться дома – присмотреть за Хани, но мама велела мне отправляться на учебу, а малышку, мол, найдется кому закинуть в ясли.

Мы несемся вдоль широкого поля, укутанного в этот час утренним туманом. Коров на выпас еще не выгнали. Когда автобус проезжает мимо моего расколотого молнией дерева, мне, как всегда, начинает казаться, будто его побелевшие, ломано-изогнутые ветви так и тянутся ко мне в немой мольбе. Впрочем, на фоне водянисто-серого неба оно выглядит сейчас жутковато и сиротливо – как еще одно привидение в моем мире потерянных душ. Может, это из-за смерти Джима или страха за Джесса, или из-за Черного Человека, не перестающего терзать меня по ночам, но сегодня любимый дуб нисколько не успокаивает меня. Наоборот, его вид навевает тоску, чувство обреченности и даже легкого ужаса.

Теперь просто переждать грозу мне кажется уже недостаточным.

* * *

Выйдя из автобуса, я вижу Седара Смита – он стоит, прислонившись к кирпичной стене так элегантно небрежно, словно это его личная стена. Даже тут, вдали от сцены, в нем сохраняется что-то от старого доброго исполнителя классического кантри – настоящего, а не такого, как эти, из нового поколения, – попсовики в ковбойских шляпах и не более того.

Я осматриваю его на расстоянии с пят до головы: коричневые ковбойские сапоги – опять-таки не щегольские, не рассчитанные на внешний эффект. Просто надежная функциональная рабочая обувь. Темные «ранглеры»[31]. Ремень с большой тяжелой пряжкой. Клетчатая рубаха с глянцевыми пуговицами и каким-то звездным узором поперек плеч. Мне всегда казалось: он все это носит напоказ, чтобы пофорсить, но теперь, после того как услышала его музыку, понимаю и признаю: он свою шикарную «униформу» заслужил. Носит по праву.

Он, в свою очередь, наверняка считает нас с Джессом отбросами из неблагополучной семейки – особенно после драки на «Открытых микрофонах». А если слышал о Джиме – то и кем похуже.

Мысль о том, чтобы заговорить с Седаром, порождает во мне желание провалиться сквозь землю, но, к собственному удивлению, я смело и даже с полуулыбкой на лице подхожу и здороваюсь. Удивление мое только растет, когда в ответ парень отлипает от своей стены и вместе со мной идет по дорожке.

– Тебя зовут Шейди, верно?

Я киваю, он улыбается.

– А я Седар. Ну, если ты вдруг не знаешь.

– Знаю. – И это все, что мне удается из себя выжать.

Очень боюсь, что сейчас начнутся расспросы о Джиме и Джессе, но нет, ничего подобного. Поэтому мне приходится самой продолжить беседу.

– Спасибо, что выручил тогда, в пятницу. Ну с Кеннетом.

Седар качает головой.

– Да не за что, ради бога. У этого чувака через каждые пять метров – желающие начистить ему рожу.

Я не могу удержаться от смеха – впервые за двое суток. Но потом обрываю себя, припомнив, в каком свете эта история, между прочим, выставляет Джесса. Запросто могут подумать, что и на отчима напал он…

– Вообще Кен – один из моих лучших друзей, но, честно, язык его – враг его.

Тут я полагаю за благо промолчать, и Седар меняет тему:

– А вы трое в пятницу здорово сыграли – на «Микрофонах», в смысле. У тебя скрипка прямо как из руки росла, класс, – замечает он, даже не пытаясь как-то приглушить тягучий южный говор, унаследованный всеми нами от родителей.

– Правда? – Ему удалось на минутку отвлечь мои мысли от дел брата. – Вообще-то, мне другое нравится играть. Нынешний репертуар как-то жмет.

– Другое – это какое? – уточняет Седар и снова расплывается в улыбке, заметив, как по моим щекам растекается густой румянец. – Нет серьезно, я давно хотел спросить – с тех самых пор, как заметил, что ты вечно таскаешься по школе со своей скрипочкой. Классику, наверное, любишь или что-то вроде того?

– Я люблю то же самое, что и ты, – выпаливаю, пока решимость не угасла и мужество мне не изменило. Наверное, это от его фирменного «небрежного высокомерия» я такая смелая. – Я на таком выросла. И, между прочим, меня даже назвали в честь песни, которую исполняли вы. Мое полное имя Шейди Гроув. Дубравушка.

– Ничё себе! – Седар присвистывает и издает короткий смешок. В уголках глаз появляется знаменитая паутинка морщинок. – Ну и как у нас получилось, в твою-то честь?

Я ни секунды не сомневаюсь: он отлично знает, что получилось у них офигенно, и будь на его месте сейчас любой другой парень, кроме него, а также иди речь о любой другой песне, кроме «Дубравушки», я бы, пожалуй, нашла способ как следует его осадить. Павлин нашелся, распушил хвост.

– Почти так же прекрасно, как когда-то у моего папы. Почти так же.

– Он умер?

Я киваю.

– Извини. Ужас какой. – Седар прочищает горло. – Кеннет чего-то болтал мне на днях о твоем отчиме. Ну о том, что с ним произошло.

Ну вот. Дождалась. Еще поразительно, что Седар столько крепился.

– Кстати, как там Кеннет, нормально? В совокупности ему здорово досталось за последние дни.

– Не говори. Расстроен, конечно, но держится молодцом. Он с отцом, похоже, не слишком дружил. Но, во всяком случае, сегодня в школу не пришел.

– Да, они не были близки, – подтверждаю я.

Но парадоксальным образом это обстоятельство, вероятно, заставляет переживать отцовскую смерть лишь сильнее?

– Ты его любила или ненавидела, как водится между падчерицами и приемными родителями?

– Ты же его видел тогда в кафе. – Этим и ограничиваюсь, как будто пояснений не требуется.

Еще пару недель назад я с уверенностью подтвердила бы: да, я его ненавидела, ненавидела за нетерпимость, грубые манеры, неотесанность, желание сутки напролет смотреть свой проклятый НАСКАР. Но в пятницу в больнице мне приоткрылась другая сторона натуры Джима. Нечто мягкое и доброе под жесткой, угловатой оболочкой.

– Не знаю. Не могу сказать. Он был… иногда вполне себе ничего. Вообще, мне больше всего жаль мою маленькую сестренку. Она осталась без родного папы.

– Гм-м… Да. – Седар, как оказывается, проводил меня до самой классной комнаты, моя рука уже на дверном косяке. – Послушай. Я вовсе не собирался заводить с тобой такой унылый разговор, про все эти смерти, трагедии… Собственно, просто думал похвалить за отличное исполнение. Ты хороший музыкант.

Я оборачиваюсь к нему.

– Надеюсь, в следующий раз у нас найдется повеселее тема для обсуждения.

– Очень хотелось бы, – улыбается он и… – До встречи, Дубравушка! – …подмигивает.

И от этого мимолетного движения веком меня окатывает волна тепла – хотя кругом беда и хотя прекрасно понимаю: Седар – не более чем красавчик-задавака с самомнением со штат Техас. «Паренек с родео». Но все же мне приятно. И я с удовольствием провожаю взглядом его ладненькую задницу, и на ум не приходит ни единого повода для насмешки над обтягивающими ее ранглерами.

– Здоро́во.

Резко оборачиваюсь и вижу прямо перед собой Сару. Она пристально смотрит на меня, потом на удаляющегося Седара. Лицо ее непроницаемо.

– Мы немного поговорили о Кеннете, только и всего, – почему-то начинаю оправдываться я, хотя никто меня ни в чем не обвинял.

– Ну ладно. – Она скрещивает руки на груди и отводит взгляд.

Не знаю даже, чего я ожидала после того поцелуя на втором этаже, но точно не такого. Сара явно не знает, что сказать, как встать, куда посмотреть. А может, она изменила мнение обо мне после убийства Джима? И уже сожалеет о случайном приступе нежности? Потому и не связалась со мной за все выходные, не звонила, не заглядывала? Молчание получилось красноречивое, даже если она и не имела этого в виду.

Я чувствую, как у нее язык чешется спросить, известно ли нам, кто все-таки прикончил Джима, а вот мне об этом говорить совсем не хочется – своим игнором в течение последних дней Сара заслужила что угодно, только не откровенности с моей стороны.

Рывком открываю дверь класса и захожу внутрь, охваченная внезапным гневом – даже в черепной коробке загудело.

Сара спокойно садится за соседнюю парту. Я ощущаю на себе ее пристальный взгляд. Наконец раздается ее голос – робкий и неуверенный:

– Собиралась тебе написать, но понимаешь… боялась растревожить. Попасть не вовремя. Все думала: у тебя, наверное, сейчас забот хватает – с семьей, со всеми этими делами.

Она сконфужена. Кажется, ей даже чуточку стыдно.

Я все еще злюсь, но со слабой улыбкой киваю в ответ. Вижу: Сара старается, но этого мало! Недостаточно. По крайней мере, сегодня. Больше она ничего не пытается выразить вслух, так что я просто пялюсь (без особого толку) на страницу учебника перед собой и размышляю … Естественно, не о спряжениях испанских глаголов, а о гибели Джима, об отстраненности Сары, о вое скрипки в роще и о – единственное светлое пятно на темном фоне – морщинках в уголках глаз Седара, когда он улыбается.

* * *

Дверь школьного автобуса закрывается, и я словно на свинцовых ногах топаю к дому. Как только дребезжание окон старой колымаги затихает вдали, со стороны трейлера раздается другой звук, не менее противный – точнее, крик. Мужские голоса большей частью вообще рокочут пронзительно и агрессивно, но вслед за одним из них до меня доносится душераздирающий вопль ребенка – Хани! И я перехожу на бег. Комья грязи летят из-под подошв. Теперь видно, как между деревьями медленно, неторопливо перемещаются красные и голубые огоньки. Мне приходит на ум, что сейчас весь мир – как эти огоньки, чересчур яркие, слепят глаза до одури, сбивают с толку.

Двое полицейских сцепились в яростной схватке с Джессом, все двенадцать конечностей переплелись каким-то невиданным узлом, все трое участников боя ревут нестройным хором, словно стадо буйволов рвется на волю из стойла. Брат старается вовсю, напрягает силы, но в противниках у него – дюжие, крепкие мужики, и через минуту-другую после начала поединка им удается швырнуть его на патрульную машину, заломить руки за спину и заковать в наручники.

Джесс тут же как-то обмякает, демонстрируя, что сдался, покорился, смирился со всеми вариантами дальнейшего развития событий. Полицейские швыряют его на заднее сиденье и с грохотом захлопывают дверцу. Брат, словно из аквариума, взирает на меня через стекло, и в глазах его нет естественных, ожидаемых в такую минуту злости, гнева или страха. Только стыд.

– Шейди, Шейди, Шейди, Шейди, Шейди! – не переставая вопит Хани и попадает в поле моего зрения как раз в тот момент, когда выворачивается из цепкой маминой хватки, бежит, летит ко мне, обхватывает ручонками мои ноги и горько рыдает в джинсы. Лицо мамы непроницаемо и твердо, как могильная плита.

Один из стражей порядка случайно поворачивается ко мне, и я узнаю Гари, отчима Кеннета. Пару раз видела, как он подвозил моего сводного братца к школе, запомнила лицо. Наверняка обошелся с Джессом особо жестко, постарался пасынка ради. Потом Гари подходит к маме, разговаривает с ней около минуты, сует в руки клочок бумаги. Та, если и понимает его, не подает никакого виду. Он хлопает ее по плечу, шагает обратно к автомобилю, садится в него и задом выруливает на проезжую дорогу. Джесс, неотрывно глядя на нас в окно, откатывается, как морской отлив, от родного дома и семьи. Горестный плач Хани у моих ног уже перешел в судорожные всхлипы, а мама по-прежнему стоит как вкопанная там, где оставил ее чертов коп, и глядит в ту точку, где минуту назад стояла полицейская машина.

Теперь же от машины и предшествующих событий осталось только облачко пыли.

Я поднимаю сестренку на руки и, удерживая ее на бедре, подхожу к маме. Беру ее за локоть. На мгновение глаза ее проясняются, и она позволяет увести себя наверх по ступенькам в трейлер. Там, на ковре, валяется разбитая лампочка, раскиданы книги и коробки для дисков.

Я подвожу маму к тахте и усаживаю. Под боком устраиваю Хани. Та кладет головку на мамино колено. Мама начинает рассеянно гладить сестренку по головке, малышка сует большой палец в рот и закрывает глазки. Если оставить ее в таком положении, скоро заснет.

Только тогда я тоже позволяю себе опуститься на стул.

– Что произошло?

Лицо у мамы такое усталое, будто каждая секунда идет за час. Пожимает плечами.

– Сказали: это он убил. – Голос монотонный, как у священника на литургии, а слова – пусты, словно смысл из них вытрясли. – На молотке обнаружились его отпечатки. Двое рабочих заметили утром, перед уходом на обед, как они с Джимом спорили. Потом Джесс исчез со стройплощадки, и больше его там не видели.

Нет, боже, нет, нет, нет!

– Ну и что? – Я подавляю приступ подкатившей паники. – Он там работал не первый день, вполне мог браться за тот проклятый молоток. А «спорят» они вечно. Только этим и занимаются… занимались. И откуда уверенность, что те рабочие не врут? Почему полицейские их не допрашивают? Джима на работе ненавидели все!

Мой напор, вызванный страхом, кажется, немного растормошил маму, теперь ее речь звучит нормальнее:

– Допросили, детка. Конечно, допросили. Проверили обоих строителей, находившихся там тем утром, и еще десять в придачу. Всё указывает на Джесса, всё на нем сходится.

– Неужели не может быть других подозреваемых? Клиент какой-нибудь. Уволенный сотрудник.

Мама, как заведенная, качает головой.

– Только Джесс. Все остальные версии отпали.

– Это ошибка! В конце концов они во всем разберутся. Надо только донести до них, достучаться… – На последнем слове прорываются слезы. Закашливаюсь.

Мама неотрывно смотрит мне в глаза.

– Слишком много доказательств против него.

Я встряхиваю головой, прочищаю горло.

– Да нет же. Джесс легко воспламеняется, взвивается до потолка, но убить не способен. Он чист. Наверняка это кто-то другой.

– Надеюсь. Но даже если это он, брат остается братом. Не забывай.

Я не отвечаю сразу, и тогда она просто-таки испепеляет меня взглядом.

– Свои на то и свои, чтобы поддерживать в любом случае. Правы, виновны – не важно. Что бы они ни сделали, если любишь, всегда остаешься на стороне того, кого любишь. Вот так.

Что бы они ни сделали. От этих слов меня буквально с ног сшибает. Мама уже не уверена в невиновности Джесса. Я трясу головой и отхожу от мамы назад, шагаю к выходу из трейлера. Нечем дышать. Нечем.

Спотыкаясь на каждом шагу, ковыляю до кромки рощи. Голова кружится так, что кажется, вот-вот упаду в обморок. Перед глазами плывут черные пятна, желудок сводит от тошноты. Но в ту секунду, когда я, обессилев, прислоняюсь всем телом к ближайшей тощей сосне, бездну моего отчаяния заполняет плач скрипки. Сразу навостряю уши и вся обращаюсь в слух.

Мелодия, составленная их чистых, как слеза, идеальных нот, от которых волосы на макушке шевелятся, быстро разгоняет туман в моем мозгу и электризует его ясной уверенностью, пониманием: нет, не о грядущей смерти Джима предупреждал меня папа, а об аресте Джесса. Он предвидел, что так случится, предвидел, что мне потребуется его помощь.

Не знаю, что там сотворил – или не сотворил – Джесс, зато знаю, что́ теперь делать мне.

Когда мама наконец уходит к себе прилечь, я снимаю с крючка в коридоре ее ключи, залезаю в машину и с первой вечерней звездой на синеющем сумерками небе направляюсь к тете Ине.

Необходимо отыскать папину скрипку. Сегодня же.

* * *

Молочу что есть мочи в дверь до тех пор, пока тетя не отворяет. Вид у нее испуганный.

– Что такое? Что случилось? – Она отступает в сторону, чтобы дать мне войти.

Я сразу устремляюсь к самому сердцу старого дома, в маленькую общую комнатку за кухней, где папа любил играть по вечерам. Тетя едва поспевает за мной.

Поворачиваюсь и – прямо в лицо:

– Тетя Ина, где она?

– Кто?

– Скрипка.

– Я же тебе говорила: то, что ты слышишь, – просто эхо из прошлого. Скрипки нет.

– Нет, я различаю ее звуки, именно ее, уже много дней подряд. Здесь, у тебя. И в роще. Точно те же звуки, что извлекал из нее папа. Я знаю: это он. И его инструмент.

– Шейди, твой отец умер. Ушел от нас. Навсегда.

– Отсюда никто никогда просто так не уходит.

– Ну скрипки, во всяком случае, здесь нет, а если б и была… Папа не захотел бы отдать ее тебе, точно. Не захотел бы, чтобы ты на ней играла.

– Именно этого он хочет теперь. Он пытается со мной связаться, показать, где скрипка!

Тетя Ина качает головой.

– Ничего подобного. Уж не сомневайся. Верно говорю. Если я хоть в чем-то на свете уверена, так только в одном: Уильям не пожелал бы тебе играть на этой штуке.

– Тетя Ина, скрипка должна была достаться мне. Папа всегда обещал, что после него она перейдет ко мне. Взять ее – мой долг.

– Тогда уж бремя. От проклятой скрипки – только расстройство и несчастье, больше ничего. Я скорей умру, чем стану помогать тебе ее искать.

Ее слова пронзают меня насквозь.

– Значит, ты признаешь: она все еще здесь? А вовсе не в озере?

Она только плечами пожимает.

Я решаю зайти с другой стороны.

– Сегодня арестовали Джесса. Схватили и увезли в тюрьму прямо из дома. За убийство Джима.

– Арестовали?! – Этой новостью я застигаю ее врасплох и задним числом ругаю себя: следовало сразу ей позвонить. Тетя в своем добровольном заточении постоянно узнаёт все важное последней. Губы ее кривятся в странной гримасе от известия, но тут же снова сжимаются, твердо и непреклонно. – Ужас какой. Но почему ты сюда приехала, понятнее не стало. Какая связь между бедою Джесса и скрипкой Уильяма?

– Если я найду ее и музыкой вызову дух Джима, правда сразу вскроется.

Из моих уст это звучит как безумие, но сдерживаться больше не могу. Сцепляю руки на груди и упираю взор в тетю, запрятав сомнения под вызывающее выражение лица.

На ее лице мельком отражается изумление, но она быстро берет себя в руки и встречает мой вызов достойно, причем ее преимущество – в значительно меньшей силе сомнений.

– Мы далеко не всегда остаемся довольны, когда вскрывается правда.

Голос ее дрожит от жалости ко мне, но смысл слов так жесток, что я отшатываюсь, будто получила оплеуху.

– Так ты думаешь, он виновен? Считаешь, Джесс убил Джима?

Она смотрит на меня долго и внимательно.

– Это ты так считаешь.

В ужасе мотаю головой. Нет, нет, я даже помыслить такого не могу. Не могу позволить подозрению поселиться в моем мозгу и прорасти там. Резко отворачиваюсь и принимаюсь лихорадочно обшаривать глазами комнату.

– Куда ты ее спрятала? Куда дела? Я найду – сама понимаешь, найду. Так что лучше скажи сама. А нет – так покажет папа.

– А тебе ни разу не приходило в голову: может, это не папа наводит тебя на скрипку, соблазняет ею? Может, в роще притаилось что-то другое, темное? Или в тебе самой? – Она наступает на меня. В таком озлоблении я тетю еще никогда не видела. – А помнишь свои прежние сны? Черного Человека и маленькую мертвую девочку на потолке? Забыла, Шейди? – Ее голос прерывается.

Я отступаю назад все дальше, дальше, потом разворачиваюсь и рысью несусь описывать петли по комнате. Не хочу вспоминать о мертвой девочке. Это существо никогда не угрожало мне, не пугало, не набрасывалось, как Человек из Теней, но в некотором роде оно даже хуже, невыносимей. Вцепится всеми пальцами в потолок над моей кроватью и висит – такая вся… безликая. Без единой яркой черты, кроме белого платья. И от нее исходят волны страха, и страх постепенно заполняет спальню.

От этого образа теснит грудь, и я почитаю за благо вновь обратить все мысли к скрипке. Пробегаю пальцами, прощупываю ладонями стены – уж не знаю, что рассчитываю таким образом отыскать. Потайную нишу какую-нибудь? Снимаю детского размера чайничек с каминной полки и прощупываю пространство за ней.

– Ты всерьез думаешь, что я стала бы хранить дома такой источник бед, как эта проклятая скрипка? – Тетя Ина порывисто выхватывает у меня чайник и сует его себе под локоть. – Ее здесь нет!

– Тогда говори, где она. Говори, если любишь меня хоть чуть-чуть.

– Я тебя люблю. И именно поэтому прошу: не вороши это. Отступись. Забудь. Езжай домой, помоги маме, позаботься о сестре – она, по крайней мере, у тебя еще осталась. – Тетин голос дрожит.

– Ну а Джесс? О нем кто позаботится?

– Не знаю, – устало откликается она. – По всей видимости, Господь. Он за всеми приглядывает.

Я разворачиваюсь на каблуках, несусь прочь из комнаты и дальше – на выход. Изо всех сил хлопаю дверью за собой – так хлопаю, что стекла на окнах звенят. Привидения скопом вжимаются в стены дома, а потом сразу бросаются врассыпную по садовой дорожке и лесу, такому же густому, как и влажный ночной воздух. Им хорошо, они могут терпеть до Второго пришествия, а с меня хватит. Не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока свершится правосудие и будет доказана вина или невиновность Джесса. Я найду способ узнать правду.

Глава 9

В зале для прощаний неожиданно людно. Видимо, у нас на Юге высокая явка обеспечена – даже если покойник такой, как Джим. Мы слишком воспитанны, чтобы в таких случаях сидеть дома. Это такое официальное объяснение. По-честному причина – любовь к сплетням, догадкам и почесать языками.

Нет, кого-то, конечно, привела сюда искренняя скорбь: мою маму – в том же черном платье, что на папиных похоронах; маму самого Джима, которая вцепилась в край открытого гроба, как капитан в штурвал тонущего корабля; Фрэнка – с видом скорее решительным, чем печальным, он как будто собирается вырвать мертвеца из объятий смерти, и выражение его лица смягчается, только когда кто-нибудь подходит пожать ему руку или обнять его. Даже странно, как хорошо к нему относятся в нашем городке, несмотря на близкое родство с Джимом. Мужчины заглядывают Фрэнку в глаза, словно какой-нибудь важной шишке, женщины – улыбаются, как завидному жениху, хотя рядом – жена, стоит молча и скромно рядом с супругом, прямо-таки образец сдержанной и благонравной южной дамы.

Из строительной компании отдать долг памяти явились несколько человек, вот только интересно, кому отдать – самому́ усопшему или их шефу? Педро Флорес, подрядчик по установке систем ОВиК[32], явился с сыном Хуаном – близким другом Орландо. Мистер Флорес обнимает сначала маму, затем меня, сочувствует: мол, Джим был хороший парень. Мне-то казалось, его на работе все терпеть не могут, но этот дядька, похоже, говорит искренне.

– Мы, к сожалению, заскочили всего на две минуты, надо бежать. Как вы там, де´ржитесь? Орландо здесь? – спрашивает Хуан.

Я отрицательно качаю головой.

– Он предлагал: давай приду, поддержу тебя морально, но я сказала – не стоит, справлюсь. Я подумала, что так будет лучше.

Если бы вызвалась явиться Сара, я бы, пожалуй, не отказалась, но она не вызвалась, что меня, собственно, уже не должно удивлять. Но удивляет, черт возьми. И где-то за всеми остальными переживаниями во мне тихонько клокочет злость на нее.

Хуан каким-то образом, очевидно, улавливает мое уныние и слегка сжимает мне плечо.

– Береги себя, Шейди. Увидимся в школе.

Я машу мистеру Флоресу на прощание рукой и, повернувшись в другую сторону, обвожу взглядом зал. Чувство одиночества охватывает меня. Все тут ведут себя так непринужденно, естественно, даже расслабленно, будто ходить вокруг трупа, обмениваясь любезностями, – их обычное занятие. А по моему мнению, это какая-то ненормальная и совершенно ненужная традиция. Зачем собирать людей смотреть на пустую оболочку, пусть в ней раньше и жил дорогой им человек? Если в ней жил ненавистный, тогда, я думаю, вид его, побежденного смертью, поверженного во прах, лежащего в гробу, мог доставить им некое удовольствие. Но что хорошего в этом для нас – тех, кто просто жил с ним под одной крышей, чья орбита пересекалась с его – и не потому, что мы этого хотели, а просто из-за расположения этих орбит?

Нет, надо было все-таки соглашаться на предложение Орландо. Из него бы получился буфер между мной и публикой. А так приходится довольствоваться в этом качестве одной маленькой Хани, которую я принимаю из маминых рук и тихонько развлекаю, занимаю как могу, ограждаю от чрезмерно слезливых старых дам, желающих без конца покрывать ее поцелуями и бациллами своих слюней.

Я стараюсь не сравнивать, но эта церемония ужасно напоминает мне ту, папину, – тело, выставленное на всеобщее обозрение, противоестественно неподвижное, неправильное, совершенно не такое, как нужно, в строгом костюме и туфлях вместо джинсов и рабочей обуви, которые он при жизни только и носил. Мне тогда хотелось звать, кричать, вопить, разбудить его, вытащить из проклятого ящика и увести вместе со всеми под руку домой, но оставалось только сидеть на стуле, плакать, плакать, пока глаза не распухли так, что почти не открывались, и чувствовать себя такой одинокой и покинутой, как никогда раньше.

Интересно, Кеннет сейчас испытывает что-нибудь похожее? Раздумываю, не подойти ли к нему, не сказать ли что-то… но не могу заставить себя сдвинуться с места. Сын Джима сидит в углу, положив руки на колени. Видимо, он слишком потрясен, чтобы выдавить из себя хоть слово. Его мать – рядом, не отлипает от телефона и, вполне очевидно, предпочла бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Ни малейшего проявления грусти. Кажется, разводились они с Джимом тяжело и некрасиво. Во всяком случае, отчим в моем присутствии характеризовал ее как алчную каракатицу с загребущими щупальцами. Впрочем, уверена, он сам вел себя ненамного лучше. Как бы там ни было, ради сына могла бы сделать над собой усилие. Ее новый муж Гари все утро прокурил на улице у входа – словно боялся зайти внутрь. Странно, что вообще явился: с Джимом они презирали друг друга. Но, видимо, посчитал себя обязанным как приемный отец Кеннета и друг Фрэнка. К тому же он – офицер полиции, и в его обязанности входит сопровождать похоронную процессию от зала прощаний до кладбища. Нам же с мамой видеть здесь копа, сцапавшего Джесса, точно неприятно.

Хорошо хоть Хани еще слишком мала, чтобы понимать происходящее. К гробу я ее, конечно, не подносила – запечатлевать в подкорке у совсем малолетнего ребенка такое зрелище, мягко говоря, не стоит, а то потом оно, неровен час, вылезет в какой-то момент: на сеансе у психолога или когда умрет ее любимый пес. Когда-нибудь да всплывет. С лихвой хватит и того нездорового внимания, какое ей оказывает каждый второй: кто к щечке притронется, кто ручку пожать норовит, и у всех такие постные, жалостливые лица! Хорошо помню такие еще по папиным похоронам и ненавижу это – сейчас даже сильнее, чем тогда. Ненавижу всякие клише насчет «ему там лучше» и строгие воскресные костюмы, в которые все считают своим долгом облачаться по такому случаю. Ненавижу болтовню о небесах, упокоении с миром и божественном всепрощении. А особо меня бесит всеобщая убежденность в виновности Джесса.

Такой, опутанной паутиной из собственной ярости и злости, застает меня вошедший в зал Седар. Сперва я его даже не узнаю – без «фирменного» головного убора, в темном костюме, без единого украшения и аксессуара. Парадоксальным образом в таком виде он выглядит каким-то раздетым, вырванным из привычного контекста. Долго вглядываюсь в парня, переваривая это впечатление. Тот оглядывается по сторонам, ловит мой взгляд, и я чувствую, как у меня краснеет шея. Подобно тому, как мамино проклятие, по ее убеждению, состоит в том, что все ее мужья погибают, мое приняло форму неизменного покраснения кожных покровов в присутствии этого стильного дурачка.

– Привет, Шейди. – Седар подходит поближе. – Печальный повод. Прими мое сочувствие и все такое. – Про Джесса ни слова. Уже за одно это я готова его обнять. – А это сестренка твоя, да?

Головка Хани покоится у меня на плече, ручки обвили шею.

– Да. Утомилась бедняжка. Скоро уснет.

Седар улыбается малышке.

– Немного похожа на Кеннета. Но, к большому счастью, на тебя больше.

Нет, серьезно, Седар Смит дошел до того, что флиртует со мной на похоронах?

– Спасибо, – только и нахожу, что ответить. – Кеннет вон, в углу сидит. – Показываю кивком. – Молодец, что пришел поддержать его.

Седар наклоняет голову.

– Ладно, подойду к нему. Увидимся. – Разворачиваясь, он невзначай касается моего предплечья, и удивительно: со вчерашнего ареста Джесса это первое, что я ощущаю по-настоящему. Физически, телесно, на уровне нервных окончаний.

Вижу, как при появлении Седара у Кеннета светлеет в глазах. Он вскакивает и заключает друга в медвежьи объятия – чуть не приподнимает.

Когда окончательно засыпает Хани, я тихонько передаю ее на руки одной из маминых коллег по «Уоффл-хаусу» и иду спрятаться в уборной от всех этих невыносимых шепотков, алого бархата, гроба в дальнем конце комнаты, на который пришедшие слетаются, как мотыльки на ночной фонарь у крыльца. Пусть себе склоняются к мертвому телу сколько влезет, пусть наслаждаются короткими электрическими разрядами при контакте материи с материей, если им так нравится, но без меня. Мне необходимы тишина и уединение.

Но, естественно, в туалет выстроилась целая очередь. Уже собираюсь удалиться на поиски другого укрытия, как вдруг слышу имя Джесса. Две престарелые дамы из очереди говорят о нем. Я придвигаюсь поближе украдкой – так, чтоб они не заметили.

– Знаете, каково мое мнение? – У первой голос – как скрежет несмазанных дверных петель. – Я думаю: если выяснится, что все же это он убил Джима, надо будет возобновить следствие по делу Уильяма. Может, и там без парня не обошлось?

– Но Уильям погиб в автокатастрофе.

– И что? Сын же тогда ехал с ним!

– Но Джесс был еще совсем ребенком!

– И очень странным, заметьте. Так иногда смотрел на своего папу, век не забуду. – Она притворно ежится, и тут я ее узнаю: это наша ближайшая соседка во времена моего раннего детства. Мисс Пэтти уже тогда казалась мне старухой. А сейчас это прямо древняя развалина, но все такая же мерзкая. Вечно ошивалась у нашего порога с брошюрками из своей Церкви пятидесятников[33]. На их обложках обычно изображались языки адского пламени. В общем, любила, стерва, к нам заглянуть – поболтать о небесах, геенне огненной и сопротивлении внутренним демонам. Папу эти разговоры до белого каления доводили, он едва сдерживался.

Прямо как я сейчас. Папина смерть – несчастный случай, никто и никогда не подозревал Джесса, поскольку и подозревать было не в чем! На дорогу выскочил олень. Виновным моего брата можно считать в той же мере, что и любого выжившего в аварии, в которой его спутник погиб, не более того. А она такими страшными речами бросается, ушам не верю!

– О, в том доме вообще жил грех, жил сам дьявол! – заливается мисс Пэтти. – Не сосчитать, сколько раз я увещевала хозяев: пригласите же наконец экзорциста! Конечно, нечисть там завелась намного раньше, еще когда в доме обосновались родители Уильяма и Ины. Их мать-то и заварила всю кашу – то ли медиумом была, то ли телепатом, кто там разберется в этих адских делах. Короче, не с христианскими душами она отношения заводила, а с демонами, самыми настоящими демонами! Ох, тьма царила в проклятом доме, ох, зло…

– Да, я слыхала, о нем всякое рассказывали, – шепотом отзывается другая старуха.

Ее я не припоминаю, но, знаете, у нас всегда так: ты представления не имеешь, кто с тобой остановился на улице поздороваться, а он, оказывается, знает тебя с младенчества.

Мисс Пэтти горестно качает головой.

– Могу поклясться, что однажды из окна на верхнем этаже на меня в упор смотрели два красных глаза. В общем, ничего удивительного, что мальчишка у них пошел по кривой дорожке.

– А второй ребенок? Ну, с таким еще странным именем?

– Шейди Гроув? Ничего дурного о ней не говорят, вроде хорошая девочка выросла. Наверное, мать вовремя забрала ее из обители греха, и демоны не успели ее обуять.

Ну все, больше мне, пожалуй, не вынести, так что громко откашливаюсь, и обе бабки резко вскидываются. Мисс Пэтти ни капли не смущена тем, что застукана за сплетнями о моей семье, а вот ее подруга застывает соляным столбом и только выдавливает из себя приторно-елейное:

– Мои самые искренние соболезнования…

Ну а я даже изображать учтивость и любезность не намерена. Вместо этого обрушиваю на мисс Пэтти всю силу ничем не сдерживаемой ярости:

– Мой брат никого не убивал. И в доме нашем зла не было. Зло живет в тебе, ядовитая старая карга!

Разворачиваюсь на каблуках и бросаюсь обратно в толпу, не дожидаясь ответа.

На ходу меня за руку останавливает тетя Ина. Хани уже у нее, спит на ее груди.

– Достали кладбищенские пересуды?

С той последней стычки мы не разговаривали, и, боюсь, голос мой звучит как-то принужденно:

– Почему ты так решила?

– Я ведь тоже не глухая. Тут повсюду от них прямо-таки дым столбом. Народ ведет себя как на ОМП[34].

– Понятия не имею, что это значит.

– Дорогая, ты прости меня за тот всплеск. Меньше всего на свете я хочу с тобой ссориться. – Она протягивает мне руку.

Тетя Ина – одна из главных людей в моей жизни, и ни при каких обстоятельствах мне нельзя было говорить с ней в таком тоне. Слегка сжимаю ее пальцы.

– И ты меня прости.

Тетя улыбается, сверкая голубыми глазами.

– Тогда давай больше никогда не будем… о том. Сама знаешь о чем. И вообще забудем, ладно? – Голос ее подрагивает.

Я не в силах забыть о том, но не заговаривать об этом, по крайней мере прямо сейчас, могу.

– Я только что слышала, как мисс Пэтти сказала, что это Джесс убил и папу, и Джима, а в нашем доме «царит зло».

Тетя пожимает плечами.

– Она до сих пор иногда таскается ко мне со своими трактатами. Уж так обожает поразглагольствовать о дьяволе – ты и представить себе не можешь.

– Но зачем ей говорить такое про Джесса? – Я стараюсь не позволять чужим сомнениям – маминым, тетиным, мисс-пэттиным – подорвать мою веру в брата, но, может, эта вера с самого начала была не так крепка, как мне казалось?

Ведь, как ни крути, впервые услышав об убийстве отчима от тети, я сразу подумала именно о нем. Эти их ежедневные стычки… И приступ настоящего безумия у Джесса, когда Кеннет ему что-то на ухо шепнул…

Тетя не сводит с меня глаз, изучает, видно, малейшие оттенки выражения моего лица.

– Ну ты сама знаешь, у папы с Джессом отношения складывались нелегко.

– Но это же не значит…

Сзади вдруг раздается какой-то громкий, горестный вопль. Поворачиваюсь и вижу, как над мамой нависла фигура Фрэнка. Не знаю, что он ей только что сказал, но в глазах у него слезы, а руки страдальчески скрещены на груди. Мама же инстинктивно отклоняется от него назад, как тоненькое деревце от сильного ветра, – это уже совсем не тот настрой, что недавно в полиции, сразу после смерти Джима. Видимо, после того как увели Джесса, а копы стали с утра до вечера сновать по нашему трейлеру и окрестностям, она сдала сильнее, чем я себе представляла. Меня всего-то один раз допросили, и то мне хватило. А она прошла буквально через ад.

Наверное, и Фрэнку сейчас не сладко. Во всяком случае, в такой скверной форме я его раньше не видела.

– Давай-ка, ступай на выручку. Я подержу Хани, – командует тетя.

Поспешно пересекаю зал, направляясь прямо к маме – та все еще плачет, слезы текут из глаз, образуя на щеках ручейки туши. Похоже, она даже не отдает себе отчета в том, что рыдает. Во всяком случае, не делает никаких попыток воспользоваться носовым платком.

– …этот кусок дерьма, сынок твой, лишил моего брата жизни, а ты имеешь нахальство вот так просто соболезновать, – надрывно воет Фрэнк, но потом замечает меня, и у него хватает деликатности немного устыдиться.

– Я с твоей мамой говорю, Шейди. Тебя это не касается, – сообщает он мягко.

– Ты на маму орешь, так что очень даже касается. – Решительно встаю рядом с ней, плечом к плечу.

– Шейди, – просит мама, – не надо…

– Нет, – обрываю я. – Погиб твой муж, и он не имеет никакого права ругаться и кричать на тебя в двух шагах от его гроба.

– Он мой брат! – рыкает Фрэнк, но голос его на последнем слове странным образом срывается.

На нас уже смотрят со всех сторон, но мне плевать.

– А Джесс – мой. И он не убивал, – рявкаю в ответ. Праведный гнев вытесняет из головы все сомнения. – Понимаю, ты скорбишь о Джиме, но, ей-богу, если сейчас же не оставишь в покое мою мать и не отойдешь на три метра, я вызову охрану.

Прежде чем Фрэнк находит, что ответить, между нами вырастает Кеннет и кладет руку своему дяде на грудь. Ростом он ему не уступает, и лапищи у него почти такие же массивные.

– Давайте обойдемся без сцен на похоронах моего отца, – произносит он тихо и так серьезно, как, по-моему, никогда в жизни не разговаривал. Потом переводит взгляд на меня, и я уже почти жалею, что так вспылила.

– А ничего, что их выродок твоего отца и порешил? – Фрэнк от горя и ярости хрипит. – Так разгрустился, что тебе все равно, да? – На щеках его появляется слезинка.

У Кеннета щеки тоже пылают огнем, и он тоже вытирает мокрые глаза тыльной стороной ладони. Я слегка морщусь. Интересно, шрамы у него еще болят?

– Кого там Джесс порешил – не порешил, не знаю, но это не их вина, дядя Фрэнк. Они пришли сюда оплакивать папу, так же как и ты.

– Жаль, у нас больше не вешают, – выпаливает Фрэнк, прежде чем племянник увлекает его за собой, взяв под локоть.

Его слова успевают больно ранить меня – как ножом в сердце. До сих пор у меня как-то не было времени и сил поразмыслить обо всех возможных последствиях осуждения моего брата за убийство Джима. Да, во Флориде преступников нынче не вешают, хотя смертная казнь в законе сохраняется. Но ведь не для желторотых же юнцов? По крайней мере, такая опасность ему ведь не грозит?

А Фрэнк-то, Фрэнк… Он так уверен, что убил Джесс. Так жаждет его казни. Вдруг я одна неправа, а они все правы и он виновен?

Но сейчас не время для этих мыслей. Мама даже как-то обмякает от облегчения, когда ее деверь покидает зал. Я обнимаю ее за талию.

– Ох, сил нет. А еще даже служба не начиналась. – Она закрывает лицо ладонями и устало трет его ими.

– Всего полчаса осталось. Уже почти конец.

– Ну подойдем и мы к Джиму, посмотрим на него в последний раз. – Мама расправляет плечи, но я остаюсь на месте, и она с удивлением глядит на меня. – Ты ведь с ним еще не попрощалась?

– Не хотела, чтобы Хани видела. – Истинную причину лучше скрыть.

– Ну ладно, детка, а теперь давай. Так положено. От смерти нет смысла отворачиваться, она все равно тебя найдет.

И я безвольно позволяю подвести себя к гробу. Толпа перед нами расступается. Даже мать покойника отходит в сторонку при нашем появлении. Джим был ее любимчиком. Что он ни делал, в ее глазах правда всегда оставалась на его стороне, а остальные не могли оценить и половины его совершенств. Поэтому старушка, конечно, считала маму недостойной своего сына и терпеть не могла «эту женщину». Вот и теперь сноху даже взглядом не жалует.

– Смотри, – велит мама и сама касается холодной руки мужа.

Я заставляю себя посмотреть ему прямо в лицо.

Как там считается? Мертвые выглядят в гробу будто спящие? Джим выглядит как… ничто. Пустота. Как восковая скульптура самого себя. Руки сложены на груди, глаза закрыты, но, если приглядеться, видно: веки склеены.

К горлу подступает желчь, но я мышечным усилием заталкиваю ее обратно. Изо всех сил стараюсь скрыть отвращение, пока мама не заметила, но, подняв голову, вижу: она не сводит глаз с покойника, словно ищет утраченные признаки человека, которого когда-то любила. Наверное, у разных людей вид бездыханного тела вызывает разные эмоции, не такие, как у меня. Возможно, и я когда-нибудь полюблю кого-то в романтическом смысле настолько, что захочу коснуться его трупа после смерти и буду продолжать любить даже опустевшую оболочку.

Но я ведь, можно сказать, росла среди вздохов и стонов настоящих душ усопших, так что фокусами бальзамировщика меня не проведешь. Труп Джима – только труп, и все. А вот его привидение могло бы рассказать то, что нам так нужно знать.

* * *

Мама попросила меня играть на скрипке, пока будут выносить тело Джима. Причем «заказала» конкретную вещь – «Обрети покой на вершине горы»[35]. Очевидно, просто потому, что без нее у нас не обходятся ни одни похороны с самого 1995 года.

Встаю одна перед погребальной часовней похоронного бюро, закрываю глаза и поднимаю смычок. Песня эта мне совершенно безразлична, но ради мамы надо постараться. И звуки мелодии воспаряют над шпилем, и вот уже рыдают старые дамы, а я опять вспоминаю, что чувствовала, когда папин гроб проносили по этому же самому пути – впереди Джим с Джессом. Казалось, на их тонкие жилистые руки приходился весь печальный груз. Вид у обоих был виноватый, растерянный, они словно стыдились, что это не их отправляют в последнюю дорогу.

Мне еще подумалось: вероятно, у людей на похоронах всегда такой вид, хотя бы отчасти: совестно оставаться в живых, когда тот, кого ты любил, уходит.

Но вот я приоткрываю глаза и смотрю на тех, кто несет Джима. Эти больше выглядят потрясенными, оглушенными, словно убийство моего отчима напомнило им о собственной неизбежной кончине. Смерть поджидает всех… Только на лице Кеннета – лишь тяжесть потери и горя, а у Фрэнка – мрачная решимость. Когда траурная процессия достигает церковных дверей, он бросает на меня секундный взгляд, перед тем как отвернуться, и во взгляде этом – такой укор, что я ощущаю внезапный укол стыда, словно это на моих руках кровь убиенного. С этих пор все, что ли, станут так на меня смотреть – или с жалостью, или с подозрением, будто я либо жертва, либо соучастница братниного злодейства?

Я не знаю, что правда, чья это вина. Но точно знаю, что, вопреки словам из песни, мелодию которой играю сейчас, Джимова «работа на земле не выполнена» и душа его не «обретет покоя»[36] – как и моя, особенно после того, как в руках у меня окажется папина скрипка.

Когда после перепалки с тетей Иной я вышла из дома, то сразу, прямо на крыльце, поклялась себе не сидеть и не ждать сложа руки неизвестно чего, как призраки, а найти скрипку и докопаться до правды. Однако с тех пор, как это обещание было дано, мне все чаще приходит в голову вопрос: чем, собственно, я лучше этих привидений? Может, я бессознательно тоже надеюсь, что кто-то другой придет и свершит правосудие, оправдает и освободит Джесса? Или, может, сколько раз на дню я ни повторяю: «Он невиновен» – в глубине души боюсь, что это самое правосудие окажется не в его пользу? И тогда получится, что я сама, своей рукой затянула петлю на его шее?

Глава 10

Седара я на похоронах больше не видела, но на следующее утро слышу – кто-то громко зовет меня по имени из дальнего конца коридора между нашими классами. Оборачиваюсь – а он уже бежит ко мне вприпрыжку со своей самоуверенной улыбочкой на лице. Секунда – и он обнимает меня за плечи, словно мы старинные друзья.

– Слушай, ты так здорово вчера играла – даже лучше, чем на «Открытых микрофонах»!

– Спасибо.

– Роуз меня, конечно, убьет за то, что спрашиваю, не посоветовавшись с нею, но мы уже давно подумываем добавить новый инструмент в наш дуэт, чтобы получилась, понимаешь, настоящая блюграссовая команда. Так вот, ты и твоя скрипка к нам не хотите?

Повисает долгая пауза – мне надо переварить услышанное. А мысли-то все еще сконцентрированы на Джиме и Джессе. Так что смысл Седаровых слов поначалу в голове не укладывается.

– Ну так как? – Он ждет ответа с явным нетерпением. – Хотите или нет?

Когда до меня наконец доходит суть предложения, я даже рот разеваю от удивления.

– Блюграссовая команда? Чисто блюграссовая?

– Чисто-пречисто, – смеется он.

Мне очень хочется согласиться. То есть ни на что другое, пожалуй, не подписалась бы с такой же охотой. Но Сара…

– Я бы с радостью, но ведь ты знаешь, мы с Орландо и Сарой давно играем вместе. Я не могу просто забить на них и бросить. Сара меня тогда во сне придушит, честное слово.

Седар смеется еще громче, наклоняется поближе, и я автоматически отмечаю – сегодня щетина у него гуще обычного. Боже, как похож на классического ковбоя из анекдотов – просто до абсурда.

– Ну тогда давай так: только ты и я. Просто затусим как-нибудь и побренчим вместе.

– Вдвоем?

– Почему бы нет?

– Вдвоем – это не музыкальная группа. Вдвоем – это скорее свидание. – Слово «свидание» слетает с моих губ, и я сразу корю себя за него. И краснею до самых кончиков волос.

Седар прекрасно видит перемену в цвете моего лица и едва сдерживает очередной приступ веселья.

– А ты сильно против?

Никак не найду, что ответить. А рука парня по-прежнему на моем плече, и как реагировать на такое обращение – тоже не соображу. Мимо, бросая на нас любопытные взгляды, дефилирует пара девчонок из школьного драмкружка, а я все стою, как дура, уставившись себе под ноги. О чем именно они там шепчутся, интересно? Об аресте Джесса или о том, что «затевается» между нами с Седаром? Надеюсь только, что больше их интересует он, поскольку смертельно устала от шушуканий за спиной повсюду: в коридорах, в столовой… Одних преследований со стороны невидимой скрипки с меня хватило бы.

– Ну так чё? Как насчет свиданки? – Седар старается говорить игриво, но легкая дрожь в голосе выдает волнение.

Теперь уже мой черед рассмеяться.

– Сыграть вместе можем, если хочешь.

Мы с Сарой целовались, но это же не значит, что мы теперь… вместе. И ничто не мешает мне разок «позаниматься музыкой» с Седаром – нормальное дело, упрекнуть себя мне будет не в чем. К тому же подруга, судя по всему, опять отправила меня в игнор. Так что если кто и должен тут испытывать чувство вины, так именно она.

– Нет, если ты серьезно не желаешь оставаться со мной наедине, можно позвать еще Кеннета. – Он глядит на меня искоса, но в уголках рта по-прежнему играет улыбка.

– Да нет, рискну, – спешу согласиться, пока не передумала.

Конечно, не таким вот образом мне в нынешних обстоятельствах – когда Джесс в тюрьме, а тело Джима едва упокоилось – стоило бы проводить время, но перспектива хоть на несколько часов взять передышку от обязательной программы скорби и борьбы так манит, что нет сил сопротивляться.

– Сегодня вечером?

– Заметано, заеду за тобой. Давай-ка я забью свой номер тебе в трубку, а ты мне свой адрес пришлешь. – Он берет мобильный из моей руки и невзначай проводит по ней своею.

– А куда мы поедем играть?

– Пусть это будет сюрприз. – Он подмигивает, дергает – прежде чем успеваю опомниться – за подвернувшуюся прядь моих волос и стремительно, пружинисто, словно по сцене шагает, удаляется прочь по коридору.

– Это что сейчас за фигня была такая, я не поняла? – Сарин голос наплывает из-за спины.

Вздрагиваю, оборачиваюсь и, не успев стереть с лица улыбку, оказываюсь лицом к лицу с нею и Орландо. Последний горестно качает головой.

– Истину, истину говорю вам: множеству наивных девиц не удавалось устоять перед обманчиво простачковым очарованием юноши сего, – молвит он слогом библейским и по-дурацки нараспев, как шаблонный богатый плантатор из кино о Гражданской войне[37].

Но Саре не до смеха.

– Значит, ты, после того как я прямо тебе заявила, что не желаю с ними играть, решила действовать за моей спиной, так я понимаю? Втихомолку? – Ее, похоже, душат боль и гнев.

Зародившиеся было во мне замешательство и раскаяние немедленно перетекают в раздражение, и интонация выходит очень резкой:

– О чем ты, собственно?

В другое время я, вероятно, наслаждалась бы такой ее ревностью, но не сейчас. Не посреди этого бедлама. Так что приходится приложить усилия, чтобы не сорваться на крик:

– Сара, знаешь, как я провела вчерашний день? С утра отбивалась от лжи, клеветы и агрессии на похоронах Джима. Больше у меня на «петушиные бои», прости, энергии не осталось. Не могу бодаться с людьми, а с тобой особенно.

Ее взгляд смягчается.

– Ну, извини, пожалуйста. Просто с тобой в последнее время так трудно и…

– Со мной трудно? Издеваешься?! Кажется, это ты меня целовала, а потом делала вид, что ничего не случилось! – Краем глаза замечаю, как передернуло Орландо. Ни одной из нас никогда не доставало духу открыться ему. Но сейчас меня больше интересует Сара. – Когда убили Джима и обвинили в этом Джесса, ты даже не попыталась меня поддержать, даже бровью не повела. Спокойно оставила меня один на один с бедой.

Подруга вспыхивает, но не удостаивает упреки ответом.

– Ты приглашала его играть с нами, да или нет?

– К твоему сведению, это он пригласил меня играть с ним. И с Роуз. Сказал, что блюграссовой команде нужна скрипачка.

У Сары такой вид, словно я ее ударила.

– Ну а ты что на это? – Она старается злиться, казаться сердитой, но в голосе уже вибрируют нотки страха.

– Я, вообще-то, отказалась, но знаешь что? Раз со мной в последнее время так трудно, пожалуй, разыщу его и скажу – передумала.

– Шейди, так нечестно… – вмешивается Орландо.

– Нет-нет, не надо, – перебивает Сара. – Хочет уйти к ним – пусть уходит. Все нормально.

Она скрещивает руки на груди так, словно пытается саму себя обнять. Обида и ревность явно терзают девушку, но она не признается в этом. Ну и ладно. Сейчас для меня важнее собственные чувства.

Ярость разгорается, закипает во мне, и я уже ору как резаная:

– Черт, вообще-то считалось: ты моя лучшая подруга! А тебе фиолетово! Тебе плевать с высокой колокольни и на моего брата в тюряге, и на отчима, которого он пальцем не трогал, а все равно попал за решетку. Тебя одно задевает – я, видите ли, с Седаром поговорить посмела. Верно, да?

– Я не виновата, что твой брат пришил отчима! – бросает она мне в лицо.

– Бл… – только и вырывается у Орландо.

Сара всегда отличалась прямолинейностью, но так ее раньше не заносило. Похоже, она сама огорошена своей вспышкой не меньше нашего товарища. И хочет отступить, извиниться, даже рот открывает, но тут же закрывает, не сказав ничего. Да и не важно, даже если бы попросила прощения – она именно это имела в виду. Именно так она считает. Что Джесс – убийца. Такое никакие поцелуи не окупят.

В пальцах покалывает. Запястье просится в замах для пощечины. Делаю шаг вперед, но Орландо простирает между нами руку, словно шлагбаум. В его глазах мольба.

– Она сгоряча, Шейди. Не подумав.

Сара молчит. Стоит с растерянным видом, озирается по сторонам, будто забыла, как сюда попала.

– На этом между нами – всё, – говорю и топаю прочь по коридору. В глазах слезы.

* * *

К исходу дня мне почти удается затолкать ссору с Сарой в дальний ящик памяти, успокоиться и морально подготовиться к общению с Седаром. Выхожу встречать его у перекрестка со скрипкой в футляре. Глупо, конечно, торчать на обочине грунтовки, но я запаниковала и не выдержала. Нет, честно – пыталась спокойно сидеть и высматривать его грузовичок с крыльца «дома», но часы все тикали, время шло, опаска и стыд разбухали в груди с каждой минутой; в общем, решила идти сразу к шоссе. Понимаете, когда кто-то из знакомых впервые видит наш трейлер, я как будто тоже смотрю на него заново, глазами этого знакомого. И все его уродство сразу бросается в глаза. Ступеньки из алюминия, голая антенна на крыше, в каждой детали – нищета и убожество. А во взоре визитера – крупными буквами слова: «белый мусор».

Теперь же, когда вдобавок взяли Джесса… Что, если Седар, увидев, как мы живем, вынесет вердикт: «Неудивительно. Чего еще от таких ждать?» Отсюда опять-таки – прямая дорожка в извилинах моего усталого мозга к проклятым мысленным терзаниям по поводу брата: а вдруг это его рук дело? Такую возможность я внутренне отвергала с самого ареста, всех с пеной у рта убеждала: они неправы в своих подозрениях, отметала любые свидетельства и доказательства обратного. А что, если неправа как раз я? Если и вправду Джесс убил Джима? Когда Сара открыто – словно пощечину влепила – выпалила свое обвинение там, в школьном коридоре, в ее словах не было и тени сомнения. Не то что у меня. И от осознания этого последнего факта мне еще горше, еще больнее. Какая-то крохотная, отвратительная, вероломная часть моего существа нашептывает: Джесс мог, мог совершить преступление. Правильно мама говорит: улик слишком много.

Когда автофургончик Седара на огромной скорости, поднимая пыль из-под колес, скатывается с холма, я, как заправский автостопщик, поднимаю палец вверх и решительно отбрасываю ненавистные думы прочь. До поры до времени.

Седар слегка притормаживает и лихо подкатывает ко мне. Забираюсь в высокую кабину. Он широко улыбается и включает радио. Местную волну, где крутят кантри. Весь список «топ-40», туда и обратно.

– Долго торчать у кювета – волосы запылятся.

– Просто устала сидеть дома.

Седар кивает с пониманием. Видимо, желание уйти, убежать, ускользнуть знакомо всем. Хотя и возникает по разным причинам.

В кабине у него – безупречная чистота, недопитый «Ред-Булл» торчит в держателе для напитков, на солнцезащитном козырьке с пассажирской стороны висят очки от солнца. Короче, машина – как только что из выставочного павильона. Даже пыли нет на приборной доске.

Мой «водитель» разворачивается в три приема и направляет фургон обратно к большому шоссе. За нами взметается пыль.

– Мы обитаем недалеко от вас. – Он указывает пальцем куда-то за поле. – Во-о-он там. У нас ферма.

– Арахис выращиваете? Или коров разводите? – уточняю рассеянно, не сводя глаз со своего раскуроченного дуба вдали.

Под лучами заката он играет розово-оранжевыми красками, словно сердце его все еще горит, подожженное молнией, хотя «кости» давно побелели.

– Коров. И еще лошадей для родео. Отец этим занимается.

При упоминании родео с отвращением морщу нос, но Седар, поглощенный дорогой, не замечает.

– Все еще арканишь бычков[38] помаленьку? – Весь прошлый учебный год я отовсюду только и слышала что о подвигах Седара на родео и, возможно, именно поэтому не втюрилась в него, подобно всем остальным девчонкам. Ладно. Если в конце концов приду к выводу, что он мне все-таки не по душе – по крайней мере, заставлю Сару страдать, тоже польза. Не все же ей мне боль причинять.

– Не, теперь в основном мустангов объезжаю на публике, – сообщает парень с едва уловимой гордостью в голосе.

– Это когда конь брыкается вовсю, а тебе надо на нем удержаться?

– Примерно.

– Ну это, наверное, хотя бы честнее.

Он глядит на меня кокетливо. Глазки строит.

– Связывание бычков тебе не нравится?

– По-моему, это подлость и бессмыслица. – Пожимаю плечами. – И мучение животных.

Некоторое время он молчит, мне даже кажется, что обиделся, но затем произносит задумчиво:

– Знаешь, я раньше тоже так думал. Ну в детстве. Когда только начинал учиться. Боялся сделать им больно. – Седар внимательно следит за моей реакцией.

– Зачем же продолжил учиться? – выпаливаю задиристей, чем собиралась. Конфронтация в мои планы не входит. – То есть, прости, конечно, не хочу быть резкой, но серьезно: почему ты захотел этим заниматься дальше?

Он потирает шею сзади и вглядывается в дорогу.

– Да я не хотел… Сначала отец… не то чтобы заставлял меня, но…

– Но мечтал вырастить из тебя настоящего мастера. Это все равно что заставлять.

Все ясно. Вопросов нет. Мне ли не знать, как отцы норовят обращаться с сыновьями. Даже наш папа с Джессом вел себя намного жестче, чем со мной. Тетя Ина права: у них отношения складывались нелегко. Вечно у них возникали какие-то терки, недопонимание, а если дело касалось скрипки, так вообще… Думаю, Джесс по-настоящему никогда не стремился обучиться игре на ней – просто подчинялся отцу, чтобы заслужить одобрение.

Седар кивает.

– Угу-угу. Но нет, не подумай, теперь я родео люблю. Там по-другому, не как в обычной жизни. Опасность. Адреналин. Не какие-то тебе видеоигры, все по-настоящему. Понимаешь?

– Наверное.

Поля и деревья за окном летят мимо, и нет им конца. Интересно, сейчас, когда меня нет, когда я не слышу, папина скрипка так же звучит там, в сосновой роще, или нет?

Какое-то время едем молча, слышен только тихий рокот радио: диджеи болтают о какой-то местной шашлычной. Пожалуй, надо сделать над собой усилие и прервать паузу.

– Любопытно, что бы сказал твой папа-скотовод, если б узнал, что ты разъезжаешь на машине с вегетарианкой?

Седар устремляет на меня острый взгляд.

– Чувиха, я сейчас развернусь, отвезу тебя домой и высажу. – Он пытается говорить серьезно, твердо и сурово, но движение уголков губ выдает его. – Ты правда вегетарианка? Кого рожна? Что это тебе в голову взбрело?

Глубоко вздыхаю. Никак не научусь четко объяснять свою позицию.

– Просто мне представляется, что в мире и без меня достаточно боли, смертей и страдания. Потерь. Печали. Не хочу участвовать.

Улыбка Седара становится совсем мягкой. Можно сказать, озаряется светом понимания.

– Красиво говоришь. Но все это хорошо и правильно до тех пор, пока в поле зрения не появляются гамбургеры и свиные ребрышки. Мужику нужно мясо.

Я изучаю Седара. Вникаю в него. Врастаю. Паренек носит кожаные сапоги и ремень, ездит на грузовичке, оплаченном страхом, кровью и плотью несчастных животных. В свободное от учебы и музыки время стреноживает беззащитных телят и усмиряет лошадок.

Почему у меня нет к нему ненависти?

Вероятно, потому, что он таким уродился. Рос со всем этим. Оно – часть его. С подобными вещами ничего нельзя поделать, уж мне ли не знать. Ну и, конечно, добавим сюда лукавую улыбку и стройные бедра. И еще какую-то природную доброту. В общем, оказался он не таким, как я ожидала.

– Ну и ладно, – говорю.

– Ну и ладно.

– Так куда ты меня все-таки везешь?

– Сказал же: сюрприз. – Он щурит глаза в своей фирменной усмешке и снова смотрит на меня искоса.

– Похоже, что к родникам?

– Может, и к ним.

Грунтовка, ведущая к нашим родникам, обсажена дубами, на которых испанского мха больше, чем листьев. При разливе реки ее вечно размывает, поэтому она вся в выбоинах такого размера, что запросто можно на ходу выхлопную трубу сорвать. На маленькой стоянке, кроме нашей, еще только одна машина.

Спускаемся к воде. К другим, более посещаемым родникам ведут ступеньки – здесь их нет. Об этом местечке вообще мало кто знает, поэтому тут спокойно и тихо почти всегда, за исключением разве что выходных в разгар лета.

Я спотыкаюсь о древесный корень – Седар едва успевает поймать меня за локоть и не дать упасть. При этом пальцы его пробегают по моему предплечью, как по клавишам, а потом спускаются к ладони и переплетаются с моими – просто и естественно, будто так и надо. Оказывается, они у него шершавые и мозолистые. А сейчас еще и прохладные – в фургоне работал кондиционер.

Я начинаю мягко выпутывать руку из его хватки, но вдруг понимаю: мне этого совершенно не хочется. Мама наверняка нашла бы такой прямолинейный напор несколько неприличным, но, мне кажется, Седар подчинился простому инстинкту, безотчетному порыву, и ничего больше в виду не имел. Точно так же он, например, обнимал Кеннета на похоронах. И вдобавок мне нравится его прикосновение – легкое, уютное и совсем «не жмет». Чувствую: парень ничего не ждет от меня в ответ. Ни о чем не просит. И это здо́рово успокаивает, особенно после ужасов последней недели.

– Спасибо, – говорю. И Седар улыбается и не отпускает мою ладонь до тех пор, пока мы не достигаем песчаной косы, где вкопан столик для пикников. Мой спутник забирается прямо на него и похлопывает по поверхности – и ты, мол, присаживайся.

Так мы какое-то время сидим рядышком, глядим на темно-синюю гладь и щуримся от полуденного яркого солнца. Родники – пожалуй, единственная природная достопримечательность, какой может похвастать наш уголок Флориды. Вода здесь такая чистая, что можно пить, и очень студеная – зубы сводит, и поэтому в ней, в отличие от всех прочих окружающих природных бассейнов, не водятся аллигаторы. Нет здесь и ламантинов[39] – их ареал начинается южнее. Но это даже к лучшему – сюда не слетаются стаи туристов, не заставляют берега своими шезлонгами, не набивают мелководья кучами орущих детишек в плавках. Наш Малый Родник, куда мы приехали, – только для местных, и мы отдаем ему должное. Ценим по достоинству. Я, можно сказать, сызмальства проводила тут каждое лето и очень любила побарахтаться там, где неглубоко, – подальше от острых и скользких скальных выступов, как правило, охраняющих тайные придонные входы в темные холодные пещеры.

В общем, мне до сих пор не приходилось видеть ме´ста красивее, хотя, конечно, теперь оно автоматически навевает мысли о Джессе – ведь это он протаскивал меня за собой «паровозиком» сквозь полосы холодного течения, пугал, подталкивая к подводным гротам… Я вполне могла кричать, звать на помощь, но почему-то никогда не пугалась. Брат всегда останавливался ровно в сантиметре от того места, с которого мог бы «затолкать» меня в пещеру. А вот сам он всегда нырял в самые глубокие расщелины, стоило нам только до них добраться. Всегда казался ужасно бесстрашным. Наверное, поэтому я с ним ничего и не боялась, даже когда мой братец играючи стращал меня, притворяясь, что толкает навстречу верной гибели.

Что сказать – Джесс есть Джесс. Никто в жизни не вызывал у меня такого ощущения покоя и безопасности. Даже когда на него «находило» и он становился сам на себя не похож. Именно поэтому мне так страшно и на секунду представить, что Джесс сотворил такой кошмар – раскроил Джиму череп молотком. Если он сделал это, мог сделать – значит, всю жизнь я видела в нем совершенно другого человека. И все, что знала, все, чему верила относительно него, – неправда. Ведь так?

Седар поворачивается ко мне и легонько подталкивает плечом.

– О чем призадумалась?

Опять зеленые глазищи перед самым моим лицом и норовят «наплыть» на самые губы.

Я отвожу взгляд, от внезапного смятения кружится голова.

– О папе. – Это ложь. Но заговаривать о Джессе мне сейчас не хочется совсем. – В детстве он часто привозил меня сюда. Ему здесь очень нравилось.

– Он погиб, когда ты еще была относительно маленькой, да? – Седар нервно прокашливается.

Я киваю.

– В автокатастрофе. Мне едва исполнилось двенадцать.

– Жуть. Очень жаль. – По тону можно поверить, что ему вправду жаль. И еще: в его словах, кроме сочувствия, слышится еще кое-что. Страх. И какое-то… понимание. Но сам он ни в какие воспоминания не пускается.

Я глубоко вздыхаю.

– Да, очень. Ну что, начнем? – Я старалась избежать бесед о Джессе, но об отце тоже не хотела бы говорить.

– Давай.

Не успеваю я и застежку на футляре открыть, а он уже извлек свою мандолину и вертит в руках.

– Ого, всегда готов? – поддразниваю.

Он вскидывает бровь.

– Так точно, всегда.

Хихикаю.

– А ты смешной.

– Вот песня, которую я хочу сейчас сыграть, действительно смешная. – И уже пальцы его забегали по струнам, и сердце мое согревается, наполняется радостью до краев, и я больше не могу сдерживать широкую ухмылку. Седар умеет добиваться уникального сочетания вдумчивости, осознанности – с легкостью и самозабвением. Музыка словно и держит его в напряжении – и дает свободу вольной птицы.

Я наблюдаю, любуюсь, как его брови сосредоточенно сдвигаются, как срастается он с мандолиной, как бьет по струнам с такой быстротой, что впечатлился бы сам Рики Скэггс[40] или любой другой из старых классиков блюграсса – виртуозов мандолины, и стараюсь не фантазировать, отогнать мысли о том, что еще умеют делать эти руки.

Меня засасывает в какую-то воронку, накрывает, как пловца, попавшего в зону прилива: закричать, выбарахтаться на берег, вероятно, еще возможно, но уже не тянет. Нет желания.

Седар на секунду поднимает глаза, ловит мой взгляд, а я ни секунды не сомневаюсь, что напоминаю в этот миг персонажа из мультика – с глазами «на полдвенадцатого» и огромными красными сердечками, в изобилии парящими над головой. Если цитировать «Бэмби», меня здорово чирикнуло! Глаза музыканта снова блуждают по моему лицу, он подается вперед и на какую-то долю секунды кажется – сейчас поцелует, но вместо этого он шепчет: «Твой черед». Внутри меня облегчение сплетается с разочарованием.

Слегка вскидываюсь сама, вскидываю скрипку, и спасительная, весомая твердость ее корпуса у подбородка, словно спасательный круг, поднимает меня из пучины моего глупого дурмана. Размечталась… Но вот смычок уже на струнах, я окончательно успокаиваюсь и лишний раз припоминаю, чем мне вообще интересен Седар – уж точно не своим ковбойским шармом, а музыкой – этой самой музыкой, о которой я так долго грезила, музыкой, которая, кружась на лесном ветру, передавала мне папины послания, все время летела за мной и добралась даже до «Открытых микрофонов» в Келливилле.

Закрываю глаза, сосредоточиваюсь и переношу все внимание только на скрипку. Седар вступает опять, и вместе звучим мы отлично для дуэта всего лишь из двух инструментов. Они сливаются в такой слаженный унисон, так сплетаются, так уверенно ведут совместный танец, словно играют вместе с тех пор, как лежали еще древесными болванками в мастерской. К этому я всегда стремилась, этого желала – играть вот как сейчас, вместе с кем-то еще погружаться в любимую музыку с головой.

На последней ноте поднимаю веки и вижу: опять Седар смотрит, и на сей раз у него над головой тоже кружатся сердечки – как это ни поразительно, как ни мало они ему подходят. Собираюсь уже что-то сказать, как вдруг за спиной раздаются рукоплескания.

Глава 11

Мы разом оборачиваемся, но, оказывается… это всего лишь Кеннет.

– А ты чё здесь делаешь? – Седар заливисто смеется, мигом возвращаясь в образ клёвого парня и крутого ковбоя.

– Роуз сказала, ты поехал сюда. Я притащил гитару. – Обтянутый черной материей гриф торчит у него из-за плеча. – Я же не знал, что… вы тут затеяли вместе.

– Да все нормально. Да, Шейди? – несколько неуверенно спрашивает Седар.

Я пожимаю плечами в знак покорности судьбе, так сказать. Кеннет присаживается на скамейку у моих ног и расчехляет гитару. У него «Мартин»[41] с очень светлым корпусом. На вид совсем новый.

– Ну что, прослушивания в группу открыты? – Кеннет косится на меня снизу вверх и щурится на солнце, в лучах которого его и без того ярко-рыжая шевелюра пылает огнем.

– Ага. Давай показывай, на что способен. – Мне не хочется вести себя с ним как-то особенно, не так, как всегда. Меня с души воротило, когда люди обращались подобным образом со мной после папиной смерти – словно с хрустальной вазой, которую легко разбить. К тому же Кеннет держал себя на похоронах… весьма достойно. Произвел хорошее впечатление.

– Вам, влюбленным голубкам, подойдет что-нибудь милое. Например, «Свернусь калачиком в объятиях любимой»[42]. – Он начинает играть и петь, а перед моим внутренним взором встает сцена в кафе, где он стоит и исполняет «Парня по имени Сью», – тогда у него был такой же голос, хриплый, пронзительный и «пьяный» от природы, а не только от викодина. Как у Роя Экаффа[43].

– Вот видите, я тоже не лыком шит, – почти ликуя, восклицает он, окончив залихватским аккордом соль мажор.

– Не под кайфом у тебя лучше получается, – замечаю.

Кеннет качает головой и осторожно дотрагивается до уже успевшего пожелтеть синяка под глазом.

– М-м-да, вечер оказался смазан.

– Мне жаль, что Джесс тебя так отделал. – Приступы неконтролируемого гнева у Джесса, неумение Джесса соразмерять силу: все эти формулировки после ареста моего брата приобретают, конечно, иное, более зловещее звучание.

– О, а я мобильник в машине забыл, – заявляет вдруг Седар. – Вы тут пока потолкуйте, скоро вернусь.

И он на наших глазах удаляется бодрой рысью. Кеннет оборачивается ко мне.

– Нельзя было так говорить. Сглупил я. Никак смириться не могу, что это была моя последняя встреча с отцом.

– Слушай, – начинаю осторожно, как воду пальцем пробую, – ведь ты не согласен с Фрэнком, правда? Не считаешь, что Джима убил Джесс?

Господи, пусть хоть один из тех, кто знаком с моим братом, станет на мою сторону!

Кеннет долго глядит сначала в сторону, потом – прямо мне в глаза.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Его взяли. Полиция не сомневается – это он. А я с ним… собственно, никогда близко не общался. Просто пару раз разживался куревом и таблетками. А ты? Ты сама как считаешь, мог он расправиться с отцом? Ты ведь всяко должна это лучше понимать.

Он смотрит на меня неотрывно, лицо – открытое и такое… уязвимое. Понятно. У него ведь отца почти и не было – Джим эту роль после развода исполнял, прямо скажем, слабо. А теперь уже точно не будет. Но мама велела стоять за Джесса горой, что бы ни случилось. И Джесс тоже стоял бы за меня…

– Нет. Не мог. Он не ангел, но и не убийца. – Вкладываю в эти слова всю доступную твердость. – Полиция рано или поздно в этом убедится.

Нельзя сказать, что Кеннет выглядит полностью убежденным – только глубоко вздыхает.

– Я бы, наверное, должен злиться, яриться, жаждать его крови и все такое. А мне только грустно. Так адски грустно, что отца нет. Если Джесс и правда невиновен, я совсем не хочу, чтобы его засудили. И видеть его в тюрьме – для меня никакой радости, поверь.

Некоторое время я созерцаю сводного с крайним удивлением, но и с крошечной долей облегчения.

– А ты хороший парень, Кеннет. Хотя почему-то это скрываешь.

Тот рассматривает собственные ладони, скрещенные на коленях, – словно не узнает их. Сначала с тыльной стороны, потом с внутренней. Хмурит брови. У меня в груди зарождается смутное беспокойство, но вскоре лицо его проясняется, и вот передо мной уже опять хорошо знакомый глуповатый вид нормального Кеннета.

– А вообще, ты разозлилась только потому, что я наехал на твою возлюбленную подружку.

Заливаюсь смехом и толкаю его в плечо. Тень тревог ушла, снова светит солнце.

Тем временем к нам развинченной походкой приближается Седар.

– Кеннет, слушай, мы с Шейди хотим попробовать «Ежевичный рэгтайм»[44]. Ты как, с нами? Справишься на скорости?

– Господи, да я джем[45] из нее сделаю!

Я прыскаю от смеха и поднимаю скрипку.

Чтобы не отставать друг от друга, мы буквально галопом несемся через этот рэгтайм[46], едва успевая попадать по струнам. В конце я едва дышу. Давненько не получала такого выброса адреналина от музыки. Давно не чувствовала себя такой… счастливой?

– Давайте еще что-нибудь такое! – кричу в запале.

– Можно «Соленого пса»[47], – предлагает Кеннет, и мне хватает сил лишь глаза закатить. Все с ним понятно как с музыкантом, что тут говорить… – Почему нет-то? Веселая же песня!

– Ну ладно, – соглашаюсь со вздохом.

И вот мы играем, играем – до тех пор, пока солнце почти уже не садится и небо не окрашивается в красно-розовые тона и жужжание москитов вместе с хором цикад не присоединяется к нам. Тогда только Кеннет первый говорит: мол, ему пора, надо успеть до возвращения отчима, и легкой трусцой удаляется, оставив нас с Седаром сидеть, как прежде, на столе, с инструментами в руках, но уже без музыки и просто смотреть на гладь Родника, которая темнеет вослед небосводу.

– Ну тогда и я домой? – Стряхиваю с себя очередного кровососущего гада. – Хани небось уже заждалась.

Одновременное исчезновение Джима и Джесса – для малышки потрясение, что ни говори. Она привыкла, что в трейлере полно народу и все ее так обожают, нянчатся с нею…

Седар кивает, но оба мы продолжаем глядеть на воду, не двигаясь с места. На темно-синем куполе над нами мерцает одна-единственная тусклая звезда. «Электрическое» стрекотание цикад усиливается – как будто мы были у них на разогреве, а теперь пришло время уступить сцену основным героям вечера. Однако меня музыка все еще переполняет, вибрация струн по-прежнему проникает от усталых пальцев к самому сердцу.

– Шейди. – Седар поворачивается ко мне. Я ловлю его взгляд и… черт, лучше бы не ловила, поскольку он опять меня засасывает, притягивает почти против моей воли. – Ты мне нравишься. Понимаю, тебе с твоими семейными делами сейчас не до того. И еще… не знаю, что там у вас за отношения с Сарой, – щеки его слегка розовеют, – не хочу все усложнять, но не могу не сказать: да, ты мне нравишься. Спешки никакой нет. И я не давлю. Однако… – губы его изгибаются в улыбке, – мне очень хочется тебя сейчас поцеловать. – Румянец сменяется густой краской, – Это очень плохо?

Из моих легких словно выходит разом весь воздух, и я просто смотрю на Седара, впитываю каждую черту его лица. Не его я ждала, не о нем вздыхала и тосковала, но сейчас… сейчас я тоже хочу.

– Так поцелуй.

Он улыбается, но не лукаво, а по-новому, по-необычному, мне еще неведомому – застенчиво, мило и… удивленно.

Наклоняется и накрывает мне ладонью щеку. Теперь его лицо – буквально в сантиметре от моего, глаза чего-то ищут, требуют. И я сама преодолеваю это последнее крохотное расстояние, и наши губы соприкасаются. Щетина Седара легонько колется. Я вдыхаю его аромат – и пахнет он не гвоздикой, и не звездным светом, и не прочими невероятными глупостями из любовных романов, а просто… парнем, но приятно. Очень приятно.

Сперва мы целуемся одними губами, нежно и легонько, но потом губы его размыкаются шире, язык проникает в мой рот, пальцы – в волосы, и я краем сознания опасаюсь, как бы наши инструменты не попа́дали, к черту, в грязь – ведь нас словно уносит порывом ветра, куда – незнамо, и мы не успеем подхватить их. Я обвиваю руками торс Седара и ощущаю, как тверды мышцы у него на спине, как широки плечи. Я провожу ладонью сзади по его шее и ощущаю по коротким остреньким волосам на затылке – только из парикмахерской. Он весь трепещет и целует все более страстно, все жестче, и наши тела – больше не отдельные друг от друга субстанции, а россыпь атомов, с неземной энергией притягивающихся друг к другу, стремящихся образовать единое целое. Один огромный атом.

У меня звонит телефон, и я кувырком сваливаюсь обратно в действительность. Мелодия сигнала громко и резко резонирует в тихих сумерках над Родниками, отражаясь от воды эхом. Седар смеется куда-то в глубину моего рта.

– Ладно-ладно, давай.

Вы не поверите, но в первую секунду я подумала: это папа с того света, хочет вырвать меня из лап этого парня, прежде чем они полезут куда не надо. Но… нет, скорее тогда уж мама. С трудом отлипаю от Седара и роюсь в сумочке долго, пока наконец не натыкаюсь на аппарат.

Номер мне неизвестен, но все-таки отвечаю. Автоматический лязгающий голос сообщает, что со мной будет говорить заключенный исправительного учреждения. Готова ли я принять звонок.

– Да! – почти ору в трубку.

Следуют какие-то механические щелчки, затем – полная тишина. И только в конце вплывает измученный, скрипучий тембр Джесса:

– Привет, это я.

– О господи, Джесс! – Как бы ни звучал голос брата, меня от него накрывает волной облегчения. – Джесс, Джесс… – повторяю снова и снова. В горле ком.

У Седара глаза округляются, и я отворачиваюсь в сторону. В животе шевелится чувство вины.

– Ты в порядке? – Спрыгиваю со стола и принимаюсь лихорадочно расхаживать туда-сюда вдоль берега.

– Да, вполне. Звоню просто узнать, как дела у вас с Хани.

– Мы тоже в порядке. Но ты-то, ты-то как? И вправду сносно? Тебя там не обижают? – Хочется зацепиться за его интонацию, вобрать ее в себя целиком.

Джесс смеется в трубку:

– Вообще-то, меня скоро осудят на хренову кучу лет, а так ничего.

– Зачем ты так говоришь? Ты же ни в чем не виноват! – стараюсь возражать горячо, но голос дрожит так сильно, что с тем же успехом я могла бы добавить в конце: «правда?»

– Если в этом не убеждена даже собственная сестра, неужели мне поверят судьи? – Брат явно уязвлен.

– Да убеждена я! Просто… – Отчаянно тру глаза. Ну вот как объяснить, выразить все, что происходит у меня в голове и на сердце, как?! – Во всяком случае, тебе еще семнадцать. Если даже тебя осудят, попадешь всего лишь на «малолетку»[48].

– Меня собираются судить как взрослого. Шейди, ты не понимаешь, для мира я – мусор, отброс. У меня уже были приводы. Адвоката государственного назначили – одни слезы. Карикатура и издевательство. Не-е, мне отсюда одна дорога – в тюрьму.

Мысленный образ Джесса в настоящей, жесткой тюрьме – за решеткой, с настоящими, жесткими уголовниками – превращает мою волю в сталь.

– Я тебя вытащу. Во что бы то ни стало.

– Каким образом?

Отхожу подальше от Седара – вниз, за излучину Родника, чтобы тот не слышал.

– Узна́ю и раскрою правду.

– Нет. Не смей соваться в это дерьмо, слышишь? Ты не забыла, что есть человек, который и вправду раскроил Джиму череп молотком?

Застываю на месте и как-то разом теряю мужество.

– Тетя Ина призналась: папина скрипка не пропала при его гибели, она все еще где-то… там.

Пробный шар. В воздухе повисает тень невидимого вызова.

Джесс, судя по всему, нисколько не удивлен.

– Скрипка не поможет, – холодно роняет он.

– Эй, погоди! Ты знал?! Ты все годы знал судьбу скрипки! Знал, что она не утрачена! – Если брат солгал в этом, то, может, и еще в чем-нибудь?

На заднем плане вплывает чужой мужской голос – слов не разобрать. Затем следуют какие-то стуки и трески – словно кто-то возится с телефоном.

– Бл… одну минуту еще дайте! – рычит Джесс на незнакомый голос так свирепо, что я подпрыгиваю. – Слушай! – это уже мне, торопливо и негромко: – Оставь это, Шейди. Держись от этого подальше.

– Я слышала музыку в роще, Джесс. Она меня звала и вела.

Долгая пауза. После нее в тоне брата появляются нотки страха.

– Я же видел: с тобой происходит что-то странное. Давно подозревал. Тебе не следовало…

– Тебе не следовало мне лгать!

– Ладно, времени нет. Просто обещай отойти в сторону и не вмешиваться, хорошо?

Сажусь на корточки у Родника и опускаю пальцы в студеную воду. От них вверх, до самого плеча, набегают волны дрожи – как в детстве, когда я взяла за руку престарелое привидение.

– Ты не хочешь знать, как это произошло с Джимом на самом деле?

– Того не стоит.

– Что – того не стоит? Твоя жизнь того не стоит? Если мы разберемся…

Его голос прорезает мою тираду, как нож – масло:

– Обещай! Обещай мне, что не станешь разыскивать эту скрипку и встревать с ней в расследование. Это небезопасно.

Я не отвечаю. Тогда он начинает ругаться на чем свет стоит:

– Немедленно обещай, черт побери, не то я подпишу чистосердечное признание, что не только укокошил Джима, но и планировал убийство много недель подряд!

– Что?! – взвываю я и в сердцах топаю по водной глади так, что вспугиваю крохотную рыбку. Она уносится на глубину стрелой расплавленного серебра. – Ты не имеешь права!

– Еще как имею. Прямо сейчас потребую к себе этого безмозглого адвоката, если не пообещаешь.

– Джесс, это бред! Это смешно!

– О-бе-щай. – В его интонации уже ощущается отчаяние.

Никогда не слышала его таким испуганным.

А вдруг они оба правы – и тетя Ина, и Джесс? Вдруг эта скрипка не… Может, и правда не будить лихо?

– Хорошо, обещаю. – Выходит у меня не слишком убедительно. Наверняка слышно колебание.

– Поклянись. Поклянись могилой папы.

– Я такими вещами не занимаюсь.

– Клянись, бл… на хрен немедленно!

Мой вздох – тяжестью с планету.

– Клянусь. Но не понимаю, никак не пойму почему…

– Мне пора. Тут другие уже рвут телефон. Люблю тебя.

Долгие гудки.

– И я тебя люблю, – шепчу в никуда.

И это правда – несмотря на всю его ложь, несмотря на любые его проступки. Как вечно повторяет мама – на то и семья. Ее защищают, берегут и любят не потому, что она хороша или плоха, а за то, что она твоя.

Глава 12

Следующим утром на уроке истории Сара проскальзывает за соседнюю парту и откашливается.

– Шейди.

– Чего? – Головы не поднимаю.

Она у меня страшно трещит от многочасовых безостановочных размышлений о Джессе и о скрипке. На Сарин любимый контрастный душ из эмоций решительно нет сил.

– Я плохой друг. Страшно раскаиваюсь. Извини меня, пожалуйста.

Только тут заставляю себя взглянуть на нее и вижу ее напряженное и виноватое лицо. Ее глаза отчаянно ищут в моих признаки прощения. Ожесточение мое немного остывает. Разве можно строго судить ее за сомнения в отношении Джесса, если я испытывала точно такие же? Он ведь не ее брат. А мой!

Теперь укол вины бросает меня в противоположную крайность – чрезмерного великодушия. Впрочем, вру. Так уж легко она не отделается.

– И в чем же ты «страшно раскаиваешься»? – Стараюсь, чтобы вопрос прозвучал как можно суше и тверже.

– В том, что сказала о Джессе! Это полная хрень, конечно. Паршиво получилось. – Сара закусывает губу. Видно, что борется с собой, а на самом деле готова защищать свои позиции. – И еще в том, что налетела на тебя из-за Седара и всех этих делишек. Наверное – наверное! – я просто испугалась, что ты меня бросишь. В смысле – нас с Орландо…

Я молчу. Ей приходится продолжать:

– Мы с Орландо много думали, разговаривали. Если тебе действительно важно играть с Седаром и… Роуз, мы не против. Это нормально – участвовать сразу в двух разных группах, чего такого-то?

– Правда? – Этого я не ожидала. От удивления даже смягчаю тон, и Сара, уловив это, как будто воодушевляется, преисполняется надеждой.

– Ну да. Или – или! – когда-нибудь можно и вчетвером попробовать. Посмотреть, как получится.

Тут у меня совсем челюсть отвисает.

– А как же Роуз?

Подруга с улыбкой легкого замешательства пожимает плечами. На щеках появляются ямочки.

– Прошло и быльем поросло.

– Ну не знаю… – говорю со смесью радостного волнения и боязни. О команде-то о такой каждый только мечтал бы, но как насчет… меня и Седара? Не изменит ли Сара своего отношения к делу, когда выяснит, что нас с ним связывает не только музыка?

– А мне казалось, тебе этого очень хочется. – Сарина улыбка на глазах тускнеет, брови сдвигаются, боль проступает в каждой черточке. – Вот и сказала поэтому: если тебе так важно… Я… Я не хочу тебя терять. То есть – как друга! – торопливо добавляет она. Но взгляд говорит, что не только как друга.

– Ладно, идет. – Решительно пробиваюсь сквозь все колебания и смятение. – Идет! Давайте так и сделаем!

И вот опять передо мною родная улыбка с ямочкой, и чем больше я любуюсь этим зрелищем, тем сильнее жалею, что не ее обладательницу целовала вчера вечером. Седар мне нравится, но Сара… Я так долго мечтала о ней, мечтала быть вместе.

– Затусим на выходных? – Она делает вид, что срочно понадобилось оторвать отставшую нитку с футболки.

Если я не нарушу обещания, данного Джессу, и не стану доискиваться скрипки, мне определенно понадобится какое-то занятие, чтобы унимать постоянные тревоги. Что-то, чтобы их заместить. И тут не придумаешь ничего лучше нормального, обычного – словно ничего не случилось ни между нами, ни вообще – общения с Сарой.

– Мне, наверное, придется с сестренкой сидеть, но приходите ко мне с Орландо! Кино посмотрим. – Сквозь массив боли, злости и гнева, терзавших меня всю неделю, вдруг прорастает крохотное зернышко надежды. Может, у нас еще что-то получится? У нас с Сарой…

* * *

Радостная усмешка все еще играет на моем лице, когда после уроков я захлопываю за собой входную дверь трейлера, но мама… мама поднимает взгляд от мобильного, лежащего у нее на коленях, и я вижу в нем новое, пока незнакомое мне горе – что-то еще, помимо тоски по Джессу. И зеленый побег от моего зернышка вянет, отмирает.

– Ну? – только и в силах произнести я. Сердце холодеет.

Мама не сводит с меня глаз.

– Я сегодня говорила с государственным защитником.

Ну все. Надежда угасает во мне окончательно. Помню, один мальчишка в школе как-то пнул меня кулаком в живот, и из легких словно сразу вышел весь воздух: упала на землю и лежу – не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Так вот, теперь ощущение возникло точно такое же. Падаю на диван.

– И что он сказал?

– Джессу предлагают сделку с правосудием. Он признается в убийстве – и идет под суд как несовершеннолетний.

– А если отказывается?

– Тогда обвинят по взрослой статье и потребуют максимального срока.

Моя ладонь взлетает к раскрытому в немом крике рту, мысли путаются в безумном вихре.

– И что советует адвокат?

– Он считает – Джесс виновен, поэтому, конечно, рекомендует соглашаться. Однако видишь ли, в чем дело: как только твоему брату исполнится восемнадцать, его все равно тут же переведут из воспитательной колонии в обычную тюрьму. Так что никаких гарантий безопасности, даже относительной. – Мама ёжится, будто ей зябко, хотя зябко в трейлере посреди Флориды не бывает.

– И что собирается делать Джесс, ты не знаешь?

– Я на его месте приняла бы такие условия.

– Но он никого не убивал! – кричу я. Может, если все время повторять это достаточно громко, удастся хоть себя убедить?

– Ш-ш-ш, сестру разбудишь. – Она устремляет взор в конец коридора.

– Ты что, тоже ему… не веришь?! – Умоляю, скажи, что веришь. У-мо-ля-ю!

Мама опускает веки. Измученная старуха, древняя, как сама Земля…

– Не знаю. Честно, не знаю. Ни одной матери в мире нелегко поверить, что ее сын способен на такое. Но Джесс давно отбился от моих рук. Мы не были близки. В нем много злости. И мало самоконтроля.

Да. Держать себя в руках он не мастер. Кеннет шепнет что-то на ухо – и Джесс слетает с катушек. Как струна внутри лопается. И тогда уж лупит, не глядя, наносит удар за ударом. Головой об пол бьет.

В нашем детстве, до папиной смерти, брат был другим. Мягким, ласковым. Даже нежным. Чаще я обижала его, чем он меня. Одно из моих ранних воспоминаний: сижу на крыльце нашего старого дома и горько плачу: коленку ободрала, а Джесс обнимает меня за плечи и дует туда, где жжет. А теперь, много позже, к этой картинке добавилась другая. Я ее, правда, не видела, но стряхнуть с себя не в состоянии: руки Джесса сжимают рукоятку молотка. Зрачки расширены. Боёк по дуге опускается со свистом.

Охватываю виски ладонями, слезы текут сами собой – жгучие, горькие, неудержимые. Я рыдаю о Джессе, но и о себе тоже, обо всех и обо всем, что потеряла и продолжаю терять, терять… Папина гибель образовала в нашей жизни зияющую брешь. Чего теперь ждать от Джессова заключения?

Мама встает со стула, подходит и садится рядом. Обвивает меня руками. Дает выплакаться до конца. Не пытается успокоить, утешить, не говорит: все, мол, образуется, ибо знает – не образуется. Мы можем только напрячься и пройти сквозь неминуемое вместе.

И я вижу: в ее глазах тоже блестят слезы, и понимаю: эти слезы не о Джессе и даже не о ней самой, а обо мне, о моем страдании. Я обнимаю ее крепко-крепко и долго не отпускаю. Я помню, что обещала Джессу оставить в покое скрипку, но сознаю, сидя вот так вот с мамой: есть на свете вещи поважней обещаний.

* * *

Этой ночью мне не до сна: ерзаю, ворочаюсь с боку на бок много часов подряд в мучительных мыслях о Джессе. Как он там, что с ним. Когда же наконец отключаюсь, сразу приходит Черный Человек и сжимает, сжимает мне горло своей ледяной рукой. Лицо его периодически меняется: иногда надо мной вдруг нависает брат – с той же страшной ненавистью в глазах. Дважды я просыпаюсь от кашля и удушья, отчаянно пытаясь глотнуть воздуха. После второго раза прекращаю попытки задремать. Выбираюсь из постели и тихонько одеваюсь. Меня колотит, хотя в комнате не холодно. Топаю в гостиную, натягиваю теннисные туфли, дрожащими пальцами завязываю шнурки. Мама и Хани ровно посапывают в кроватях. Я выскальзываю за дверь прямо в объятия теплой весенней ночи.

Нельзя больше сидеть сложа руки и ждать, пока скрипка найдет меня сама, никак нельзя. Нельзя больше позволять нерешимости и страху преграждать мне дорогу к истине, способной вернуть домой Джесса. К ответам на главные вопросы. Нельзя, мечась в постели, воевать с ночными кошмарами, когда он, вероятно, воюет со своими, гораздо более серьезными, на другом конце города, и отнюдь не на уютной кровати.

Папа свою задачу выполнил – теперь мой черед. Я все время отвлекалась на Сару и Седара, но сейчас на первом месте должен стоять Джесс. Надо вызволить его из темницы до приговора. И у меня нет для этого иного инструмента, кроме папиной скрипки.

Глава 13

Мелодию скрипки донесла до меня сосновая роща – значит, там и надо искать, больше ничего в голову не приходит. Сейчас два часа ночи, лес темен как смоль, воздух затхл и липок. От каждого моего движения врассыпную с дорожки бросаются всякие мелкие существа. Невесомые крылья хлопают по лицу и волосам. Сердце бьется часто-часто, кровь шумит в висках гулче, чем шуршат шаги по мягкой упругой земле.

Есть от чего пугаться, но места для страха в душе не осталось – по крайней мере, для страха перед рощей и ее тайнами. Сейчас я боюсь только одного – навеки потерять Джесса.

Завожу песню – первую, что приходит на ум, «Могила не удержит меня»[49], и рассчитываю ею приманить скрипку. Слова как будто набухают в лесной ночи, заполняют ее до краев, и по спине у меня рассыпаются крупные мурашки.

Могила не удержит меня,

Когда услышу звук трубы,

Я вылезу из-под земли,

Могила не удержит меня[50].

Эта песня – о Воскресении и Жизни Вечной, но у меня она выходит как будто о папиной скрипке: ее не заглушить, даже если закопать глубоко под землю или утопить в озере! Самозабвенно оглашаю окрестности этой гордой вестью – пусть разбудит, пусть созовет всех до единого призраков, живущих среди деревьев.

Я дважды успеваю допеть до конца и начать в третий раз, когда наконец заветный инструмент отзывается, наплывает на мой голос своим густым протяжным покрывалом. Я вздрагиваю, но, не колеблясь, устремляюсь дальше в глубь леса. Иду на звук.

Лунный свет просачивается сквозь кроны причудливыми фрагментами, легкими пятнами и ртутью расплывается по темной земле. Скрипка играет, играет, играет без конца, и я уже не сомневаюсь, я уже ощущаю почти физически, как сонм лесных привидений облекается плотью вокруг меня.

Мелодия же крепнет, набирает силу, и вот она уже доходит до исступления, неистовствует так же, как в ночь, когда папа вызвал дух того бедного старика. В ночь, когда мне открылось, на что способна музыка. Ускоряю шаг вслед за нею, потом перехожу на бег, несусь сломя голову между мощными стволами, нимало не заботясь даже о том, чтоб не растянуться плашмя. Стволы эти – лишь безмолвные черные колонны, препятствия на пути между мною и скрипкой.

В конце концов все мышцы начинают пылать огнем, дыхание совсем сбивается, но я, спотыкаясь, ломлюсь вперед, ноги, как заколдованные, продолжают отбивать гулкий ритм. А скрипке не терпится, скрипка подгоняет, скрипка тянет меня за собой.

И внезапно далеко-далеко впереди сквозь мрак пробивается свет. Наконец вырываюсь из-под сени леса на открытое пространство, где луна своим огромным отражением растягивается по глади озера. Небосвод усеян тысячами звезд – после непроницаемой тьмы в чащобе это зрелище кажется волшебным. Падаю коленями на влажную траву. Грудь вздымается навстречу запахам плесени и стоячей воды, душистой прибрежной зелени и гниющих листьев.

Здесь погиб папа, здесь его фургон скатился с дороги, ударился об воду и убил в этом столкновении своего водителя. Здесь, как принято считать, сгинула, утонула, нашла вечное упокоение в глубинах сумрачных вод его скрипка.

Но музыка не стихла, она по-прежнему стучится в сердце, неумолимо рвется, хочет перетечь внутрь меня. Поднимаюсь на ноги. Мускулы все еще как вата и притом горят. Бреду вдоль всей длинной окружности озера к автотрассе – туда, где причал и лодочная станция. Вода заливается в теннисные туфли, каждый новый шаг дается тяжелее. В конце концов добираюсь до пристани, измученная, но счастливая, даже в каком-то ликовании. Снимаю обувь и носки разом – пусть сушатся – и босиком устремляюсь вперед по пирсу, сфокусировав взгляд на самом центре водоема, где лунный свет всего ярче и откуда, судя по всему, как раз струится скрипичный напев.

Он пронзает меня, заполняет до краев, я хорошо его знаю, хотя не слышала уже четыре года. Его не найдешь ни на «Спотифай»[51], ни даже на ветхом виниловом диске, забытом в чьем-нибудь старом чулане. Его никогда не записывали ни на пленку, ни на цифру. Его даже не исполняли нигде. Нигде в мире, кроме как под крышей нашего дома.

Это – одна из папиных композиций. Кажется, последняя, предсмертная. Слушать ее спокойно, без эмоций, невозможно. Думаю, даже у Джима навернулись бы слезы. Но у папы, когда он играл ее, было такое выражение лица, что уж лучше бы плакал. Совершенно невыносимая, немыслимая, гремучая смесь скорби, тоски и бешенства. В самые последние дни пред гибелью отец повторял эту песню без слов как заведенный – снова и снова, и снова. Как правило, уходил в рощу, но иногда его я заставала с ней и в гостиной. В таких случаях он вскидывал на меня взор, но словно бы не видел, его слишком далеко уносило ураганом эмоций, мне тогда недоступных.

Теперь, оставшись без папы, я лучше понимаю этот мотив. Теперь он эхом отдается и в моей груди. Если бы можно было дистиллировать, сжать боль от потери самого любимого человека на свете в одну-единственную песню, она звучала бы именно так: с досадой, отчаянием и еще с ощущением… словно тебя предали. Интересно, кого же утратил в этом мире сам папа, чтобы сочинить такое?

Теперь нет никаких сомнений – скрипка здесь, на дне озера, ждет, когда я освобожу ее. Отец привел меня сюда – прямо к ней. Поднимаюсь на цыпочки, раздеваюсь до белья. Меня еще потряхивает от усталости, но сейчас это уже не имеет никакого значения.

Ныряю так, как он учил меня еще в младенчестве, и рыбкой погружаюсь на мутную глубину. Сила инерции от толчка о причал сразу уносит меня далеко-далеко от берега, и только там выстреливаю головой, как поплавком, на поверхность – набрать воздуха. Скрипка играет. Ее плач все ближе, уже так близко, что металлические струны, кажется, вибрируют прямо по коже. Рассекаю воду четкими, стремительными гребками, продвигаюсь все ближе к середине озера, плыву уже как будто не по нему, а прямо по душераздирающим нотам. И вот в точке кульминации, когда самая высокая из них зависает, перышком трепеща на ветру, опять ухожу вниз, к самому дну. Глаза открыты, но без толку – кругом, естественно, темень. Отталкиваюсь и отталкиваюсь сильными ударами ног, опускаюсь глубже, глубже…

И наконец упираюсь в дно. Пальцы уходят сразу в вязкую песчаную взвесь. Принимаюсь шарить круго́м в поисках скрипки, но руки натыкаются только на сгустки ила, водоросли и камни (по крайней мере, так кажется на ощупь). Но я не оставляю стараний, пока легкие не оказываются на грани взрыва, а сознание – отключения. Тогда приходится волей-неволей резко оттолкнуться от грунта и ракетой взлететь вверх, навстречу луне.

Вырвавшись на поверхность, делаю алчный вдох, и музыка стихает. Не постепенно растворяется в природе, как раньше, а именно обрывается, будто кто-то штепсель из розетки выдернул. И вот тут-то ей на смену приходят привидения. Их шорохи, шепотки, беспорядочные, дружные, как лучи ночного светила, и в то же время одинокие, как оно само в темном небе, доносятся до меня с берега. Я почти разбираю отдельные слова – как сквозь радиопомехи. Духи – явно в тревоге. В смятении. Они взволнованы. А я, рассекая воды, внезапно осознаю, насколько утомилась и ослабла. Причал маячит страшно далеко, кажется, что в тысяче миль от меня.

Из нестройного хора призраков выбивается один особенный, медово-вкрадчивый, перекатистый баритон – голос, знакомый мне, как мой собственный. Улавливаю в нем одно лишь бархатистое «Шейди», но сразу плыву на зов, хоть каждый гребок и грозит стать последним. Пристань уже рядом, но силы почти оставляют меня, когда я явственно ощущаю – позади что-то есть. Там затаилось что-то безмолвное. Страшное.

Останавливаюсь. Резко оборачиваюсь. Успеваю уловить в серебристых водах легкое движение. А потом и тело. Длинная тяжелая масса медленно, зигзагами рассекает озеро. Сперва она представляется мне бесформенной, но затем лунный свет на миг отражается в двух черных глазах, и из горла моего вырывается вопль, он разносится по глади, эхом отражаясь от берегов.

Меня захлестывает паника. Лихорадочно пытаюсь припомнить все, что папа рассказывал об аллигаторах и о том, как от них защититься. Много лет мы часами напролет наблюдали за ними с пирса или с лодки. Мы рыбачим – они лениво дрейфуют мимо… Существуют четкие правила поведения на случай, если окажешься с этими милыми существами в одной стихии, но в данный момент я не в состоянии припомнить ни одно из них. Надо застыть на месте? Или уплывать как можно скорее? Сопротивляться или удирать?

В голове разом вертятся все когда-либо виденные мной ночные кошмары, где фигурировали эти твари: однажды приснилось, что я невесть как попала в болотистую топь, кишмя кишащую ими, и от суши меня отсекают не меньше сотни таких вот веселых ребят… В другом сне я ничего не подозреваю – иду берегом заросшего тиной пруда, а один из этих нежданно как выпрыгнет прямо на меня: пасть разинута, зубы сверкают… В третьем рептилия ухватила меня смертной хваткой, изогнулась и утащила за собой под воду. Все мое раннее детство прошло под знаком ночных страхов перед аллигаторами, и не было им конца.

Теперь оживший персонаж этих страхов, неумолимо и спокойно набирая скорость, движется прямо на меня, и инстинкт берет верх над разумом, заставляя измученные конечности толкать тело к берегу со всем доступным им проворством. Плыву прямо к причалу все быстрее, быстрее, быстрее, и вот он уже так близко, близко, близко…

Чудовище настигает меня и вцепляется мне в голень.

– Папа! – успеваю вскрикнуть отчаянно, и озеро смыкаются надо мной. Теперь направление другое – вниз, вниз, вниз, тьма гуще, гуще, гуще. Рот, недавно разинутый в последнем вопле, наполняется грязной затхлой водой. Проглатываю ее и пытаюсь задержать дыхание, но воздуха-то в легких не осталось. По сравнению с пламенем, пожирающим их, боль в икре – отдаленное и слабое покалывание! Я угасаю. Меня больше нет.

Неужели это мне за измену слову, данному Джессу? Обещанию, что оставлю скрипку в покое? Правильно! Закономерно. Я же поклялась могилой отца – и теперь тону на том самом месте, где погиб он. Жизнь моя заканчивается в тех самых мутных водах, с которыми смешалась его кровь.

Согласно отчету полиции, он моментально погиб от удара, следовательно, не захлебнулся, но успел ли он почувствовать вот этот ужас – ужас такой чудовищный, что ты целиком растворяешься в нем? Ну все, все. Разум пустеет, темнеет, немеет.

Но вдруг через пустоту, темноту, немоту прорывается она – мелодия, а вместе с нею – волна боли, столь дикой, что на нее охотиться впору. Это снова наша Песня без слов, чарующая и жалостная, превращавшая папу из папы в кого-то незнакомого, непостижимого, странного и далекого.

Над водой задувает легкий ветерок, щиплет мою голую кожу, бегает мурашками по ней. В следующее мгновение где-то вверху надо мной возникает лицо тети Ины – испуганное, с широко распахнутыми глазами. Музыку потихоньку уносит ветром. Я лежу на досках причала, явно ощущаю каждый сантиметр своего тела. Никакой раны в голени. Я даже дышу ровно и свободно.

Можно было бы подумать – все это мне приснилось, если б я не оказалась тут раздетой, мокрой, как мышь, и с мышцами, вялыми, как переваренные макароны. Наверное, тетя нырнула за мной и меня спасла?

– Вот видишь! – Ее голос дрожит. – Вот видишь теперь, дорогая? Я ведь тебя предупреждала.

– А что случилось?

– Ты чуть не утонула. – Теперь она говорит так сипло, словно это и не она вовсе. – Чуть не утонула из-за этой… скрипки, будь она проклята и гори в аду!

– А аллигатор? Ты его спугнула? Отогнала?

– Какой еще аллигатор, Шейди?

– Он тянул меня ко дну!

Тетя Ина качает головой.

– Это скрипка тянула тебя ко дну. Уильяма уже утянула. А ей все мало. И почему ничто вас ничему не учит?

– Так она здесь? В озере?

– Нет, – громко отвечает она. – Здесь ее нет. Здесь похоронена только твоя скорбь от утраты. И моя тоже.

– Это ты… папину песню… себе под нос?

– Нет, привидения. Они напевали себе под нос и подо все, что хочешь. Весь чертов мир вокруг ее напевал. По ней я тебя и нашла.

– Папа тоже тут. Я слышала его голос. Как раз перед нападением аллигатора.

– Не было никакого аллигатора.

– Но я ушла под воду!

– Нет. Не ушла. Но скоро наверняка ушла бы, если б я не подоспела и не вытащила тебя. Ну как, теперь поняла? Эта скрипка – зло. Эта скрипка – тьма, от смычка до нижней деки. По самой сути своей!

– Нет, – упорствую я. – Нет. Это был его голос. Я слышала.

– Ты слышала мой голос, я сорвала его, пока звала тебя с причала.

Приподнимаюсь и сажусь. Голова идет кругом во всех отношениях.

Тетя порывисто хватает меня за локти.

– Вода в легкие не попала? Может, в больницу?

– Не надо. – Какое-то безумие. Я ясно чувствовала, как тону. Оборачиваюсь к воде. – Она все еще там. Так и осталась…

– Шейди! – Тетя Ина изо всех сил встряхивает меня за плечи, пальцы, как железные, впиваются в кожу. – Скрипки. Там. Нету. Мы не туда ее спрятали. В озере искать бесполезно!

– Мы не туда ее спрятали? Кто это – мы?!

– Не твоего ума дело. Мы вернули ее туда, откуда она появилась и где ей самое место. Так что не приходи сюда больше, не возвращайся на это озеро. – Еще одна встряска.

– Но папа же…

– И не вспоминай о том, как проклятая скрипка высосала из твоего отца все соки так, что осталась только оболочка. Не вспоминай, как он чернел, когда играл!

– Не всегда получалось так мрачно, – возражаю я. – И он очень хотел, чтобы я на ней играла. Говорил: «В один прекрасный день возьму и научу… пока жив».

Тетя опять качает головой и изрекает:

– Иногда даже те, кто любит нас больше всех на свете, могут причинить боль. И вред.

Долго думаю, что бы на это ответить, на ум ничего не приходит, и в конце концов спрашиваю о главном:

– Ты правда не веришь, не думаешь, что это именно папа наводил меня на скрипку?

Вот слова и вылетели. На их месте остались пустота и одиночество.

Если это не папа… Он всегда знал и признавал: скрипка таит опасность, она делает своего хозяина беззащитным перед призраками, дает им такую власть над ним, какая без нее невозможна. Но представить, что я имею дело с чем-то глубинно враждебным и это что-то манипулирует мною, завлекает не чем иным, как любимой папиной скрипкой!.. Слишком страшно. Слишком горько… Мысли мои переносятся к Черному Человеку и его жадным, безжалостным рукам.

– Тетя Ина!

Она уже не слушает.

– Я слишком много в жизни потеряла, Шейди. Слишком много. Понимаешь?! – и слезы потоком из глаз. И содрогается все тело.

Обвиваю ее руками и притягиваю к себе. Обе мы насквозь пропитались озерной влагой и пахнем ею. Но тете наплевать – вцепилась в меня, как в восставшую из мертвых. Как будто, если просто держать покрепче, я никуда не денусь и навеки останусь тут с нею. А я тоже в нее вцепилась – только по другой причине. Из-за того, что раньше с нами был папа, а теперь его нет. И чувство, словно у меня вырвали с корнем сердце и бросили в это озеро, никогда не пройдет.

– Не бросай меня, не оставляй меня больше никогда, Брэнди, – всхлипывает тетя куда-то мне в волосы. – Никогда, больше никогда.

Я отстраняюсь.

– Тетя Ина, кто такая Брэнди?

Лицо ее бледно и черты размыты в лунном свете, но я все же замечаю, как они застывают. Леденеют.

– Я сказала: Шейди. – Она берет паузу и уже увереннее добавляет: – Шейди Гроув. Дубравушка.

Ладно. Оставлю пока. На сей раз дам ей ускользнуть. Тетя Ина все-таки здорово напугалась. К тому же был аллигатор или не было, но если бы она не подоспела мне на помощь, я бы уже, скорее всего, утонула – пусть даже только от внутренних страхов и фантазий. Интересно, что же это за таинственная сущность, которая способна на такое внушение? Умеет так искажать твои мысли, что ты идешь ко дну на ровном месте из-за ужаса?

Да уж, я-то думала – это Джесс у нас в беде, но, пожалуй, не он один. Я – тоже.

Глава 14

В школу на следующей день иду вся разбитая. Каждый мускул болит и ноет после вчерашних… видений и чар. Я решила так это назвать. Видения и чары. Чистый морок, другого слова тут не подберешь. Если меня манил не папа, то кто? И если не ради Джесса, то зачем? Просто чтобы причинить боль? Тогда «он» своего добился: я чувствую себя более одинокой и несчастной, чем когда-либо в жизни, а еще опустошенной, потерянной и напуганной. Настоящее привидение, а не девчонка.

Понуро бреду мимо здания дирекции – не тянет и не светит высиживать кучу уроков, содержание которых по сравнению с делами Джесса и историей скрипки – чепуха и бессмыслица. Вдруг словно из ниоткуда ко мне тянется загорелая, в веснушках рука и ловко ухватывает за пояс. Я вскидываюсь и делаю стойку – готова отразить любой очередной кошмар. Но это всего лишь Седар со своей улыбкой тянет меня к себе.

– Привет, – говорит, и от этой самой милой улыбки на свете мне становится капельку уютней.

– И тебе привет. – Но смотрю неуверенно.

Мы нагибаемся…

Мы синхронно облокачиваемся рядышком о кирпичную стену и лениво наблюдаем, как дети с шумом высыпаются из желтых автобусов, одного за другим.

– Какая-то ты сегодня притихшая. Я хоть и слышал, что девушкам такого не говорят, но вид у тебя усталый. Что, тяжелая ночь выдалась? Или обо мне вздыхала, не сомкнув глаз? – Выстрел лукавой улыбкой.

Я собралась было картинно закатить очи, но нет, сегодня мне, пожалуй, не до шутливых перепалок и не до стеба. Не выдержу.

– Тяжелая, да. У Джесса дела совсем плохи. – Ну вот, глаза уже опять на мокром месте.

У меня, собственно, тоже плохи, но как объяснить Седару почему – не представляю. Я и себе не могу толком объяснить, что произошло вчера на озере и каков смысл этих событий.

– Бедная. Мне так жаль. – Завидев первую слезу, он нежно привлекает меня к себе.

Я, собственно, собиралась сказать ему, что зря мы вчера целовались, не стоило, но вместо этого прижимаюсь щекой к его шее, он зарывает подбородок мне в волосы, и я скорее ощущаю, чем слышу, горестный вздох. Боже, мы едва знакомы, а уже такие вещи выходят естественно, легко – как сунуть ноги в любимые домашние тапочки, теплые, привычные, уютные… И не потому, что он парень, а я девчонка, не в этом смысле. А, наверное, потому, что он – Седар, и все. Сейчас, когда мою душу столько всего отягощает, толика надежности и защиты – то, что доктор прописал.

Стараюсь сейчас не слишком задумываться о том, что такое поведение может свести к нулю мои и без того призрачные шансы на отношения с Сарой, однако мысль об этом нет-нет да прорывается и вызывает глухие позывы внутренней паники.

– Ну а я всю ночь размышлял о нашем поцелуе, – шепчет Седар мне в макушку, и голос его отвлекает меня от опасений.

Поднимаю голову, пристально всматриваюсь. Такой красивый, солидный, земной и доступный. Не в силах устоять перед искушением, поднимаюсь, как балерина, на носочки и чмокаю его в щечку. Одна сторона его губ свивается в улыбку, он опускает лицо так, что мы оказываемся нос к носу, и легонько целует в губы. Холодная пустота внутри меня немного съеживается под воздействием теплой волны.

– От тебя пахнет кофе, – жалуюсь, морща нос, мягко отстраняюсь, и тут перехватываю взгляд Сары, застывшей как вкопанная на противоположном тротуаре. Сердце сразу проваливается куда-то в живот, инстинктивно отшатываюсь от Седара.

Она покачивает головой и быстро устремляется прочь, словно торопится увеличить физическую дистанцию между нами.

– Черт, черт, – бормочу себе под нос.

Надо догнать ее, все растолковать, но Седар-то по-прежнему удерживает меня под руку, и я… пока не в силах покинуть эту зону тепла, доброты, безопасности… Не готова броситься в новую битву очертя голову.

Парень неуверенно переводит взгляд с удаляющейся Сариной спины на меня и обратно. В ушах так и звенят невысказанные вопросы, готовые сорваться с его губ, но ни одному из них это не «удается». Он произносит лишь:

– Иди, поговори с ней.

Когда Седар вскользь упомянул на Роднике о наших отношениях с Сарой, я не рассказала ему всей правды о том, что между нами происходит. Ему так и невдомек, как глубоки мои чувства к ней. И как противоречивы ее чувства ко мне. Но, видимо, он сразу догадался.

Встать сейчас перед ней, лицом к ее лицу, увидеть на нем пылающую ярость, боль измены, которую я успела прочитать в ее взоре….

– Мы вечером поговорим. Они обещали заглянуть с Орландо – кино посмотреть вместе.

– Меня не приглашаешь? – как бы между делом, но нотка ревности все-таки прорывается.

– Наверное, не стоит, – признаю открыто в тот самый миг, когда Сара исчезает за поворотом, унося с собой очередной ломоть моего сердца.

Я надеялась получить от судьбы побольше времени для окончательного решения, но, кажется, она все сама решила за меня.

Чувство потери, утраты вновь заполняет мою грудь.

* * *

Не успеваю сойти со школьного автобуса у дома – скрипка тут как тут, заунывным диким воплем вплывает в мои уши, зовет надрывно: за мной, за мной, ко мне, найди, освободи. А я не обращаю внимания. Я спешу по грязной грунтовке к трейлеру так, словно за мной гонится пресловутый аллигатор, пульс в висках выстукивает ровный ритм. Хлопаю входной дверью за спиной и на полную врубаю телевизор, чтобы уж с гарантией заглушить ноты. Все. Больше я трелям из рощи не верю. Не доверяю.

Мама уходит на работу в шесть. Я успеваю убаюкать Хани до восьми, когда – минута в минута – слышу: стучат. Открываю – на пороге Орландо, мечтательно уставился на небо с пластиковым продуктовым контейнером в руках.

– Гроза собирается.

– А Сара где? – спрашиваю для очистки совести: давно понимала в глубине души, что она не придет сегодня.

Орландо протискивается внутрь мимо меня.

– Сказала – заболела.

– А ты поверил?

– Почему нет? – Он безымянным пальцем поправляет очки. Такой родной жест, знакомый, как мое собственное отражение в зеркале… Меня охватывает острое желание признаться во всем, излить душу.

– Она сегодня видела меня с Седаром.

– И что? – Он с наслаждением растягивается на кушетке, заполняя всю ее длину своими крупными длинными конечностями, и протягивает мне контейнер. – Пастелитос. От абуэлы[52].

– Спасибо. – Открываю крышку и вдыхаю сладкий аромат выпечки. – О, с гуайявой[53] и сыром! Обожаю. Поцелуй от меня миссис Ортис.

Орландо запускает лапу в контейнер, цапает коржик и со стоном наслаждения запихивает в рот.

– Так вот, – продолжаю, – о Седаре. Мы стояли с ним вместе, понимаешь? Вме-сте.

Брови моего друга взлетают до самой челки – совсем как у Сары. Он проглатывает последний кусочек сладкой субстанции и отирает губы.

– Че, правда? Ты – и эта звезда родео?

Пожимаю плечами, тоже откусываю от пастелитос и даже зажмуриваюсь: вкус и правда божественный. Настолько, что даже чуть-чуть приглушает переживания из-за Сары. Надо приберечь один для тети Ины.

– Ну и хорошо. С Сарой у вас все равно бы не получилось.

Его слова больно ранят, но ведь Орландо не знает всего. Он не виноват. Так что я просто отбрасываю это замечание как неуместное, упрямо цепляясь за надежды и иллюзии. Гну свою линию:

– Очень даже получилось бы. Мы с ней целовались, помнишь? И это было волшебно.

Орландо хрюкает. Желание поверить ему все секреты сразу пропадает. Швыряю ему в голову подушку.

– Ладно, давай кино врубать.

Наверное, и правда нет смысла вспоминать и спорить. Больше Сара передо мной никогда не раскроется так, как тогда. И вообще, не об этом сейчас надо думать, а о Джессе – как его вызволить, причем без содействия скрипки, ведь я чуть не утонула, охотясь за ней. Будем считать, тетя Ина права: это не папа манил меня ею.

Но если не он… пожалуй, я знаю кто. При мысли об этом все тревоги о Седаре и Саре разом отступают и меркнут. Значит, ему удалось выбраться из ночных кошмаров на свет божий… Меня охватывает дрожь. Падаю в кресло и обхватываю руками колени.

Половина какого-то довольно посредственного фэнтези уже позади, когда буря за окном расходится не на шутку. Начинаются перепады напряжения в сети – опять-таки напоминая мне о жутких сновидениях. Удары грома чередуются со вспышками молнии.

Меня тянет накрыться с головой одеялом, спрятаться, но вместо этого почему-то подхожу к окну и высовываюсь наружу. Очередной электрический разряд освещает кроны и ветви, гнущиеся на ветру. В паузах между диалогами и спецэффектами фильма я слышу их стенания и жалобы.

– Может молния дважды попасть в одно и то же дерево? – спрашиваю у Орландо, но он, оказывается, задремал! Даже рот приоткрылся.

Если сегодняшнее ненастье окончательно повалит мой дуб… Если этот крепкий старик повалится, то я, я-то как устою перед силами, упорно пытающимися сломить меня?

Сама не отдавая себе в том отчета, начинаю тихо насвистывать «Старинный дуб» – будто надеюсь: музыка оградит его от стихии. Несколько лет назад мне пришло в голову найти слова этой старинной баллады из цикла «Об убийствах» – папа ведь никогда их не «озвучивал». Трудиться пришлось долго, перелистывать кучу бесполезных страниц в интернете, перебирать массу текстов с таинственным и туманным содержанием, пока я наконец не набрела на сайт одного университета. Оказалось, в моей балладе рассказывается о девушке, которая холодной темной дождливой ночью крадется на свидание с мужчиной, а потом исчезает. Ее мать бросается на поиски, но дочь пропала без следа, как сквозь землю провалилась. Сердце безутешной родительницы разбито, она умирает от горя. И только много недель спустя один сквайр со своими собаками находит тело юной беглянки. Ее жестоко закололи и закопали под старинным дубом. Сквайр отправляется по следу, обнаруживает убийцу и бросает ему обвинение. Тот стреляет в себя и падает замертво. Хоронят его точно там, где он лишил жизни свою несчастную жертву, и не находится священника, который согласился бы прочесть молитву над проклятой могилой. Естественно, папа не стал петь мне обо всех этих ужасах.

Чтобы совместить стихи с уже известной мне мелодией, пришлось изрядно попотеть, но в конце концов вышло, и теперь вот они свободно льются мне в уши – только рокот грома иногда совсем заглушает их. Закончив очередной куплет, погружаюсь в раздумья.

Под дубом тем старинным…

После происшествия на озере для меня, пожалуй, самое лучшее – забыть обо всем и дальше жить своей жизнью, тут тетя Ина права. Но сейчас, здесь, у окна, глядя, как полосы адского пламени разрезают небеса и дождь пеленой укрывает лес, я думаю иначе, и мысль эта влечет меня так же сильно, как скрипка.

– Что, если… – шепчу я сама себе.

Тетя Ина сказала: «Мы вернули ее туда, откуда она появилась и где ей самое место». Но туда – это куда? Не в Ирландию же, на родину папиных предков? Нет, она явно имела в виду иное место.

По тетиному мнению, «эта скрипка – тьма, от смычка до нижней деки. По самой сути своей». А меня к ней тянет – так же, впрочем, как и к сраженному молнией дубу, о котором папа затягивал страшную балладу всякий раз, когда мы проезжали мимо…

Распахиваю настежь дверь трейлера и всем корпусом высовываюсь наружу. Ливень молотит меня по щекам, ветер откидывает назад волосы. Лес полон теней, деревья мечутся и стонут. Нельзя выходить в такой ураган, но желание сделать это уже овладело мною, и глубокая… правильность такого решения наполняет руки и ноги словно статическим электричеством, раззуживает плечи, наполняет силой мускулы, не дает оставаться на месте…

Потом здравый смысл побеждает, я закрываю дверь, но тут же вновь открываю ее – послушать скрипку, если удастся. И вот в промежутках между раскатами наконец улавливаю мелодию и могу поклясться, что это – «Старинный дуб»!

Мельком проверяю, спят ли по-прежнему Хани с Орландо, после чего – совсем как девушка из баллады – накидываю плащ и выскальзываю за порог в темную ненастную ночь. Дождь льет все сильнее, подъездная дорожка уже превратилась в реку. Забегаю за трейлер, ныряю там в сарайчик и во мраке пытаюсь нашарить лопату, но под руку не попадается ничего, кроме маленького совка, которым мама когда-то вскапывала землю для посадки цветов. За неимением иного хватаю его и устремляюсь вдаль по дороге, перепрыгивая лужи.

Каждые несколько минут путь мне освещают молнии, но я и без них с него не собьюсь. Стараюсь продвигаться как можно быстрее, но осторожно, чтобы не свалиться в глубокую колею, пробитую водопадом с небес, однако подстегиваемая как бурей, ревущей во мне, так и той, что безумствует снаружи, срываюсь на бег. От шлепков теннисных туфель по дороге комья грязи взмывают чуть не до пояса. Дыхание сбилось, и грудь вздымается тяжело, но меня несет все дальше.

И вот уже в очередном всполохе передо мною маячит заветный дуб. Забегаю чуть вперед, к воротам, и через них проникаю на поле, которое успело превратиться в болото. Насквозь промокшие высокие травы стали опасны для путника. Дважды подряд спотыкаюсь, падаю на руки и колени, но в конце концов добираюсь до обожженного огнем стихии ствола – голого и белого посреди тьмы, словно маяк, окруженный штормовыми водами моря.

Ну, конечно. Мой дуб и есть мой маяк. Недаром я так преданно любила его все эти годы.

Прижимаю ладонь к стволу и скольжу ею вниз, к корням, а там ощупываю землю в поисках местечка помягче. Найдя такое – без острых выступов – принимаюсь ожесточенно копать, совсем как тот сквайр с охотничьей сворой, из баллады. Вода сразу заполняет каждый сантиметр ямки, я напрасно вычерпываю ее, через несколько минут бросаю, заново начинаю в другой точке, потом в третьей, четвертой.

Тут гром и молния над моей головой сплетаются в единый свето-грохот, и от этого невыносимого единства я вскрикиваю, как раненая, и падаю на грязную топкую почву, руками крест-накрест пытаюсь закрыться от ослепительного бело-синего блеска и жду, когда сверху на меня обрушится град обломанных сучьев. Если бы в момент вспышки набраться смелости и поднять голову, видно было бы до дальнего конца поля – такой яркий случился разряд.

Но дерево устояло, не потеряв ни ветки. Я все еще жива, выгребаюсь как могу из грязи и подбираю совок, хотя отчаянно дрожу под натиском стихии, и вся решимость в моем сердце растаяла. Единственное, что удерживает меня от порыва пулей метнуться назад, под родной кров, – это мысль о Джессе на другом конце города, в тесной камере. Он слышит бурю, но не видит ее…

Снова за работу – и в конце концов, через много минут, после того как руки начало сводить от боли, клинок железного совка натыкается на нечто твердое. Это вполне может оказаться камень, но я знаю, что это не он. Бережно, осторожно, нежно обкапываю неизвестную вещь голыми руками, стараясь не обращать внимания на ком, подкатывающий к горлу. Возможно, передо мною – папина скрипка, ключ ко всем тайнам, ответ на все вопросы.

Дрожащими ладонями извлекаю из земли предмет в пластиковой оболочке, подношу его к свету от молнии. По размерам вполне соответствует скрипичному футляру, но точно сказать не могу – слишком плотно замотан. Но, должно быть, он. Наверняка.

Сердце выскакивает из груди. Сую сверток под мышку – и назад, к дому. Уже когда я оказываюсь рядом с трейлером, дождь прекращается, но молнии все еще разрезают небо. Тихонько проскальзываю в дверь. Фильм как раз закончился, по темному экрану бегут титры. Орладно все еще тихонько похрапывает.

Швыряю плащ на стул, сбрасываю, дрыгнув ступнями, грязные туфли, но с переодеванием в сухое повременю: слишком взволнована. Вместо этого украдкой проношу свое сокровище через коридор в ванную, усаживаюсь на пол и жду, когда уймется дрожь в конечностях. Пластиковая обертка – толстая и жесткая, но после нескольких попыток мне удается разорвать ее. Комки грязи и травинки рассыпаются вокруг.

И вот он – футляр папиной скрипки, черный, потертый, весь в царапинах.

Но целый.

К горлу подкатывают рыдания, но я решительно подавляю их. Трясущимися, как в лихорадке, пальцами отстегиваю один за другим проржавевшие замочки, какой-то частью сознания опасаясь – не выскочит ли на меня оттуда какое-нибудь темное чудовище. Но из-под крышки веет лишь воспоминаниями о родном доме – виноградным суслом и пылью, папиным лосьоном после бритья и едва ощутимым сигаретным дымком.

Скрипка покоится на ложе зеленого бархата, смычок закреплен в верхней части футляра – такой спокойный, тихий, безмолвный, словно никто и не тревожил его все это время. Словно это не он гонял меня по лесам и озерам, манил и топил, угрожая лишить рассудка.

Я не просто беру инструмент, я поднимаю его на руки, как новорожденного, и боюсь уронить. Он так хрупок – и в то же время таит такую опасность. Кладу на колени и долго-долго рассматриваю. Вот она, папина скрипка. Не погибла, даже не потемнела. Деревянный корпус блестит, струны не проржавели. Все точно такое же, каким было в день, когда отец играл в последний раз. Сверкает и красуется в полной сохранности после долгих-долгих лет.

Помнят ли струны последнюю мелодию, извлеченную из них? Хранят ли ее, пойманную в закрытый футляр?

Вообще-то, пролежав столько времени под землей, они должны были ослабнуть, провиснуть и расстроиться. Но стоит мне коснуться струны ля, и она отзывается чистой, мягкой, пронзительной нотой. Даже холодок по руке до самого плеча.

И тут же чуть не падаю в обморок – кто-то отчетливо зовет меня по имени. Наверное, Орландо? Встаю на ноги и вслушиваюсь, приложив ухо к двери ванной: не повторится ли призыв.

– Шейди Гроув. – Голос льется легко и нежно, как дуновение ветерка, через форточку. – Дубравушка.

Говорит мужчина, но не Орландо. А некто родной и знакомый так же близко, как скрипка в моих руках. Тембр – как с альбома Джони Кэша, только если еще в мед обмакнуть.

– Папа? – произношу одними губами, страстно желая и не решаясь верить.

Слова сливаются во фразы и текут серебристым ручьем из источника невидимого, сокрытого от разума:

– Шейди Гроув, не забывай, чему я учил тебя. Не все призраки кротки, добры и невинны. У иных на уме – душегубство и месть, иные так ожесточены судьбой своей, что захотят утянуть тебя за собою в ад. Не касайся скрипки, не играй на ней, пока не будешь готова, родная. А ты еще не готова, поверь.

Папа.

Следует долгая пауза. Ее заполняет сосновый аромат, принесенный невесть откуда взявшимся лесным ветерком.

– Будь осторожна, Дубравушка. Я тоскую по тебе. Я люблю тебя.

Прежде чем мне удается прийти в себя, голос улетает, исчезает, пространство пустеет без него. Меня накрывает волною печали.

А потом долгий, исполненный ужаса вопль издает Хани – из нашей общей комнаты за стеной. Я бросаю скрипку в футляр и вылетаю из ванной.

Включив у нас в спальне свет, вижу: она сидит в кроватке, глаза выпучены, ротик разинут в крике, которому, кажется, не будет конца.

Подлетаю к ней и, усевшись рядом, подхватываю на руки.

– Т-с-с, моя крошечка медовая, тс-с-с, маленькая Хани…

Но она все вопит и не может остановиться.

Орландо с грохотом проносится по коридору и врывается в комнату.

– Что такое?! – воинственно ревет он, лихорадочно оглядываясь в поисках нарушителя спокойствия.

– Не знаю! – Разворачиваю сестру к себе лицом, а та все кричит «на полную мощность», разинув рот, кричит, кричит прямо мне в глаза.

– О господи. О боже, – взвывает Орландо. – А ну, на выход, срочно. Быстро!

Вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери с Хани наперевес. Мой друг с треском захлопывает ее за нами. И в ту секунду, когда она закрывается, малышка умолкает.

– Осы, – поясняет Орландо. – Целый рой ос. Видимо, где-то в спальне у них гнездо.

Хани теперь не издает ни звука, только трясется в моих объятиях, по-прежнему вперив взгляд прямо перед собой. На правой щеке прорастает ярко-красный рубец.

– Хочу Джесса, – тихонько хнычет она.

Орландо очень осторожно пробегает пальцами по ее кукольному личику.

– Кажется, один укус есть. У нее нет аллергии?

– Кажется, нет.

– Осмотри ее целиком, вдруг они ее еще где-то ужалили, – распоряжается он и ведет нас в гостиную.

Больше нигде никаких отметин вроде бы. Вот уже и глазки прояснились, ужас ушел.

– Как ты, моя сладкая? Все хорошо?

Детка кивает, однако нижняя губа еще подрагивает.

– Сон. Плохой сон, гадкий. Дайте Джесса.

У меня разрывается сердце.

– Джесс уехал в путешествие, ты забыла? – Больше ничего мне не удалось для нее придумать после ареста; сказала: он собрался в экспедицию. – Но я с тобой. Что тебе привиделось, малыш? – обволакиваю ее голосом.

У Хани с самого раннего возраста – очень красочные сны, и ей до сих пор не хватает выражений для их описания. Воображение опережает словарный запас.

– Жучки. Много жучков с крыльями, – поскуливает бедняжка.

Орландо хмурит брови.

– И темно! Там было темно! – В голосе Хани уже слышны нотки настоящей истерики.

Я прижимаю ее к груди покрепче и укачиваю, пока она, по внешним признакам, слегка не успокаивается, а потом сажаю рядышком с собой на кушетку. Она совсем измучена и заваливается на меня бочком. Большой палец – в рот.

Теперь, когда ребенка худо-бедно утихомирили, озабоченность Орландо потихоньку сменяется любопытством. Он бесшумно скользит по коридору, шепча:

– Пойду взгляну!

– Осторожней там!

Слышу, как скрипит дверь спальни, а дальше – тишина.

– Ого! – раздается оттуда наконец.

– Что?

– Они все сдохли.

Стрекозой взлетаю с кушетки и присоединяюсь к первопроходцу. По ковру разбросаны десятки осиных трупиков. Орландо бережно кладет один на ладонь, внимательно изучает и выносит вердикт:

– Восточная желтая куртка[54]. Причина гибели неясна. Насекомые не падают просто так замертво прямо в полете.

– Ну, а гнездо?

Наш знаток природы шарит руками по стенам, скрупулезно осматривает потолок и углы.

– Нигде не вижу. Возможно, запрятано в стене. В общем, не ложитесь-ка вы тут, пока всё хорошенько не проверят. – Он последовательно прикладывает ухо ко всем стенам и долго прислушивается. – Я недавно ездил на выставку «Осы Флориды» в Гейнсвилл, в Музей естественной истории. Желтые куртки – невероятно злые и агрессивные создания. И гнезда у них бывают просто огромные.

У меня даже руки начинают чесаться и покалывать – словно на них осы копошатся. Блин, да ведь пару недель назад я ночью испытала точно такое же ощущение, только не знала, чему его приписать, как объяснить! Кожа все помнит…

– Можно мне их забрать домой? – Орландо направляется в гостиную с полными пригоршнями ос в обеих руках. – Хочу еще с ними повозиться. Интересные экземпляры.

– Пожалуйста, – говорю.

Сара бы тут, конечно уж, дала бы волю сарказму, но мне, честно говоря, не до Орландо – на ум вдруг пришло событие, имевшие место недели за две до смерти папы. Мне в детстве часто грезились осы, и вот однажды они заполнили мой сон в таком количестве, что буквально выкурили из постели. Я пробудилась и сбежала по ступенькам вниз, к папе, который как раз играл на скрипке. Когда мы вместе поднялись обратно, насекомые валялись повсюду дохлые.

Позже я объяснила себе это так: осы уже были в спальне мертвые и «оттуда» проникли в мою дрему – знаете, как если на самом деле ночью хочется писать, а во сне бродишь в поисках унитаза и никак не можешь найти. Наверное, и удирая по лестнице, я тоже еще как следует не проснулась…

Но теперь я не сомневаюсь – дело в скрипке. Их крошечные души слетелись на ее музыку, и она облекла их в плоть. И хоть в это трудно поверить, но получается: тогда они явились по мановению папиного смычка ко мне, а теперь, стоило взять одну-единственную ноту мне – накинулись всем сонмищем на Хани?!

Мысленно содрогаюсь. Выходит, ни Джесс, ни тетя Ина отнюдь не преувеличивали опасность. Удивительно, как я раньше этого не осознала.

Что еще умеет скрипка?

Гляжу, как в тумане, на Ханину пустую постель.

Все это сотворила я, одним прикосновением к струне.

Метнувшись в ванную, торопливо запираю футляр, зашвыриваю его далеко под свою кровать, захлопываю за собой дверь спальни и спешу в гостиную снова взять на руки сестренку. Сжимаю ее прямо-таки железной хваткой, наши сердца теперь бьются рядом, в едином ритме.

– Они больше не прилетят. Не обидят мою девочку, – обещаю я, но в ушах звенит тети Инина фраза: «Иногда даже те, кто любит нас больше всех на свете, могут причинить боль».

– Слушай, а почему это ты вся в грязи и мокрая такая? – интересуется Орладно, когда наконец Хани удается выпутаться из моих объятий, наклоняется ко мне поближе и всматривается: удручающе потрепанный вид, страх в глазах… – Что с тобой творится?

Как поведать лучшему другу о том, что только что, в разгар грозы, выкопала из-под дуба скрипку своего покойного отца? Никак. Особенно если лучший друг – агностик, влюбленный в науку. Орландо не любит разговоров о сверхъестественном. Вот бабушка у него – страшно суеверная. А сам он издавна и подчеркнуто держится подальше от всего, что не может быть объяснено рационально.

– Мусор выносила и упала в лужу, – вру торопливо первое, что на ум пришло. – Пойду переоденусь.

И, раньше чем у него возникнут новые вопросы, убегаю из гостиной, хотя чувствую: он провожает меня неверящим взглядом. Но есть и еще одна пара глаз, которая следит пристальнее и зорче, чем глаза Орландо, видит глубже, чем доступно ему, и я… я не знаю, чьи это глаза.

Надеюсь, что папины, но не думаю. Уже не его.

Поскольку точно уверена: в ванной со мной говорил именно папа и предупредил меня. Я не слушала тетю Ину, не слушала Джесса, но его должна послушать. А что он сказал? Он сказал: есть привидения, которые захотят утянуть меня за собою в ад. И я еще не готова противостоять им.

Тот самый дух, который привел меня к норе гремучей змеи, топил в озере и наслал на сестренку осиный рой, – вот кто смотрит на меня сейчас. Это он играл на папиной скрипке. Это он играл на мне.

Если не прогнать его, он заберет у меня все.

Глава 15

Не достаю больше скрипку до конца выходных. Очень хочу – пальцы прямо просятся к струнам, – но воздерживаюсь, оставляю на месте, гоню от себя назойливую тягу. Гоню искушение использовать волшебный инструмент, чтоб доказать невиновность Джесса. На звонки тети Ины вообще не отвечаю и в субботу утром оставляю продукты у ее порога, даже не постучав в дверь. Про страшную находку и про пчел не рассказываю никому. О призраке Джима и Джессе в камере стараюсь не думать. Папа сказал «не готова» – значит, не готова.

Однако к вечеру воскресенья сила сопротивляться заканчивается. На ум не идет буквально ничего, кроме футляра на зеленой бархатной подкладке, спрятанного под кроватью. Желание играть на этой скрипке из разряда вожделения, даже сильного, переходит в разряд физической потребности. Умру, если не извлеку звук. Отдаю себе отчет в опасности, понимаю, что лучше бы мне закопать находку обратно туда, «где ей самое место», но ничего не могу поделать: должна услышать, как она поет. Адская жажда кипит во мне, она сильнее стремления поцеловать Сару, мощнее тяги прижаться всем телом к Седару.

Меряю шагами нашу крохотную спальню – туда-сюда, туда-сюда, каждый шаг будто бы сотрясает мозг. Что имел в виду папа под своим «не готова»? Что у меня не хватит сил? Я слишком слаба, не справлюсь с таким могущественным инструментом? Или – с последствиями игры на нем?

Ответы на эти вопросы заключены под крышкой футляра, и извлечь их оттуда можно, лишь заставив волшебные струны заговорить. Но дело не только в ответах – просто некая важная часть меня, дремавшая долгие годы, пробудилась и жаждет музыки отцовской скрипки.

Но если папа хочет спасти меня от злой участи, если все это – козни темного духа, значит, необходимо противостоять им, верно? Нельзя подвергать страшной опасности близких ради своего эгоистического влечения, своего порыва? Надо подумать о Хани!

Выскакиваю из комнаты – только бы не натворить непоправимых глупостей! Только бы не поддаться черному призраку, который алчет утащить меня к себе на дно. Не успеваю добежать до середины коридора, как вдруг – стук во входную дверь. Странно. Я не слышала звука подъезжавшей машины.

Дома, кроме нас с Хани, никого нет. Мама не велит открывать незнакомым, когда она на работе. Но, выглянув в окно прихожей, вижу перед трейлером грузовичок Фрэнка. Меня сразу захлестывает шквал противоречивых эмоций: тут и злость, и тревога, и досада, и раздражение, но и – под спудом всего перечисленного – застарелое чувство дружбы к этому человеку. Честный, надежный, открытый, прекрасно знакомый Фрэнк. В общем, набираю побольше воздуха в легкие и отворяю.

Высокий дядька – чтобы встретиться с ним взглядом, приходится по-журавлиному вытягивать шею. Улыбается, хоть и угрюмо. Я, отступив, пропускаю его внутрь. Хани, отбросив детскую раскраску, вскакивает на ножки и с визгом:

– Дядя Фрэнк! – прижимается к здоровенным ногам.

Он наклоняется и поднимает ее к груди.

Малышка крепко обвивает ручками мускулистую шею.

– Привет, голубушка, – мурлычет Фрэнк ей в макушку.

Комок тревоги где-то внутри живота у меня потихоньку растворяется.

– Мама дома?

– На работе. Ей приходится теперь брать дополнительные смены из-за… – Не знаю, как окончить фразу без упоминания о Джиме.

Фрэнк кивает и на секунду крепко зажмуривается. Потом аккуратно ставит Хани на пол и садится за кухонный стол. Племянница, как собачка, спешит за ним и проворно забирается на колени. Видно, тоскует по своему папе сильнее, чем мне казалось.

– Я заехал извиниться. – Гость трет лицо большой ладонью. В свете лампы поблескивает обручальное кольцо. Он опускает на него глаза и вздыхает. – Нельзя было так себя вести… тогда, на похоронах. Во мне клокотала обида, и я искал, на кого ее излить. – Фрэнк смотрит на меня в упор. – В общем, прошу прощения. Передашь маме?

– Передам, – говорю, забираясь на соседний высокий стул.

– Как вы тут?

Пожимаю плечами.

– Хани все еще растеряна немного. Не понимает, что произошло. Грустит. И маме приходится нелегко. Но мы справляемся.

– Если что-то от меня понадобится – абсолютно все, что угодно, – сразу же звоните, ладно? – Он опять приобнимает Хани, та утыкается ему в живот.

– Ладно. – Чувствую, как мое ожесточение к нему проходит. – Спасибо.

Может, Фрэнк и правда сожалеет о сказанном в запале маме? А может, – даже и о том, как поспешил обвинить Джесса в гибели Джима?

– Очень бы не хотелось, чтобы от моего поведения на прощании с братом осталось впечатление, будто я от вас отказался и вы мне не родня. – Он тщательно подбирает слова.

Теперь моя очередь задать вопрос:

– Значит, ты больше не считаешь Джесса…

Фрэнк решительно качает головой.

– Считаю. Я знаю, это он. Но твоя мама не заслужила от меня такого. Тем более на похоронах. На ней нет никакой вины.

– Но почему ты так уверен, что «это он»? – ощетиниваюсь я.

Однако Фрэнк моего пыла даже не замечает. Просто рассеянно водит пальцами по Ханиным волосам.

– Между ними была заложена бомба замедленного действия. С самого начала. Взрыв не мог не грянуть. Я ждал этого на работе каждый день, Шейди.

Стискиваю зубы.

– А я не верю, что мой брат способен на такое.

– Я так же думал о Джиме в свое время. Что он на плохое не способен, – тихо отвечает Фрэнк. – Думал о нем лучше. Пока мой брат не начал пить и куролесить. И показывать свое истинное лицо так часто, что мне пришлось смириться. Осознать, с кем имею дело.

– Джим не делал ничего особенно ужасного. – Не знаю почему, но ощущаю какой-то зуд за него заступиться. Именно сейчас.

Фрэнк отвечает грустной улыбкой.

– Ты многого не знаешь, Шейди. Ты слишком юная, невинная и светлая душа, чтоб чуять и половину гадости, таящейся в сердцах у мужчин.

– Джима, конечно, я знала хуже, чем ты, но вот Джесса лучше. Он невиновен. И рано или поздно это откроется. Правда выйдет на свет.

Новый вздох.

– Везет некоторым с сестрами. Но скоро ты сама увидишь…

В животе словно сжимается пружина.

– Как?! Появились какие-то новости? Что-нибудь еще случилось? Ты что-то узнал? – Я подаюсь вперед на стуле и до боли стискиваю кулаки.

– Тебе о таком слушать ни к чему.

– Не суди, а просто рассказывай!

Фрэнк ссаживает Хани с колен.

– Ну-ка, малыш, пойди, нарисуй мне что-нибудь хорошенькое на память. – И когда она отходит достаточно далеко, чтобы не слышать нас, Фрэнк склоняется ко мне. Гнев и горечь никуда не делись из его глаз, они пылают ярко и яростно, но теперь к ним добавляется нечто новое – сожаление и… душевное сопереживание, наверное. – В тот день там работал человек из энергетической компании. Ремонтировал провода. Он подъезжал к площадке как раз в тот момент, когда Джесс выбежал из недостроенного дома. А потом в этом доме нашли Джима. Сегодня утром этот мужик сам явился в полицию.

– Ну и? – дерзко спрашиваю, хотя пружина в животе сжалась так туго, что трудно дышать.

– Ну и он видел у Джесса на руках кровь. То есть тогда электрик решил: это краска, но теперь, поразмыслив и вспомнив хорошенько, уверен, что кровь.

Я вскакиваю на ноги и с треском отодвигаю стул.

– Нет! Этот человек ошибается. Или лжет. Джесс бы никогда… – К горлу подступают рыдания.

– Извини, детка. – Фрэнк тоже встает и кладет руку мне на плечо. Я резко стряхиваю ее.

– Уходи. Уходи, пожалуйста. – Вперяю взгляд в дверь. – Мне надо готовить Хани ужин. Ей скоро спать ложиться.

Фрэнк в который раз вздыхает и собирается восвояси.

– Я всегда старался поддерживать Джима, ты сама знаешь. Старался поступать с ним по справедливости. С ним это было почти невозможно, но я правда прикладывал все усилия. Есть такие люди – сами лезут в петлю. И не успокоятся, пока не залезут.

– Да. Это точно, – говорю. – Пока. Увидимся. – И закрываю за ним дверь.

Наверное, следовало как-то… помягче с ним, но ничего не могу с собой поделать: все мысли только о Джессе и крови на его руках. О Джессе и новой убийственной улике против него. И о том, что еще один человек, и человек хороший, уверен: я зря выгораживаю брата. Еще об одном голосе против моего доверия к нему.

Когда возвращается мама и сразу идет к себе переодеваться, я рыбкой ныряю под кровать, выхватываю оттуда скрипку, сую под мышку и – скорее в рощу, подальше, подальше от нашего трейлера.

На таком расстоянии Хани ничто не грозит. Или, по крайней мере, мне необходимо убедить себя в этом, поскольку дальше удерживаться от игры на этой скрипке я не могу, ради себя ли, ради злого духа – не важно. На самом деле – ради Джесса. Моего брата.

Папа ведь не сказал, что я никогда не должна брать ее в руки. Он сказал – «пока не готова». Но если Джесс ждать не может? Это единственный способ ему помочь! Отстегиваю замочки. Поднимаю крышку. Деревянный корпус поблескивает в угасающих лучах солнца. Замираю.

Бережно-бережно, как хрустальную, вынимаю скрипку и поднимаю к груди. Сердце колотится бешено, пальцы дрожат. Настраиваю инструмент. В голове одна мысль: никто после папы не касался этих колков, этого смычка. Они хранят его тепло.

Все готово. Пора начинать. Еще не поздно… Еще есть возможность поскорее сунуть непредсказуемое сокровище обратно в футляр, застегнуть. Но нет – делаю глубокий вдох и провожу смычком по струнам.

И ноты изливаются темно-бурой рекой, уносящей прочь несчастную утопленницу. У меня перехватывает дыхание. Играю «Двух сестер» в точности на папин манер – словно впитываю в себя до капли весь страх и горечь той, что ушла под воду, и до капли же позор убийцы. Мелодия выходит прекрасной и чарующей – такой, как надо.

Я готова к налету пчел или к чему похуже, но нет, все нормально – спокойно добираюсь до конца мелодии. Она улетает в лес, растворяется там, затихает – и ничего не происходит. Как обычно, когда заканчиваю я, вступают цикады, солнце садится, привидений нигде не видно и не слышно. Что ж, ведь и к папе они не на каждый «концерт» слетались. Наверное, тут есть какой-то секрет, и скоро я его узнаю. Должна узнать.

В кармане тренькает мобильный – сообщение от Сары. Очевидно, Орландно применил к ней всю свою боевую миротворческую магию.

На днях побренчим? Хочешь – зови Седара с Роуз.

Даже представить не могу, каких мук ей стоило такое написать – переступить через себя, согласиться на состав моей мечты, который неизбежно причинит ей боль. Уже одних воспоминаний о Роуз будет достаточно, а тут еще мы с Седаром… В общем, это точно самый бескорыстный и самоотверженный Сарин поступок за всю историю нашего знакомства. Большинство людей, может, и не усмотрят в нем ничего особенного, но поверьте, для нее такая уступка – великая жертва. Мне даже приходится слезинку с глаз смахнуть. Нет-нет, сейчас не время для сентиментальной слабости. Слишком многое на кону. Цель одна: научиться играть на папиной скрипке таким образом, для какого она предназначена. И вызвать дух Джима. Любой ценой, невзирая ни на какие риски.

Может, с помощью нового состава группы удастся укротить ее, поставить себе на службу? Может, если я полюблю ее достаточно сильно, стану играть сколько нужно, то выжгу из нее черное содержимое? Тогда Джесс станет свободен.

* * *

Приезжаю пораньше, но «Хонда» Орландо – уже здесь, на парковке у дома. При входе на меня со всего размаху напрыгивает Беда – Сарина черная лабрадориха. В этом вся моя заклятая подруга – так назвать собаку.

– Охранник из тебя никудышный, – сообщаю я ей. Она воодушевленно вылизывает мне руки.

– Шейди, ты? – кричит Сара из недр кухни.

Застаю ее за раскладыванием по тарелкам чипсов и кренделей – ни дать ни взять заправская хозяюшка. Смешно. Орландо восседает рядом на стуле и сметает еду с такой скоростью, что она едва успевает восполнять ущерб.

– Что? – Услышав, как я прыснула, Сара слегка хмурится.

– Ничего. – Оглядываю ее с головы до ног.

С того утра, как она застукала нас с Седаром вместе, мы не разговаривали. Скорее всего, моя любимая предпочтет сделать вид, что этого вовсе не было. Как и нашего с ней поцелуя.

Впрочем, я ведь тоже не образец прямоты и откровенности. Мягко говоря, не стоило собирать здесь всю компанию, ни слова не сказав о том, что́ у меня за скрипка. На какие штуки она способна. Но если признаться – вдруг они откажутся помогать? А Сара и вовсе отвергнет меня, отвернется раз и навсегда? Решит, что хватит с нее меня и моей безумной семейки, слишком странной, слишком неформатной для ее налаженного мира.

Впрочем, мы ведь не в каком-то зачарованном замке или в лесу, кишащем духами. Мы – в обыкновенном пригородном домишке, здесь привидениями и не пахнет. Вполне безопасное место. Зона, свободная от потустороннего присутствия. То есть, конечно, некоторые призраки способны забредать куда угодно, но мне жизненно важно не сомневаться: тот самый, Темный, сюда за мной не последует. Тут я могу от него отдохнуть. Не опасаться. И спокойно поучиться управлять папиным «оружием», овладеть им получше. Потом уже можно будет и духов вызывать.

Судьба Джесса и появление свидетеля, видевшего кровь у него на руках, – веская причина, чтобы отбросить чувство вины и все дурные предчувствия. Пора пустить скрипку в ход, невзирая на последствия.

Звонок в дверь прерывает цепочку моих размышлений. Вызываюсь открыть. На пороге – Седар вместе с Кеннетом и Роуз.

– Это Роуз, моя сестра, – без всякой надобности представляет он.

– Привет. Меня зовут Шейди. Сара на кухне.

Роуз меряет меня таким, знаете ли, «специальным» девичьим оценивающим взглядом: от туфель до прически: наряд? Маникюр? Макияж? Или что там еще… Потом поджимает губки – видимо, впечатление осталось неблагоприятное – и цедит сквозь них:

– Приятно познакомиться.

Кеннет просто подмигивает, протискиваясь внутрь дома. О его приходе меня не предупреждали, но после тех наших совместных захватывающих импровизаций не удивлена, что Седар пригласил и его.

Веду всю компанию на кухню. Увидев Роуз, Орландо пялится на нее целую минуту, не меньше, и затем только, сам ощутив неловкость, как-то чудно́ и нескладно помахивает обеими руками сразу.

– Здрасьте. Я Орландо Ортис.

Сара почти не отводит взгляда от своих мисок с провизией.

Следует дальнейший обмен представлениями и приветствиями – всё несколько нервно, возбужденно. Мы словно пробуем друг друга на ощупь. Сара инстинктивно держится поближе к Орландо, и всякий раз, когда Роуз смотрит в ее сторону, на лице у моей подруги появляется странное мечтательное выражение. На меня накатывает ужасная, болезненная волна ревности. Умом понимаю: это уж точно ни к чему, но так и подмывает в ответ как-то выставить напоказ свои отношения с Седаром, просто чтобы вывести из себя Сару.

Роуз «играет на опережение», снова переводит свой критический взгляд на меня и невинно роняет:

– Так, значит, это твой брат убил папу Кеннета?

У того отвисает челюсть. Седар крепко ругается себе под нос.

– Прости, Шейди, не сердись. Она…

– Все в порядке, – обрываю я его с улыбкой, хотя все вокруг стоят с разинутыми ртами и глазами. – Мой брат действительно арестован по подозрению в убийстве Джима, но он невиновен.

Собственно, потому я и здесь. Затем все это и устроено – чтоб докопаться до правды. Цель – одна, нельзя упускать ее из виду.

Роуз склоняет голову набок, всем своим видом выражая сомнение.

– Даже Кеннет так считает, – прибавляю.

Тот косится на меня неуверенно, но помалкивает. Смерть отца – похоже, первая во всей его жизни тема, на которую ему не хочется шутить. Собственно, с того вечера на Родниках он не упоминал даже имени Джима.

– Оставь ее в покое, Роуз, – распоряжается Сара, и та бросает на нее такой взгляд, что Орландо инстинктивно встает поближе к хозяйке дома.

Сперва я даже раздуваюсь от такого триумфа, но потом призадумываюсь. Сара что, делится с Орландо абсолютно всем? Он знает, что она чувствует к Роуз? И ко мне?

Боже-боже. Какая глупая, мелочная ревность. Особенно на фоне всей остальной «повестки дня». Я давно мечтала собрать группу именно в этом составе; группу, способную сделать из меня такого мастера, каким я стремлюсь стать. И если это получится, если справлюсь, то, возможно, привидения последуют за моей скрипкой. Если получится, я обрету над нею надлежащую власть. Призову Джима и удержу его среди нас достаточно надолго, чтобы выручить Джесса. Не сегодня, конечно, но скоро, скоро…

– Ладно, забыли. Давайте начинать. – Надо поскорее спаять их воедино музыкой, а то команда распадется, не собравшись, не сыграв вместе ни одной ноты. Отметая ползучий липкий страх, от которого все еще подрагивают пальцы, тянусь за папиным футляром. – Где расположимся?

Сара молча показывает на гостиную.

Все рассаживаются и, украдкой поглядывая друг на друга, расчехляют инструменты.

– Гитара ничего, – говорит Седар Орландо. – Давно на ней бренчишь?

– Лет семь-восемь. Я еще в Майами играл кубинское кантри – с абуэло и тиос[55]. – Орландо оглядывает своего «Гибсона». Как бережно он его держит, как нежно пробегает пальцами по корпусу – ясно, что сильно любит. И это, прежде всего, – любовь к родным, к семье, она намотана на струны точно так же, как мои страхи и надежды заключены в папином сокровище.

Все потихоньку настраивают свое «оружие», а я украдкой изучаю наш новый «художественный коллектив». Я – скрипка, Сара и Роуз – банджо, Орландо и Кеннет – гитары, Седар – мандолина. Неплохо.

– Хорошо бы еще где-нибудь разжиться контрабасом, – будто отвечая на мои мысли, замечает Седар, – но пока и так сойдет. Ну как, начнем с чего-то простенького?

Он прикидывается простодушным, но все, конечно, понимают, что́ имеется в виду. Седар невысокого мнения о нашем уровне. Блюграссмены, как правило, осваивают инструменты раньше, чем членораздельную речь, отсюда их общеизвестное высокомерие, все остальные, мол, против них – желторотые. Классический южный мачизм во всей своей красе. Губы Орландо изгибаются в самой лучезарной улыбке. Кеннет более прямолинеен – недвусмысленно сообщает Седару, куда тому следует засунуть свою мандолину. По комнате раскатываются смешки. Напряжение спадает.

– Давайте что-нибудь из Гиллиан Уэлч, – предлагает Сара.

Седар резко поворачивается к ней.

– Так это ж даже не блюграсс вообще. Это фолк.

– И что? – сразу ощетинивается хозяйка дома.

– Мы с Роуз блюграсс играем.

Сара усмехается:

– В том и беда у вас, блюграссменов. Вы слишком зашоренные. Ограниченные. Традиционные. Оттого-то ваш блюграсс давно на ладан дышит.

– Не вижу смысла создавать блюграссовую группу, которая не собирается играть блюграсс, – качает головой Седар.

Оба синхронно поворачиваются ко мне, ожидая, что я разрешу их спор. Открываю рот – и закрываю снова.

– Хорошо, ну а если…

Тут вмешивается Роуз:

– Ты, Седар, чертов пурист. Хватит корчить из себя Билла Монро[56].

Кеннет выражает полное согласие с ней своим «угу-м-м» в духе типичной бабушки с Юга.

– Я играю блюграсс, – упирается рогом Седар. – И пришел сюда не забавляться всякими «Вэгон-Уил» и прочей ерундой, какую теперь со всех сторон тащат в наш жанр.

Сара стреляет в меня сердитым взглядом – наверное, думает: это я таким изощренным способом решила под нее подкопаться. Орландо нервно прочищает горло.

– Слушайте, я не хочу выступать в роли засранца и все портить, – гнет свое Седар, – но такова моя специализация, вам ясно? Я – блюграссовый мандолинист. Думал, в этом качестве меня и пригласили. Если хотите играть что-то другое, вам лучше поискать и другого мандолиниста.

– Ладно, тогда, раз уж собрались, может, сосредоточимся сегодня на блюграссе? Просто послушаем, как звучим вместе. – Бросаю на Сару умоляющий взор. – А потом уже обсудим стратегию.

– Согласна. – Моя подруга прожигает Седара глазами. Тот, не обращая внимания, просто кивает.

– Попробуем «Я улечу»?[57] – с облегчением предлагаю я. – Песенка простая, все ее знают. – И к Саре: – Поведешь?

Сама бы первая вступила, но не могу. Никогда не играла этот гимн с таким оркестром. Робею принимать на себя ведущую партию, тем более с папиной скрипкой.

– Ладно, – не спорит она. – Ре-мажор?

– Выдави пюрешки![58] – командует Седар.

Сару откровенно бесит выпендрежный блюграссовый жаргон, она закатывает глаза, но берет первые четыре ноты.

И вот не успели оглянуться, как все уже играем дружно. Поначалу, конечно, выходит некоторая путаница, каждый пытается подстроиться под соседа, но вскоре шероховатости сглаживаются. Орландо отлично держит ритм на гитаре, а его баритон просто идеально дополняет более высокий голос – тенор Седара. Роуз своим густым, богатым, глубоким альтом тоже подбрасывает качественных дров. Банджо ее звучит приглушенно – что и понятно, оно у нее с открытым низом, без резонатора, но тем приятнее получается контраст к Сариному, более «шумному». И даже Кеннет – на высоте.

Тон моей скрипки тоже прекрасно сочетается со всеми остальными и вносит в песню такую страстную тоску, какая раньше мне никогда не удавалась. Сара с Орландо даже время от времени мечут на меня удивленные взоры. Даже для них, значит, у меня выходит неожиданно.

Впервые ощущаю – буквально на губах! – вкус принадлежности к настоящей, почти профессиональной группе и искренне наслаждаюсь им. Мне кажется, в оркестре невозможно чувствовать себя одиноким – так синхронизируются сердца и умы его участников, связанные общим музыкальным построением в единую нить. Я, как пчелка нектар, впитываю в себя талант и страсть от каждого и наполняю ими свою скрипку. То, о чем я мечтала, на что надеялась, – все сбылось. Страх перед «потусторонним» инструментом и всем, что он способен натворить, растворяется где-то на периферии сознания.

Когда песня подходит к концу, с улыбкой поворачиваюсь к Седару. Мелодия расслабила меня, настроила на более беззаботный и игривый лад.

– Ну как? Довольна ли твоя душенька? Стоим ли мы времени и сил такого занятого, серьезного парня, как ты? Все ли управляются со своими «игрушками» достаточно ловко, чтобы угодить тебе?

Наш блюграссмен с показным смирением втягивает голову в плечи, но по глазам видно – он отнюдь не пристыжен.

– Годитесь, все годитесь, норм.

Орландо едва удерживается от хохота – очевидно, его веселит нарочито протяжный акцент Седара, который тот даже не думает скрывать. Сара, однако, поглядывает на нашего мандолиниста неприязненно, а Роуз на нее, в свою очередь, неуверенно. Команда из нас, надо признать, довольно странная, чреватая внутренними противоречиями, но ведь получается же классно!

Далее Седар берет на себя главную партию в «Похорони меня под ивой»[59]. Ее мы проигрываем несколько раз, пока все не освоятся в мотиве. Потом переходим к «Я изнурен». Тут вокальная часть достается главным образом Роуз и Седару, но подпеваем и Орландо, и я – в те отрезки, когда не орудую смычком, а отбиваю рубленый ритм. Сара явно не намерена в этой обновленной группе открывать рот. Однако несмотря на отшумевшие споры по поводу «занудного» традиционного репертуара, она, похоже, начинает получать удовольствие от происходящего.

Когда – уже по третьему заходу – стихает «Я изнурен», Кеннет не выдерживает:

– Слушайте, а в блюграссе есть что-нибудь не о смерти и умирании?

В ответ – дружный хохот. Собственно, стоило бы от него и воздержаться – ведь такие песни и вправду должны наводить его на печальные раздумья об отце, о незажившей ране… но, кажется, не наводят. Во всяком случае, по нему не скажешь. Может, просто волевым усилием велел себе не унывать?

– Одну вещь знаю, – отзывается Седар и с фирменно кокетливой улыбкой затягивает «Дубравушку».

Сара широко распахнутыми глазами с беспокойством косится на меня, но я передергиваю плечом и вступаю со скрипкой.

Это все равно было неизбежно. Шок от первого столкновения с моей «крестной» песней на «Открытых микрофонах» давно прошел, и теперь я в состоянии просто ловить кайф от «Дубравушки». И даже исполнять на заветной скрипке!

Чего я никогда не смогу – так это внимать ей или играть ее, не слыша в голове голоса папы. Каждая строчка выжжена в моем сознании родным почерком. Каждая нота – привет от отца. Чем дольше мы играем, тем сильнее зажмуриваю глаза и позволяю потоку воспоминаний унести меня далеко-далеко: папа пробуждает меня «Дубравушкой» поутру и гладит по взъерошенным волосам. Папа забирается в кабину своего фургона и машет мне в окно. Папин гроб опускают в могилу, и звонкий голос его уходит от нас глубоко под землю.

Лети, моя скрипочка, обволакивай меня исступленным стенанием… Безотчетно ускоряю темп, остальные за мной подтягиваются, словно и их моя внутренняя энергия тянет за собой. Все быстрее, быстрее… и вот мы уже играем так быстро, как на моей памяти никто никогда «Дубравушку» не играл. Уже пальцы должно бы судорогой сводить, но я почти не чувствую своей плоти, отделилась от нее, растворилась в музыке. Не поднимая век, только ее и впитываю, и в конце концов она становится осязаема, она во мне, она течет по моим венам. Уверена: если сейчас открыть глаза, перед ними предстанет зияющая бездна океанская.

Седар уже даже не пытается петь, слишком громко воет скрипка, ее не перекричишь, на «ринге» остались только инструменты: мандолина неистово звенит, скрипка стонет, два банджо дребезжат из последних сил, гитара Кеннета отчаянно пытается пробить себе место. А «Гибсона» Орландо вообще не слышно. Распахнув наконец перенапряженные очи, он, не мигая, в шоке, в столбняке уставился на что-то прямо за моей спиной.

Разворачиваюсь назад всем корпусом, чтобы не прекращать играть, и вижу: в дверях незнакомая женщина – темные волосы всклокочены, карие глаза под длинными ресницами – как у Сары. Я сразу узнаю ее по фотографии над кроватью моей подруги. Сто раз рассматривала. Это ее мать.

Ее покойная мать. И я тону в водовороте чувств, смешанных из страха, раскаяния, радости, надежды – сам черт не разберет.

– Сара… – чудом удается каркнуть мне, но смычка от струн не отнимаю. Подруга смотрит прямо на меня, мамы за моей спиной не замечает. – Сзади… – Смещаюсь вбок, освобождая ей обзор.

Увидев призрак, она роняет банджо.

Ковер приглушает его глухой стук, но Седар и Роуз уже тоже заметили, опустили инструменты и взирают на необыкновенную сцену в немом испуге. Я же продолжаю водить смычком – отчасти потому, что не хочу останавливаться, отчасти потому, что не могу. «Дубравушка» взяла меня в полон.

– Мама? – Сара медленно поднимается с тахты, как зомби, пересекает комнату, на ходу машинально снимая с себя один за другим все напальчные «когти» для струн (на полу остается из них дорожка), и замирает в двух метрах от матери. Теперь обе молча созерцают друг друга, и у каждой на лице – такие эмоции, что трудно на них смотреть.

Наконец Сара тянет руку к маминой щеке, и я могу вообразить, как сжимается ее сердце при тактильном контакте, – мне не забыть той ночи, когда в мою спальню явился дух старика. Не забыть колючего, безнадежного холода от его прикосновения.

– Ты же умерла, – отчетливо и внятно произносит Сара, но голос ее все равно почти тонет в звуковых волнах от скрипки.

Седар кладет руку мне на плечо, и я понимаю: тем самым он умоляет меня прекратить пиликать, но, если я сейчас остановлюсь, Сара может так и не услышать голоса своей матери. Поэтому просто меняю мелодию и играю теперь гораздо тише. Наш ковбой смотрит вопросительно – я отрицательно качаю головой – и оставляет меня в покое.

– Прости, что оставила тебя одну… – Глаза привидения притягивают к себе потусторонним блеском – не оторвешься.

– Почему ты ушла? – Сара обхватывает сама себя за локти, в голосе ее дрожит нота отчаяния. Вероятно, она посылала этот вопрос в пустоту до нынешнего дня тысячи раз.

Мать отводит взгляд, ищет им чего-то, будто никак не решается открыть истину: не уверена, что Сара ее выдержит.

– Мне было так грустно. Очень грустно. И тяжело. Все было тяжело. Заниматься собой было тяжело. Встать с кровати было тяжело.

Сара на несколько шагов отступает, ее мать следует за ней, вплывает в освобожденное пространство. Ее руки тянутся к Сариным щекам, и, к удивлению моему, дочь не уклоняется. Даже не вздрагивает!

– Я так тебя любила, – продолжает пришелица с того света. – Самое очаровательное, идеальное дитя… Я тебя была недостойна. Даже одного твоего мизинца. Ты нуждалась в ком-то, кто даст тебе больше. Позаботится лучше. Мне казалось, я правильно поступаю… уходя.

– А я так по тебе скучала, – отзывается Сара. – И сейчас скучаю.

– Ты простишь меня?

Девушка кивает, глаза наполняются слезами.

Призрак заключает ее в такие неистовые объятия, что даже я на расстоянии чувствую. Потом смотрит через плечо дочери и встречается глазами со мной. В лице – мольба. Просит отпустить…

Внутри меня что-то обрывается – словно освободили туго натянутую резинку. Моя скрипка замолкает, и в тот миг, когда смычок отстраняется от струн, я падаю на пол, а дальше – темнота.

* * *

Эта темнота кишит какими-то… субстанциями. Тоже темными, злыми и хищными. Невидимые, они витают вокруг меня, в алчном вожделении хлопая крыльями. Как их назвать – понятия не имею, но мисс Пэтти наверняка назвала бы демонами.

Пытаюсь пошевелиться – но нет. Меня парализовало. Все части тела как будто отнялись, не слушаются. Ощущение только одно – дуновение ветерка на лице от демоновых крыльев.

Всматриваюсь в высь, в чернильно-беспросветный мрак, и животный ужас бурной рекой накрывает меня. Это не сон. Но я точно знаю, что нахожусь внутри Черного Человека. Цепью прикована к вечно гноящейся ране его сумрачного сердца.

Из горла рвется крик, сгусток чистой энергии – прямо во тьму. И, пронзив ее, разбивает на сотни осколков, как стекло, и дает дорогу свету. Демоны плачут и стенают и разлетаются прочь клубами пепла.

Но я все продолжаю вопить до тех пор, пока не ощущаю спиной ворсинки ковра в Сариной гостиной, а электрическое освещение не начинает бить в опущенные веки так сильно, что они краснеют.

А потом – руки. Чьи-то сильные, даже грубые руки трясут меня за плечи и локти.

– Шейди! – Голос Седара звучит надо мной колокольным набатом. – Шейди, Шейди, Шейди!

Открываю глаза и упираюсь взглядом ему в лицо: рот открыт, дыхание прерывается, ноздри раздуваются. Надо же, как напугался.

– Шейди, – все повторяет он, но теперь уже тоном утвердительным, а не умоляющим. – Шейди.

Принимаю сидячее положение, и комната сразу летит кувырком – боже, как бы не рухнуть обратно во мрак. Но Седар крепко держит меня за предплечье и за голову – как бы пытается успокоить «возмущение пространства» передо мною.

– Ты цела? – Голос его дрожит.

– Да.

– Что случилось?

Снова заглядываю ему в глаза, моргаю, отворачиваюсь и провожу ладонью по лбу.

– Кажется, меня вырубило.

– Не морочь нам головы, Шейди, – подает реплику Роуз с тахты. Она отнюдь не взволнована и не испугана, как Седар, она разозлена. Этакий грозный пиратик – хрупкий и изящный, но исполненный решимости вырвать у меня сердце и бросить за борт на корм акулам.

– Что? – переспрашиваю хрипло, избегая ее прямого взгляда.

Роуз гневным и раздраженным жестом указывает на Сару, которая на коленях, в паре метров от меня, рыдает, закрыв лицо руками.

Пружинкой вскакиваю на ноги, бросаюсь к ней.

– Сара, ты как?

Она поднимает на меня взгляд, по щекам текут слезы, губы размыкаются, но из них вырывается лишь новый поток рыданий. В следующую секунду подруга бросается ко мне в объятия, чуть не сбив с ног. Она лихорадочно обвивает руками мою шею, прижимает меня к себе, как сокровище. Она кладет голову на мое плечо и ревет, ревет – точно так же, как это каждый день делает Хани.

Я тоже стискиваю ее сильно-сильно, глажу рукой по волосам. Большим пальцем легонько провожу за ушком – по любимому родимому пятнышку в форме облачка. Я столько долгих месяцев мечтала о такой вот физической близости с ней, мечтала ласкать ее, но… не при таких же обстоятельствах. Как ужасно: сама разбередила душу, сама и утешаю…

– Прости, – заклинаю, – прости-прости-прости. – Укачиваю ее в объятиях, как младенца на руках, а она все надрывается мне в волосы, я сгораю от чувства вины и стыда. – Я не хотела, правда!

Наконец Сара слегка отстраняется и смотрит на меня. Ее лицо – смесь слез и страданий. Орландо сует ей салфетку. Она вытирает глаза.

– Чего ты не хотела? – спрашивает Сара, икая. – Ты ничего не сделала.

– Нет, это из-за моей… – Я осекаюсь, не решаясь вот так сразу во всем признаться. – Это было ужасно? Увидеть ее… такой? – спрашиваю вместо этого, и глаза любимой тут же наполняются свежей влагой.

– Не то чтобы… – шепчет она. – Но… сильно. Слишком много… надо осознать. Утрясти в себе. Сама не понимаю, что чувствую.

– О господи. Пусть кто-нибудь немедленно объяснит, какого черта тут происходит! – перебивает Роуз.

Сара медленно переводит взор на нее, потом обратно на меня, и в нем разгорается искра понимания. А затем и шока.

– Это ты… ТЫ?!

– Ты вызвала сюда привидение. – Роуз констатирует факт таким будничным тоном, что у меня мелькает подозрение: не тянется ли за ее банджо примерно тот же шлейф, что и за моей скрипкой?

– Именно так. – Оборачиваюсь к хозяйке дома. – Извини меня, пожалуйста.

Сара отшатывается назад.

– Но как?!

Я поднимаю с пола скрипку и демонстрирую всем – как на лекции.

– Она принадлежала моему папе. Долгие годы мы считали, что она уничтожена или пропала при его гибели. Но вот я ее нашла, и она… гм-м, умеет привлекать души умерших туда, где на ней играют.

Я предполагала – аудитория сейчас взорвется гневным гулом, но вместо этого воцаряется гробовое молчание. Все взирают на меня в немом изумлении.

– Бред какой-то, – выдавливает из себя Орландо и опять обхватывает за плечи пострадавшую.

Роуз резко поворачивается к нему.

– А ты что, призрака не видел? Ослеп?

Мой старый друг инстинктивно отступает на два шага в сторону, на ходу бормоча что-то о коллективном отравлении угарным газом. Его здравая натура не принимает произошедшего, не желает верить во все эти бабушкины сказки насчет бродячих неупокоенных духов и семейных проклятий.

– И откуда взялась эта скрипка? – на удивление спокойно интересуется Седар. – В смысле – как она досталась твоему папе?

– Я так понимаю, она в семье уже давным-давно. По виду не скажешь, но инструмент старый. По-настоящему старый. То есть очень. Не так давно кто-то закопал ее, а я нашла.

– Тем вечером, значит? Когда ты вернулась вся в грязи? – осеняет Орландо. – Тогда ты и…

Я киваю, не глядя ему в глаза.

– Посмотреть-то можно? – просит Седар, и я храбро протягиваю ему скрипку. Впрочем, в момент, когда он касается грифа, у меня возникает инстинктивный порыв дернуть ее обратно. Парень кладет инструмент на ладони, изучает, переворачивает, вертит во все стороны. Я замко́м скрещиваю руки на груди, чтобы они как-нибудь сами собой не выхватили сокровище. Седар обращается с ним совсем не как с потусторонней сущностью, недавно освобожденной из подземного мира, а как с обычным приспособлением для извлечения музыки, конструкцией из струн и древесины… Боже, невыносимо видеть, как он с ним груб и небрежен. Кеннет, заглядывая товарищу через плечо, тоже торопится рассмотреть скрипку, и на лице у него – смесь любопытства и опаски. А вот Роуз, та глядит только на Сару, и как-то странно, почти с тоской, словно жалеет, что это не она, а Орландо прижимает ее сейчас к себе.

Наконец, после долгой общей паузы, молчание прерывает Сара:

– Но зачем тебе понадобилось вызывать привидение моей матери?

Я, сдувая со лба прядь волос, опускаюсь в мягкое кресло – как можно дальше от Роуз. Надо же, такая миниатюрная девица, а такую ярость источает – размером с облако. Поначалу она мне показалась обычной сучкой, но теперь вот думаю: может, у нее просто инстинкт гиперопеки, как у Джесса – относительно меня?

– Я не собиралась! – говорю. – Я не ее…

– А как именно это получается? – перебивает Седар.

– Ну я же уже сказала: скрипка приманивает привидения и дает им облечься в плоть – лишь на время, конечно, но на достаточное, чтобы поговорить, высказать наболевшее, если можно так выразиться.

– И зачем это все нужно тебе? – Орландо явно в ужасе. Если бы у него был брат в тюрьме, он точно не стал бы действовать в моем духе. Нашел бы железобетонно материальное, логическое, выверенное решение проблемы, без всякого там спиритизма. Но в моем положении такового не существует. Все, что у меня есть, – эта скрипка. Не знаю, способен ли кто-нибудь из присутствующих полностью понять мои мотивы, но хотя бы попытаюсь объяснить. Слов тут, конечно, маловато, но это все, что мне доступно.

– Ради Джесса, – говорю. – Мне необходимо побеседовать с Джимом, выяснить, что произошло на самом деле. Сначала я пыталась его вызвать сама, без скрипки, но ничего не получилось. Все, чего я хочу, – это вытащить брата из тюрьмы.

– Го-о-осподи Иисусе, – протягивает Кеннет. – Ты собираешься побеспокоить призрак моего папы? – Он бледен, потрясен. На него больно смотреть.

– Боже мой, – вторит ему Сара, ее грусть разом переливается в гнев. – Так ты репетировала? Решила попрактиковаться на маме!

Меня даже подбрасывает в кресле.

– Нет, нет, клянусь! Я и не думала приводить сюда твою маму.

Все застывают, молча уставившись на меня, а я не нахожу выражений, не знаю, как достучаться до них, как описать свои причины…

– Просто поймите, скрипка, она не… Я еще не разобралась, как она воздействует на тонкие миры, просто думала: вместе со всеми вами легче будет набраться смелости заиграть на ней «в полную мощь», а если играть достаточно хорошо, так, чтобы ей самой понравилось, она начнет меня слушаться. Выполнять конкретные задания. Одной мне упражняться духу недостало. Простите. Я ничего не подстраивала, поверьте. Только хотела…

– Только хотела использовать нас в качестве этаких безумных медиумических усилителей звука, – подхватывает Роуз. – Именно так, и нечего тумана напускать, – она оборачивается к Седару, – а ты ей, небось, вообще безразличен.

В глазах Седара – почти слезы.

– Так ты нас использовала?

– Нет же! Я мечтала о таком составе группы еще до скрипки, с тех пор как первый раз услышала вас с сестрой на «Открытых микрофонах»! Но потом, когда скрипка появилась, действительно подумала, что эта команда способна помочь мне овладеть ею в совершенстве. Что, играя с вами, я наберусь сил поднять из могилы Джима. А я должна, должна это сделать и спасти Джесса! – Дальше уже обращаюсь только к Саре: – Прости, мне правда очень, очень жаль! Мне и в голову не приходило, что дело обернется чем-то подобным. Собственно, я до сих пор не понимаю, почему вышло именно так.

Она не смотрит мне в глаза.

– Убраться бы тебе подобру-поздорову. – Роуз хватает с полу мой смычок и футляр и швыряет на кресло рядом со мной. – Отдай ей эту гребаную скрипку, Седар.

– Роуз. – В голосе ее брата звучит осуждение, но он подчиняется.

Заветный инструмент снова в моих руках, и я испытываю облегчение, но меня по-прежнему беспокоит Сара.

– Послушай… – шепчу, но она останавливает меня непроницаемым взглядом.

– Просто уйди, ладно? И все вы уходите. Пора по домам. – Хозяйка дома разворачивается, тихонько удаляется по коридору в спальню и закрывает за собой дверь, оставив в гостиной немую сцену.

– Я останусь, пока не вернется ее предок, – невзначай роняет Орландо.

Я прямо-таки физически ощущаю в нем внутреннюю борьбу между генетически заложенными семейными суевериями и возлюбленной наукой.

– Ну а я – от греха подальше. – Роуз направляется к двери, за ней тащится Кеннет, покачиваясь как пьяный, – все еще не отошел от мысли о тени своего отца. На меня он украдкой бросает взгляд через плечо, но ничего не говорит. У меня от уколов вины сводит желудок. Роуз уже положила руку на дверную ручку.

– Седар, ты идешь?

Тот глядит на меня как-то неуверенно.

– За руль-то сейчас тебе нормально садиться?

Дождавшись моего кивка, он ретируется вслед за сестрой и Кеннетом. Я через так и не закрытую за ними дверь слежу, как вся троица забирается в грузовой пикап на противоположной обочине и исчезает вдали.

Бросаю Орландо куда-то в недра дома:

– Проследи за ней, чтоб все было в порядке.

– Уж не премину, – огрызается он угрюмее, чем когда-либо на моей памяти.

Вспомнил, что ли, об осах? Решил, что и их я в комнату напустила нарочно? Что я вообще все подстроила?

Покидая Сарин дом, я чувствую себя распоследней сволочью, голова и сердце сжимаются от боли.

Глава 16

Добравшись до дома, оставляю мамину машину и сразу направляюсь в рощу. Несмотря на все только что случившиеся события, уже опять хочется взять скрипку в руки.

Удивительно. Этот инструмент чуть не утянул меня на дно озера, заполнил трейлер ядовитыми осами, забросил в какое-то темное, отвратительное адское измерение. Вызвал дух матери моей лучшей подруги и чуть не до смерти напугал маленькую сестренку. Джесс и тетя Ина изо всех сил старались удержать его подальше от меня и вообще от мира – с полным на то основанием. В самой сердцевине этой скрипки таится зло, и оно даже не исчерпывается умением подманивать привидения.

И все же мое любопытство и тяга к ней – сильнее страха. Ну вот, и у меня получилось воскресить призрак. Вот этими самыми пальцами – и волшебной силой скрипки, разумеется. Заставить его двигаться и говорить. Позволить рассказать осиротевшей дочери о своей любви – пусть даже той и стало от этого лишь больнее. Приятное возбуждение, чувство собственного могущества потихоньку вытесняет из души сомнения и даже раскаяние.

Теперь я понимаю, почему папа всегда возвращался к ней снова и снова, даже зарекшись к ней прикасаться. Есть на свете вещи посильнее, сто́ящие опасности. Как там Седар говорил о родео? «Там по-другому, не как в обычной жизни. Адреналин. Не какие-то тебе видеоигры, все по-настоящему».

Среди этих деревьев вьется множество духов. Сколько же у них осталось невыданных тайн, нерассказанных историй? Сколькие из них жаждут быть увиденными, услышанными нами, живыми – и не только в виде шороха сосновых иголок.

Я рождена играть на этой скрипке, дать голос роще призраков.

Сердце мое стучит все сильнее, по мере того как я забираюсь дальше и дальше под сень деревьев, углубляюсь в рощу – на максимальное расстояние от нашего трейлера. Отсюда Хани ничто не грозит. Разве только мне самой…

Нахожу полянку, залитую достаточно ярким лунным светом, чтобы я могла рассмотреть любое привидение, какое ненароком удастся вызвать. Усаживаюсь на ковер из опавших иголок и прислушиваюсь, ожидая.

Несомненно, духи здесь, рядом, прямо-таки липнут к моей коже, сила скрипки, даже молчащей, притягивает их. Они шепчут, шелестят, как опадающие листья, и от их близости на душе становится уютно. По-домашнему как-то. Они не несут зла, не стремятся утянуть меня в преисподнюю. Им просто грустно и одиноко.

Беру инструмент «на изготовку» и начинаю концерт со старой-престарой песни братьев Эверли «Я здесь, чтобы вытащить своего малыша из-за решетки»[60]. Там рассказывается о пожилой женщине, которая явилась внести залог за арестованного сына, чтобы его выпустили из тюремной камеры, и принесла для этой цели все, что есть: часы, цепочку, даже обручальное кольцо. А потом, увидев своего «малыша» и бросившись к нему в объятия, умирает от избытка чувств. Почему-то мне кажется, что к нынешнему моменту подходит такое сочинение, именно оно созвучно тоске привидений и напоминает об узах, связующих их с нашим миром.

Сейчас мне особенно хочется, чтобы явился конкретный призрак, папин, – явился и подсказал, как мне быть, как спасти Джесса. Ну или хотя бы просто обнял и пообещал: все закончится хорошо. Но в то же время подспудно чувствую: к встрече с ним я не готова – а ведь, скорее всего, представится (если представится) только один шанс призвать именно его, и надо основательно потренироваться, чтобы задержать его для достаточно длительной беседы… Собраться с мыслями, чтобы ничего не забыть высказать из накопившегося на сердце.

Трели скрипки оглашают темноту, от них по всему телу бегают крупные мурашки. Доигрываю песню до конца – но никакого эффекта. Никто не появляется.

Мотив стихает, и на его место в звуковом оформлении ночи вновь приходят шумы леса. Особые шумы. Духи все еще тут, подобрались даже ближе, сгрудились теснее, жаждут общения – но почему-то остаются безмолвны и невидимы. Скрипка призвала их, но не «выцарапала» из эфемерных оболочек.

Проигрываю еще пару композиций – все без толку.

Тогда меня охватывает разочарование, почти отчаяние, и я начинаю фальшивить, сбиваться. Смычок визгливо скрипит по струнам. Как это понимать? Мать Сары явилась по первому зову, а эти духи – мои, давно знакомые – остаются почти равнодушны? Что я делаю не так? Почему днем получилось? Неужели только из-за коллектива, из-за того, что я играла не одна? Сердце бьется все чаще и чаще. Если тут, в роще, мне не удается пообщаться ни с одним, даже самым завалящим призраком, то как я доберусь до Джима?

Папа в свое время много чего рассказывал о музыкальном спиритизме, но умолчал об одной вещи, которую сейчас мне как раз необходимо знать больше всего: какова точная технология?!

Если я всерьез решилась докопаться до истины о судьбе отчима, очистить имя брата, придется разбираться самой.

Единственный человек, способный мне здесь помочь, не желает этого делать. Но я попробую еще раз…

* * *

Следующим утром на рассвете я уже стою на тети-Инином пороге, стучу и, нервно переминаясь с ноги на ногу, жду, когда откроют. Едва завидев меня, папина сестра горестно вздыхает – понимает, зачем я явилась, что мне нужно.

– Вот. Подарочек. – Сую ей в руки белого цвета пакет из пекарни.

– В смысле, взятка? – ворчит она, однако сразу проделывает в пакете дырочку и выуживает оттуда пончик. – Пари держу, ты мне не из чистой доброты в такую рань это притащила.

– Пойдем в дом, – уклонившись от ответа, говорю я и первая устремляюсь на кухню.

Тетя Ина молча наливает себе кофе и усаживается напротив. В глазах – настороженность.

Лгать смысла нет, она видит меня насквозь. Да и нечестно это по отношению к ней.

Глубоко вздыхаю.

– Я ее нашла. Папину скрипку.

Ее лицо разом покрывается смертельной бледностью. Она открывает рот, хочет что-то сказать, но я опережаю:

– Я понимаю, ты этого мне не желала, хотела уберечь. И понимаю, как это опасно. Но я не могла иначе, тетя Ина. Просто не могла. И буду играть. – В ответ на новую попытку возразить протестую, выставив ладонь вперед. – Ради Джесса. Решение окончательное. Для Джесса я пойду на все. Если бы на его месте находился папа, ты сделала бы то же самое, сама знаешь.

Тетя скрещивает руки на груди, сжимает губы в тонкую линию. Я готовилась спорить до вечера, но что-то в выражении ее лица мне подсказывает: не придется. Она, кажется, как и я, уже смирилась с неизбежным.

– Чего ты от меня хочешь? – Голос человека, вконец измученного. И осознавшего свое поражение.

Чувство вины и облегчение накатывают на меня единою волной.

– Я хочу знать, как у папы это получалось? Вызывать привидений.

– Понятия не имею, дорогая. Ей-богу, не имею. О таком мы с твоим папой не говорили. Просто получалось, и все.

Я подавляю приступ разочарования.

– Ладно. Ясно. Но хоть чем-нибудь ты можешь со мной поделиться? Дать намек – как все-таки найти дух Джима? У тебя же полон дом призраков. Наверняка ты способна как-то сориентировать меня, указать правильное направление. Вчера я музицировала в роще… ну среди наших духов.

Тетя вздыхает:

– Да, среди наших… Кое-кто из этих людей действительно скончался здесь, в доме, или там, среди деревьев… но немногие. Бо́льшая часть – это старые, очень старые привидения, они покинули землю уже давным-давно. Нет уже никого даже из их потомков, а дома, где бедолаги жили, снесены. Не осталось ничего, что привязывало бы таких призраков к конкретному месту. Вот и слетаются сюда.

– Какое все это имеет отношение к Джиму?

– Он – дух новый, свежеперевоплощенный. Потому околачивается там, где Джима убили. Все погибшие насильственной смертью так себя ведут какое-то время – пока не привыкнут. Если ты охотишься конкретно за ним, то, наверное, тебе прямая дорога на стройплощадку.

М-да. Несчастный, несчастный Джим – шатается неприкаянный по пустому, недостроенному зданию, вьется в полном одиночестве над местом, где его вырвали из жизни. Очень грустно. Может, если его навестить, он обрадуется возможности поговорить, пообщаться с кем-то из живых – пусть даже с падчерицей, которая его откровенно недолюбливала?

Однако… он ведь теперь бестелесная тень. А я так увлеклась методикой вызова таких теней, что ни разу даже не попробовала вообразить: каково по-настоящему встретиться с подобным существом, контактировать с ним? А вот теперь, как обсудишь все это с компетентной родственницей, проговоришь вслух – сразу ощущаешь всю страшноватую реальность перспективы: если получится, я окажусь лицом к лицу с призраком отчима. От такой мысли – холодок по спине.

И тетя Ина как будто улавливает мой внезапный испуг.

– Но тебе совсем не обязательно этим заниматься, – умоляющим тоном напоминает она. – Знаешь, ближним своим помогают по-разному, и не только таким способом ты можешь услужить Джессу.

Обдумываю ее слова, но почти сразу качаю головой.

– У него совсем нет времени. Каждый день приносит дополнительные улики в поддержку обвинения. Нет, ничего другого не остается. Придется попробовать.

Тетя через стол стискивает мою руку в своей – такой теплой, живой посреди этого дома с привидениями.

– Только не потеряй себя, Шейди. Спасая брата, не потеряй самое себя…

* * *

В понедельник прохожу мимо столика Орландо в школьной столовой, как вдруг он – хвать меня за запястье. Рядом сидят его брат Карлос, а также Хуан и Шейн, их общие друзья по Кружку любителей латыни, известному, впрочем, главным образом пристрастием своих членов к «Подземелью и драконам»[61], а также ролевым играм живого действия[62].

– Поговорить надо, – коротко предлагает Орландо.

– Ну слава богу. А то я боялась: ты начнешь просто игнорировать меня, как Сара, – тихо бросаю в ответ.

Уже три дня прошло после пришествия духа ее матери, но она не ответила мне ни на одну эсэмэску, ни на один звонок. Что касается Орландо, то после того взгляда я просто не могла себя заставить связаться с ним. Седар пропал где-то у себя на родео. В общем, выходные выдались тягучие и одинокие, заполненные почти исключительно попытками (неудачными) вызвать хоть кого-то из привидений папиной скрипкой. Благодаря тете Ине я теперь знаю, где искать Джимово, но так и не добралась дотуда, потому что… ну просто не представляю пока, как подступиться к делу. По своей инициативе мертвые со мной тоже не заговаривают.

Прежде чем Орландо успевает отреагировать, переключаю внимание на Хуана. Со дня похорон отчима я его не видела, а хотела поблагодарить за то, что пришел. Но не успеваю – он сам обращается ко мне:

– О, Шейди, слышал, ты теперь встречаешься с Седаром Смитом. Ну, а космические ковбои тебе нравятся? Я вот косплею злой аватар Малкольма Рейнольдса[63]. – Парень подмигивает мне о-о-очень многозначительно, сверкает улыбкой с ямочками на щеках, наставляет пистолетами указательные пальцы обеих рук и «стреляет».

Смеюсь в ответ.

– Я это учту.

– Вы простите, нам с Шейди пора. – Орландо сгребает со стола сумку, пустой поднос, взъерошивает на ходу волосы Карлосу и машет на прощание Шейну с Хуаном. Я еще раз улыбаюсь всей троице и поспешаю за ним. Когда они нас уже не слышат, старый друг резко оборачивается ко мне. – Знаешь, уж в этой ситуации Сара точно имеет право злиться. Ты нас обманула.

– Не обманывала. Просто не сказала всего.

– Это одно и то же. – Он покачивает головой, но отнюдь не в обычной, слегка удивленной манере, а с болью и недоверием. – Хорошо, скажем так: не доверилась.

Мы протискиваемся по запруженным народом коридорам в маленький внутренний дворик с бетонными скамейками. Орландо плюхается на одну из них, скрестив ноги. Я смотрю на него, он молчит, обернувшись назад, в сторону столовой, и грызет ноготь большого пальца.

– Давай уже, говори то, что хотел. – Молчание становится невыносимым.

Он переводит взгляд на меня, явно раздраженный тем, что я его поторапливаю.

– Тебе известно: я в привидений никогда не верил. Считал все эти бабушкины разговоры о духах и вообще потустороннем обычным деревенским суеверием. Но вот уже который день размышляю… и не нахожу логического объяснения произошедшему.

– Ха.

– При этом не сомневаюсь в одном: ты сглупила. И продолжаешь глупить. Из чистого эгоизма заварила какую-то очень опасную, мутную кашу, которая повредит и тебе самой, и всем вокруг.

– Вот уж не из эгоизма – точно. Ради Джесса.

Орландо пристально смотрит мне в глаза.

– Да ну? Уверена, что Джесс одобрит все эти твои фокусы для его спасения? Те пчелы чуть не искусали твою маленькую сестренку, а про Сару я вообще молчу – кто знает, когда она теперь оправится и насколько пострадала ее психика. Вдобавок еще ты сама в обморок грохнулась… Короче, если все, что говорит абуэла, правда, то выходит, ты всех нас вот так вот невзначай подвергла очень серьезному риску. Нельзя настежь распахивать двери, если представления не имеешь, как их потом закрыть.

– Слушай, мне жаль. Правда, очень, очень жаль. Но я просто обязана вытащить Джесса из тюряги, Орландо. Не могу я сидеть сложа руки, когда он там.

Его взор немного смягчается.

– Понимаю, понимаю. Но неужели нельзя как-то иначе… Не знаю, там… просто искать доказательства, задавать вопросы. Искать информацию – ну, не открыто?

– Я тебе не Вероника Марс, детектив-подросток[64]. – Складываю руки на груди.

– Ну, предположим даже, вызовешь ты дух Джима и он доложит тебе, кто его прикончил, что дальше? Так и заявишь копам: это не Джесс, я точно знаю, мне призрак сказал?!

– Нет, конечно, – огрызаюсь я. – Но это будет все-таки уже кое-что! Я смогу направить их по правильному пути. Назвать имя другого подозреваемого. – Не говоря уже о том, что сама тогда точно узнаю правду, но об этом лучше умолчать.

Парень тяжело вздыхает.

– Ох, прошу тебя, Шейди, просто забудь и не делай ничего. Мне за тебя страшно. Я знаю, ты очень любишь своего брата, но не думаю, что так ты сможешь его выручить.

Звенит звонок на следующий урок, Орландо встает и меряет меня прощальным, крайне многозначительным взглядом.

– Осознаю, ты очень много потеряла, но вот намерений твоих не понимаю совсем. Подумай лучше о том, чего ты не лишилась. Пока. Если не забудешь об этом, возможно, сможешь остановиться, пока еще не слишком поздно. – И, не дожидаясь ответа, топает прочь.

Я наблюдаю, как он вприпрыжку мчит по коридору, и тут вдруг в меня на полном ходу «врезается» Седар.

– Привет, – удивленно протягивает он и ловит мой несчастный взгляд, устремленный вслед недавнему собеседнику. – Что, злится на тебя?

– Угу. Как и все остальные.

Спина Орландо исчезает за поворотом. Седар обвивает меня рукой за талию и слегка притягивает к себе.

– Ну вот я не злюсь. Честно! – уверяет он, встретив мой недоверчивый взгляд. – Просто нам всем потребуется какое-то время… Все вышло так… диковинно.

– Но ты не жалеешь… о нас с тобой?

Возникает фирменная лукавая улыбка.

– Чи-и-и-во-о? Ну, знаешь, если девчонка так тебя целует, немножко жути в нагрузку можно стерпеть.

Игриво шлепаю его по руке, Седар хохочет, но потом сразу серьезнеет.

– Веришь, что у тебя получится? В смысле – призвать дух Джима.

– Не знаю. Я даже не поняла, как оно вышло тогда, дома у Сары. Вероятно, придется как-то узнать подробности об убийстве. Ну в каком именно здании оно произошло, в каком помещении. Вот только что говорила Орландо – я не Вероника Марс, но он прав: нужно больше сведений. Пожалуй, воспользуюсь его советом – просто не совсем так, как он себе представляет.

– Тут, наверное, может подсобить Кеннет. В отношении точного места, во всяком случае. Он ведь тем утром видел отца.

– Кеннет был там, на площадке? Впервые слышу.

Седар глядит на меня с изумлением.

– Ну да. Джим, кажется, хотел как следует пропесочить его по поводу того инцидента на «Открытых микрофонах». Просил заскочить на стройку.

– Ого. А ты откуда знаешь?

– Кеннет тогда же, утром, прислал мне эсэмэску – что собирается на встречу с папашей. – В голосе парня слышны колебания. – Ты правда не знала?

Качаю головой.

– Нет. Зато припоминаю, как он вроде сокрушался: дескать, какая жалость, что в последний раз видел отца при таких глупых обстоятельствах. Естественно, я решила – речь о конкурсе и о драке. А о том, что Кеннет ездил к нему незадолго до убийства, мне никто не говорил.

Ну, значит, Орландо точно был прав насчет «сбора информации». Кеннет поможет заполнить хотя бы некоторые лакуны. Если только… Если только захочет. Если сам ничего не хочет скрыть. Я почти не сомневаюсь: полиции о его присутствии на стройплощадке в день преступления ничего не известно. Может, конечно, мой отчим сам попросил его помалкивать, но…

Внезапно вспоминаю, как Кеннет осматривал собственные руки тогда, на Малом Роднике, – словно чужие, принадлежащие кому-то постороннему, но тут же прогоняю непрошеные мысли. Просто сыновняя скорбь, это естественно… А может, следователи все-таки знают и уже все проверили насчет него – в конце концов, мне никто ничего не обязан докладывать.

– Попроси его мне позвонить, ладно? – бросаю я через плечо и направляюсь на урок.

С появлением еще одного загадочного свидетеля, о котором упоминал Фрэнк, мне любая подмога – на вес золота.

Глава 17

Теперь, когда свою поддержку недвусмысленно выразил Седар, мне стало чуть менее тяжко, но Сара!.. Сару я тоже хочу вернуть, хотя бы просто как друга и напарника по группе. Мне так нужно почувствовать себя не одной теперь, когда я непрерывно переживаю за Джесса, и из-за Черного Человека, который стал меня преследовать не только во сне, но и днем… Мне требуется поддержка живых людей из плоти и крови.

На уроке американской истории я попыталась извиниться перед Сарой, но та даже не посмотрела в мою сторону. Что ж, не виню ее. В самом деле: сначала я ей угрожаю уйти из группы к Седару и Роуз, потом при ней с Седаром целуюсь, потом призываю в дом призрак ее матери… И даже не в том беда, что призываю, а в том, что вынуждаю ее на людях, на глазах у кучи народа, показать свою уязвимость, беззащитность, ранимость. Такое простить трудно, а забыть, наверное, невозможно. Вероятно, теперь Сара уже больше никогда не высунется из-за своих плотных оборонительных стен.

Перед моим внутренним взором все еще стоит ее потрясенное лицо. И на нем – выражение полной беззащитности.

Я так давно ждала от нее проявления хоть каких-то сильных чувств, и вот она их проявила – лишь к моей горечи. Ведь это из-за меня у нее появилось такое выражение. Это я заставила ее страдать. Меньше всего на свете хотела – но заставила.

Все то важное, что зарождалось между нами, все ростки сердечных отношений, пусть пробивавшиеся медленно и робко, но такие упоительные, овеянные особым ароматом, все подрублено разом, словно стебель сахарного тростника – ударом мачете. Упав однажды, он уже не поднимется. Нет, тут все кончено и решено, придется начинать нечто новое. Ну, по крайней мере, пытаться.

Сказано – сделано: дождавшись мамы с работы, беру ее машину и еду к Саре. Фургончик моей подруги припаркован на своем месте – рядом с отцовским. Сарин отец, его зовут Том, в промасленной рабочей одежде, открывает мне дверь. Видно, не успел переодеться, вернувшись из маленькой авторемонтной мастерской, которой владеет. Беда проносится у него между ног и принимается бегать кругами, лаять, подпрыгивать, облизывать меня всюду, куда умудряется дотянуться. Я присаживаюсь на корточки – хочу обнять собаку, но она так разошлась, что мощным ударом лап в плечи толкает меня на спину.

Том хватает ее за ошейник и загоняет в дом. Кивком приглашает войти и меня.

– Сара у себя. Вы договаривались о встрече?

– Нет. – Меня вдруг охватывает нервозность. Интересно, она ему все рассказала?

– Она уже несколько дней в каком-то ужасно угнетенном состоянии. Не знаешь, что случилось? – Том прищуривается.

– Это из-за меня. На меня… дуется. Мы в ссоре.

– Ясно. Тогда иди мирись.

– Слушаюсь, сэр.

У двери Сариной комнаты набираю воздуха в легкие и тихонько стучу.

– Открыто!

Поворачиваю ручку. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Подруга валяется на кровати с учебником математики и тетрадью.

– Привет.

Она быстро поднимает голову, но заговаривает не сразу.

– Я думала, это папа.

– Он меня впустил, – говорю, просто чтобы заполнить неловкую паузу, но Сара молча утыкается в книгу и даже не думает делать вид, будто рада мне.

Закрываю за собой дверь и сползаю по ней на пол – сажусь, упираюсь затылком в прохладное дерево и стараюсь смотреть куда угодно, только не на портрет Сариной мамы в рамке на прикроватной тумбочке. А думать – о чем угодно, только не об огромном облегчении на ее бесплотном лице, появившемся, когда я… отпустила ее. Позволила уйти.

– Прости меня.

– За что? – Сара по-прежнему на меня не глядит. Челка падает на глаза так низко, что мимики не разберешь.

– За все. За твою маму, за… Седара.

Она плотно сжимает губы. Уж лучше бы, наоборот, разомкнула пошире, накричала на меня… Показала бы: у нее есть ко мне хоть какие-то чувства, пусть и негативные.

– Я правда понятия не имела, что явится твоя мама. Вообще о ней не думала. Если бы я хоть на секунду допускала такую возможность, никогда не принесла бы папину скрипку сюда. Честное слово.

Сара молчит так долго, что начинаю опасаться: вообще не ответит. Но все же:

– Ты просто… упражнялась на нас? Это из-за истории с Джимом?

– О господи, нет, конечно, нет! Я мечтала, чтобы мы сыграли все вместе! И как раз решила: твой дом для этого идеальное место, нейтральное, ибо тут нет привидений. Забыла совсем о маме твоей. Нехорошо с моей стороны.

Наконец подруга поднимает взгляд, но он непроницаем. Я все-таки ловлю его и стараюсь «не терять».

– Поверь мне, Сара, ты должна поверить: меньше всего на свете я бы хотела причинить боль тебе. Обидеть тебя. Клянусь! Конечно, следовало не темнить, а рассказать все честно сразу, но я просто не знала… Поверишь ли ты. Или решишь, что у меня крыша поехала. И еще боялась, что, узнав о скрипке, ты больше никогда не захочешь со мной играть. Я была неправа и прошу прощения. – К глазам уже подступают слезы. – В итоге я подвергла тебя серьезной опасности, задела, разбередила тебе душу и ненавижу себя за это.

Сара устремляет на меня долгий пристальный взор и наконец выносит вердикт:

– Проехали.

Теперь отваживаюсь улыбнуться, и у подруги тоже один уголок губ робко ползет вверх, а взгляд теплеет. Понимаю: ей тоже совсем не хочется, чтобы между нами все вот так… закончилось.

– Спасибо, – только и произношу я, хотя мне хочется спросить еще о многом.

Например: каково это было – увидеть маму – совсем ужасно, страшно и больше ничего, или все же Сара рада, что поговорила с ней? Но воздерживаюсь. Сейчас она точно не станет откровенничать. Не так скоро. Я пока не заслужила.

– Насчет Седара… – начинаю, но подруга решительно выставляет вперед ладонь и опять поджимает губы ниточкой.

– Это твое личное дело.

– Сара, дай сказать. Только тебя я…

– Что тут говорить? – Голос ее звенит от напряжения, словно она тоже вот-вот расплачется. – Он нравится тебе, ты нравишься ему.

– Но…

– Шейди, у меня полно домашки. Тебе не пора идти?

Я выпучиваю на нее глаза – не ожидала. Но она даже не смотрит в ответ: уставилась себе в учебник и снова отгородилась от мира челкой. Даже писать в тетради начала.

Мне так нужно объясниться в своих чувствах, достучаться, показать, как сильно я хочу быть с ней, но признание безмолвным грузом опускается на дно души.

– Это вышло случайно, я даже не ожидала. И совсем не его хотела… О боже, если бы ты только… хоть немного открылась, сделала шаг навстречу. – Внезапно накатывает горечь. – Потому-то мы с Седаром и… Он, по крайней мере, не исчез из поля зрения после первого поцелуя!

Сара делает вид, что не обращает на меня внимания, даже не слышит, но карандаш в руке хрустит.

– Прекрасно. – Даже повышая голос, не забываю: сейчас точно не время ругаться с нею. Ну вот. Пришла извиняться, а сама рассвирепела – точно как она сама тогда, на репетиции. – Оставляю тебя одну, согласно четко высказанному желанию.

Хлопаю дверью – и скорее прочь из дома, пока потоков моих слез не увидел Том.

* * *

Впопыхах хватаю папину скрипку и несусь в рощу – мама даже не успела заметить, что я возвращалась. Появление духа Сариной матери, конечно, было ошибкой и ни к чему доброму не привело, но задача у меня прежняя: спасение Джесса. Значит, надо упорно заниматься. Пока не овладею скрипкой в совершенстве, не рискну тревожить дух Джима.

И снова в голубоватых сумерках заката, под тихий шепот сосен я играю, играю, проигрываю подряд все знакомые мелодии. И музыка изливается из меня всеми оттенками чувств, недоступных словам. И боль, и гнев, и ужас, и страдание. Боже, как мне одиноко, как тяжко на душе.

Если бы не погиб папа…

Но если бы папа не погиб, помощь мне бы не требовалась. Джесс не сидел бы в камере. И даже скрипки этой у меня не было бы – он бы сам на ней играл, как прежде. Услаждал бы ее пением рощи, пробуждал бы призраков. Разве что теперь, когда я подросла, поделился бы со мной какими-то ее секретами. Научил бы пользоваться ею – как успел научить обращаться с обычной скрипкой.

Память мою озаряет картина: его пальцы, мягко накрывающие мои, ведущие их по струнам. Это как некоторые девочки никогда не забывают первый танец со своими папами, когда они вставали своими маленькими ступнями на их крупные ступни и кружились, кружились, будто на карусели. Ну а у меня вот это: скрипка, пальцы на пальцах, ладонь на кисти и смычок…

Под влиянием этих мысленных картин перехожу к самой легкой и простой песенке, первой, которую разучила когда-то: «Ты – мое солнце»[65]. Большинство исполнителей помнят из нее только припев, но в меня папа навсегда вложил каждую строчку, и я шепчу их одну за другой под плач инструмента:

Как-то ночью, дорогая, когда я спал,

Мне снилось, что ты в моих объятиях…

Внезапно голос за моей спиной подхватывает:

Но когда проснулся, дорогая,

Я ошибся, опустил голову и заплакал…[66]

Роняю скрипку и смычок, рывком оборачиваюсь. Играя, я думала о папе, но это не он. Это какая-то женщина с лицом, изборожденным морщинами, – скорее от переживаний и огорчений, чем от преклонного возраста.

– Кто вы?.. – лепечу, но она сразу растворяется.

Нашариваю инструмент и поспешно начинаю с того места, где прервалась, но – слишком поздно. К тому времени, как мелодия снова зазвучала в полную мощь, призрак уже скрылся между сосен.

– Нет, прошу, умоляю, вернитесь, – зову я. – Придите ко мне снова. Я помогу вам! – Но дух исчез безвозвратно, и как я ни колдую смычком, больше не желает являться.

Однако медленно, но верно после этого случая в меня входит какое-то осознание. Понимание того, как действует скрипка. Как именно она проводит привидений через Завесу. Тут дело, оказывается, совсем не в слепой удаче, и не в мастерстве исполнителя, и не в подборе репертуара!

Нет. Теперь я точно знаю, почему у папы всегда было такое измученное, потрясенное лицо, когда он играл, почему его вечно как бы сносило во тьму.

Топливо для этого инструмента – скорбь, сокрушение и ярость. Если играющий отдается целиком этим эмоциям, погружается в них, наполняет ими свою музыку, каждый ее уголок, каждую щелку – все получается. По той же причине, по которой некоторые духи остаются прикованы к нашему миру, не могут отлететь прочь, папина скрипка обладает способностью материализовывать их на короткое время! Скорбь, печаль – суть связующие нити между живыми и мертвыми.

Отец не мог научить меня обращаться со своим волшебным сокровищем, даже если бы хотел. А вот его смерть смогла.

Глава 18

На цыпочках поднимаюсь по алюминиевым ступенькам трейлера и тихонько поворачиваю дверную ручку. Она не поддается.

– Блин, – чертыхаюсь шепотом.

Сейчас уже за полночь. Мама, наверное, подумала, что я уже давно в кровати, и заперлась изнутри, таким образом оставив меня снаружи.

Делать нечего – стучусь, мысленно приготовившись к жесткому разносу.

Следует грозный топот голых ступней в коридоре, возня с замком, и наконец дверь с треском распахивается. Свет лампы – как раз из-за маминой головы, он затемняет ее силуэт передо мною.

– Какого дьявола, где ты была?

Не сводя с меня сурового взгляда, пропускает внутрь.

– Прости, ну пожалуйста, мам. Я в роще занималась…

Мама ахает:

– Это что… что это такое у тебя в руках?

– Просто скрипка, что же еще? Моя скрипка. – Торопливо сую ее под мышку, чтобы мама не успела рассмотреть. Но почему я не слышу ожидаемой ругани из-за того, что всех разбудила?

– А-а. А то уж мне на секунду показалось… Я подумала… Ладно, Шейди, не важно. Просто сегодня опять пришли скверные новости… – Устало проводит по лицу дрожащей рукой, потом отступает на несколько шагов и тяжело опускается в кресло.

– Опять о Джессе? – К горлу немедленно подступает паника. Неужели новые улики? Или еще один свидетель?

Мама кивает.

– Ничего особенного, только подрался сегодня. Адвокат говорит, на него ни с того ни с сего набросились пара каких-то мальчишек. Тоже заключенных, конечно.

На меня одновременно накатывают тревога и раскаяние.

– Не волнуйся, мам, я уверена, с ним все в порядке. – Падаю на колени рядом с ее креслом. – Уж что-что, а постоять за себя Джесс умеет. Сама сколько раз убеждалась.

– Но их было двое! И кто знает, что это за парни, за что загремели… – Мамин голос срывается.

– С ним все будет хорошо. Вот увидишь, с ним ничего не случится!

– А я не могу… Не могу даже позвонить узнать, как дела, проверить… – Она уже даже не всхлипывает, а страдальчески стонет. – Ничем не помочь… Ничего не сделать…

– Ничего-ничего. – Глажу ее по спине. – Не кори себя. Все нормально, все нормально… – Но собственное мое воображение с калейдоскопической скоростью подкидывает десятки образов возможных бед, грозящих брату в подобном месте. Один ужаснее другого, и все они – много страшнее самого жестокого мордобоя.

– Со стороны-то он кажется крутым, понимаю, но ему нельзя в тюрьму! Джесс там не выдержит, со своим нежным сердцем! И такой еще молодой, совсем ребенок…

– Я знаю, мама.

И не просто «знаю», но, в отличие от нее, могу попробовать спасти его. А именно – выяснить точно, раз и навсегда, он убил Джима или не он. Папа велел ждать – мол, еще не готова, но я-то уже разобралась, как действует скрипка. Значит, готова, готовее уже некуда. Вот только вытрясу из Кеннета все, что возможно, о событиях того утра в недостроенном доме – и все, можно приступать.

* * *

Однако сводный не звонит, и на эсэмэски не отвечает, а на следующее утро в школе, стоит мне завидеть его на горизонте, каким-то волшебным образом исчезает из поля зрения. Избегает меня – это очевидно. Не спугнул ли его Седар, сообщив, что я его ищу? Может, просто расстроился, опасается моих намерений призвать дух Джима? Или есть другие причины?

В конце концов уже после всех уроков засекаю его на другой стороне автостоянки, окруженного целой стайкой дружбанов той классической породы, что гоняет на грузовичках и закладывает за губу измельченный табачок. Расселись себе – кто по открытым багажникам, кто на земле, прислонившись к бортам чужих машин. Когда я окликаю Кеннета по имени, парни дружно свистят и выкрикивают в мой адрес что-то, на расстоянии, слава богу, не разобрать, а открытое и дружелюбное выражение с лица моего названого брата моментально стирается.

– Заткнитесь, – огрызается он, дает вялый тычок в бок ближайшему соседу и вразвалку направляется ко мне.

– Салют, Шейди. Тебе чего? – Короткий обеспокоенный взгляд через плечо на друзей.

– На автобус опоздала. Может, подвезешь домой? – Вру.

На лице его мелькает тень удивления, а вслед за ней и, похоже, страха.

– Тут где-то Седар поблизости ошивался. Напиши ему по телефону, сразу объявится.

– Ну и еще мне нужно с тобой кое-что обсудить. Пожалуйста, – твердо настаиваю я.

– Моего папашу обсудить? – Его взгляд упирается в ступни.

Медлю. Как бы не сболтнуть лишнего раньше времени.

– Ну да. Хотела узнать, что ты думаешь о… том разговоре на репетиции. О моих планах.

– Да знаешь, не уложилось еще у меня в голове. Не успел обмозговать, – обращается он к своим ботинкам. – Но не думаю, что тебе стоит… Как-то это неправильно.

– Ты можешь мне помочь, если только захочешь. Снова увидишь его, поговоришь с ним.

Голова Кеннета дергается вверх, как поплавок из воды, в глазах – настоящий ужас.

– Чего?! Нет, ни за что на свете!

Кладу руку ему на локоть, но он отскакивает. И впрямь, что ли, боится меня?

– Очень прошу. Мне необходимо твое содействие. Просто нужно вытащить Джесса из тюрьмы – и все!

– Мне пора домой. – Он отчаянно вертит головой по сторонам в поисках поддержки. Будто я – девчонка едва не в половину его роста и веса – ему уши надрать собралась и надо спасаться. – В таких делах я тебе не помощник. Я щадил твои чувства к Джессу, пытался обходиться с тобой помягче, но тут ты зашла слишком далеко. Так дело не пойдет. Все. Ухожу. Нет меня. И даже не пытайся меня в это впутывать…

– Постой, пожалуйста! Тогда у меня к тебе простой вопрос – насчет того утра на стройплощадке… Ты ведь приходил туда к Джиму?

Сперва Кеннет вздрагивает, потом, когда до него доходит смысл этих слов, бледнеет как полотно.

– Понятия не имею, о чем ты.

Мне и раньше казалось странным – почему никто не упоминает о его присутствии там, но теперь, после такой странной, неадекватной и уклончивой реакции… я думаю, он и вправду нарочно скрыл этот факт. А вообще: если с Джимом в тот день рядом находились и Джесс, и Кеннет, то почему подозревают одного Джесса?! Почему мой родной брат томится в кутузке, а сводный разгуливает на свободе?

– Ну тогда нравится тебе, не нравится, а я сегодня же вечером подниму Джима из мертвых. – Может, это прозвучало слишком жестко и агрессивно, но, когда на кону жизнь и свобода Джесса, я не могу позволить себе сдержанности. – Уже научилась, не сомневайся. Овладела техникой. Так что либо ты сейчас же подробно рассказываешь, почему солгал о своем присутствии на стройке, либо это сделает твой отец.

Запал злости у Кеннета как рукой снимает, теперь вид у него такой, будто его сейчас стошнит.

– Ладно. Давай потолкуем, коли так. Только не здесь. Иди за мной.

Он ведет меня подальше от стоянки, за угол здания, по дороге высматривая, не следит ли за нами кто из учителей. Добравшись до одной из старых подсобок, садимся позади нее на две пустые банки из-под краски. Кеннет вытаскивает пачку сигарет и поджигает одну сильно дрожащей рукой. Окурки разбросаны повсюду – наверное, все курильщики школы собираются тут.

– Только, Шейди, никому ни слова. Если проболтаешься, я пропал. Очень прошу. – Слова его выходят вместе с колечками дыма.

У меня сразу сводит желудок от дурных предчувствий.

– Что ты натворил?

– Ничего я не натворил. В том-то все и дело. Ничего. Я был там тем утром. Отец позвонил и попросил явиться на стройплощадку – мол, надо втроем спокойно перетереть, с ним и с Джессом. Насчет колес, драки и прочего дерьма.

– На Джима это непохоже. «Спокойно перетереть» – совсем не его метод.

– Вот именно! Мне тоже это показалось чудным. Но я все-таки пошел, поскольку… понимаешь, мне всегда хотелось, чтобы он поступал со мною как-то так… по-отцовски. Ну хотя бы вот за наркоту отчитал разок. Да за что угодно, что, меня отчитывать не за что? И потом папаша сам пришел на «Открытые микрофоны». Сам! Никто его не приглашал. В общем, мне подумалось: вдруг встал на верную дорожку, пытается наладить контакт, всякое такое?..

– Ладно, понятно. И что же произошло на стройке?

– Ничего. Принялся распекать меня за то, что иду его же, отцовской, кривой дорожкой. На Джесса тоже орал. Тот в конце концов вышел из себя и понесся на первый этаж – курить или там не знаю зачем. А я просто дослушал до конца и отвалил. Вот и все. Довольна?

Я выдерживаю его вызывающий взгляд, даже не стараясь прикинуться, будто поверила.

– Ага. Ну, и зачем ты тогда все это утаивал?

– Из-за отчима. Он в полиции служит, сама знаешь.

– Да, знаю. Он Джесса сцапал.

– Бл… Дерьмово, да. Ну, короче, он запретил распространяться, что я там был. Не то, сказал, мигом превращусь в подозреваемого номер один. Ну а мать соврала, мол, я все утро просидел дома.

Я с горьким смешком качаю головой.

– Ну а с тем, что «подозреваемым номер один» сделали Джесса, ты, понятно, легко смирился. Хотя мог бы, знаешь ли, дать показания в его пользу. Да и сейчас не поздно.

Разве свидетельство сына убитого не должно иметь больший вес, чем того чужого человека?

Однако куда там – в глазах Кенннета полыхает животный страх.

– Гарри мне башку отвинтит, если узнает, что я даже одной тебе проболтался. Умоляю, больше никому ни слова. Заклинаю! Его с работы могут попереть. А у них с мамой и так все наперекосяк в последнее время…

Впрочем, он и теперь меня не вполне убедил. Какой-то все же бред получается.

– Ну а откуда ты знал, что тебя не заложит Джесс?

Кеннет стыдливо опускает взгляд.

– Отчим успокоил: дескать, об этом не волнуйся, после того как он тебе намылил шею на концерте, ему никто все равно не поверит.

Боже, как мне самой хочется намылить ему шею.

– Так Джесс о тебе кому-то пытался сообщить или нет?

Сводный отрицательно трясет головой. В глазах мольба.

– Ты ведь мне веришь, правда, Шейди?

– Сам-то ты… веришь, что Джима убил Джесс? – Я вскидываю подбородок. – Ты же находился там совсем незадолго до… происшествия. По моему брату можно было сказать, что он вот-вот прикончит отчима?

– Наверное, ни по кому такого никогда нельзя сказать. – В голосе Кеннета появляется такая печаль, что у меня внезапно сжимается сердце, несмотря даже на то, как я зла на него и что по-прежнему сомневаюсь в его искренности. – Но… если бы я тогда подумал: эге, да он собирается прикончить моего папашу, то, уж конечно, не оставил бы их одних, с глазу на глаз. Вообще, все думаю: стоило мне остаться, помочь им с работой на стройке, как отец хотел, ничего бы не случилось.

Ну или Кеннета тоже отправили бы за компанию на тот свет. Тут только Джим может дать ответ.

Утешать сводного братца я, конечно, не собираюсь – пусть сам мучается со своими «стоило мне». Но новый разговор – о планировке и прочих характерных особенностях дома, где нашли труп Джима, завожу уже более мягким, спокойным тоном. И минут через пять такой беседы на лице Кеннета проступает облегчение. По крайней мере, у него появился еще хоть кто-то, от кого больше не нужно прятать скелет в шкафу.

Теперь, когда он, похоже, выложил мне все, что знал, я прихожу к выводу: вся мыслимая информация с живых собрана. Пора обратиться к мертвым.

Глава 19

– Ты уверена, что готова к такому? – Седар одаряет меня уже тысячным многозначительным взором за последние десять минут. – Ты правда этого хочешь? – Он до белизны в костяшках впивается пальцами в руль.

– Да. Уверена. А вот если не хочешь ты…

– Я дал слово и его сдержу. Мне совсем не по душе оставлять тебя наедине с потусторонними силами, но честное слово – лучше бы ты все-таки позвала и Сару с Орландо. – В его глазах отражаются сразу и колебание, и тревога, и отчаянные попытки притвориться, будто он вовсе не напуган до чертиков перспективой приятной встречи с духом Джима.

– Сару я точно не могла позвать, мы с ней сейчас не разговариваем.

– Но есть Орландо – твой лучший друг, верно? Он точно с радостью помог бы тебе.

– Друг. Лучший. Но вполне ясно дал понять, что не хочет в такое ввязываться.

Откидываюсь на спинку сиденья и опускаю веки. Ясное дело, мне сейчас очень не хватает Орландо. И Сары. Потому что, как ни прикидывайся, а мне очень страшно. Страшно от того, что должно вот-вот случиться, страшно услышать правду из уст духа.

Седар некоторое время ведет машину молча, потом опять принимается за свое:

– А Кеннет точно сам отказался ехать? Все-таки речь о его отце.

– Его моя идея просто в ступор вогнала, – говорю. – И после случая с Сарой не мне его винить.

Господи, как она рыдала тогда – до сих пор больно вспомнить. Ну и, конечно, с тех пор, как мне открылась правда о перемещениях Кеннета в день убийства, я никак не могу исключить его из своего личного списка подозреваемых. Трудно, разумеется, поверить, что он поднял руку на отца, но пока Джим не выскажется сам, доверия к парню у меня нет.

– А теперь ничего не говори, дай мне сосредоточиться. – Снова врубаю радио на полную громкость. Салон мгновенно наполняется музыкой Джейсона Исбелла[67], и его голос – такой знакомый – успокаивает мои нервы.

Мимо проносятся темные стены рощ и наглухо закрытые ставни домов, яркие в окружающем мраке витрины круглосуточных магазинов, тихо дремлющие церкви. Вот наконец и улица, ведущая к месту, где расстался с жизнью Джим.

– Поворачивай сюда.

Уже за полночь перед нами вырисовываются очертания того недостроя, где, по словам Кеннета, в утро преступления работал Джим. Седар уже собрался было заехать на подъездную дорожку, как вдруг его фары выхватили из темноты силуэт другого фургона, припаркованного там. Большого. Ярко-синего.

– Чер-р-рт. Дальше проезжай, – шиплю я. Мы, стараясь тише шуршать шинами, пробираемся чуть дальше и останавливаемся за два участка от цели. – Это машина Фрэнка, Джимова брата. Если мы оставим свою здесь, заметит. Разворачивайся – и давай назад, тем же путем, может, если он уже нас засек, решит, что заблудились.

– Что он тут делает посреди ночи?

– Понятия не имею. Странно.

И мы возвращаемся. На ходу стараюсь заглянуть в салон нежданного грузовичка, но самого владельца там не вижу. Это, разумеется, не значит, что и Фрэнк нас не видит. Выворачиваем назад, на главную дорогу, и там через несколько метров глушим мотор на обочине. Больше тут никуда целый фургон не засунешь.

Седар выдергивает ключ из зажигания, и нас окутывает тьма. Мне моего «водителя» почти сразу перестает быть видно, зато я чувствую его взгляд на себе, а также – могу поклясться – слышу стук его сердца.

– Давай лучше снова приедем завтра, когда его не будет, – предлагает Седар.

– Нет, сейчас или никогда. Нужно покончить с этим, пока порыв не угас. – И пока Джессу там, в тюрьме, всерьез не наваляли. И пока ему приговор не вынесли и не станет слишком поздно. – К тому же, может, Фрэнка самого тут и нет. Может, он просто почему-то оставил тут свой фургон. Пошли посмотрим. Все будет нормально.

Седар колеблется, но все же открывает дверцу и выбирается наружу.

Идем обратно к строящемуся кварталу. Мимо успевают проехать несколько машин, но ни одна не тормозит. Сегодня полнолуние, но луна почти полностью скрыта облаками и сумрака не рассеивает. Впрочем, какое-то освещение все-таки дает, так что, приближаясь к цели, мы стараемся держаться в тени – оба начеку, оба еле дышим. Место в этот час пустынно, только завалено пирамидами мусора – обычное дело для большой стройки. В полутьме угадываются могучие очертания бульдозеров – «авторов» карьеров и ям, способных стать роковыми для неосторожного пешехода. Даже уже готовые жилища еще не заселены.

В возводимый жилой блок, куда направляемся мы, никто еще не переехал – ни одного обитаемого здания нет почти на километр вокруг. Вообще, вспоминая теперь Джимовы вечные жалобы на то, как Фрэнк торопит своих сотрудников, даже удивляюсь: думала, стройка гораздо ближе к завершению. К тому же со дня гибели моего отчима здесь, похоже, вообще никто не работал.

Я захватила с собой карманный фонарик, но воспользоваться им не решаюсь, вместо этого вцепляюсь в ладонь Седара и осторожно, шаг в шаг, ступаю рядом с ним по только недавно заасфальтированной улице; хорошо все-таки, когда рядом – тем более при таких обстоятельствах – бьется еще чье-то горячее сердце, к тому же такое надежное, как у моего «ковбоя». И рука у него, хотя и вспотела, но теплая и твердая.

Когда до нужного дома остается всего несколько метров, ночную тишину вдруг пронзает мужской голос. Точнее – грубая брань, визгливая, злобная и невнятная. Мы как по команде пригибаемся к земле, полагая, что неизвестный заметил наши силуэты. Но поток ругани как будто отдаляется, слабеет – видимо, кричат не на нас, хотя никто другой не отзывается.

Дождавшись, пока сердцебиение немного уймется, дальше продвигаюсь уже ползком. Странно для стройки – но кругом почти негде спрятаться. Чувствую себя совершенно беззащитной и уязвимой, почти голой…

Подобравшись к «нашему» строению настолько близко, насколько мне позволила тающая храбрость, ныряю на корточки за громаду бульдозера у края двора и тяну Седара за собой. Затем украдкой всматриваюсь из-за огромной шины в ночь и вижу, как на пороге, ссутулившись, сидит Фрэнк – в одной руке сигарета, в другой – бутылка «Джека Дэниелса»[68].

– Ах с-с-сукин-ты-сын, с-сукин сын… – бормочет он. – И чё ты тут шляешься, и шляешься, все шляешься?.. Ты знал, ты знал… С-с-сукин-ты-сын распроклятый.

Седар в темноте крепче сжимает мою ладонь.

Воцаряется недолгая пауза – Фрэнк пьет из горла. Затем снова принимается за бессвязные причитания в ночной пустоте:

– Это он! Только он, вина на нем одном… Лживый насквозь, коварный червяк. Жаль ему, видите ли, было, он так сказал про тебя! Да сам он жалкое пустое место! И пусть себе гниет. Пусть гниет там, куда его бросили. Это его вина, это он…

Я надеялась, что после того визита к нам с Хани в трейлер брат Джима немного смягчится к Джессу, но, как видно, не тут-то было – он по-прежнему жаждет его крови. Липкий страх пронзает меня, но поддаться ему и убраться восвояси отсюда не успеваю. Фигура Фрэнка приходит в движение, и он, покачиваясь, поднимается на ноги.

– И не стану, вот не стану, и все, пропади оно пропадом, – ревет он, забрасывая бутылку из-под виски в непроглядный мрак, где она с треском обо что-то разбивается. – Не буду! Ни за что! – Он бредет по кривой через двор к своему фургону.

– Да что с ним такое? – шепчет Седар.

– Не знаю.

Как говорит мама, с каждым скорбь творит разное. Фрэнка она, очевидно, превращает в пьяницу. Мне даже слегка жаль его – несмотря на выходку во время похорон и даже на то, как упорно этот человек пытается закатать Джесса в тюрьму.

Мы не покидаем своего укрытия до тех пор, пока «взгляд» Фрэнковых фар не обращается в другую сторону. Грузовик буквально синусоидой укатывается прочь по пустынной улице.

– Надо бы в полицию позвонить. Он так кого-нибудь точно собьет, – предлагает мой напарник.

– Хочешь – звони. Только не называй имени и не выдавай нашего местонахождения. Уже за то, что забрались сюда, нас по головке не погладят. Ну, давай быстрее. – Я имею в виду: если меня обнаружат в точности там, где мой собственный брат, как сейчас предполагается, убил нашего же отчима, это доверия и симпатий по отношению ко мне не добавит. Особенно учитывая, что отчим Кеннета – он же друг Фрэнка – служит в полиции.

На разговор с дежурным у Седара уходит несколько минут – боюсь, толку от звонка будет мало. Фрэнк мог за это время уехать куда угодно, и даже если они его теперь поймают, то максимум – похлопают по плечу и посоветуют вести себя осторожней, по крайней мере до выборов в Городской совет. Маленький городок, все свои, друзья-приятели…

Мы вновь направляемся к пустой громаде недостроя, и тут вдруг меня пронзает ужасная догадка. А что, если Фрэнк кричал не просто спьяну, в никуда? А… на кого-то конкретного, только никому, кроме него, не видимого?

В животе оседает мертвым грузом холодная тяжесть, по позвоночнику пробегает болезненная дрожь. Не позволяя страху парализовать меня окончательно, выхватываю из кармана фонарик, лихорадочно высвечиваю путь ко входу и проникаю внутрь. В одном из углов шевелится, шуршит что-то маленькое, но сейчас просто нет сил гадать, что бы это могло быть. Мы с Седаром медленно пробираемся дальше и дальше по дому, прислушиваемся, но не слышим ничего, кроме бешеной пульсации крови в висках. Поднимаемся по лестнице. Отворяем дверь в основную спальню – она обнаруживается в точности там, где указал Кеннет. И едва успеваем войти, как из-за облаков появляется луна и проливает серебристый свет сквозь незастекленные окна.

Именно в этой комнате Джим встретил свою смерть. Именно здесь кто-то огрел его молотком по черепу и обагрил пол кровью. К счастью, ее потеки уже затерли.

Теперь на паркете – лишь ровный лунный блик. Я вхожу в него, как в луч софита, усаживаюсь по-турецки, он «омывает» мои плечи. Так немного спокойнее… Седар топчется у двери. Вся спесь «звезды родео» давно слетела с него. Кажется, даже он ощутил здесь присутствие потусторонней сущности – причем привязанной к нашему миру так прочно, что, возможно, она не сможет освободиться никогда. От всего этого меня бьет озноб, но я подзываю «напарника»:

– Иди сюда. Все нормально.

Седар медленно подходит и садится рядом. Вид у него беспомощный – словно он не знает, куда себя девать.

– Просто никуда не уходи, оставайся рядом, – прошу. – Больше ничего не нужно.

Собственно, больше ничего он и не может мне предложить. Последовать за мной туда, куда я собираюсь, Седар не в состоянии.

Бодрюсь. Пытаюсь казаться смелее, чем есть. А ведь совершенно неизвестно, провалюсь ли я снова в эту жуткую сумрачную бездну, как тогда, после случая с Сариной мамой… Однако достаю – хоть и трясущимися руками – скрипку и настраиваю, вздрагивая на каждой ноте.

Поднимаю смычок и… медлю, охваченная сомнениями. Сам инструмент мой уже достаточно опасен для психики, но то, что я хочу с его помощью узнать, – и вовсе бомба замедленного действия. Что, если Фрэнк прав и Джесс виновен? Что мне делать, если выяснится…

– Дыши. Дыши глубже, Шейди, – произносит Седар тоном тренера перед выходом атлета на площадку. Вот только он понятия не имеет, по какому виду спорта у меня соревнование…

Однако я подчиняюсь, делаю мощный вдох и выдох, закрываю глаза и пробегаю по струнам пальцами, пытаюсь сосредоточиться на этом ощущении, мысленно возвращаюсь к той минуте, когда притронулась к ним впервые. Как хохотал папа над моими первыми потугами… Воспоминание о его смехе – добром, раскатистом, искреннем – сразу низвергает меня в пучину горя, что и требуется. Но достаточно ли этого? Или надо подключить еще и ярость? Ту самую – слепую, бессильную, – что охватывает меня всякий раз, когда я представляю фургон, на полном ходу падающий в озеро. И еще отчаяние при виде гроба в разверстой могиле.

И вот я уже почти физически чувствую, как энергия моей скорби сливается с энергией скрипки – подобное к подобному. От каждой пробежки смычка по струнам каждый волосок на коже встает дыбом. Голову сжимает, словно обручем. Сердце бьется так часто и сильно, что остается удивляться, как оно не заглушает саму музыку.

Еще раз набираю воздуха в легкие и целиком отдаюсь звукам «Оми Уайз»[69] – старинной баллады из цикла «Об убийствах», где рассказывается о том, как один человек обманом выманивает соблазненную им девушку на берег реки, топит несчастную и предоставляет тело течению вод. Петь, конечно, не пою, духу Джима хватит и одного плача скрипки. В отличие от большинства других шедевров блюграсса, тут мелодия – не менее надрывная, чем текст.

Проводя смычком по струнам, пытаюсь вообразить себе, как призрак отчима мало-помалу облекается плотью, сплетается во весь рост, будто некий замысловатый, извилистый крест из ветвей на Вербное воскресенье[70].

Я играю в медленном темпе и приглушенно, нутром ощущая: Джим скорее явится на такое исполнение, чем на неистовство ритма. Его ведь убили, значит, в нем, скорее всего, и так стремление ворваться в мир живых кипит, как вода в паровом котле. Скрипке достаточно лишь поторопить, подбросить щепотку соли…

Я крепко зажмуриваюсь и как бы пропускаю через себя душераздирающий сюжет баллады. Вижу, как бедняжке Оми Уайз страшно, как она мечется от беспросветного отчаяния к безоговорочному доверию и обратно, как боится и в то же время смеет питать надежду, как крадется, пробирается ночной порой навстречу Джону Льюису[71], который поджидает ее у ручья на рослом черном коне. И вот конь этот уже стремительно летит, рассекает тьму, копыта хлюпают по влажному прибрежному илу, волосы Оми развеваются на ветру, а мрачные предчувствия в ней мало-помалу оттесняют радужные мечты. Потом – лодка. Всплеск воды. Сильная рука сдерживает порыв к поверхности, глотнуть воздуха. Последнее, что видит несчастная перед смертью, – странное, искаженное ненавистью лицо Джона.

Отчаяние, смертный ужас, горечь измены сменяют друг друга в моей груди и рвутся на свободу сквозь пальцы. И вот уже прохладный ветерок, подувший из ниоткуда, треплет мне волосы. И, подавив приступ ужаса, я поднимаю веки.

Дух отчима неотрывно смотрит на меня.

Глава 20

– Джим… – Его имя выходит у меня сдавленно, почти шепотом, поэтому приходится откашляться и напрячь глотку, чтобы перекричать скрипку. – Привет, Джим.

Человек, которого я всего несколько дней назад видела в гробу, моргая, таращится на меня, словно это я – призрак. А я, в свою очередь, как ни напугана, никогда не испытывала такой радости и облегчения от встречи с ним. Даже после явления Сариной матери и той женщины в роще до конца не верила, что получится… но вот он, передо мной! И чувство триумфа умеряет, укрощает страх.

– Шейди… – Голос его дребезжит, вид – озадаченный и какой-то… потерянный. На Седара косится с опаской.

Сердце мое бешено колотится, руки становятся липкими. Чтобы не отнять смычка от струн, требуется концентрация. Не зная, сколько времени удастся продержать здесь духа, сразу беру быка за рога:

– Джим, кто тебя убил?

Все тело мое дрожит, и голос, конечно, тоже. Привидение наклоняется ближе, словно не расслышало вопроса, и я повторяю еще надсаднее:

– Кто стукнул тебя молотком?

Взгляд Джима слегка проясняется.

– Молотком… – Он облизывает губы.

– Кто? Кто тебя ударил?

С его уст уже готово слететь имя, но в последнее мгновение дух осекается и смотрит на меня испытующе, словно прикидывает: вынесу я, не вынесу… И держится он уже гораздо увереннее.

Меня же вот-вот захлестнет паника.

– Говори! Говори!

– Как мама? – спрашивает отчим вместо ответа.

Я уже взвинчена до предела. Хочется визжать, плакать, швырнуть в него смычком, но продолжаю играть – спокойно, спокойно… Источник энергии не должен иссякнуть, угаснуть, пропасть втуне.

– У нас нет времени! – кричу я. – Мама в порядке, Хани в порядке, Кеннет в порядке, а мне нужно выяснить: Кто. Тебя. Убил?!

В горле уже пересохло, так что я ограничиваюсь этой тирадой и просто не свожу с него глаз, будто впитываю в себя каждую черту. Это существо похоже на Джима, которого я знала столько лет: даже форменная рабочая рубашка с высоким воротником, джинсы, тяжелые ботинки те же. Только лицо какое-то чересчур исхудавшее, потрепанное, болезненное. Одни острые углы, никаких плавных изгибов. Даже взор острый, как бритва. Острый и… оценивающий. Я-то думала: грозная истина, обличение, обвинение сразу исторгнутся из него наружу неудержимо, бурлящим потоком – подобно тому, как родники, пробиваясь из-под земли, несут свои воды в реки. Но нет! Поток если и готов выйти, то извилисто, петляя между корнями, лишь исподволь подтачивая песчаный берег… Как бы себе на уме. Как бы двигаясь к определенной потаенной цели. Мне и в голову не приходило, что дух может солгать. Или, по крайней мере, не сказать всей правды.

– Джесса арестовали, – тараторю я. – Его обвиняют в твоем убийстве. Достаточно того, что ты теперь мертв, так еще и это… – Бешено трясу головой. – Разве мало ты ему причинил бед?

– Я причинил? – Джим, кажись, ушам своим не верит. – Я парню ничего не сделал. А вот он… Ну это уже другая история.

На меня накатывает приступ тошноты.

– Что – он? Что ты хочешь сказать?

Призрак склоняет голову еще ниже – теперь он похож на хищную птицу, готовую к атаке.

– Пускай садится в тюрьму. Так будет лучше для всех вас. Одной заботой меньше для твоей мамы. Он несет ей одну головную боль и страдания. А из каталажки, по крайней мере, станет делать это за чужой счет.

– Но ведь не Джесс тебя порешил! – рычу я, брызгая слюной. – Он невиновен!

– Невинных нет, Шейди, а твой брат виновней многих. Так или иначе. Иногда на нас падает кара за то, чего мы не совершали, а все же заслужили ее.

– Да что ты имеешь в виду?!

Джим яростно потирает затылок.

– Вот я, например, заслужил, чтобы мне вышибли мозги тем конкретным молотком? Нет. Но в жизни успел увернуться от многих, и заслуженных. Какой-то из них должен был рано или поздно настигнуть меня. Так почему не этот? – Он улыбается, мерцая прокуренными зубами.

– Скажи, кто тебя убил. Хватит сыпать загадками. Просто назови имя.

Он никогда не стал бы просто щадить мои чувства, если бы преступление совершил Джесс. На свете остался только один человек, ради которого Джим стал бы так яростно, так искусно заговаривать мне зубы. Кеннет.

Голос духа снова прерывает мои размышления:

– Послушай, девочка, меня просто убили, и точка. С каждым может случиться. Всем нравится строить из себя невинных жертв, но в каждой жертве притаился палач. Для самого себя, в том числе. Я долгие, долгие годы вил сам себе веревочку. Сам лез в петлю и не успокоился, пока не залез.

Недавно что-то подобное я уже слышала – вот только от кого?

– Каким же образом? – Любопытство пересиливает волнение, и я откладываю этот вопрос на потом. Вспомню.

– Исповеди от меня ждешь, что ли? – криво усмехается привидение. – Лады. Я солгал тогда в больнице. Мы с твоей мамой сошлись еще при жизни твоего папы.

– Что?!

Следовало догадаться. Не быть легковерной. Но, видать, очень уж мне хотелось верить. Мама и Джим оба врали. А Джесс чувствовал и говорил правду. Горестно качаю головой.

– Ума не приложу, что мама в тебе нашла.

– Не что, а кого. Того, кто обращал больше внимания на нее, чем на распроклятую скрипку, которая сейчас у тебя в руках. – Он на секунду поворачивается к Седару. – Кстати, парень, если всерьез собираешься закрутить с этой особой, заруби на носу: она – вылитый папаша, от ушей до хвоста. Точная копия. – Джим горько усмехается. – А теперь кончай пиликать, иди домой и дай мне спокойно наслаждаться загробной жизнью.

– И не подумаю, пока не выложишь правды. – Я стискиваю зубы. – Мне нужно знать, кто тебя убил. И все тут.

Руки уже немеют, скрипка начинает фальшивить и визжать. Пот стекает по вискам. Не знаю, сколько еще выдержу. Но Седар легонько касается бедром моего колена, и от этого прикосновения рождается чувство… здоровой, как бы более прочной принадлежности к миру живых.

Джим потихоньку оседает, опускается на корточки, теперь он со мной буквально нос к носу, сверлит меня горящими глазами.

– Я умер, и виноват в моей смерти твой Джесс. Тебе ничего с этим не поделать. Понятия не имею, откуда у тебя взялась волшебная скрипка, но во имя всего святого – лучше тебе засунуть ее обратно, откуда взяла, и оставить души усопших в покое!

– Как тебе не стыдно поступать так с семьей своего лучшего друга, бросать нас в неведении?! – И сразу же новый страшный вопрос заползает мне в голову облаком черного тумана. Не успев даже обдумать его, выпаливаю: – Или ты желал ему гибели? Чтобы заполучить маму?

Джим, похоже, удивлен таким оборотом беседы не меньше меня самой, но я не свожу с него свирепого взгляда и ощущаю, как из меня изливаются волны ярости, на какую я даже не представляла, что способна.

Впервые с момента появления дух, кажется, теряет равновесие.

– Я? Желал ему гибели? – Он резким движением выпрямляется и надвигается прямо на нас, на ходу темнея и становясь ростом гораздо выше, чем при жизни. – Ах так? Хочешь узнать, как умер Уильям, – пойди спроси у своего братца. Брось свою чертову пищалку и проваливай, отпусти меня! – рычит он и тянется к инструменту.

Наперерез ему бросается Седар и выбивает из моей руки смычок. Звуки «Оми Уайз» с треском обрываются, и окно связи с потусторонним миром начинает закрываться. Призрак резко откатывается назад, но мой спутник, стоя на коленях, продолжает загораживать меня от него своим телом.

Вот Джим в бессильном гневе уже глядит на меня с другой стороны бездны. А вот – его уже нет совсем, лишь лунный свет по-прежнему льется в окно.

– Зачем ты это сделал? – визжу я.

– Он угрожал тебе, хотел схватить, я подумал… Да ничего я не подумал, просто среагировал. Прошу тебя, давай убираться отсюда. – От страха глаза у Седара – размером с блюдца.

Кряхтя, поднимаюсь на ноги, но вдруг чья-то холодная, сильная рука хватает меня за запястье и голос, знакомый до жути, хрипит в ухо:

– Подбери скрипку. Сыграй мне.

Не двигаюсь с места. Тогда захват становится сильнее, и каждый невидимый палец оставляет на коже по небольшому синяку.

– Давай же.

Я поднимаю голову и вижу сгусток тьмы в форме человеческой фигуры – смрадной тьмы без лица. Из трещины, образовавшейся, когда мелодия внезапно умолкла, выползло оно. Чудовище междумирья. Наверное, это его ярость сочилась только что из меня, это он нашептал мне вопрос о радости Джима от папиной смерти. Теперь он выбрался из моей головы на свободу.

Я разеваю рот в крике, но беззвучном.

– Шейди! – взывает Седар, пятясь к двери. – Шейди, пойдем! Давай же, пока не поздно!

Но я не могу. Я уже знаю, что сейчас случится. Понимаю с ужасающей ясностью, какая обычно приходит только во сне. В кошмаре.

Не думала, что он проберется за мною сюда, в царство бодрствующих. Черный Человек, ужас моих ночей.

Это он приходил ко мне в больнице, после того как Джесс избил Кеннета. Это он пытался забить мне глотку клубами своей темноты. И именно в эту его темноту я погрузилась, когда вызвала дух Сариной матери.

Но на сей раз дело с ним обстоит принципиально иначе. Каким-то непостижимым, чудесным образом папина скрипка облекла монстра в плотную оболочку и четкую форму, наделила большей силой. Теперь он не парализует, не обездвиживает, а в прямом смысле овладевает мною, проникает в мое тело, заставляет тело действовать против воли, игнорировать мои приказы: двигаться, бежать, сражаться, сопротивляться… Все напрасно: мозг командует, организм саботирует команды.

Горло сжимается, его сводит. Поднимаю скрипку. Увеличит ли музыка власть Черного Человека надо мною? Должно быть. Иначе зачем ему заставлять меня играть? Надо остановить его, надо вернуть себе контроль над руками, ногами и инструментом. Но как отчаянно я ни стараюсь вырваться из магических тисков – не получается. Мне снова двенадцать лет, и страшный фантом душит, сжимает детскую шейку в ночи, и собственное естество мне изменяет. Только теперь уже не во сне!

Сумей я закричать, завопить – уверена, он тут же исчез бы, растворился во мраке, из которого соткался. Но собственный мой голос перекрыт, остался лишь тот, что извлекается из скрипки, да и тот остался не у меня, а у него, теперь это его орудие, а не мое. Слезы рождаются в уголках глаз и жгут их огнем. Они – единственный внешний признак сопротивления, борьбы Шейди с Черным Человеком.

Седар все еще маячит позади и даже тянет меня за локоть, но в то же время кажется, что откуда-то очень издалека, словно из другого дома или даже квартала. Орет прямо в ухо, а я не слышу. Мы со скрипкой остаемся одни против бездны. А я не готова. Папа прав – совсем не готова.

– Играй, – повторяет Существо из сумрака, – играй.

И какими-то деревянными, совершенно чужими руками я подбираю ноты «Двух сестер» – мелодии, с которой все началось. Которая заварила всю эту кашу. Которая тянула меня за собой в рощу и леса, а потом навела на волшебную скрипку. Грусть, тоска, печаль и боль так и сочатся по струнам.

Раньше я думала: ничего нет хуже, чем лежать на спине в кровати одной, беспомощной против сонма отвратительных теней, парящих над твоей головой. Теперь вижу – есть: слышать, как папина чистая музыка верно служит бесчувственному чудищу, как его скрипка становится орудием зла.

Ноздри раздуваются, челюсти сжаты, я неотрывно, с ненавистью гляжу на Черного Человека, но он лишь смеется мне в лицо. А потом змеем обвивается вокруг меня, и мир окончательно меркнет. Страх и ужас заполняют собой каждую клетку мозга, все их оттенки, когда-либо испытанные мною, теснятся рядами и воздвигаются столбами в моей душе, дыхание прерывается, пот льется градом, хотя при этом я мерзну. И не могу опустить смычок. Теперь из скрипки изливаются звуки уже другой песни, не менее прекрасной и завораживающей – «Анны Ли»[72].

А пока я создаю музыку, Черный Человек создает кошмары. Сюжеты самых жутких снов и из самых темных глубин памяти – те, что заставляли сердце сжиматься, конечности стынуть, глаза в бессмысленной панике шарить по ночному потолку, – проносятся один за другим. Вот осы гонят крошку Шейди вниз по лестнице, и жала их подобны источнику адского пламени. Вот огромная собака бросается открытой пастью прямо мне в лицо. Противный старик в спортивном костюме душит меня голыми руками, прижав к забору на обочине пыльной дороги. Маленькая мертвая девочка неотрывно смотрит с потолка, а я не вижу ее лица – только белое платьице, которое хлещет ее по ногам. Меня засасывает подводным течением посреди Атлантического океана. Ну и, конечно, аллигаторы, куда без них.

Но и того мало: потом эти кошмары взвиваются вихрем, как осенние листья, и встречаются со скорбями бела дня: тело папы в гробу. Вспышки Джессова гнева. Мамины пустые глаза и утомленное лицо. Сара отворачивается от меня навсегда. Ужасы сна и яви перемешиваются, образуя нечто невообразимое. Кажется нечто, даже подсознанию недоступное. Образы чудовищные и гротескные мелькают перед стремительным, безжалостным хороводом, и нет им конца.

Трепет наполняет все мое естество, и ничего там, кроме него, не остается. А Черный Человек все разрастается, становится огромным, заполняет собой всю комнату, питается этим трепетом, превращает его в материю, сосет энергию. Какие-то крылья молотят по стенам, бьют и путаются, судорожно дергаясь, у меня в волосах. Невидимые отвратительные членистоногие царапают жвалами кожу, оставляя на ней кровавые дорожки. Мне уже давно пора бы отключиться от чистого ужаса и изнеможения, провалиться во тьму и утонуть в ней, исчезнуть, но даже этого я не могу! Сама музыка приковывает меня к месту цепями.

Не знаю, сколько композиций я уже сыграла, как долго продолжается эта вакханалия.

Знаю только, что кошмары вырвались из плена, обрели плоть, страхи распоясались и окружили меня со всех сторон. Причем я не сплю, так что спасения ждать неоткуда. Он замучает меня до смерти. Именно это ему нужно – теперь я понимаю и не сомневаюсь. С самого начала Черный Человек стремился убить меня. В забытьи моем он этого совершить не мог, но теперь вот дождался скрипки и заманил-таки в ловушку. Чудовище алчет моей смерти, только смерть устроит его – уж неизвестно почему.

Заслышав где-то посреди общей какофонии звуки банджо, я поначалу принимаю их за признак очередного кошмара, какого-то страшного сна, о котором я в нескончаемой галерее затаившихся монстров как-то позабыла. Поначалу они пробиваются так же слабо, как мое дыхание, – будто откуда-нибудь из соседней комнаты. Но затем крепнут, обретают настойчивость, требуют внимания, и вот уже банджо ни в чем не уступает моей скрипке, причем если из последней музыку тянут насильно, жестоко, мучительно, как кровь из вены, то первое славит жизнь и славит так бесстрашно, упоенно, как умеет только блюграсс. Словно солнечный свет от него исходит.

Сара.

По мере того как новый инструмент перехватывает основную партию, побеждает, утихомиривает скрипку, полоски лунного света начинают пробиваться сквозь темноту, подобно лучам между планками жалюзи, и фрагментами высвечивать мою подругу: она сидит на полу рядом, скрестив ноги, корпус банджо – на коленях, пряди волос шлепают по глазам, тонкие пальцы носятся в танце по струнам. Сердце мое в мятежном порыве взвивается кверху и громко бьется о тюремные стены, воздвигнутые Черным Человеком. И Сара, словно заслышав эти удары, поднимает голову, ловит мой взгляд и больше не отпускает. Глаза ее черны, блестят… источают силу. Обыкновенно она отводит их уже через секунду, не любит зрительного контакта, но сейчас – смело заглядывает внутрь меня, будто ищет, ищет напряженно подлинную Шейди, заточенную в глубине скрипичного музыкального автомата. В этих глазах – тревога, волнение, но и еще что-то такое… чего я не видела прежде. Восторг? Воодушевление? Торжество? Не знаю. Главное – они сияют, сияют мне, и в голове у меня лишь одна мысль: понятия не имею, кто передо мной, кем она стала или вот-вот станет, но Тьма против нее бессильна – это точно.

И вот она затягивает песню. Сара Вулф поет. Голос у нее не то чтобы большой, не сногсшибательный, но – есть, и она умеет им пользоваться. Я чувствую, как мрак вокруг продолжает рассыпаться, растрескиваться, как дерево, вырванное с корнем, разбитое на части грозой, и разлетаться комьями, хлопьями, обращаться во прах.

А тут еще вступает гитара плюс две новых вокальных линии – Седара и Орландо. Я сама не успела понять, когда влилась в исполнение этой песни, но играем мы теперь «Дубравушку». Ее слова обволакивают меня, и теперь я ощущаю незримое присутствие среди нас еще одного человека – моего папы. И вся его большая любовь ко мне заполняет эти ноты и эти строки.

Черный Человек рычит, скрежещет и лязгает зубами, тянет пальцы, но они уже – лишь пар. Сила его почти иссякла. Он издает последний отчаянный рев и заваливается на спину, возвратившись к своим обычным размерам и форме. Луна снова свободно освещает помещение.

И наконец – невероятно, но пальцы мои перестают бегать, прыгать и скакать, скрипка падает на колени и умолкает – впервые, кажется, за миллионы лет (а на самом деле, очевидно, за пару часов – раз Седар успел съездить за Сарой и Орландо).

Чудище стремительно исчезает – его словно засасывает водяной воронкой обратно в дыру, пробитую волшебным инструментом, и дыра тоже затягивается. Мне остаются только Сара и ее банджо. Голос. Глаза. Весь мир – точнее, все миры – сужается до объема девичьей фигуры, сотканной из блюграсса.

Она на бравурной, удалой ноте оканчивает мелодию и в то же мгновение ловит мой взор. А я не в состоянии отвести глаза. Не потому что опять ушла в гипнотический транс, а просто сердце не позволяет. Я как будто заново родилась, только сейчас поняла, о чем вечно рассуждают мои родственники-баптисты[73]. Спасение мое пришло от Девушки с банджо, я приняла крещение ее музыкой.

В следующую секунду она сжимает меня в объятиях так крепко, что сердца наши бьются в унисон. Обвивает руками судорожно, словно прямо сейчас вытащила из-за края обрыва и боится, что, если отпустит, я опять кинусь в бездну – возможно, она недалека от истины, поэтому я тоже вцепляюсь в нее как одержимая и утыкаюсь носом ей в шею.

Меня колотит озноб. Сара энергично растирает мне руки, словно переливает в них собственное тепло.

– Все позади, – шепчет в ухо, в волосы, – все хорошо.

Наконец, она слегка отстраняется и внимательно осматривает меня с ног до головы: лицо, плечи, запястья. Перевернув внутренней стороной левую кисть, охает: из всех пальцев сочится кровь. Хватка Черного Человека стесала все подушечки.

– Боже, Шейди!

– Пойду фургон подгоню. – Седар выбегает из комнаты.

Орландо опускается рядом на колени, в глазах его тоже – тревога и страх, а голос – мягкий, знакомый с давних пор, а не тот, другой, резкий и надломленный, что мне приходилось слышать всю последнюю неделю.

– Надо отвезти тебя домой.

Возвращается Седар, и они с Сарой вместе поднимают меня на ноги, «ковбой» обхватывает за талию, помогает спуститься по лестнице и выводит из дома, приняв на себя добрую половину веса моего непослушного пока еще тела. Затем усаживает в машину и направляется к водительскому месту, по дороге перебрасываясь репликами с Орландо.

Оборачиваюсь к Саре, переминающейся с ноги на ногу у открытой пассажирской дверцы:

– Я думала… думала, ты уже со мной и разговаривать не захочешь. Никогда.

– Если бы ты меня позвала с собой сюда, я бы пошла, – отзывается она с нежностью в голосе. – Я всегда буду рядом. – Вид у нее такой, словно готова размазать по стенке любого, кто усомнится. Решительный вид.

Сара не сводит с меня глаз, но что при этом чувствует, мне невдомек. Словно пытается заглянуть в душу. И наконец говорит:

– Прощаю тебя. За то, что случилось у меня дома. И… – тут девушка понижает голос почти до шепота, чтобы остальные не расслышали, – …и за Седара. Он молодец. Парень что надо.

Теперь моя очередь пристально в нее вглядеться. Она что, благословляет нас? Думает, я хочу, чтобы меня к нему отпустили? Отдает? Надо скорее показать, как много она значит для меня по-прежнему, ничего не изменилось, и хоть Седар мне нравится, нужна мне только Сара. Всегда была нужна.

Сейчас, после всего произошедшего, наверное, не время размышлять о любви… впрочем, почему нет? Самое время! Черный Человек питается моей печалью и страхом, а над чувствами к Саре не властен. Она же сама только что доказала это!

– Послушай. Насчет Седара…

Но подруга сразу обрывает меня:

– Не нужно. Не сегодня. Тебе и так досталось. Завтра перетрем, ага? – разворачивается спиной и отзывает Орландо – пошли, мол, пора.

Спина ее удаляется, и горечь разочарования наполняет меня до краев. Хочется остановить, окликнуть – но что толку?

После яростной битвы с Черным Человеком за мое спасение, после тех лихорадочных объятий в миг победы мне почудилось: можно начать все сначала, у нас появился новый шанс, но надежда растворилась. Словно ничего и не произошло. Разум мой от боли закипает, шкворчит, как шины фуры, буксующей в дорожной хляби.

Седар забирается на соседнее сиденье. Отъезжаем. Он ужасно скован, напряжен. Как-то притих. Хорошо хоть, не слышал, как мы о нем сейчас говорили с Сарой – вдобавок ко всему, чему я его подвергла этой нескучной ночью. По крайней мере, надеюсь, что не слышал. Но накатывает изнеможение. Сил на особые переживания по такому поводу сейчас нет, их хватает только на то, чтобы тупо уставиться через окно автомобиля на удаляющуюся стройку. В этом ракурсе она какая-то… заброшенная. Неопрятная. Уж точно не то место, где стоит гибнуть и бродить, терзаясь, после смерти. Даже как-то жаль тех, кто сюда вскоре переедет жить. Дом новенький, с иголочки, а его бац – и уже заселили духи.

– Пока, Джим, – шепчу одними губами, уносясь во влажную флоридскую ночь.

Седар ни словом не поминает ни моего отчима, ни Черного Человека. Он вообще молчит, вцепившись в руль еще сильнее, чем на пути сюда. Только всю дорогу каждые несколько минут бросает на меня тревожный взгляд.

Но вот уже и мой дом. На сей раз не прошу «ковбоя» высадить меня у поворота дороги, как в предыдущие два раза. Да он бы и не согласился, наверное. Только вздрагиваю и морщусь, когда совсем уже рядом с трейлером свет фар падает на его окна. Скорее по привычке, чем от подлинного смущения или стыда. Открытый поход против Царства Мрака, жаждущего заточить меня разом в оболочку всех кошмаров, испытанных за целую жизнь, позволил мне оценить подлинный масштаб вещей и событий.

Седар скользит взглядом по очертаниям нашего убогого дома, но в нем не появляется ничего похожего на удивление, замешательство или, упаси господи, жалость. Кажется, парень вообще не обращает внимания на трейлер. Выпрыгивает из фургона, обходит его, открывает дверцу с моей стороны и помогает мне спуститься с подножки. Меня еще не отпустила слабость, внутри все ноет, и вдобавок там пустота. Поэтому, когда он заключает меня в крепкие объятия, я просто растекаюсь на его груди, утыкаюсь носом ему в шею и безотчетно вдыхаю запах соленого пота. Жаль, нельзя позвать его провести у нас остаток ночи. Боюсь засыпать сегодня.

Седар провожает меня по ступенькам до входной двери, целует в лоб и направляется обратно к фургону.

– Спасибо! – кричу вдогонку, и он оборачивается. – Спасибо за все. За помощь. За компанию. За то, что позвал Сару с Орландо. Спасибо, что уберег. Если бы не вы все… – Этот вариант слишком ужасен, лучше даже не заканчивать фразу. Яркий свет крылечного фонаря высвечивает на его лице такую же усталость, как чувствую я, а еще – тревогу и смятение.

– Не за что, Шейди. Очень рад, что все кончилось хорошо и ты цела.

– Скажи, а как оно выглядело со стороны, когда меня… мучил он? Мучили кошмары?

Седар пожимает плечами.

– Да никак. Ничего особенного. Метались какие-то тени. Ты сидела, оцепенев. В глазах дикий страх. И еще я ощущал… его присутствие. Мрак, зло. – Парень ежится. – Даже представить жутко, через что прошла ты. – Он снова приближается и кладет ладонь мне на щеку. – Иди, отдыхай. – Целует, на сей раз в губы, но совсем легонько, и потом долго, задумчиво наблюдает, как я отпираю замок и исчезаю за дверью.

Мама, не смыкая глаз, ждала меня все это время, так что скрыть свое состояние мне не удается. Ей достаточно одного взгляда, чтобы недолго думая отослать меня спать: завтра, мол, потолкуем. Однако у меня приступ раздражения и злости вызывает уже один ее вид. После всех остальных, более сильных откровений Джима, факт их добрачной любовной связи как-то успел потерять особое значение, потускнеть в моих глазах, но что, если… что, если он-то на самом деле – важнее всего? Ведь именно этот постыдный роман стал первопричиной ненависти моего брата к отчиму, воздвиг между ними непреодолимый барьер. Я по-прежнему не верю, что Джима убил Джесс, но именно его ненависть к новому муженьку матери загнала нас туда, где мы оказались. Это она превратила совсем еще юношу в главного подозреваемого и неотвратимо привела в камеру предварительного заключения. И нельзя не задаваться вопросом – как бы сложились обстоятельства, если бы этой интрижки никогда бы не случилось?

Но сегодня для сложных мыслительных анализов я слишком измотана. Иду в ванную перевязать пальцы. Болезненно морщусь от каждого соприкосновения бинта с кожей. Потом кое-как дотаскиваюсь до спальни. Хани спит на моей постели – точнее, на самом краешке матраса, свернувшись этаким стручочком фасоли. Тихонько ложусь рядом, прислушиваюсь к ее дыханию. Стараюсь не уснуть, но и не думать о событиях уходящей ночи. О Черном Человеке. Стараюсь не думать о своем… провале со скрипкой.

Поскольку, если рассудить честно, еще хуже нападения со стороны этого Чудовища Ночных Кошмаров – то, что произошло раньше. Вернее, не произошло. Я не достала ключей к темнице Джесса. Не добыла сведений, способных оправдать его. А только наткнулась на новые тайны. Подкинула сама себе вопросов.

Глава 21

С болью уснула – с болью и просыпаюсь. Повсюду: в плечах, в руках, даже в кончиках пальцев. В спине, в шее. Нет части тела, которая не ныла бы. Однако больше всего пострадал мой внутренний мир. Психологически мне гораздо хуже, чем физически. Все, что наговорил Джим, и тот ад, сотворенный Черным Человеком, – они теперь постоянно со мной. Впечатление такое, словно я разучилась думать и действовать. Не знаю, куда себя девать. Мне никогда не хотелось быть человеком, пассивно взирающим на поток событий, плывущим по течению, безропотно приемлющим обстоятельства… А сегодня вот хочется.

Остаюсь лежать в кровати и смотреть вверх, представляя себе, что наш побеленный потолок крыт не штукатуркой, а посыпан чистым-чистым песочком утреннего пляжа, сразу после отлива, без грубых следов от ног отдыхающих или шин проехавших недавно автомобилей. Вот так и сегодняшний день простирается передо мной – прекрасным участком первозданной, дикой природы, еще не тронутой моими собственными ошибками и решениями. Если не подниматься с постели, не выходить из комнаты, он таким и останется. Открытой поляной неиспользованных возможностей…

Потом до меня доносятся звуки реального мира – мама грохочет на кухне посудой, вполголоса разговаривает с Хани, а та, поглощая (видимо) завтрак, между глотками чая напевает алфавит на мелодию песенки.

Усилием воли чуть ли не за шкирку вытаскиваю себя из кровати. Пальцами ног взрыхляю воображаемый песок на полу. Если не собраться, не взять себя в руки сейчас, Джесс останется в застенке навеки. От меня проку не слишком много, но другой подмоги ему ждать неоткуда.

– Мама, я хочу навестить Джесса, – выпаливаю, набравшись наконец храбрости выползти на кухню. – Почему мы к нему до сих пор не ходили?

Лично мне понятно только, отчего я сама раньше не поднимала этой темы – боялась выдать себя. Показать сомнение на лице. Или даже, пожалуй, получить в результате такой встречи еще больше поводов для них. Но мама-то, мама почему не идет?

Она устало моргает из-за своей чашки с дымящимся кофе. Все в том же вчерашнем махровом синем халате.

– Он заявил, что не желает меня видеть.

Конечно. И теперь я точно знаю почему. Брат все эти годы не мог простить ей измены папе с Джимом. Интересно, что бы она сказала, если бы узнала о вчерашней беседе с привидением своего второго мужа? Обо всем, что оно мне наговорило. Не уверена, есть ли хоть доля правды в его намеках насчет Джесса, но об их делах с мамой дух точно не солгал. Мне бы, наверное, тоже впору пылать гневом. Но, боже, у нее с утра такой вид – потерянный, усталый, – что даже мысль о том старом грехе вызывает скорее жалость к бедняжке.

– Со мной поговорить он не откажется, держу пари. – Неповрежденной рукой машинально отщипываю куски от пончика с сахарной глазурью у нее на тарелке.

– Нет, одной тебе нельзя. Тогда придется мне идти с тобой. – Она решительно ставит чашку и легонько шлепает меня по ладони. – И хватит ковыряться в чужой еде. Вон на стойке целая упаковка: бери сколько угодно.

– Может, взять тетю Ину? – Стряхиваю с пальцев сахарную пудру.

Мама склоняет голову набок и бросает на меня свой фирменный скорбный взгляд под кодовым названием «ах, не питайте ложных надежд».

– Твоя тетя даже за продуктами сходить не в состоянии.

– А я все-таки ей предложу. Она в списке тех, кому разрешены свидания, есть?

– Нет, но можно вписать.

– Впишешь, ладно?

– Хорошо. – Мама резким движением откидывает челку со лба. – И все, хватит приставать, дай спокойно кофе допить. И позавтракай уже, ради бога. Вид у тебя – краше в гроб кладут.

Видимо, о вчерашней ночи она решила вовсе не говорить. Или просто еще сил не набралась и готовится приступить к разговору, вдоволь накачавшись кофеином. Что ж, я, во всяком случае, не намерена ждать выяснения этого вопроса.

Целую Хани в растрепанную макушку и удаляюсь в коридор – соорудить что-нибудь из собственных нечесаных волос.

* * *

Автобус неторопливо подкатывает к школе. Я ищу глазами Седара, но вместо него сразу натыкаюсь на Сару – стоит, прислонившись спиной к стене административного корпуса, и задумчиво постукивает по кирпичной кладке подошвой высокого синего конверса. На ней – веселенькая фирменная футболка с логотипом детского летнего лагеря, составляющая странный контраст насупленному выражению лица и угрюмо скрещенным на груди рукам. Завидев ее, я сразу расплываюсь в невольной улыбке, но одновременно и ощущаю укол в сердце. Вчера она спасла меня. Спасла от настоящей гибели, сделала то, что не под силу никому другому, – должно же это что-то значить. Не просто же так…

– Привет, – говорю.

– Седар сейчас подойдет, – поспешно сообщает Сара.

– А-а. Значит, вы с ним уже… говорили?

– Парой слов перекинулись, – пожимает плечами она.

– Спасибо тебе… что пришла вчера на выручку. Не оставила меня. – Ловлю ее взгляд, в нем – тревога и усталость, но и только. То, другое, более сильное чувство, сверкнувшее в нем вчера, за остаток ночи исчезло.

– Я… никогда тебя не оставлю, – обещает девушка, запинаясь, и опять-таки выходит не так пылко, как вчера, но убедительно. Твердо. – Ты мой лучший друг.

Лучший друг. Что ж, и на том благодарить следует, счастлив тот, у кого есть такой друг, но все же… трудно отбросить, прогнать из головы назойливую мысль: все могло бы быть между нами иначе, все могло бы получиться, если бы не… Если бы все пошло иначе с самого начала. Удивительно: даже теперь, когда тень Черного Человека по-прежнему нависает надо мной, когда Джесс на волоске от тюрьмы, мысль «Сара навсегда потеряна» для меня – как удар кованым сапогом в живот.

Из-за угла действительно появляется Седар, а за ним – Роуз, Орландо и Кеннет. На сводного братца мне теперь – после свидания с призраком Джима – даже неловко смотреть, и уж, конечно, доверия к нему у меня осталось меньше, чем когда-либо. Интересно, все ли Седар рассказал ему о вчерашней ночи?

Орландо легонько толкает плечом мое плечо: исполненный особого значения простой жест, означающий: все прощено и забыто. Роуз хмурится, но от нее я ничего другого и не ждала. Она подходит к Саре, произносит что-то вполголоса, но та молча отступает на шаг и вперяет взор в землю.

Седар привычным движением обнимает меня за талию и улыбается.

– Салют. Отошла немножко?

Я перевожу взгляд с него на Сару, потом – на остальных.

– Я в порядке. А что это вы тут всей компанией собрались?

Роуз закатывает глаза.

– Да ради тебя же, тупица. Охранять. Чтобы тебя ненароком не убило или «пылесосом» не затянуло в ад, или куда там еще, как в прошлые разы. Сама ты явно с этой потусторонней лабудой не справляешься.

– Но все-таки я вызвала призрак Джима. И поговорила с ним. – Украдкой смотрю на Кеннета, ищу в его глазах страх и смятение, но тот, кажется, испытывает лишь некоторый моральный дискомфорт: покашливает, скрестив руки на груди.

– Да, Седар уже рассказал. Наверное, и мне стоило с вами пойти, только…

Тут почему-то спешит вмешаться Сара – кладет ему ладонь на плечо.

– Вот уж поверь, Кеннет, тебе лучше в это дерьмо не мешаться. Там все не так, как думаешь.

Не знаю, ради чего она так старается – лично я все еще очень досадую на Кеннета за ложь и молчание. И даже потом он палец о палец не ударил, чтобы убедить меня в том, что он вне подозрений, так что на его чувства мне плевать. Может, конечно, всё тут ерунда, и даже скажи мой сводный правду с самого начала, ничего бы не изменилось, но, по крайней мере, это был бы правильный поступок! Честный. А так…

– Я старалась ради Джесса. Добывала сведения. Только для этого все и затеяла.

– Ну и? – выжидательно спрашивает Кеннет. – Что? Что поведал мой папаша?

Все взгляды устремляются на меня, всем нужен ответ, который мне… неизвестен? Точно не знаю.

– Он… высказался не вполне ясно. Похоже, просто не захотел откровенничать.

Седар склоняет голову набок так, словно сделал из слов Джима совсем другие выводы.

Что касается Кеннета, то даже не пойму: облегчение он испытал или разочарование.

– Ну ты… можешь его еще раз вызвать. – Его баритон подрагивает. – Снова расспросить хорошенько, когда он будет готов.

Блефует? Отводит от себя обвинения? Делает вид, что ему вовсе не страшно?

– Думаю, он больше не придет. Твой отец не хочет мне помогать.

– А что, у привидений есть выбор? Являться или не являться – как им вздумается? – Сарин голос, какой-то особенно глухой и гортанный, режет мне слух: ясное дело, она вспомнила о своей маме.

Разъясняю:

– У некоторых – есть. Особенно у тех, что уже немного попривыкли. Посуществовали в новом качестве. Папа говорил, скрипка как бы просто приоткрывает дверь в иное измерение, а духи сами решают, входить или не входить.

Глаза моей подруги уже блестят от слез, но, конечно, она не даст им воли. Отвернулась и смотрит в сторону спортплощадки.

Звонок на урок. Орландо деловито глядит на часы.

– Ладно, пора учиться. – Но не двигается с места и спустя несколько секунд обращается к Седару: – Так какие у нас планы?

– Давайте сегодня соберемся побренчим, – предлагает тот. – В семь часов.

– Зачем? – спрашиваю я. – Я уже…

– Только на сей раз приноси обычную скрипку, – перебивает Роуз.

Седар тепло улыбается мне.

– Мы же одна команда. И музыкальная, и вообще. Хотим тебя поддержать. Проследить, чтобы у тебя на душе все было в порядке, так сказать. А репетиция к тому же – прекрасная возможность поболтать.

Поворачиваюсь к Саре, та энергично кивает, но спешит добавить (и снова скрещивает руки):

– Только у меня сегодня нельзя.

Я сомневаюсь, смогу ли извлечь из инструмента хоть одну ноту после пыток Черного Человека, но храбро предлагаю играть в доме у тети Ины. Мол, только позвоню ей после школы – спрошу разрешения, но уверена: ей будет очень интересно познакомиться с моими друзьями.

Вообще, мне самой надо с ней поговорить. Рассказать о последних событиях. Несправедливо держать ее в неведении – ведь, в конце концов, это она спасла меня тогда, на озере. И еще мне важно оказаться там, где острее всего ощущается близость папы. Я бы хотела услышать его родной голос после этой страшной ночи.

Народ разлетается по классам, но Кеннета я останавливаю за локоть.

– Слушай-ка…

– Чего? – Смотрит нервно, настороженно.

Забавно, что на лицо его так и просится именно честность, оно словно создано для нее – широкое, открытое, веснушчатое, под копной рыжих волос. Но ведь как там он сам сказал? Люди не всегда бывают теми, кем кажутся? Или что-то такое… Может, и Кеннет – «не тот»? Меня по-прежнему мучает вопрос: не его ли долголетняя обида на собственного отца все-таки обрушилась в конце концов молотком на голову Джима? Все еще гадаю: не потому ли он отказывается защищать Джесса, что попросту виновен сам?

Однако мой сводный брат не ведет себя… как преступник. На его лице я не нахожу желания говорить правду, но и ничего дурного, кроме грусти и крайнего утомления, тоже не обнаруживаю. А вот если чей образ действий и вызывает подозрения, так это Фрэнков: он пьет горькую на месте убийства, оглашает ночь воплями!

Это внезапное озарение вытесняет из моей головы все приготовленные вопросы к Кеннету, и я торопливо выпаливаю:

– Знаешь, кого я видела вчера на стройке, перед тем как вызвать дух Джима? Твоего дядю. В полночь, совершенно пьяного. Стоял и кричал в пустоту. Как ты считаешь, не мог ли он…

Кеннет даже отскакивает в сторону, и бледное лицо его наливается краской.

– Новая идея? Теперь ты решила, что отца убил дядя Фрэнк? Какого черта, Шейди?!

Я не успеваю собраться с мыслями – он, потряхивая головой, устремляется прочь, но в последний момент останавливается.

– Если хочешь знать, дядя Фрэнк мне за долгие годы все уши прожужжал об умении не помнить зла. О снисхождении. О том, чтоб я простил папашу, которому на меня всегда было плевать, дал ему возможность «исправиться». О том, как сам простил и не винит, хотя из-за него, из-за моего отца, мол, помер их отец. Тебе никто не рассказывал? Папашу оставили сидеть и присматривать за дедушкой, а он вместо того улизнул из дома за бутылкой «Джека Дэниелса», а дедушка возьми да и отдай концы. Но дядя Фрэнк все простил и даже дал отцу работу, хотя отец все равно относился к нему кое-как, а на меня забил болт, и дядьке приходилось самому следить, чтобы я рос в нормальной обстановке. Дядя Фрэнк – отличный мужик. Тебе бы у него хорошему поучиться.

– Я Фрэнка ни в чем не обвиняла… просто подумала, тебе следует знать, что он был там ночью… На случай, если захочешь его расспросить, узнать, как он переживает… – Ложь чистой воды. Щеки у меня пылают.

– Ага, ага. А потом обвинишь меня? Я следующий на очереди?

Как могу, расправляю плечи.

– С чего ты взял?

Кеннет кривит губы в болезненной ухмылке.

– Ты не такая, какой я считал тебя, Шейди. – Разворачивается на каблуках, и меня почти физически придавливает к земле тяжесть его неприкрытого гнева. И моего стыда. Может, он прав, и я просто… ищу, в кого ткнуть пальцем, лишь бы не в Джесса?

Мне думалось: скрипка даст ключ ко всем загадкам. Разрешит все тайны. Но она оказалась лишь… этаким ножом для вскрытия писем, способным скользить по внутренней поверхности конверта, не разрезая его. Я уже почти страшусь выяснить, что там окажется. Страшусь, ибо по-прежнему не знаю, кто и за что убил Джима, в невиновности Джесса убеждена даже меньше, чем прежде, и нигде мне нет спасения – ни в роще, ни в мамином трейлере, ни во сне. На этом фоне тети-Инин дом представляется последним убежищем.

* * *

Приезжаю туда на полчаса раньше назначенного времени, и сразу – не успеваю еще даже мотор выключить – узел тревоги внутри меня как-то ослабевает. Провисает. В сгущающихся сумерках старый особняк выглядит как-то больше истинного размера. Азалии приятно мерцают в густой тени дубов и мхов. Ни одному постороннему прохожему это жилище не показалось бы безопасной гаванью, но я, поднимаясь по родным, знакомым с детства ступеням, ощущаю, как искусственные защитные стены, воздвигнутые мною вокруг себя, выполнив свою миссию, падают одна за другой.

В объятиях же тети Ины можно наконец избавиться и от тяжкого бремени невыплаканных слез, накопившихся со вчерашнего вечера в достатке. Папина сестра крепко прижимает меня к себе и мурлычет в макушку что-то непонятное, успокаивающее – совсем как я сама мурлычу Хани, когда ей грустно.

Покончив с рыданиями, перехожу к рассказу и не останавливаюсь, пока не выкладываю все, начиная с явления Джима из преисподней вплоть до явления Сары на бой с Черным Человеком. Причем, когда речь заходит о моей подруге, тетины глаза загораются радостным огоньком. Неизвестно, чем это кончится – надо скорее переходить к основной теме обсуждения.

– Сводишь меня в субботу на свидание с Джессом?

Она отстраняется.

– Куда, в тюрьму? Зачем?

– Не в тюрьму, а в изолятор временного содержания для несовершеннолетних. Там сидят только подростки, – поясняю я. – Мне необходимо встретиться с братом. Расспросить насчет всего, что о нем наговорил Джим, узнать, правда ли… в общем, сказал ли дух хоть слово правды. Знаешь, ты была права. Не стоило мне трогать скрипку. Теперь я сама понимаю. Следовало вначале просто поговорить с Джессом, как-то повлиять на него, пусть сам наконец все расскажет. Теперь я так и поступлю, еще не поздно.

– Ох, не знаю, Шейди…

– Ну, пожалуйста, тетя Ина! Понимаю, тебе это тяжело, но с мамой он общаться не станет, да и не хочу я, чтобы она слышала наш разговор. Это очень важно. Прошу тебя.

В тетиных глазах – неподдельный страх, но она собирается с силами и кивает.

– Хорошо.

– Спасибо. – Отираю со щек последние слезинки. – За все, за все. И за то, что пустила нас к себе порепетировать – тоже. Неудобно получилось – как снег на голову, сообщили в последний момент…

Тетя отмахивается от моих излияний.

– Это же и твой дом. Как был, так и остался. Можешь в любое время приводить сюда друзей. Но вот опять играть, так скоро после… этого? Ты на пальцы свои посмотри.

Они наглухо заклеены Ханиными детскими пластырями с мультяшными картинками – в таком виде действительно музицировать трудно. Но важнее другое: готова ли я снова взять в руки скрипку, даже обыкновенную, свою, после вчерашней ночи, после изнурительной борьбы с ненасытным, холодным, как сама смерть, Черным Человеком? Что ж, если где и готова, то только в этом доме, среди привидений, знакомых с детства.

– Справлюсь! – обещаю я, но тетю это явно не убеждает.

Первыми прибывают наши близнецы, и Седар, едва переступив порог, сразу крепко сплетается со мной пальцами. Тетя Ина со значением вскидывает бровь – я в ответ смотрю на нее примерно так, как мама на меня, когда сердится.

– Не дом, а долбаный страшный сон на фундаменте, – выпаливает Роуз, еще не замечая тети Инны. – На всем чертовом Юге жутче места не найти. – Тут ее брат деликатно откашливается, и она спохватывается. – Ох. Простите. Я…

Тетя рассыпается веселым смехом.

– О, это точно. Жуть жуткая. Кругом полно духов. Но мне нравится.

Глаза гостьи прямо-таки расширяются от восторга, и, не успеваю я даже представить ее папиной сестре, как они вместе отбывают на экскурсию по «заколдованному дому».

Оставшись наедине с Седаром, тяну его за собой в гостиную и усаживаю на древнюю, видавшую виды тахту. Моей ладони он не выпускает. Более того – другой рукой сразу начинает гладить по щеке, по волосам… Наконец большой палец касается уголка губ – тут уж мне поневоле приходится заглянуть ему в глаза.

– Девочка моя, – шепчет он. – Дубравушка. Шейди Гроув. Как же я за тебя вчера испугался.

При этих словах передо мной словно опять возникает омерзительная, зловещая тень Черного Человека. Инстинктивно придвигаюсь к Седару поближе. Боже, какие же у него зеленущие глаза, какие угольно-черные ресницы. Под них тянет нырнуть и плескаться там, остаться навсегда, смыть все беды и невзгоды этой ужасной жизни. Подаюсь вперед и целую, целую, впитываю без остатка весь его аромат. А когда слегка отстраняюсь, вижу его сонную улыбку. Видимо, я действую на него как наркотик – погружаю в мечтательно-экстатическое состояние.

– М-м-м… – протягивает он.

Стучат в парадную дверь. Неохотно встаю открывать. На крыльце, в ореоле вечерних сумерек – Сара и Орландо. Парень поглощен танцем крупного коричневатого мотылька, порхающего вокруг наддверного фонаря, а девушка неотрывно глядит не меня.

– А вот и моя доблестная спасительница, – пытаюсь сразу принять шутливый тон. Выходит не очень.

Она изображает губами нечто отдаленно напоминающее улыбку и торопливо теребит за локоть Орландо.

– Давай уже, входи. Мотылька можешь с собой прихватить.

– Самый обычный Epimecus Ortaria[74]. Ничего интересного, – бормочет он себе под нос, однако заботливо накрывает бабочку ладонями и уносит подальше от губительного электрического света, в глубину помещения.

Сара, снисходительно покачивая головой, тащит за ним его брошенную на пороге гитару.

Все вместе мы устраиваемся в гостиной – я и Седар на тахте, Роуз, завершившая тур по «замку с привидениями», – в глубоком мягком кресле, Сара с Орландо на полу. Тетя Ина осталась на кухне, делает вид, что печет пироги, но на самом деле, полагаю, просто «греет уши».

Роуз извлекает из футляра свое маленькое банджо и принимается, ловко бегая пальцами по струнам, довольно лениво перескакивать с одного мотива на другой. Все молчат.

– Ну, так что… – начинает Седар, но тут опять кто-то барабанит в дверь.

Роуз, поднимаясь на ноги, издает драматический вздох.

– Никогда этот паршивец не является вовремя. – И сама отправляется открывать, а Сара нервно елозит на месте, то скрещивая, то вновь разнимая руки. Стоит ей оказаться в одной комнате с Роуз, она всегда начинает трепетать, как осенний листок на ветру. Такая беззащитная, хрупкая… Бедная. Я решительно пересаживаюсь от Седара к ней на пол. Плечи наши совсем рядом. Но не соприкасаются. Я за этим слежу. По другую сторону от нашей общей подруги Орландо наблюдает за путешествием бабочки по тыльной стороне его ладони.

Кеннета я замечаю, лишь когда он плюхается на только что оставленное мной место возле Седара, оглядывает по очереди всех собравшихся, кроме меня, и бодро замечает:

– Надо же, как у вас весело. Умеете, вы, ребята, создать атмосферу тлена и умирания – никаких привидений не надо.

В ответ никто не смеется – кроме тети Ины на кухне. Зачем он вообще пришел? Ведь наверняка, если не ненавидел меня раньше, теперь точно ненавидит. Что хочет доказать? Или надеется вынюхать, что именно сказал его отец? Ну что ж, это понять можно. Не виню.

– Вообще-то мы собрались здесь потому, – спокойно поясняет Седар, – что вчера ночью Шейди провела сеанс связи с призраком своего отчима, и… прошел он не слишком хорошо. – Он останавливает обеспокоенный взгляд на мне и как будто ждет реакции. – Шейди, может, расскажешь всем поподробнее, как было дело?

– Если не хочет – пусть не рассказывает, не обязана, – грубовато перебивает Сара. – Это ее личное дело.

Когда дело касается защиты личного пространства, эта воительница всегда в первых рядах, с открытым забралом.

– Нет, уже не личное. Она сама нас втянула в это дерьмо, – резко возражает Роуз, вперив хмурый взор прямо в меня.

Зачем она притащилась, мне тоже неясно. Уж точно не ради меня. Возможно, ради Седара, возможно, ради Сары. В числе моих фанатов данная красотка, во всяком случае, не состоит.

– Так что вперед, Шейди. Выкладывай. Не томи.

Орландо отрывается от своего насекомого и улыбается Роуз так, словно она – тоже какая-то экзотическая бабочка, случайно припорхнувшая к нам откуда-нибудь с берегов Амазонки. Она ловит его взгляд и истолковывает его по-своему:

– Подбери с пола челюсть, чувак. Ты не в моем вкусе. – И сразу выстрел глазами в Сару. Я инстинктивно пододвигаюсь к той поближе. От Седара вся эта взаимная эфемерная механика тоже не укрывается, и он хмурит бровь.

Куда-то мы явно «не туда едем».

– Ладно, рассказываю. – И я перехожу к детальному, последовательному изложению событий вчерашней ночи, стараясь не забыть ни единого Джимова слова. Все идет гладко, пока история не доходит до Черного Человека. Тут у меня перехватывает дыхание. Не могу продолжать.

Повисает новая пауза, которую неожиданно прерывает Кеннет – впрочем, отнюдь не приятным для меня образом:

– Шейди, я знаю: ты не желаешь верить, что убийство совершил Джесс, но теперь сама только что признала: мой папаша указал на него. – Сводный глядит на меня в упор. Он явно и бесповоротно убежден в Джессовой вине. Наверное, так подействовала его злость на меня – развеяла последние сомнения.

– Да нет же, ничего подобного! Джим не открыл всей правды! Говорил сплошными загадками. Очевидно, просто не захотел посвящать меня в то, что случилось на самом деле. Сказал что-то вроде: «В моей смерти прошу винить Джесса». А не: «Он меня убил». Большая разница!

Кеннет решительно мотает головой.

– Папаша был чувак простой. Честный. Непосредственный. Единственное его хорошее свойство, если на то пошло: вокруг да около не ходил, всегда прямо резал. Что на уме, то и на языке.

– А ты знал, что они с моей мамой спали еще до смерти отца? Это, по-твоему, честно? – парирую я.

Роуз даже рот разевает от неожиданности. У Орландо вид такой, будто ему хочется забиться куда-нибудь в щель под скалою и никогда не вылезать оттуда. Кеннет вспыхивает.

– Да! Знал. Думал, ты тоже. Джесс – точно знал.

Получается, я одна на свете такая наивная: верю родителям.

– Джесс по этому поводу вообще с ума сходил. Прямо зациклился. Потому и отметелил меня на «Открытых микрофонах», кстати. Я там что-то такое сказал… на схожую тему.

– Значит, вы все считаете Джесса убийцей? – Обвожу взглядом комнату. Члены группы, один за другим, под ним как-то сжимаются. Мое сердце сковывает ужас.

– Шейди, – ласково окликает Седар. – Мы на твоей стороне. Мы за тебя. Каждый из нас. Можешь не сомневаться.

Однако в поток этих теплых заверений вклинивается Роуз:

– Слушай, а ты не задумывалась – может, твой брательник вообще не хочет, чтобы ты его защищала и спасала? Может, тебе лучше в сторонку отойти?

– Роуз… – Бровь Седара многозначительно ползет вверх.

– Честно? Мне плевать, чего хочет Джесс, – отзываюсь я. – Но я его гнить в тюрьме не оставлю. И неважно, что сказал о нем Джим!

– Надеюсь, ты не собираешься опять тревожить его дух? – Орландо не скрывает своего неодобрения.

Качаю головой отрицательно. Это, пожалуй, единственное, в чем я уверена.

– Нет. Но в субботу пойду на свидание к брату и вытяну из него все, что получится. Других планов у меня сейчас нет. – Резко качнувшись вперед, закрываю лицо ладонями. Так не хотелось оставаться с бедой наедине. Но теперь, когда все в курсе, облегчения не наступило.

Вероятно, Роуз права. Мне никак не помочь Джессу. Только он сам способен себе помочь. И завтра я должна его к этому принудить.

– А чего мы, собственно, не играем? – вопрошает вдруг Орландо. – Ну так, чисто для удовольствия. У нас же группа. Или другое что?

– Прекрасная мысль. – Седар бросается расстегивать футляр мандолины. – Немного музыки никому из нас не повредит.

Тут и остальные начинают распаковывать и настраивать инструменты. Гостиная наполняется прерывистой какофонией звуков, и я неожиданно ощущаю желание влиться в нее. Поучаствовать.

Кладу одну ладонь на свой потертый, купленный когда-то по случаю в ломбарде футляр и сразу ощущаю жжение в кончиках пальцев. Черт, забыла про них… Однако – медленно и осторожно – отжимаю подряд все защелки. Скрипка при мне – старая, моя собственная, безопасная, а все же я беру ее в руки с опаской, как змею, готовую в любой момент пустить в ход ядовитые зубы. Поднимаю корпус к подбородку, но, как только касаюсь смычком струн, вся комната передо мной взлетает кверху дном. Перед глазами взвивается хоровод черных точек, в груди становится тесно.

Я поспешно сую скрипку в футляр и с грохотом захлопываю его.

– Не могу.

– Не бойся, мы не дадим тебя в обиду Черному Человеку. – Саркастический елей в голосе Кеннета омерзителен.

– Заткнись, Кен. Шейди, тебе сегодня махать смычком не обязательно, – великодушно разрешает Седар. – Иди-ка сюда, садись рядом со мной. Мы будем играть, а ты петь. Ну или просто слушать. – В глазах его нежность, забота…

Киваю и бреду обратно к тахте, с которой он бесцеремонно спихивает Кеннета. Я растворяюсь в тепле и близости Седара. Скрипка осталась на другом конце комнаты. Это успокаивает. Сара смотрит на меня с тревогой и чем-то еще… уж не с ревностью ли? Или со смирением – дескать, отступаюсь. Не знаю. Не хочу размышлять, оценивать… Просто кладу голову «ковбою» на плечо. Когда тебе предлагают надежное убежище, не стоит отказываться.

Они играют «Дикий лесной цветок»[75] – я щекою ощущаю рябь играющих Седаровых мышц. Легкие запахи дезодоранта и крахмала от его рубашки вытесняют грозный черный обод с периферии моего зрения. Дышать опять легче.

– Слушай, Орландо, покажи-ка нам что-нибудь из своего кубинского кантри, а? – просит вдруг Седар, как только песня затихает.

Мой друг и рад стараться: ухмыляется и затягивает свое любимое из репертуара «Буэна Виста Сошиал Клаб»[76]. Играет он щегольски, даже виртуозно, не без подспудной гордости демонстрируя отличное тремоло[77]. Испанского текста никто не знает, но все мы с энтузиазмом притопываем и прихлопываем.

Кеннет даже пытается подпевать, чем вызывает общее веселье остальных исполнителей. И мне тоже искренне хочется в нем поучаствовать, похохотать вместе со всеми, но я чувствую себя какой-то… неприкаянной. Брошенной на волю волн в бушующем океане. Поэтому хватает меня только на то, чтобы откинуться на спинку тахты, прикрыть веки и впустить в себя эту музыку и эту радость. О Черном Человеке сегодня можно не волноваться – сквозь такой задорный шум он не пробьется.

* * *

Просыпаюсь в тишине, пригревшись под одеялом. Рядом никого уже нет, кроме Седара, – тот лежит рядом со мной на кушетке, спиной к спинке, и наше совместное тепло создает атмосферу уютного гнезда, в котором нежиться и нежиться бы вечно… Я обнимаю «ковбоя» одной рукой, тот притягивает ее к своей груди.

– Долго я дремала? – Господи, надеюсь, он хоть не скажет, что храпела.

– Около часа. Все тихонько собрались и уехали минут двадцать назад. И тетя твоя, кажется, уже легла у себя наверху. Ну а я остался охранять твой сон.

– Правильно сделал, – зеваю я и прижимаюсь носом к его шее.

Седар молчит. Долго молчит – я уж думала, снова уснул, но вдруг в темноте раздается его дрожащий голос:

– Шейди, наверное, с моей стороны чистый идиотизм спрашивать об этом… в такой обстановке, но как у вас с Сарой? У тебя остались к ней чувства? Роуз говорит – да. И мне кажется, не ошибается.

Черт побери эту Роуз. Я глубоко вздыхаю.

– Не знаю. Она мой лучший друг, это точно. Если не считать Орландо. А что касается нежных чувств… ну да, наверное, что-то сохранилось и у меня, и… у нее, но…

– Но – что?

– Сара такая закрытая. Замкнутая. Никого к себе не подпустит. Только мне покажется: начала раскрываться – но нет, сразу обратно в раковину. Быстро-быстро.

– И ты решила сделать ставку на меня? – В его голосе боль. Неподдельная. И немалая.

– Да нет, не так…

– А похоже на то.

– Ты мне нравишься. – Тщательно подбираю слова. – Мне нравится проводить с тобой время. Мне с тобой хорошо.

– Возможно, тебе так кажется. Но ты можешь передумать. И скоро. Посмотреть на дело по-иному. А я боюсь… привязаться. Привяжусь, а ты – раз, и убежишь в объятия к Саре.

На это я не знаю, что ответить. Я и вправду не могу поручиться, что не передумаю. Но сейчас разговор о Саре меня утомляет. Меня утомило вообще всё, кроме тепла Седарова тела, кроме его близости и доброты. Кроме покоя и уюта, исходящих от него.

Я тяну его за руку, заставляю повернуться ко мне лицом. Взъерошенный весь. Сонный. Такой невыносимо милый. Накрываю ладонью его щеку, запускаю пальцы в шевелюру, накручиваю ее на них у затылка. Седар закрывает глаза и мурлычет, будто котик.

Тихонько хихикаю, и вот уже целую его, целую, тянусь к нему – к солнышку из мира непроглядной тьмы.

Мы целуемся до одури, пока не начинаем задыхаться. Наши руки давно уже блуждают по собственной воле где им угодно. Боже, я надеюсь, сюда не заглянет привидение папы и не застукает нас.

Наконец Седар откидывается на спину: зрачки расширены, губы покраснели и даже слегка припухли от моих жарких прикосновений. Он дышит тяжело.

– Постой. Ты не ответила. Так ты коротаешь со мной время, пока Сара не поманит?

– Все не так… Я… Ты мне дорог. Мне приятно рядом с тобой. Правда.

Седар опять долго не отвечает. Потом в кармане у него жужжит телефон. Парень достает его, вглядывается в экран.

– Мне надо домой.

Наши конечности расплетаются, он встает, с трудом высвобождаясь из-под смятого одеяла.

– Не уходи, – порываюсь подняться за ним. Но ковбой уже повернулся ко мне спиной.

– Седар…

Снова оборачивается. Лицо какое-то тоскливо-злое.

– Тебе… Надо просто принять решение. Постарайся уж. Только не затягивай. Вечно ждать я не смогу.

И прежде чем я успеваю собраться с мыслью – раз, и выскакивает на улицу, оставляя на моих губах тепло своих поцелуев. Нельзя было его отпускать…

Раздается стук парадной двери. Затем – тети-Инины шаги на лестнице.

– И что все это значит? – кричит она мне сверху. – Я думала, тебе нравятся девочки.

– Нравятся. Но и мальчики тоже. Ты это знаешь.

– Гм-м. Почему-то я, наверное, понадеялась, что ты зареклась иметь с ними дело, – вздыхает тетя. – С девочками хлопот и горя гораздо меньше.

У меня дело обстоит с точностью до наоборот, но теперь я не хочу это обсуждать. В любое другое время весь этот мучительный «тяни-толкай» между Сарой и Седаром наверняка занял бы все мои мысли, но сейчас, на фоне всего остального, он лишь отвлекает от главного дела. Лишь второстепенный диагноз в длинном списке недугов.

И тетя Ина тоже сразу догадывается:

– Переживаешь перед встречей с Джессом?

У меня хватает сил только кивнуть.

Лишь теперь она добирается до нижнего этажа и садится рядом со мной под одеяло. На ней – пижама, расшитая желтыми звездами и полумесяцами.

– Понимаю, дорогая. Джесс – он совсем как Уильям. Я тоже полжизни только и делала, что переживала за твоего папу.

– Если они так похожи, то почему все время ссорились?

– У них обоих – все в превосходной степени. Слишком сильно любят. Слишком глубоко чувствуют.

– Что же тут плохого?

Тетя смотрит на меня долгим, печальным взглядом.

– Вот у тебя, Шейди, любовь – легкая и светлая. Открытая. Без надрыва. Не у всех она такая. Некоторые любят до изнеможения, до муки. До такой смертной муки, что, кроме нее, уж ничего и не остается. Таким был Уильям, таков и Джесс. Их любовь разрывает на части тех, на кого направлена.

Я глубоко вздыхаю. Может, конечно, она права, и моя любовь светла. Но от той ее разновидности, что направлена на Джесса, меня саму скоро не только на части разорвет – я, кажется, вообще погибну.

Глава 22

Наутро только собираюсь ехать за тетей Иной, а потом с нею вместе – к Джессу, как вдруг трещит мобильный. Номер местный, но мне не знаком, так что сбрасываю звонок на голосовую почту. Проходит еще несколько минут. Я уже решила, что это была назойливая адресная реклама, мошенники или просто ошибка набора, но нет: дзынь! Падает уведомление. Интересно, от кого же? В наше время никто не наговаривает сообщений на автоответчик.

Через мгновение в ухе у меня грохочет раскатистый мужской тембр: «Шейди, это Фрэнк Купер. Звоню обсудить то, что ты наплела Кеннету. Может, даже и к лучшему, что ты не берешь трубку, поскольку я буду говорить, а ты должна слушать». Голос такой властный, что я автоматически выпрямляюсь по струнке, сидя на кровати. Он принадлежит уже не тому взбешенному безутешному человеку с похорон Джима, и не другому – доброму, мягкосердечному, что приезжал ко мне извиняться, и даже не третьему, горланившему в пустоту ночи. Этот Фрэнк – начальник, босс, вождь. Фрэнк, который баллотируется в мэры и уверенно побеждает. Тот самый Фрэнк, кого боялся и терпеть не мог Джим.

«Кеннет потерял папу. У него горе. Ты посмела при этом обвинить его в убийстве родного отца. Ты посмела намекать, что он тут не жертва, а кто-то еще. Ты все это посмела сказать, Шейди Гроув».

Мои щеки горят от стыда.

«Я тебя всегда считал хорошей девочкой. По сравнению со всей твоей родней, во всяком случае… Воспитание – дело такое, его уже не исправишь, но как вести себя в окружающем мире, каждый выбирает сам. Можно смириться с горькой правдой и жить дальше. Но обвинять невинного парня, угрожать ему, переводить на него стрелки с твоего жалкого братца – это отвратительно».

Теперь щеки горят по иной причине. Их раскаляет изнутри лютая ярость. А Фрэнк все бушует:

«Короче. Если ты с сегодняшнего дня не прекратишь трепать языком чепуху и бред, клянусь богом – насяду на твоего Джесса так, что прошлое покажется шуткой. Я с него не слезу, пока не упеку пожизненно. Раздавлю, как таракана, и кишки на сапог намотаю. Если ты не желаешь такого исхода для своего брата, то оставь в покое моего племянника. Прекрати совать нос куда не просят. Будь хорошей девочкой, засядь дома за уроки и постарайся стать в жизни кем-то более достойным, чем твои родственнички».

Он еще много чего говорит – о своем добром имени, семейной чести, репутации в городе, влиянии и весе в обществе. С каждым словом я все плотнее сдавливаю трубку. Весь стыд давно улетучился, как дым. От выражения «белый мусор» Фрэнк воздержался, но оно будто крупными буквами высвечено в каждой фразе. Мою, значит, семью этот дядька держит за ничто, за пыль под ногами, за слабаков. Уверен, что мы притаимся и будем молча смотреть, как нас уничтожают. Что ж, это глубокое заблуждение.

А он все не унимается, все трещит, все трындит – ну да хватит с меня. Нажимаю кнопку «завершить» и сохраняю сообщение в памяти телефона. Этот джентльмен рассчитывал меня запугать, а сам подлил в огонь столько масла, что хватит на лесной пожар. Теперь земля у меня под ногами пылает. Фрэнк, которого я знала – думала, что знаю, Фрэнк, которого уважает и ценит весь город, никогда не стал бы так говорить с девочкой-подростком. Теперь он проявил себя со стороны, знакомой раньше, видимо, только Джиму. Значит, испугался. Значит, ставка у него высока…

Дикий гнев не отпускает меня все утро. И только когда мы с тетей подходим несколько часов спустя к центру временной изоляции для несовершеннолетних, он слегка утихает, оставляя взамен горечь в гортани. Это учреждение напоминает обычную начальную школу, только огороженную колючей проволокой, – сочетание, вероятно, самое удручающее из всех мною виденных. Словно трогательное благоухание стружки от цветных карандашей смешалось здесь с потом отчаяния от сломанных юных жизней.

По ту сторону ворот настроение мое падает совсем уж до нуля. Все тут такое… бездушное, механистичное – бесчеловечное, в сущности. Невозможно даже представить, как Джесс проживает здесь день за нем, запертый, словно приютский пес, в клетке. Подкатывают слезы. Проглатываю их.

Мы по очереди проходим через металлодетектор, затем местная охранница досматривает нас на предмет оружия, наркотиков или что там еще нам взбредет в голову пронести в застенок. Обеим нам приходится разуться, а мне – еще и волосы распустить: вдруг там тоже контрабанда?

Потом дежурный, скучающий в своей стеклянной будке, машет нам рукой – проходите, путь свободен. Под аккомпанемент зловещих металлических щелчков и трелей продвигаемся куда-то дальше по лабиринту коридоров. Тетя Ина уже бледна как смерть. Тянет руку, чтобы на меня опереться. Рука липкая от холодного пота. Ну что я за чудовище такое, как могла затащить ее сюда?

В конце концов еще какой-то офицер препровождает нас в обширную комнату для свиданий. Здесь обстановка несколько менее зловещая. Хотя у каждой из нескольких дверей, естественно, стража с дубинками наготове, но кругом расставлены столы и стулья, есть даже автоматы с напитками и нехитрой снедью. А за столами на стульях сидят несовершеннолетние юноши в синих робах и их родители-братья-сестры. Одни пересмеиваются, другие жарко обсуждают что-то важное. Некоторые даже в карты играют. Повсюду валяются пустые банки, обертки и фантики.

Мы выбираем стол у самой стены, усаживаемся и ждем. Я, пытаясь подавить безотчетный ужас, невидимым дымом окутывающий меня, сосредоточенно изучаю стены казенно-серого цвета и наглядные пособия на них.

– Возьмешь Джессу что-нибудь в автомате? – Тетя пододвигает мне пластиковый пакет, набитый банкнотами в один доллар. В ином виде деньги сюда брать с собой не разрешается. Хорошо, что она не забыла о такой наличке, а то представляю, какая у них тут в столовой еда. Джесс будет рад пожевать что-нибудь нормальное. Привычное.

Я покупаю ему сникерс, корневое пиво[78] – и скорее обратно к тете Ине. Ей уже совсем нехорошо: привалилась к стене, глаза закрыты.

– Ты как?

– Нормально. – Она с трудом поднимает веки, но тут же опять опускает их, так что вряд ли «нормально».

Ей потребовалось собрать в кулак все силы, всю храбрость, чтобы пойти со мной, преодолеть страх перед внешним миром. Мне хоть капелька такой отваги сейчас бы тоже не помешала.

Тетя собирается еще что-то добавить, как вдруг перед столом, словно из ниоткуда, появляется Джесс и просто говорит: «Привет». Только голос более низкий, чем мне помнится.

Первым делом в глаза бросается подбитый глаз. Потом – рассеченная губа. Сразу начинаю плакать. Брат с размаху плюхается на свободный стул.

– Вот потому-то я и не хотел, чтобы вы приходили, – поясняет он. – Мало радости такое видеть.

Я наклоняюсь притронуться к его лицу, но он сразу отстраняется. Вытираю глаза.

– Откуда это?

Джесс передергивает плечом.

– Подрался, ты же знаешь.

Судя по ссадинам на костяшках пальцев, его противникам тоже досталось.

– Из-за чего? – интересуется тетя Ина, хотя – слышно по голосу – сама понимает, что глупость спросила.

Он расплывается в улыбке и тут же морщится от боли в губе.

– Заметил одному парню: ну и страшна, мол, у тебя подружка. Он ее карточку на стену повесил. Над нарами.

– Джесс, – говорю, – вот почему тебя всегда тянет осложнить себе жизнь там, где и без того паршиво? Мама и так с ума сходит.

– Кто бы говорил! Ты ведь из-за скрипки ко мне явилась?

Бросаю нервный взгляд на тетю, та «отпрашивается» ненадолго в уборную. Сую Джессу шоколад с газировкой. Он сразу жадно принимается за сникерс. Что ж, надо воспользоваться моментом, пока рот у него набит тягучей шоколадной массой.

– Я вызывала дух Джима, – сиплю надсадным шепотом. Сразу к делу. Некогда ходить вокруг да около.

В ответ следует такой удар ладонью по столу, что я подпрыгиваю. Джесс глотает уже откушенный кусок сладкого месива с фантастической скоростью – как бы горло не ободрал.

– О гос-с-споди, Шейди, я же велел тебе не соваться в это дело. После всего, что мне пришлось пережить…

– Я хотела вытащить тебя отсюда.

– Как ты скрипку раздобыла? Тетя Ина проболталась?

– Да нет, сама вычислила, где искать. Зачем ты ее под дубом закопал?

– Где она сказала, там и закопал. Зачем – не объяснила.

Брат ерзает на сиденье и теребит этикетку на банке корневого пива. Однако приятно слышать, что тетя Ина темнит не со мной одной.

– И что же поведал Джим? – Мой брат стискивает зубы, на шее заметно напрягаются мышцы.

Синяя роба, физиономия в ссадинах – вид, прямо скажем, устрашающий. Серьезный. Матерый. Неудивительно, что его хотят судить как совершеннолетнего. Только глаза – не злые и не страшные, а, наоборот, испуганные и немного растерянные – как у затравленного ребенка.

– Почти… ничего не сказал. Ничего определенного. Все кругами ходил. Изъяснялся загадками, метафорами.

– Джим по-книжному изъясняться не умеет. – Джесс иронически потирает подбородок, покрытый едва заметным пушком, мягким и светлым. Не то что у Седара – настоящая, взрослая темная щетина.

– Мне кажется, он просто кого-то выгораживал. Вероятно, Кеннета.

Брат сразу заводится:

– Кеннета? Это почему же? Что ты имеешь в виду?!

– Я точно знаю, что Кеннет был там с вами тогда. Он сам признался. Ты-то полиции почему ничего не рассказал?

Джесс обхватывает голову руками и то ли стонет, то ли рычит:

– О, черт, черт, черт. Забудь о Кеннете, ладно? Просто выкинь его из головы, и все!

Я наклоняюсь вперед.

– Сегодня утром мне звонил Фрэнк. С угрозами. Тоже требовал, чтобы я оставила его в покое. Слишком нервные пляски вокруг невинного человека, ты не находишь?

Джесс вдруг бледнеет как полотно.

– Кеннет не в счет… Он ничего не сделал. Не впутывай его сюда. Вообще никого не впутывай в это дело!

Пожалуй, пора сменить тактику. Подойдем с другого угла.

– Джим не заявил прямо, что его убил ты, но сказал, что погиб из-за тебя. Что ты заслужил своей участи… – В ответ упорное молчание. Я не выдерживаю. – Так заслужил или нет?!

Он медленно-медленно поднимает взгляд и смотрит не мигая.

– Да. Заслужил.

Гром и молния. У меня в голове, естественно.

– Чем?

Брат отворачивается. Потирает затылок. Издает невыносимый вздох, страдальческий и ожесточенный. А может, и горестный, не разберу.

– Наркотики?..

Больше ничего на ум не приходит. Во что еще Джесс мог вляпаться?

– Наркотики тут ни при чем, но больше я тебе ничего не открою. Нельзя. Иначе… – В горле у него что-то булькает, будто кусок застрял. Потом Джесс несколько раз подряд шмыгает носом, уперев взгляд в стол. Господи, да он вот-вот заплачет! Я тихонько кладу руку ему на плечо. Глаза у бедняги сильно покраснели. – Клянусь, я не хотел, чтоб его убивали, не желал ему смерти. Я хотел совсем другого… – Лицо серьезное. Искреннее.

– Но тебе известно, как это случилось на самом деле, да? – От облегчения у меня даже голос осип. Да, мой брат что-то такое совершил. Нехорошее. Но не он нанес Джиму смертельный удар молотком. Он не брал такого греха на душу. Теперь все сомнения развеялись, и я ему верю безоговорочно. Просто читаю в глазах: Джесс не умерщвлял Джима. Точка. И это все меняет.

Он кивает.

– Я не лишал его жизни. Но… все равно что лишил.

– Ты знаешь, кто это сделал, – гну свою линию, – и молчишь. Сидишь за решеткой. А убийца Джима гуляет на свободе.

Джесс разглядывает собственные руки, на лице его играет причудливое выражение – смесь стыда, страха и усталости.

– Почему же ты не борешься, не защищаешься, остаешься здесь себе на погибель, позволяешь упечь себя в тюрьму? – Мой тон выдает нетерпение, досаду – но как же иначе?

Он снова кладет голову на руки. Следующие слова я едва могу расслышать:

– Мне никто не поверит. Да и не должны. С какой стати? С моим-то «послужным списком». После всех моих подвигов…

– Это я беру на себя. Мы добьемся своего. Я тебя тут не брошу.

Джесс вскидывает на меня умоляющий взгляд. Он очень напуган.

– Шейди, горя и бед, что я натворил, уже хватит на целую жизнь. Дальше будет только хуже. Меня надо остановить. Если я сяду в тюрьму, целы и невредимы останетесь, по крайней мере, вы. И вообще, все встанет на свои места, все будет хорошо и правильно, и никто больше не пострадает. Пожалуйста, пойми.

Я, конечно, бросаюсь расспрашивать, кого же он так боится, кто так крепко держит его, но тут меня осеняет – что, если поделиться с ним формулировкой привидения?

– Между прочим, Джим выразился примерно так: иногда тебя карают за преступление, которого ты не совершал, но это справедливо, поскольку ранее ты избежал наказания, тобою заслуженного.

– Ну и?

– «Ну и»? Это он о тебе? Это ты решил, что настало время расплатиться по старым долгам? За что-то другое, оставшееся неизвестным? – У меня пылают щеки. Я ведь не обвинять Джесса сюда явилась! Но Джим и вправду намекнул: если хочешь узнать, кто желал смерти Уильяму, потолкуй, мол, со своим братцем. А мисс Пэтти прямо заявила: расследование папиной гибели надо возобновить, потому что, может, это Джесс в ней повинен. Ее слова отложились у меня в подкорке, как блошиные гниды в собачей шерсти, и теперь полезли наружу и кусают, кусают. Ненавижу себя за такие подозрения, но поделать ничего не могу. – В чем причина, Джесс? Из-за чего, из-за кого ты так себя ведешь? Вот не верю я, что только из-за Джима!

У моего брата делается такой вид, словно на него накатывают тошнота и ярость одновременно. Словно что-то давно забытое, похороненное под тяжелым спудом, рвется наружу из самых его поджилок.

– Не молчи. Поделись со мной, прошу.

На самом деле я не хочу, чтобы он со мной делился. Мне ведь уже известно, что Джима Джесс не трогал. Я только что испытала величайшее облегчение – ко мне вернулась вера в родного брата…

– Если поделюсь, ты меня никогда не простишь, – произносит он, и я уже чувствую, как под ногами разверзается пропасть. И сводит желудок. Такого мне не вынести. Не выдержать такого, чего ему «никогда не прощу». Не желаю вытаскивать наружу эти тайны. Открывать шкафы со скелетами. И без того уже достаточно перенесла. Боже, оставь мне отвоеванное с таким трудом у судьбы. Джесс не убивал Джима. Это все. И будет с меня.

– Куда там тетя Ина запропастилась?.. – решительно отталкиваюсь руками от стола. – Пойду проверю. Неровен час, отключилась где-нибудь. Дожевывай пока сникерс.

Джесс кивает – и тоже с облегчением на лице.

Широкими шагами пересекаю комнату, стараясь на обращать внимания на недвусмысленные взгляды в спину. Некоторые из местных заключенных косятся плотоядно, как коты на сметану. Но большинство, кажется, просто завидует человеку, которому можно вот так встать и уйти отсюда. Просто встать и уйти.

Тетю я нахожу восседающей прямо на длинной стойке с умывальниками – пальцы судорожно вцепились в ее край, голова поникла.

– С тобой все нормально? – спрашиваю.

Она поднимает взгляд.

– Да. Ты все узнала, что собиралась?

Молча киваю. Тогда она спрыгивает на пол, и мы возвращаемся в комнату для свиданий.

Но Джесса там уже нет.

Глава 23

На улице пошел дождь, такой сильный и колючий, что капли высоко отскакивают от мостовой. Мы несемся к машине рысью, но все равно успеваем промокнуть до нитки. По волосам и одежде стекают потоки воды.

Выруливая обратно к шоссе, гляжу неотрывно на дорогу, прямо перед собой и никуда больше. Методично кусаю щеку изнутри.

– Он убил Джима или не он? – спрашивает тетя Ина так тихо, что за шумом дождя едва слышно.

– Не он, – отвечаю самым твердым и уверенным за последние несколько недель тоном. – Джесс не убивал, но знает, кто убил. И при каких обстоятельствах.

– Какого же черта он торчит в тюрьме, дуралей?

– Видит в этом способ уберечь нас с мамой и Хани. Говорит: «Если я сяду в тюрьму, целы и невредимы останетесь, по крайней мере, вы. И никто больше не пострадает». – О второй части беседы не упоминаю. И вообще, гори она огнем, сгинь, пропади.

Повторяю, что значение имеет только одно: Джесс не убивал Джима и расплачивается за то, чего не совершал.

Тетя Ина не реагирует, так что я взахлеб продолжаю:

– Он сказал, что «ему все равно никто не поверит» – из-за дурной репутации. Интересно, не значит ли это, что подлинный преступник как раз пользуется всеобщим доверием, его все уважают, в нем не сомневаются. Ну или как минимум его слово окажется точно весомее Джессова. Я сначала заподозрила Кеннета, но наш бедолага возражал так решительно. Да и мне, честно говоря, трудно представить себе сводного брата в такой роли…

Тетя согласно хмыкает.

Потом какое-то время едем молча. В мозгу моем лихорадочно прокручиваются варианты, но концы с концами нигде не сходятся – в складную картину, по крайней мере.

– Черт, черт! – не выдерживаю я, в сердцах ударяя ладонями по рулю. – Ну почему вместо дурацких ребусов Джиму было просто не ответить на мой вопрос? Как бы это все упростило!

Тетя кладет мне руку на плечо – успокаивает – и просит:

– А ну, повтори-ка еще разок поточнее его слова.

Вздыхаю тяжело, но делать нечего: шаг за шагом разыгрываю перед нею сцену воскрешения призрака заново, стараясь не упустить ни единого эпизода:

– …А потом добавил: мол, долгие годы вил сам себе веревочку. Или затягивал петлю… А, вот: «Сам лез в петлю и не успокоился, пока не залез». Что-то в этом роде. – Звучит знакомо и немного странно. Где-то я это уже слышала раньше, еще раньше… Вот только где? – Кстати, так принято говорить? В смысле, многие ведь используют такое выражение: «Сам лез в петлю и не успокоился, пока не залез»? – Смутное воспоминание витает где-то совсем рядом, над головой.

– Я, по-моему, первый раз слышу.

Что-то тут кроется, только никак не нащупаю… И все думаю, думаю, напрягаю и напрягаю башку – до тупой боли в затылке.

И тут меня осеняет:

– О боже! Господи!

Тетя Ина даже головой дергает.

– Что?!

– Фрэнк! – В сознании моем четко проступает его рокочущий баритон. Тогда, при последнем разговоре. В трейлере. – Когда Джим стал распространяться о петле, я еще подумала: интересный оборот, недавно я его слышала… Так вот! Фрэнк приезжал извиняться перед мамой за поведение на кладбище несколькими днями раньше. Не застал ее, сидел со мной. И сказал почти точно то же самое: «Есть такие люди – сами лезут в петлю. И не успокоятся, пока не залезут».

И тут же следом в сознании всплывает вторая формулировка, вернее, пьяное восклицание – уже на стройке, в ночь заклинания Джимова духа: «Он! Только он, вина на нем одном… Лживый насквозь, коварный червяк». Это о Джессе – я сразу догадалась, только не подумала, что тут скрыта некоторая доля истины. Тайный смысл. Что же все-таки наделал Джесс, в чем его «вина» и как она связана с Фрэнком?

Однако теперь совпадают все кусочки мозаики, один к одному: упрямое и непреклонное стремление взвалить вину именно на моего брата, странное и необъяснимое поведение на стройплощадке, голосовое сообщение на моем телефоне.

– Я не утверждаю, что он лично тюкнул Джима молотком, но он как-то замешан – это точно. Иначе ничего не сходится. – Наверное, подсознательно я с самого начала догадалась, только боялась себе признаться, поверить.

– Не знаю, Шейди, – протягивает тетя Ина. – Возможно.

Чтобы успокоиться, делаю вдох-выдох.

– Мне необходимо его повидать. Поскорее. Разобраться. Понять, почему он так упорно указывает на Джесса. Почему не допускает даже подозрений в адрес других. Доступ на стройку имела чертова прорва народу, и не сомневаюсь, зуб на Джима имела добрая половина из них. Преступником мог оказаться любой работник фирмы. Фрэнку это прекрасно известно. А он в первую же минуту, без малейших колебаний, ткнул пальцем в Джесса. Этот человек что-то утаивает, и я должна выяснить – что.

Тетя выдерживает паузу, прежде чем ответить:

– Я думаю, не надо, Шейди. Не стоит тебе идти на открытое столкновение с Фрэнком. Ты – девушка шестнадцати лет, он – взрослый мужик. И совсем не такой святой, каким его славит молва. Мы тесно общались в молодости…

О да. Кроме как от Джима и мамы, я ни от кого ни разу не слышала худого слова об этом «славном дядьке», а для Кеннета он вообще Иисус Христос в левайсах[79], не меньше. Но нет, не святой он. Какое уж там. Темная, жестокая его сущность открылась мне уже дважды – сквозь алкогольный угар на стройке и сквозь брызги слюны на немыслимом голосовом послании. Не святой – к гадалке не ходи. Вопрос лишь в том, насколько нечестивый.

– Продолжай, тетя Ина.

В ответ – лишь глубокий вздох.

– Мама говорила: однажды папа набросился на него с кулаками, – пришпориваю я.

– Она тебе об этом рассказала? – В голосе тети Ины – изумление и замешательство.

– Ну только о том, как Фрэнк подбивал к тебе клинья, а ты пыталась его отшить, но безуспешно. Тогда папа рассвирепел и отмутузил его.

Тетя долго молчит, и я уже боюсь – этим дело и кончится, как вдруг слышу невнятное:

– Фрэнк Купер… не любит отказов. Не принимает слова «нет».

– Так он что… пытался тебя… – Язык не поворачивается закончить вопрос. От одной мысли о таком челюсть сводит.

Тетя Ина прочищает горло, но речь все равно выходит дрожащей:

– Да. Да. Именно. Хотя зайти далеко ему не удалось – спасибо твоему папе. А я… а у меня не хватило смелости подать заявление. Фрэнка обожал весь город. Уже тогда. Я решила: мне не поверят. – Боковым зрением вижу, как она проводит ладонью по глазам, как всегда в моменты глубокой подавленности. – Потом всю жизнь стыдилась своей робости проклятой…

Она терзается, корит себя за то, в чем нет ее вины, а есть беда. Боже, у меня сейчас сердце разорвется. Беру ее за руку и крепко сжимаю.

Надо же. Джим и Фрэнк. Тьма и свет. Зло и добро. Только выходит, мы с самого начала перепутали ярлыки – одному навесили тот, что полагался другому, и наоборот. Может, покойник справедливо считал брата волком в овечьей шкуре, хотя никто с ним не соглашался? А мы с Джессом, когда недоумевали, как мама могла выбрать себе такого жалкого, дрянного мужа, в свою очередь, ошибались в Джиме?

– Ты не устала, тетя Ина?

– От чего, дорогая?

– Бояться и прятаться от всяких самоуверенных Фрэнков, держащих весь мир за загривок? – Я смотрю на нее гневно и тут же раскаиваюсь – бедняжку колотит, она пытается обхватить самое себя руками…

– Так что же делать?

Меня вдруг накрывает ревущая волна, в которой ярость, страх и надежда сливаются воедино. До правды рукой подать. Остался один шаг. Надо только вывести на чистую воду этого гада.

– Джим все знал о папиной скрипке. Ну о ее свойствах. А Фрэнк?

– Шейди, тебе нельзя больше касаться этой несчастной скрипки. Нельзя, и все. После всего случившегося – неужели ты сама не понимаешь?!

– Знал или нет?

Тетка горестно всхлипывает:

– Не до конца. Но, по-моему, догадался. В тот вечер… ну после драки… он обозвал Уильяма извращенцем и демоном.

Ах, так! Значит, способ принудить его к откровенности у меня уже, вероятно, есть. По крайней мере один. Решение приходит мгновенно:

– Тетя Ина, я еду к Фрэнку. Прямо сейчас. Ты со мной или забросить тебя домой по дороге?

Она долго не отвечает, потом говорит:

– Не надо домой.

* * *

Заворачиваю на стоянку перед Фрэнковой конторой – приземистым кирпичным зданием с чахлыми кустами у входа. Его фургон – конечно, тут, как я и предполагала. Где же еще? Джим вечно повторял: этот чувак слишком жадный, чтобы брать выходные. Тогда я думала – он это просто от зависти к старшему брату, которого все любят и уважают. К его успеху и все такое. Теперь мое мнение изменилось.

Что на самом деле скрывает Фрэнк под респектабельной личиной, пока до конца не ясно, но скоро станет.

Волшебная скрипка ждет своего часа на заднем сиденье – хорошо, что я с утра взяла ее с собой. Без особой цели. Вечно боюсь даже просто оставлять Хани с нею наедине. Оборачиваюсь и какое-то время просто смотрю на футляр. Прикидываю. Тетя Ина, проследив за моим взглядом, ахает:

– Шейди! – В ее голосе мольба и предостережение. Зрачки расширены.

Сколько мне еще отпущено играть с этим огнем, прежде чем паду жертвой Черного Человека? Понятия не имею. Но придется опять рискнуть. Слишком близка свобода для Джесса, чтобы уступать животному ужасу.

Набираю побольше воздуха в легкие. Решительно хватаюсь одной рукой за ручку футляра. Другой – за ручку водительской дверцы.

– Если хочешь, подожди здесь.

Тетка качает головой, и вот уже мы бежим под проливным дождем к дому. Там не заперто – только колокольчик звенит, когда мы заходим. За стойкой администратора пусто.

Но в первый же миг, сразу при входе в контору, волосы у меня на затылке отчего-то встают дыбом. Тетя Ина вздрагивает и инстинктивно преграждает мне путь рукой – так, словно я улицу на красный перейти собираюсь.

– Ты тоже чувствуешь? – спрашивает она.

Киваю. Липкий страх ползет вверх по спине. Но прежде чем я успеваю рот открыть, из кабинета высовывается голова Фрэнка. Борода у него как-то гуще, чем обычно, а глаза налиты кровью.

– К вашим услугам, дамы…

Тут только он узнает нас и с выражением крайнего раздражения во всем своем существе устремляется навстречу.

– Шейди, что ты здесь делаешь? Я же велел тебе оставить мою семью в покое!

– Сегодня мы ездили к Джессу. – Расправляю плечи и бесстрашно выдерживаю зверский взгляд. Пусть видит: меня не запугаешь.

Вдруг откуда ни возьмись – дуновение холодного ветра. Я морщусь и вздрагиваю.

Фрэнк тяжелой, неуклюжей походкой обходит стойку и нависает над нами обеими, словно гризли, вставший на дыбы.

– И что дальше?

У меня трясутся коленки. Но глаз не отвожу. Не отвожу!

– Мне доподлинно известно: он Джима не убивал. Подозреваю, ты знаешь, кто это сделал. Зачем лжешь?

Он делает шаг назад и облизывает губы.

– Не понимаю, что ты мелешь. Знаю я только одно: ты сейчас же вернешься домой, запрешься там и прекратишь наконец путаться под ногами у полиции… и взрослых. – Фрэнк пытается выдерживать привычную командную манеру, но видно: взволнован. Выбит из колеи. Измотан. А почему, чем? Тот знакомый ветерок не оставляет сомнений. Этого человека преследует призрак.

Ого! Если Джим вместо того, чтобы бродить, как полагается, возле места своей насильственной кончины, ходит теперь по пятам за братом, то на что это указывает? Ни на что хорошее, уж точно. Папа всегда повторял: подобной властью над собой обладают только те привидения, кому ужас или гнев позволили пустить слишком глубокие корни в нашем мире. Вот таких-то духов надлежит опасаться всерьез.

Выкладываю на стойку свой «аргумент».

– Помнишь эту штуку?

– Скрипку? – Фрэнк старается придать тону пренебрежительный оттенок.

Одним движением щелкаю застежками и откидываю крышку.

– Она принадлежала моему папе. А помнишь, как он на ней играл?

– Ну и? – Купер пятится.

– Теперь я сыграю. – Выдерживаю эффектную паузу: напряженное и красноречивое молчание в ответ только сгустит атмосферу. – Хочешь узнать, что произошло между мной и твоим братом, когда я вызвала его дух? – Смотрю неотрывно. Выжидаю. – Хочешь узнать, что он мне сказал?

Он принимается дергать себя за бороду и ежеминутно резко оглядываться направо.

– У тебя бы никогда не…

Резким движением подношу скрипку к подбородку, взмахиваю смычком, как саблей.

– Может, свистнем его сюда? Прямо сейчас? А что? Попрощаешься с братом по-человечески. Скажешь, как полагается: мне тебя не хватает, навеки в моем сердце… И все такое.

Легонько-легонько провожу смычком по струнам. Скрипка издает высокий дребезжащий звук. Фрэнк отступает еще на шаг.

Нота затихает, увядает, но не умирает во мне, а снова рвется наружу – верни меня, верни миру. Однако я размечталась, надо сосредоточиться.

– Джим не отпускает тебя, мучает, да? – продолжаю я. – Знаешь, духи, они такие: если насядут, уже не слезут. Бубнят и бубнят, как заевшая пластинка. Они не виноваты. Такова уж их природа. Преследуют жертву, пока не перетащат к себе.

Сердце мое колотится, по всему телу бегают мурашки размером со слона, но я не закрываю рта, все мелю и мелю языком. Это важно.

– Меня не обманешь. Я же чувствую – он и здесь. Он с нами. Одно твое слово – и покажу его тебе во плоти! – Изначально я планировала в этом месте блефануть, но теперь нужды нет: Джим и вправду прилетел сюда собственной бестелесной персоной. Надо же, какой оборот: после ночи нашего рандеву его связь с земным миром только укрепилась!

Снова взмывает смычок. Фрэнк бросается на меня и шлепком выбивает его из руки.

– Дрянь паршивая! Сучка малолетняя! – Спокойствие и бравада испарились без следа.

А я от неожиданности и потрясения на секунду застываю столбом. Даже после голосового сообщения и признания тети Ины поверить сразу в монстра, вырвавшегося из благодушной оболочки Фрэнка, трудно – кажется, что тебе изменяет зрение. Вот каким, стало быть, его застали папа со своей сестрой в юности. Ну и Джим, ясное дело.

Тетка, хотя и съеживается под занесенной для удара рукой агрессора, храбро загораживает меня своим телом. До сих пор она стояла, словно в рот воды набрав, но теперь поток ее речей не остановить:

– Ну, давай! Что же ты? Может, в полицию позвонишь? Самое время! Выложишь им все, что знаешь об убийстве! Глядишь, Джим смилуется и даст тебе хоть немного роздыха. Тогда…

– На мне нет вины! Нету! – вопит Фрэнк, но не нам, а куда-то через наши головы, вроде как в окно, но я-то – по сквознячку вдоль шеи – понимаю, что́ у него перед глазами. Вернее, кто.

– А мы тебя и не виним, но не развлечения же ради твой брат ошивается у тебя в коридоре. Он уж, небось, недели две за тобой гоняется, правда? – наступаю я.

Теперь все ясно: не бредил Фрэнк тогда, на стройплощадке, а с Джимом вел тяжелый спор.

Неистово он хватает со стойки администратора тяжелую стеклянную миску с мятными леденцами (те разлетаются по полу на несколько метров вокруг) и, сжимая ее за край, надвигается, шатаясь, на меня.

– Твой чертов брательник наплел, что я – убийца? Ну так он соврал! Он врет всегда и по любому поводу!

Я инстинктивно отшатываюсь.

– По какому еще поводу, Фрэнк? Что ты хочешь сказать?

– Естественно, поверил! Как не поверить? – орет он уже поверх моей макушки. – Я же видел, как ты смотрел на Марлен.

– При чем тут твоя жена? – переспрашивает тетя Ина, но безумец ее, конечно, не слушает, а все наступает и наступает на меня: в мясистом кулаке – миска, взгляд устремлен на привидение Джима.

– Шейди, живо в машину! – пронзительно пищит тетя Ина. Однако я медленно, очень медленно и осторожно поднимаю смычок, укладываю его рядом со скрипкой в футляр…

– Не трогай! Не прикасайся! Руки прочь от этого дерьма! – верещит Фрэнк, а в глазах – темень, дичь и боль. – Ваша полоумная наркоманская семейка придурков-визионеров-психопатов уже лишила меня брата. За это я…

На этих словах я захлопываю футляр и щелкаю замками.

– За это ты его убил? – Правда оказывается простой и сразу утрамбовывается у меня в груди с ужасающей определенностью. – И за это он теперь преследует тебя?

Фрэнк подступает еще ближе.

– Я…

– Ты его убил! – перебиваю я, и страх заполняет все мое существо. Я стою лицом к лицу с тем самым человеком, который проломил Джимов череп молотком, как скорлупу, не в силах отвести взора от тяжелого стеклянного предмета у него в руках. От бицепсов, налитых сокрушительной мощью.

Ноги немеют, почти не слушаются, но я заставляю их нести меня к выходу, а скрипку прижимаю к груди. Сердце бьется о футляр, и, клянусь чем угодно, я ощущаю ответный стук прямо изнутри волшебного инструмента. Сердца стучат в унисон.

– Если его прикончил ты, выход один: сознаться и принять наказание, иначе Джим тебя не оставит. Дух будет душить тебя, пока ты не испустишь свой дух. Так поступают все призраки со своими погубителями.

Теперь на лице Фрэнка мольба, только мольба, обращенная сантиметров на десять выше моей головы. Еще секунда – взгляд прямо на меня – и опять бешенство.

– Убирайся! – верещит он так громко, что голосовые связки вот-вот порвутся, заводит руку за спину, как дискобол, и мечет в меня свое орудие.

Мы с тетей ничком бросаемся на пол, стеклянный дождь проливается на наши головы. Целился противник, конечно, не в нас и не нам командовал убираться. Но осколки от этого менее острыми не стали. Да и живых людей порешить Фрэнк в таком состоянии, пожалуй, сможет, если подвернемся под руку. Хватаю тетку за локоть, и мы опрометью несемся прочь из дома, подгоняемые диким ревом хозяина.

Ливень все еще хлещет, крытую гравием стоянку залило грязными лужами, мы шлепаем прямо по ним, я рывком отворяю водительскую дверцу и ныряю в салон, одновременно ощупью пытаясь пристегнуть ремень безопасности. Фрэнк уже на всех парах несется к машине, так что даю полный задний, не позволив тете Ине даже толком закрыть дверцу с ее стороны. Так же, прямо задом, не разворачиваясь, но визжа и скрежеща шинами, мы вылетаем на пустую в этот час дорогу.

Не представляю, погонится ли он за нами, но ждать этого не собираюсь. Фрэнк Купер лишил жизни моего отчима. Своего брата. И взвалил вину на моего. Тут явно рисковать не стоит.

Увеличиваю скорость. Гоню, гоню, спасаюсь – и, на полном ходу влетев в колею со стоячей водой, теряю сцепление с асфальтовым покрытием. Соскальзываю на встречку. Выворачиваю до упора направо. Меня выносит обратно на свою полосу – и дальше… Тетя Ина взвизгивает и хватается за руль. Мы с ревом пересекаем кювет и несемся прямо на обочинную лесополосу.

Мир разбивается на тысячи осколков окровавленного стекла и гаснет.

Глава 24

Прихожу в себя под дальний вой сирен, истошный, пронзительный – и сразу снова закрываю глаза от адской боли.

Только через несколько мгновений вспоминаю, что случилось и где я – в маминой машине. Кругом – лишь битое стекло, покореженный металл и мокрые листья деревьев, налипшие на лицо.

По щеке стекает кровь. Поворачиваюсь – мучительно медленно – направо.

Тетя Ина – без сознания. Все лицо в десятках мелких порезов, голова поникла на пассажирское ветровое стекло – треснутое, но не разбитое. Впиваюсь глазами в грудную клетку – есть дыхание или нет? Слава богу – вздымается и опускается. Шепчу слова благодарственной молитвы.

Мы живы.

Бессильно откидываюсь на подголовник, жду приближения сирен. Дождь все льет. Фрэнка нигде не видно. Гнался ли он за нами вообще? Не знаю. Может, наоборот, как и мы, уносил ноги.

Выясняется: каким-то непостижимым образом посреди всего этого месива из осколков, обломков и кровоподтеков я отделалась одним сломанным ребром и уродливой рваной раной поперек лба от некстати подвернувшейся ветки – она, как копье, пробила окно, когда мы врезались в лесополосу. В итоге мне достается восемь медицинских швов, упаковка ибупрофена – и я свободна. Скрипка же не пострадала вообще! На всякий случай я заставила санитаров уложить ее вместе со мной на носилки, не то, мол, я останусь лежать тут памятником автокатастрофе.

А вот у моей спутницы – сотрясение мозга. Как оказалось, трещина в ветровом стекле и образовалась от удара ее бедной головой. Но это еще полбеды, главное – никак не удается купировать у тетки приступ паники. Она прямо-таки обезумела от ужаса, а седативные принимать нельзя из-за сотрясения! Дали ей какое-то успокоительное – не помогает. Трясет ее и трясет, вся вконец измучилась – причем, заметьте, пребывание в больнице переносить таким людям значительно труднее, чем в продуктовом магазине. Я уж держала тетю за руку, пыталась успокоить ее словами, даже пела – а она, кажется, меня даже не узнает! Нашептывает что-то себе под нос – большей частью совсем неразборчиво, но кое-что уловить удается – то и дело возникает какое-то чаепитие… В общем, бессмыслица.

Когда из смотровой показывается ее лечащая врач, буквально бросаюсь ей под ноги.

– Доктор Ямамото, пожалуйста, позвольте мне забрать тетю домой. Ей наверняка сразу станет легче, как только она выйдет отсюда. Ее пугают люминесцентные лампы, большие пространства, шум…

Тете Ине показаны тишина и покой в компании родных привидений – этого я, конечно, не добавляю.

Дама-врач сочувственно улыбается.

– Простите, но вам на руки я не имею права ее передать. Вам еще нет восемнадцати. Придется еще немного подождать.

Доктор Ямамото проявила к нам исключительное внимание – при том, что всё скоропомощное отделение с ног сбивалось. Спорить было бы некрасиво. Просто киваю и «отпускаю» ее к остальным пациентам.

Собственно, мамина машина разбита и ремонту не подлежит, а если б у меня под рукой и была другая – разве тетка рискнула бы еще раз поехать со мной? Маме я уже давно отправила СМС, но ответа не получила. А что, если на нее напал Фрэнк, решив перенаправить удар? Что, если он… нет, о таком даже подумать страшно. Однако ведь человек не в себе, а на него еще Джим наседает.

Выключаю в палате весь свет и присаживаюсь рядом с тетей на кровать. Лицо ее все равно остается слабо освещенным – всякими мониторами и датчиками аппаратов. Длинные волосы без доброго десятка заколок растрепались… Взгляд (иногда она поднимает его на меня) – как у загнанного зверька.

Кладу руку ей на плечо – сразу дрожь. Хотя бы воздух ртом перестала хватать.

– Все хорошо. Все позади. Я с тобой. Все будет в порядке, – повторяю как заведенная, и в конце концов слова теряют значение, превращаются в гул, в звуковую оболочку, в тихую колыбельную. Дрожь унимается.

– Хочу домой, – шепчет тетя Ина.

– Конечно, конечно, скоро поедем, – обещаю я и добавляю: – Ты такая смелая.

Она тянет руку к моему забинтованному лбу.

– Больше он тебя не тронет, Брэнди, крошка. Клянусь, мы этого не допустим.

Уже второй раз откуда-то всплывает это странное имя, но сейчас не время допытываться.

– Я Шейди, тетя Ина. Меня зовут Шейди. И Фрэнк, конечно, меня не тронет. Полиция его скоро поймает.

Я уже успела дать показания относительно Фрэнка и аварии. Сказала, что он мне угрожал, пытался запугать – пришлось спасться по мокрой дороге. Отсюда результат. Еще упомянула, что из некоторых высказываний нападавшего прямо вытекает его причастность к убийству моего отчима. Тетя Ина еще лежала тогда без сознания, и хорошо – я боялась, она много лишнего наговорит в таком состоянии. Следователи тщательно все записали, без возражений приняли заявление, но собираются ли дать ему ход – не сообщили. Возможно, решили, что это у меня от сотрясения мозга.

В кармане вибрирует мобильный – достаю. Экран еще немного подсвечивает тети-Инино лицо – с удовольствием отмечаю, что оно стало спокойнее. Она почти уже похожа на саму себя.

– Гляди, мама звонит. – Изо всех сил пытаюсь говорить ровно и спокойно, но рука с телефоном подергивается.

– Шейди! – доносится взволнованный мамин голос. – Слава богу. Мне из больницы уже телефон оборвали, а я не слышала звонков. Ты попала в аварию?! Цела? – тараторит она чуть не в панике. На заднем плане слышно тарахтение Джимова грузовичка.

– Все нормально. Пара царапин, пара швов – ерунда. Но у тети Ины сотрясение, и доктора нас одних не отпускают. А ты… ты как? Все ли…

– Не беспокойся, я уже еду. Скоро буду. Никуда не уходи. – В ее речи слышен страх, но явно за меня, а не перед Фрэнком.

– Ладно. Люблю тебя.

– И я тебя люблю, детка. – Связь разъединяется. Представляю, как она сейчас вжимает педаль в пол – скорее, скорее ко мне на помощь. Бедная мама – неужели с нее еще недостаточно подобных новостей? Ведь так и сердце не выдержит… Однако когда она с Хани наперевес врывается в больничную палату, я, конечно, принимаю самый бодрый вид. Сначала позволяю прижать себя к груди и как следует «покудахтать». Твердо говорю: я в полном порядке, невредима… В общем, все, что ей нужно сейчас услышать.

А уж потом беру за плечи, отстраняюсь и смотрю прямо в глаза.

– Мама, это Фрэнк. Фрэнк убил Джима.

– Что? Что ты такое говоришь?!

И я выкладываю все о нашей стычке – как он полностью потерял над собой контроль, каким выглядел виноватым и потерянным. По мере рассказа мамины брови хмурятся все сильнее, словно она теряет нить истории и мучительно отыскивает вновь… Однако когда дохожу до эпизода с метанием стеклянной миски, глаза ее приобретают медный оттенок, а кулаки сжимаются.

– Порешу сукина сына, мать его. На моего ребенка руку поднял.

– А потом… потом он за нами погнался. Поэтому мы и перевернулись. Вероятно, хотел не дать нам добраться до полицейского участка.

– Шейди, может, конечно, Фрэнк и потерял рассудок в подпитии, но это не значит, что Джима убил он. Признания ведь не было?

– Ты меня поражаешь, мама. Очевидно же, что он!

Она качает головой.

– Мог обезуметь от горя. В порыве скорби чего только не наделаешь, многие просто с катушек слетают.

– Помнишь, тогда, в отделении, сразу после гибели Джима, ты сама кричала, что он никогда его не любил?

– Это обстоятельство как раз только могло усугубить его терзания. Куда уж хуже – не любил родного брата, а того уже нет, ничего не исправишь, – уверенно возражает она.

– Но Джесс…

Мама останавливает меня жестом.

– Ну хватит пока. Надо отвезти Ину домой. В машине еще потолкуем.

Однако в фургоне Джима беседа не возобновляется, тем более что при движении усиливаются тетины симптомы, она судорожно стискивает мою руку, напевает что-то себе под нос, бормочет, бубнит – опять-таки в основном неразборчиво, но отдельные обрывки до меня доходят:

– Когда-нибудь… мы вырастем… больше не обидит… не причинит зла… никогда, никогда, нет-нет-нет. Вот, пожалуйста, я сейчас…. Чашку чаю. Тсс, тсс, тссс…

Мама поглядывает на нее нервно, но молчит.

Безмолвствует и скрипка у меня на коленях, но никаким… покоем от нее не веет. Наоборот, от нее исходит жажда музыки – я ее чувствую, тем более что жажда эта находит горячий отклик и в моем сердце. Это как притяжение двух магнитов. Между ними, правда, стоит Черный Человек, но должен же быть какой-то выход, какой-то способ обмануть его, обойти, сыграть или спеть песню, над которой он не властен. Если мама не поверит, если Фрэнк не сознается, если Джесс не раскроет своего секрета… скрипка останется моим единственным союзником.

Наконец мы устраиваем тетю в нижней гостиной старого дома. Мама обращается ко мне:

– Ты знаешь кого-нибудь, кто согласился бы приехать побыть с ней? Кого можно позвать? Друзья у нее остались?

– Ты что, мам, нельзя сейчас оставлять ее одну! И домой я не хочу. Там нас, наверное, уже Фрэнк подстерегает.

– Солнышко, Фрэнк тебя больше не тронет. Он просто пугал…

– Почему ты не звонишь в полицию?! – взвиваюсь я. – Он убил Джима. Я точно, абсолютно уверена – это его рук дело! Только я – подросток, меня не станут слушать, а тебя станут! Джим был твоим мужем!

– Ты перевозбудилась после аварии. Надо успокоиться, – твердым голосом велит мама.

– И не подумаю. Почему ты меня не слышишь?!

– Шейди, у тебя нет доказательств. Они подумают, ты просто выгораживаешь Джесса, стремишься его вытащить из-за решетки. Тебя могут даже обвинить в необоснованном вторжении и клевете. У Фрэнка, знаешь ли, полно своих людей в полиции – тот же Гарри Джонс.

– Ага. Он-то и брал Джесса, если помнишь. Я расколола Кеннета. Оказывается, он… то есть его отчим заставил его солгать насчет того, где он находился тем утром. На самом деле Кеннет был там, на стройплощадке! Гарри велел это скрыть.

– Я уже давно в курсе. Еще Джим обмолвился, что, мол, вызвал туда своего сыночка.

– Почему же ты мне не сказала?! – Я даже руки вскидываю в изумлении, ярости и меряю ее взглядом, не менее стальным, чем у нее самой, но… тут звонит мой телефон. Звонит, звонит…

– Да ответь уже, черт побери, он мне на нервы действует. – Мама отворачивается ко мне спиной.

Хочется выть. Но я не вою. Я тычу пальцем в зеленую иконку на экране. Это Седар.

– Шейди! – В его крике – облегчение.

– Что случилось?

– Кеннет сказал, ты попала в автокатастрофу! С тобой все хорошо?

– А он откуда узнал?

– На звонок по 911 отвечал его отчим.

– Ах, ну да. Понятно… – выплевываю я, буравя глазами мамину спину.

– У тебя все нормально?

– Я… я ездила к Фрэнку, и… – У меня в мозгу какой-то ступор. Чего это Седар мне звонит? Он же вроде как обижен?

– Так что у вас там произошло?

– Все в порядке. Я у тети Ины. – Голова идет кругом. Так. Если вызов принял не кто иной, как отчим Кеннета, а Фрэнк – его друг, значит… возможно, мама права. Ничего нельзя сделать. У Купера с рук кормится весь округ, и полиция в том числе… – Извини, мне некогда, пока. – Разъединяюсь, не давая Седару продолжить расспросы.

Возвращаюсь из коридора, где вела разговор, обратно в гостиную. Мама выпрямляется во весь рост.

– Я свяжусь с мисс Пэтти, спрошу, не согласится ли она посидеть с Иной. А тебя забираю домой.

– Нет. Ни за что. Никуда не поеду, и уж тем более не оставлю тетю с этой ужасной женщиной. По городу рыщет Фрэнк, он опасен. Вполне способен расправиться с нами, как уже расправился с Джимом. – Дрожь по всему телу возобновляется. Господи, с меня на сегодня хватит! Нет сил больше… Как же Фрэнк – Фрэнк, который дал Джиму работу, нежно заботился о Хани, – как мог он оказаться убийцей? Но если убийца он, то кто Джесс? Очередная невинная жертва?

Мамин взгляд смягчается.

– Ладно, ладно. Давай останемся. Здесь нигде в хозяйстве чаю нет? Ина о нем все уши прожужжала. Может, он ее успокоит?

Я выхожу в зал и беру с каминной полки потрескавшийся и пожелтевшей сервиз. Чашечки такие маленькие, по две в ладони помещаются…

Заварочный чайник сую тете прямо на коленки, и ее взгляд действительно сразу становится умиротворенным и каким-то отстраненным.

– Хани, хочешь поиграть с тетей Иной в чаепитие? – предлагаю я в надежде, что волшебная сверхспособность моей маленькой сестренки заставлять людей расслабиться подействует на нашу больную так же, как неизменно действует на меня. Я устраиваю малышку на кровати и даю ей в ручку чашку. Она тянет ее вперед, и тетя автоматически наливает ей воображаемого напитка.

– Вот видишь, – произносит она в пустоту, – я же говорила: мы прекрасно обойдемся и без печенья.

Мама внезапно вздрагивает и несется куда-то прочь из комнаты.

– Одну минуту! Сейчас вернусь! Только соберу нам всем кое-какую одежду и… другие вещи.

* * *

Раздается стук у входа – сперва мне приходит в голову, что это мама нечаянно заперла дверь снаружи. Но на крыльце собственной персоной стоит Седар. Когда дверь перед ним распахивается с грохотом, он как бы в удивлении отступает назад – будто на него из дома привидение выпорхнуло.

– Здоро́во. – Щурюсь на его темный против яркого солнца силуэт.

– Что тут происходит?.. – запальчиво начинает он, но, заметив бинты и кровь на одежде, осекается и тянет ладонь к моей щеке. Взгляд тем временем бегает по фигуре в поисках иных повреждений и ран. – Шейди, – шелестит «ковбой» так нежно, как никогда прежде… И все. Слезы, уже битый час сдерживаемые ради мамы, хлынули водопадом.

Я отхожу в сторонку, утираю глаза и пытаюсь унять дрожь губ, пока парень не заметил.

Провожаю Седара в гостиную и затворяю дверь изнутри. Не успеваю, однако, плюхнуться на тахту, как он привлекает меня к себе за талию. Гладит по лицу, внимательно осматривает лоб. Стараюсь не встречаться с ним взглядом, снова пытаюсь не рыдать, но тщетно – соленая влага так и бежит. Ладно, пусть бежит, я не стану мешать. И всхлипывать буду сколько влезет.

Седар ничего не говорит, просто держит меня, не давая упасть, руки мягко касаются шеи, волос… Я прижимаю голову к его груди, вдыхаю уже знакомый, почти родной аромат, обнимаю, запускаю пальцы за отворот рубашки. Он не шевелится, позволяет мне выплакаться. Каждое содрогание грудной клетки отдается в сломанном ребре, но ничего – все равно лучше хоть как-то выплеснуть наружу всю эту злость, страх и тревогу…

Когда я наконец отстраняюсь, чтобы утереть глаза, Седар тихонько целует уголок моих губ – наскоро, в одно касание – и только теперь усаживает меня на тахту.

Глаза у него странно посверкивают…Боже, да он тоже вот-вот заревет! Надо же, девчоночье хныканье так подействовало на великолепную звезду родео! Это вызывает у меня улыбку.

А он опять накрывает ладонью мою щеку и спрашивает хрипло:

– Тебе сильно досталось от Фрэнка?

– Больше от дерева, в которое мы влетели.

Блеск в его глазах усиливается. Неужто и вправду разрыдается?

– Я в порядке, – уверяю поспешно, – только ребро сломано и лоб вот порван.

– А Ина цела? – Седар перстами легкими, как сон, проводит у меня под мышкой.

Киваю.

– Сотрясение мозга и куча порезов на лице, но в общем легко отделалась.

– Я все же не пойму, что случилось. Думал, у вас на сегодня запланирована поездка к твоему брату. Как же вы очутились у Фрэнка? Почему?

– После свидания с Джессом поехали к нему… разбираться.

– Разбираться?! – Седар даже отшатывается. – Что вам в голову взбрело? Вы с ума сошли? Ты же знала – он не в себе, с ним неладно… После той сцены на стройке… ты не могла не понимать, что тут дело нечисто. Надо было меня позвать хотя бы. Я бы помог! Я бы не дал тебя в обиду.

Он – вне себя от волнения, но я только досадливо отмахиваюсь.

– Это его рук дело, Седар. Джима убил Фрэнк. А не Джесс!

«Ковбой», видимо, просто не в силах отвести от меня взгляда.

– Но он еще не арестован?

– Мама считает, что в полиции нам не поверят. Я с ней не согласна.

Глаза Седара широко распахиваются.

– Значит, он до сих пор разгуливает на свободе? И может в любой момент вернуться за тобой? Тебе нельзя быть одной в этом доме! Я остаюсь на ночь. Ни на шаг от тебя не отойду, пока его не упекут за решетку.

Собираюсь вяло возразить, но… я так напугана, так утомлена. Присмотр со стороны бравого парня сейчас, пожалуй, не помешает. Поэтому осекаюсь и киваю в знак согласия, и он опять обвивает меня руками и опять прижимает к сердцу – только осторожнее, нежнее, помня о сломанном ребре. И мы молча сидим рядышком, бок о бок, долго сидим, и в тишине слышно лишь биение наших сердец.

Нежусь, купаюсь, наслаждаюсь уютом в его объятиях и думаю: как странно, все эти ощущения мне дарит не кто иной, как Седар – король родео. Кто бы мог подумать? Даже еще неделю назад на его месте, в этой роли я представляла себе Сару и только Сару. Но вот важное открытие: в конце концов подлинную любовь начинаешь испытывать не к тем, кто в трудную минуту является на твой зов, а к тем, кто приходит, когда не просишь. И даже не хочешь поначалу, чтобы они приходили! Сара была бы сейчас здесь, если бы ее пригласили. Седара приглашать не пришлось.

– Господи, я так перепугалась, – шепчу я, и вслед за тем слова, образы вдруг высыпаются из меня: перебивая сама себя, рассказываю подробно обо всем, что произошло в конторе у Фрэнка, об аварии… Юноша слушает внимательно, не перебивая, в глазах – искренняя нежность, губы твердо сжаты в нитку, весь вид его словно говорит об одном: «Больше никогда не дам тебя в обиду, больше никогда…» Когда и речи, и слезы мои иссякают, он придвигается еще теснее и зарывает лицо в мои волосы. И мы снова сидим без единого звука – до тех пор, пока через открытую входную дверь не возвращается мама.

– Это кто? – спрашивает она, втаскивая в дом два больших вещмешка.

– Это мой парень, Седар, – отвечаю. – Он поможет тебе с сумками.

Голова его дергается так стремительно, что мне самой чуть шею не сворачивает, и – хором с мамой – переспрашивает:

– Парень? – Его лицо озаряется такой надеждой, что невольно хочется улыбнуться.

Подмигиваю – с такой значительностью, что, надеюсь, он прочувствует ее от макушки до пяток.

Седар вскакивает и, слегка покраснев, буквально выхватывает у мамы сумки.

– Приятно познакомиться, мадам. – «Ковбой» расплывается в улыбке чуть более широкой, чем приличествует случаю. Что ж, у него есть повод – я сделала выбор. Он своего добился, больше ждать не придется.

Хани, топоча ножками, выбегает из спальни и с высоты своего росточка смотрит на него вверх как завороженная.

– Ты ковбой? – По личику ее расплывается задорная ухмылка.

Все дружно смеются, а Седар наклоняется, чтобы пожать малышке ручку.

– Ага! – театральным шепотом признает он, и Хани радостно хихикает.

– Останешься на обед, Седар? Ты же не вегетарианец? – спрашивает мама, бросив по дороге осуждающий взгляд на меня.

После еды мой «ковбой» приносит из своего фургона мандолину и исполняет для Хани «Сватовство лягушонка»[80] на все голосовые партии, со всеми фиоритурами и сложными звуковыми эффектами. Та хлопает в ладошки и непрерывно заливается смехом – до тех пор, пока в конце песни бедного лягушонка не проглатывает змея, только тогда малышка ахает. Я умиляюсь, наблюдая за забавной парой – ковбой и девочка, – но мысли мои уже блуждают далеко – рядом с Фрэнком, и Джессом, и скрипкой, тоскующей по моим прикосновениям.

Мама соглашается оставить Седара на ночь – если, конечно, уложить его здесь, на тахте, а я клятвенно пообещаю до утра не выходить из спальни. Конечно, возражать не приходится: ведь уверенность в том, что он там, внизу, «живой преградой» пролегает между входной дверью с одной стороны и всеми моими родными, любимыми – с другой, – условие моего спокойного сна.

Увы, уверенность эта оказалась призрачной. Ночью весь дом от крыши до подвала внезапно прорезает отчаянный вопль. До меня сразу доходит: безопасности нам не обеспечит сейчас даже тысяча Седаров.

Глава 25

Врываюсь в комнату, где спят мама с сестренкой, и включаю свет. Хани сидит на кровати, выпрямившись – точно как в тот раз, когда налетели осы. Крохотная грудка вздымается часто-часто. Лихорадочно осматриваю помещение, затем саму малышку с головы до ног – нигде никаких кусачих насекомых.

Глаза мамы открыты, пристальный взгляд устремлен прямо перед собой, но она лежит не шелохнувшись, будто оцепенела.

– Мама, – зову я, – мама!

Трясу ее за плечи, и тут только она резко подскакивает, хватая ртом воздух, словно из-под воды вынырнула, и в панике шарит глазами по спальне. Наконец замечает меня.

– Что случилось? Почему ты здесь? – Мама прижимает ладонь к грудной клетке.

– Хани кричала.

Мама сразу переносит все внимание на кроху.

– Но ничего. Это она во сне.

– Шейди, отведи ее вниз и налей… соку там, я не знаю… – немного помолчав, просит мама. – Я тоже через минуту спущусь.

Голос у нее какой-то странный. Отстраненный.

– А что такое? Тебе тоже… что-то приснилось? – Волосы у меня на затылке начинают шевелиться.

– Ничего… Ступай вниз. Прошу тебя.

Хани обвивает меня ручками за шею и зарывает нос куда-то за ухо. Уношу ее из комнаты, но на пороге оборачиваюсь. Мама подтянула колени к груди, обхватила их руками и раскачивается, раскачивается…

Меня пробирает холодом. Но надо перво-наперво заняться Хани. С верхней ступени лестницы вижу: Седар уже поджидает внизу, щурясь во тьму.

– У вас там все нормально?

Наверное, тоже испугался – вон как вцепился руками в перила.

– Кошмар привиделся. – Хочу пройти мимо, он останавливает и целует в щеку – сначала меня, потом Хани.

– Мне тоже не спится, – замечает он.

– Из-за привидений или из-за Фрэнка?

– Да из-за всех скопом, – застенчиво улыбается Седар.

Вскоре на кухне к нам присоединяются тетя Ина и мама.

– Что тебе приснилось, солнышко? – спрашиваю. Сердце мое бешено стучит. – Опять осы?

Хани трет глазки и кивает.

– Они напали на девочку. Там, сверху. – Она тычет пальчиком в потолок.

Мама вздрагивает, перехватывает у меня Хани и прижимает к себе крепко-крепко. Неужели опять та самая «девочка» – из моих детских видений, девочка, живущая на потолке? От этой мысли мне тоже становится не по себе.

Тетя Ина поднимает на нас широко раскрытые голубые глаза.

– Я же сказала, Брэнди: не подавай к чаю печений… – Разум ее блуждает где-то далеко, за пределами нашего мира, и она вдруг тихонько запевает печальную песню – ту самую, что играла скрипка, когда я ныряла в озеро. Папину песню. От нее он мрачнел, «темнел» намного сильнее, чем даже от «Двух сестер». Меня начинает потряхивать.

– Вот потому я вас с Джессом отсюда и забрала. Детям в таком доме не место, – молвит мама и добавляет, красноречиво глядя на тетку, которая смотрит на нее в ответ, сложив руки на столе, и мурлычет себе под нос мелодию: – Как, впрочем, и взрослым…

Потом мамино лицо вдруг бледнеет от страха.

– Что? Что такое?

Она трясет головой.

– Ничего. Пойду уложу Хани в постель, но утром мы уезжаем. Еще одной ночевки здесь я не вынесу, – и уносит малышку на руках прочь.

Седар тоже встает и «уползает» обратно на свою тахту – наверное, чтобы не совать нос в семейные дела.

Я же взмываю вслед за мамой – ужасная мысль, озарившая меня, переливается в вопрос:

– Послушай, здесь есть чердак?

– Его запечатали. И на то были веские причины. – На среднем пролете лестницы она останавливается, смотрит прямо перед собой и как будто прислушивается. Кладу руку ей на плечо – ее прямо-таки передергивает. – Поехали-ка домой прямо сейчас. Не хочу тут больше оставаться ни минуты. Этот дом для живых не годится.

– Я не оставлю тетю Ину здесь одну, – возражаю горячо. – Так нельзя. И вообще, нам нужно держаться всем вместе. Если нагрянет Фрэнк…

Мама резко оборачивается ко мне.

– Ты что, не видишь? Фрэнк для нас сейчас – наименьшая угроза!

В ее глазах – мольба.

– Да нет же, все это как-то взаимосвязано, одно без другого не существует! – Нити, за последние несколько недель свившиеся внутри моей головы в извилистый клубок, начинают потихоньку распутываться: Фрэнк, потом эта неизвестная мне загадочная Брэнди, и Джесс, и папа – все звенья одой цепи.

– Ради бога, Шейди, хватит окунаться в распроклятое прошлое, вынырни уже из него! Что было, то прошло. А нам жить здесь и сейчас. Потому что мы – не мертвые. – Она бережно опускает Хани на кровать.

– Если ты так о живых печешься, то почему не бьешься за Джесса?! Позвони в полицию, расскажи им о Фрэнке!

– Сегодня остаемся, но завтра уезжаем. Ину, если захочет, возьмем с собой. – Она забирается в постель и плотно натягивает одеяло.

– Тебе ведь снилось то же самое, что и Хани, правда? Скажи, кто такая Брэнди?!

Мама отворачивается носом к стене.

– Иди спать, Шейди.

– Ты видела девочку на потолке? – не унимаюсь я, но она уже не отвечает.

– Шейди, Дубравушка, ложись здесь! – Хани вцепляется ручкой в резинку моей пижамы – Останься со мной. Мне страшно!

– Тсс, солнышко, не бойся, все хорошо, – бормочу нараспев, тихонько заползаю в общую постель и прижимаю малышку к груди – детка доверчиво сворачивается там калачиком. Но теперь уже я и сама насквозь пропитана ужасом.

Проходит несколько минут. Хани уже посапывает ровно. Даже мама забывается сном. А я лежу и лежу, уставившись в потолок. Прислушиваюсь к потрескиванию и шорохам старинного здания.

Ночью потусторонние силы всегда проявляют себя здесь особенно явно. Расходятся не на шутку – топот по половицам, двери хлопают от леденящих душу стонов, по коридорам плывут диковинные запахи, не поддающиеся опознанию… Удивительно, но в раннем детстве все это меня скорее успокаивало: родные, домашние привидения присматривают за мной, охраняют, готовы защитить… А вот сегодня они как-то притихли, не подают голосов – лишь сам дом живет своей жизнью, скрипят и стенают рассохшиеся ветхие бревна… Неужто меня – новой меня – духи стали так опасаться, что не шелохнутся, не вздохнут?..

Но чего именно они боятся? Что может грозить призраку – в загробном-то мире?

Да, здесь тайны спрятаны повсюду, оплетены по углам паучьими сетями – я отчетливо ощущаю это. Образно выражаясь, на них и стоит старый дом. Если вытаскивать их одну за другой на свет, не обрушится ли он на наши же головы? Надо бы все-таки найти чердак и проверить, что там хранится. А то на данный момент все эти мучительные для меня элементы: какая-то Брэнди и девочка с потолка, Черный Человек, папина скрипка и Ханины сны – стоят отдельно друг от друга, как будто ничто их не объединяет, но я-то чувствую: должны они складываться в общую картину.

Сначала я надеялась: ключ ко всем загадкам, избавление от всех бед даст скрипка, но она, напротив, лишь умножила их. Ни Джима не заставила открыть истину, ни Джесса из тюрьмы не вызволила. А вот врагов – Фрэнка, Черного Человека, даже ос – мне прибавила.

Господи, как же надоело мне ломать голову над чужими секретами, силиться раскрыть закономерности в этом деле – просто до смерти надоело. Но ничего. Я докопаюсь до ответов. У меня получится. Пусть все остальное не получилось, во всем я провалилась – здесь добьюсь успеха.

Откидываю покрывало и крадучись выскальзываю из общей спальни обратно в свою. Там зажигаю свет, ныряю под неубранную кровать за футляром. Надо бы выйти в рощу, пройти снова по тропинкам, где ходил папа, поиграть его мелодии. Это необходимо – ради меня самой, ради Джесса, да и ради всех остальных в семье – тети Ины, мамы, Хани.

Но только начинаю распрямляться, как позади скрипит половица.

Разворачиваюсь, даже не вставая, – глаза у Седара во всю ширь распахнуты от такого зрелища: я на коленях, прижимаю футляр с инструментом к груди, как ребенка.

– Нет, – твердо произносит он, качая головой. – Больше я тебе играть на ней не дам. После той ночи?! Ты же могла… ты могла… я даже представить боюсь, что могло с тобой случиться, но это было бы нечто ужасное. Непоправимое. Ты сама себя не помнила, собой не управляла. Твоя мама права. Надо оставить все как есть и забыть.

Пытаюсь проскользнуть мимо, но он крепко хватает меня за запястье. Останавливает.

– Говорю же: нельзя. Только через мой труп. Хватит с тебя.

– Пусти!

Но он не разжимает пальцев.

– Я должна выяснять, что происходит под этой крышей. Докопаться до сути. Все эти видения… Лепет тети Ины… Фрэнка на сегодня придется оставить в покое, ничего все равно предпринять нельзя, но по крайней мере можно раскрыть тайну дома. От нее страдают все вокруг, все, кого я люблю!

– Но есть же и другой способ. Давай вместе обыщем все комнаты, все закоулки, авось что-нибудь и раскопаем. – В широко раскрытых зеленых глазах Седара – и мольба, и решимость. Легкая россыпь веснушек по щекам и носу резко контрастирует с необыкновенной, особенной бледностью лица. Кажется, «ковбой» напуган и рассержен сильнее, чем хочет показать. – Прошу тебя, Шейди.

Мучительным усилием заставляю себя отложить футляр со скрипкой и заглушить внутренний голос, твердящий: этот парень – просто очередное препятствие у тебя на пути, обойди его. Я киваю. Только тогда Седар ослабляет хватку.

– Тогда пойдем найдем чердак, – говорю.

– Не вопрос. Вперед.

Разыскивать заветный лаз в верхнее потайное помещение приходится долго – тем более что нельзя шуметь, а то перебудим весь дом. Сантиметр за сантиметром изучаем все стены и потолки, пытаясь обнаружить под слоями штукатурки и обоев хоть какие-то признаки дверного проема. Наконец Седару приходит на ум отодвинуть тяжелый комод в моей старой спальне и посмотреть за ним. На секунду замираем в тишине – не проснулась ли мама, но та если и слышит, то решает сделать вид, будто не слышит, и остаться в постели. Потом я принимаюсь шарить руками по стене – где же, ну где же тут может быть вход? Стена совершенно гладкая… но я все же обнаруживаю под слоем краски углубление. Потом как бы обвожу его кончиком пальца, чтобы распознать очертания. Интересно, кто же запечатал эту дверь, кто похоронил тут все тайны нашей семьи разом? Кто именно?

Тихонько провозившись с полчаса, Седар освобождает проход на чердак и срывает с его косяков тяжелую клейкую ленту – вероятно, впервые за несколько десятилетий. Куски шпаклевки и рассохшиеся щепки усыпают пол метра на два кругом, обои со всех сторон свисают клоками. Но дело сделано – вот перед нами дверь на чердак, достаточно широкая даже для двоих.

Правда, на ней нет ни ручки, ни даже защелки – наверное, сняли, когда заклеивали, но мой парень впивается ловкими пальцами в самый край и тянет на себя… Усилие, другое, дверь со зловещим скрипом отворяется, и я могу поклясться: все привидения нашего дома в эту секунду дружно выдыхают – то ли со страхом, то ли с облегчением, не разберу.

Дергаю за старомодный шнур под электрической лампочкой, но та не загорается, так что приходится послать Седара на кухню – взять из ящика у плиты карманные фонарики. Сама остаюсь ждать в проеме. По всему телу бегают мурашки. Я ожидала, что воздух здесь окажется прохладным и затхлым, как в какой-нибудь заброшенной библиотеке, но на этом чердаке, как и на любом обыкновенном флоридском чердаке, жарко, влажно и мерзко. В желудке зарождается изжога, голова начинает слегка кружиться. Меня мутит, словно организм противится моим планам, не желает карабкаться по этим ступеням наверх, предупреждает: ничего хорошего из такой затеи не выйдет.

Чем дольше я вглядываюсь в зияющую черноту чердака, тем тише как будто становится во всем здании, эта тишина уже практически звенит в ушах.

Одна мысль: я направляюсь в жуткий, изъеденный временем склеп фамильных тайн, где меня ждут открытия, леденящие душу, – неотступно преследует меня, и сонм окружающих привидений незримо свидетельствует об этом. Но вот возвращается Седар с двумя фонариками, и мы, не колеблясь, переступаем порог царства зовущей, безмолвной тьмы.

Там, внутри, приходится ступать осторожнее, освещая электрическими лучами каждый шаг. Ступеньки и пол местами прогнили – вернее сказать, там и сантиметра нет крепкого, устойчивого. Шарим фонарями по стенам и потолку, выхватываем из мрака старые коробки, сломанную мебель, забытые кем-то инструменты…

– Я не параноик… Понимаю – это просто обычный чердак, не более. Но что-то тут не так, – хриплой скороговоркой произносит Седар. – Давай-ка управимся побыстрее.

Разделяемся: направляем свои «прожекторы» в разные стороны, роемся в окружающем беспорядке. Зачем – толком не знаю. Что надеемся найти? Мумию мертвой девочки? Позади уже минут двадцать кропотливого осмотра. Нашими усилиями на поверхность извлечены груды бесполезного мусора: старые страховые документы, журналы, целые гардеробы допотопной заплесневелой одежды. И все же меня не оставляет предчувствие: здесь мы обнаружим что-то важное, ответ на все мои вопросы, который наконец разрешит все недоумения, расставит все по местам.

Мы перебрали по крупицам содержимое стольких ящиков и сундуков, и я в отчаянии уже думаю улизнуть и прибегнуть все же как к последнему средству – к скрипке. Со вздохом вытаскиваю из завалов очередную раскрытую картонку. Когда-то в ней хранились бананы, теперь же – стопки пыльных бумаг, а на самом дне, под ними, – тяжелая книга, а точнее, семейный альбом для фотографий. Подсвечивая фонариком, начинаю листать страницы, окрыленная новой надеждой. Лиц я никаких не узнаю – все снимки старые-престарые, совсем пожелтели, принадлежит совсем другой эпохе.

Однако затем в луче мелькает облупившийся, заляпанный пятнами групповой портрет: родители с двумя маленькими детьми. Сразу узнаю папу – ему тут лет десять. Пристально, без улыбки смотрит в камеру своими выразительными темно-карими – точно как у меня – глазами. Рядом с ним – тетя Ина, лет шести-семи от роду. Она улыбается, но нервно. Мать – стройная до худобы, миловидная женщина. Только волосы как-то чудно́ всклокочены, а с одеждой дело обстоит и того хуже. Кого-то она мне напоминает, но это не важно: от облика мужчины на портрете у меня сразу перехватывает дух.

– Он!

– Что? – Седар приближается сзади и щурится на страницу альбома.

– Это – дух, он приходил ко мне в комнату, в моем детстве. Здесь он моложе, но это – он! Первый знакомый мне призрак, воскрешенный папой!

Перед глазами пляшут звездочки, в пальцах возникает привычная уже боль.

– Ты не ошиблась? – уточняет Седар

– У него был вид растерянного старичка, который заблудился. Я даже не поняла тогда, чего так испугался папа. Почему накричал на безобидное привидение. А потом плакал. – Поднимаю взгляд на Седара, но вижу, конечно, лишь силуэт во тьме и синеватое пятно на месте лица. Тогда касаюсь его локтя – надо же убедиться, что я все еще здесь, в нашем мире.

– Значит, это был дух моего деда. Папиного отца. И он наводил на папу страх.

Еще бы не наводил. Того, что мне известно о его поведении при жизни, вполне достаточно, чтобы струхнуть перед ним в потустороннем образе.

Седар кладет мне ладонь на поясницу: мол, не робей, я рядом.

– А это, стало быть, твой папа? – Он указывает на мальчика.

– Да, с тетей Иной. – Перехватываю фонарик, чтобы рассмотреть получше, ищу в детском лице ранние признаки того несчастного, разбитого создания, каким ей суждено вырасти. Голова ее склонена почему-то в другую сторону от остальных родственников – словно к кому-то невидимому у левого края кадра. Я подношу снимок еще ближе к свету и ахаю:

– Гляди, гляди, тут есть кто-то еще!

Седар тянет к альбому указательный палец и скребет ногтем по фотографии. Часть накопившегося за годы налета и копоти отслаивается, но все равно ничего толком не разглядеть. Водяные разводы и плесень густо покрывают эту сторону снимка. Словно само Время вцепилось в нее мертвой хваткой…

В общем, я не вижу, что сокрыто там, под гнилью, но нутром чувствую – так же ясно, как помню все строки всех песен, которым учил меня папа, – это оно. То, что заставляло этого человека брать в руки скрипку. Первопричина его приступов меланхолии и гнева. Первопричина боли – боли каждого из нас. Именно этот маленький клочок замшелой бумаги и содержит ответы на мои вопросы.

Аккуратно складываю фотокарточку вдвое и сую в карман, не обращая внимания на противный запах сырости, оставляемый ею на пальцах, и какую-то неестественную для такого мелкого предмета тяжесть. Может, Джесса она домой и не вернет, но некоторых духов отправить на вечный покой поможет.

Глава 26

Без сна лежу до рассвета – и вот наконец первые бледные лучи пробиваются над горизонтом, освещая спальню: пыльный комод, который мы вчера ночью едва втиснули обратно на место, паутину по всем углам… Седар спит рядом на кровати, волосы трогательно торчат во все стороны, как утиный пух. У мамы сердечный приступ бы случился, узнай она, что остаток ночи мы провели в одной постели, хотя он просто обнимал меня, и все. Просто отпугивал от меня Тьму.

Легли мы, мягко говоря, поздно, так что мой парень еще не скоро проснется. И не надо его будить: на цыпочках выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице украдкой, стараясь избегать скрипучих ступенек. Он, конечно, просто потолок пробьет от ярости, когда узнает, что я опять улизнула навстречу явной опасности без него. Опять не позволила охранять себя. Но есть на свете вещи, от которых не защитят даже ковбои.

По дороге прихватываю свою скрипку.

Срезаю через рощу путь к дому мисс Пэтти – так до него от тети Ины не больше восьмисот метров. С ней мне хочется иметь дело меньше всего на свете, но она – единственная, кто знал всю папину семью в давние времена и способна «истолковать» найденную фотографию. За исключением моей тети, конечно, но ту сейчас бессмысленно и опасно тревожить расспросами.

Из открытого окна доносятся церковные песнопения. Ужасно неприятные для слуха: с повторами, преувеличенными эмоциями, все только про кровь да искупительную жертву… Приходится постучаться трижды, прежде чем хозяйка выключает их и шаркает к двери. Потом сквозь щелку подозрительно всматривается в меня.

– Доброе утро, – говорю.

Мисс Пэтти открывает дверь настежь, но войти не приглашает.

– Извиняться пришла? – скрипучим голосом осведомляется она.

– За что? – спрашиваю я, нарушая тем самым штук тридцать заповедей Юга, даже с учетом того, что передо мной злая старая карга.

Мисс Пэтти высокомерно вскидывает брови. Мне стоит огромных усилий запихнуть все свое раздражение в дальний темный карман моего сердца.

– Ах да, мисс Пэтти. Я прошу прощения за свое грубое поведение на похоронах Джима. Мне было трудно тогда совладать со своими чувствами.

– Что ж, очень хорошо. Извинения приняты. Прощать даже самый заклятых грешников – долг каждой христианки.

Мне опять-таки стоит больших трудов не закатить глаза к небу.

Она сторонится, пропускает меня в дом, шлепает на кухню и включает там свет.

– Ладно, чего тебе нужно? Ты отвлекаешь меня от молитвы.

Вынимаю из кармана снимок и передаю ей.

– Взгляните, пожалуйста, на эту фотографию. Здесь изображена семья моего папы. Вы хорошо ее знали.

Мисс Пэтти нацепляет на нос древнего вида очки для чтения и всматривается в кадр, наверное, лет тридцать.

– Ну и что же?

– Мне кажется, тут чего-то или кого-то не хватает. Чего-то не видно. Вот тут, рядом с тетей.

– Нет, здесь никого больше нет… ох! Ох-ох-ох! Постой, я же забыла… забыла про ту, другую девчонку!

Меня как молнией ударяет.

– Какую девчонку?

– Про вторую сестру, она умерла еще ребенком. Разбила сердце своей матери – если не сказать, погубила всю эту странную семейку. Злой, испорченный ребенок…

Дрожь легкими холодными спазмами пробегает по моему хребту снизу доверху.

– Как ее звали?

– Я уже стара. Многое забывается, очень многое. Но она – она была сущим несчастьем, вечно попадала в переделки, доводила родителей до белого каления. Никому не подчинялась, ничем ее было не укротить. От того и умерла – от озорства, от шалостей своих каких-то. Плохо они для нее закончились. Если впустил в дом демонов, потом не жалуйся и не удивляйся, если…

Закусив губу, борюсь с нетерпением, но не получается – перебиваю:

– Так как же, вы совсем запамятовали ее имя?

Мисс Пэтти снова переводит взгляд на семейный протрет.

– Брэнда? Или Белинда… Кому теперь какое дело.

– Может, Брэнди? – замираю я.

Мисс Пэтти щелкает своими узловатыми пальцами.

– Брэнди! Точно. Ну что за человек вырастет из ребенка, названного в честь дьяволова пойла. Поделом, поделом, удивляться нечему. Дрянное, нечистое имя.

– Спасибо, – прерываю я ее прежде, чем она выйдет на новый виток своих злобных излияний, и выхватываю у нее фотографию. – Всего вам доброго! – И бегом на выход.

Старуха продолжает бубнить что-то о дерзких и нечестивых детях, забывших Господа, но я решительно закрываю за собой дверь, хватаю с крыльца оставленную там скрипку и устремляюсь под сень деревьев. Вероятно, она могла бы рассказать мне и еще что-нибудь полезное, но я не в силах больше слушать ханжеские измышления о моей семье.

Брэнди была сестрой папы и тети Ины, умерла в юности, и имя ее никогда не упоминалось в доме. Она – источник всех наших бед, боли и чувства вины. Она и есть то, что скрывалось в моей семье более тридцати лет.

Ее дух – следующий на очереди. Пусть ждет моего вызова. Уже вне зоны слышимости проклятий мисс Пэтти, где-то на полпути к дому тети Ины, останавливаюсь, привалившись спиной к сосне. Здесь, в роще, привидения свободно перешептываются и вьются вокруг меня – их явно привлекает скрипка. Наверное, и бедная Брэнди тоже здесь, ждет, когда хоть кто-то придет на помощь. Жаждет поведать наконец – спустя столько лет – свою историю.

Собираюсь уже расстегнуть футляр, когда под чьей-то подошвой совсем рядом хрустит ветка. Подскакиваю, оборачиваюсь, сердце колотится бешено.

– Седар, какого черта?! – Инстинктивно прячу инструмент за спину.

– Как раз собирался спросить тебя о том же. – Впервые на моей памяти в его голосе – ни намека на игривость, а на губах нет улыбки. – Ты сбежала. В нынешних обстоятельствах – и сбежала. И опять с чертовой скрипкой.

– Как ты меня нашел?

– Я с пяти лет хожу на охоту. Выследить тебя – не сложней, чем оленя. – Молчу. Он подходит ближе. – Шейди, что ты задумала?

– Я ходила к одной старухе, нашей соседке с давних времен. Расспросить о семейном портрете. И правильно сделала – оказалось, там действительно изображен еще один человек. Некая Брэнди. Вторая сестра моего отца. Она умерла еще в детстве.

Седар сводит брови.

– Бессмыслица какая-то. Ну и что? Какое отношение девочка, умершая давным-давно, имеет к убийству Джима Фрэнком?

Пожимаю плечами.

– Может, и никакого. Но тут кроется что-то важное. Существенное. – Я ощущаю это подсознательно… – Я должна разузнать, что именно с ней случилось.

– И ты явилась сюда вызывать ее дух? А о Черном Человеке забыла? – Голос Седара напряжен, натянут, как тетива лука.

– Я не прошу помощи. Можешь идти домой. – Отворачиваюсь в сторону от него и всех его эмоций. Вглядываюсь в кроны деревьев, которые раннее утро красит нежным золотистым светом.

Парень в несколько шагов преодолевает расстояние между нами, обвивает меня руками сзади, трется небритой челюстью о мою шею и вздыхает прямо в ухо:

– Но ты же сама до конца не понимаешь, как оно действует, ведь верно? Неужели ты думаешь, что я брошу тебя на произвол судьбы?

Та часть меня, что поддалась чарам «звезды родео», при этих словах тает. Но есть и другая часть – ее снедают скорбь, страх и тьма. Ей приходится изо всех сил сопротивляться порыву сбежать подальше в рощу, раскрыть футляр, сыграть, призвать дух Брэнди – в одиночку, без посторонних глаз. Мне этого хочется. Смертельно хочется. Но папа бы не одобрил. Папа бы не пожелал взваливать все бремя целиком на мои плечи. И от Черного Человека тогда, на стройке, меня спасли друзья, только друзья – сама бы не справилась. Если бы Седар не привел их на помощь. Если бы Сара своей музыкой не пробила тропинку во мраке и не вызволила меня из него…

Что ж, вот так вот, разрываясь надвое, все же беру за руку Седара и веду обратно в тетин дом, игнорируя безмолвные стоны и призывы скрипки из футляра.

– Давай позовем Сару с Орландо, – предлагаю.

– Они уже приехали. Я позвонил обоим, как только обнаружил твое отсутствие. Знал, что тебе захочется видеть Сару. После того как тогда, в последний раз… – Седар смущенно замолкает.

Видимо, того, что я при маме назвала его «своим парнем», недостаточно. Ему нужно все словами разжевать: мол, с Сарой покончено, ты для меня – не «запасной вариант». Самомнение даже у звезд родео имеет пределы, стало быть.

– Слушай, я свой выбор сделала. Насчет нас с тобой. Хочу остаться с тобой. И если, когда вся эта чертовщина закончится, ты сам не переменишь отношения ко мне, останусь. Я своих решений не меняю.

Седар заглядывает мне в глаза.

– Точно?

Просто киваю. Он расплывается в такой радужной белозубой улыбке, что груз скрипки в моих руках и страшной тайны в кармане становится чуточку легче. Потом он нежно накрывает ладонью мою щеку и пробегает мозолистым большим пальцем по нижней губе.

– Клянусь богом, Дубравушка, если этот демон только попробует еще раз пробраться за тобой в мир живых, я собственным кулаком низвергну его обратно в ад. – В подкрепление своей клятвы он целует меня крепко-крепко.

Только распахиваю дверь родного дома – с кухни доносится страшный грохот. Нигде не видать ни Хани, ни мамы, ни тети Ины – зато за столом во всей красе расселся весь наш ансамбль и с упоением поедает кукурузные хлопья. Орландо при этом углубился в решение какого-то из теткиных кроссвордов, прижав к подбородку механический карандаш.

– Ого, – говорю. – Ну, чувствуйте себя как дома. Приятного аппетита.

Роуз в ответ, набрав полный рот «Рейзин-брэн»[81], мычит что-то неразборчивое, но, подозреваю, не менее язвительное и грубое, чем обычно. Сара, сидящая рядом, с полуулыбкой пожимает плечами.

– А где мама и Хани? – спрашиваю.

– Мама твоя велела передать, что вернется за тобой днем, – отзывается Кеннет.

Толика счастья, давеча обретенная на крыльце с Седаром, испаряется в одно мгновение.

– А ты здесь зачем?

Кеннет вздрагивает, густо краснеет и встает из-за стола.

– Шейди…

– Ты ведь с самого начала знал, что это Фрэнк? – Так и подмывает съездить по его дебильной физиономии. – И прикрывал его?

– Давай поговорим с глазу на глаз? – Он робким жестом указывает в сторону гостиной.

Топаю вперед и демонстративно останавливаюсь сразу за порогом кухни. Кеннет закрывает за нами дверь – все равно всем слышно будет, наверное, но плевать. Мне-то скрывать нечего.

Юноша оборачивается ко мне.

– Совершил убийство дядя Фрэнк или кто другой – до сих пор доподлинно неизвестно. У тебя же нет прямых доказательств. – Кеннет скрещивает руки на груди. – Извини, но это правда.

– Ты издеваешься? Дух твоего отца с него не слезает. Он, бл… швырнул стеклянную миску прямо мне в голову. Потом погнался за мной, и я чуть не погибла.

– Он – мой дядя. Ближайший друг отчима, – отвечает Кеннет. – Всегда заботился обо мне, никогда даже словом не обидел. Давил на папу, чтобы и тот относился ко мне лучше. Он хороший человек.

От искренней боли у парня даже срывается голос. Если Фрэнк сядет, он потеряет сразу и дядьку, и отца, по сути дела. И это помимо родного отца.

Но сейчас у меня нет времени на Кеннетовы переживания – на карту поставлена жизнь моего брата, да и всех остальных членов семьи, если честно.

– Ты знал! – киплю негодованием. – Знал все это время, что он замешан в гибели Джима. Я подозревала: ты темнишь, но даже представить не могла, что скрываешь такое!

– Ничего я не знал, естественно! Вообще-то это моего папашу убили! – взвивается парень, от злости краснея еще сильнее.

– Все равно ты утаивал нечто важное. Улики против Фрэнка. Наверняка!

Кеннет закусывает губу.

– Уходя тем утром, я видел, как его фургон въезжает на стройплощадку. Но у меня не было ни единого повода думать, что отца прикончил он! А потом еще отчим велел не лезть в это дело. Вышло так: я не говорю, что видел Фрэнка, а он – что видел меня.

– И тебе даже на секунду в голову не пришло, что так нечестно? Что это неправильно – замалчивать факты в деле о смерти собственного отца.

Он упирает взор в пол, гнев уступает в нем место стыду.

– Если б ты вел себя честно, Фрэнка как минимум проверили бы. И это могло изменить все! Он сидел бы сейчас за решеткой, а не Джесс! У меня не появилось бы шрамов на лбу. Моя тетка – я в сердцах тычу пальцем в сторону ее спальни, – не лежала бы там с сотрясением мозга!

– Мне жаль, – шепчет Кеннет.

– Хорош терзать его, Шейди, – кричит с кухни Роуз. Так и знала: там все слышно. – Он недавно папашу потерял. А тут еще отчим – урод. Нелегкая жизнь. – Очевидно, ее покровительственный инстинкт распространяется не только на Седара с Сарой.

– Урод, это точно. – Кеннет наконец набирается храбрости посмотреть мне в лицо. – И я много лет с этим мучаюсь. Знаешь, когда ты сказала, что собираешься вызвать духа, я так перепугался… что папаша скажет обо мне? О том, как я позволяю отчиму помыкать собой. О моей трусости, короче.

– Нет, ты не трус. – Весь мой гнев как-то разом иссякает. К тому же что толку яриться на Кеннета? И вообще, я ведь сама в свое время практически обвинила его в убийстве отца – тоже хороша. – Всё… забыли, проехали.

По его лицу разливается облегчение, и парень надвигается на меня с явной целью заключить в такие же медвежьи объятия, как Седара на похоронах. Глупо было предполагать, будто этот увалень-добряк способен проломить человеку череп молотком. Он даже обиду держать не может дольше получаса.

– Ребро сломано, – успеваю заметить, прежде чем оказываюсь стиснута его огромными лапищами. Благодаря такому предупреждению захват оказывается менее стальным.

На кухне аудитория уже встречает нас вопросительными взглядами.

– Все выяснили, помирились, – говорю.

Роуз выражает одобрение поднятым вверх кулаком, Седар улыбается, явно обрадованный тем, что его девушка и лучший друг больше не в контрах.

Я снова оглядываю собравшихся.

– Ребят, а вы, собственно, в курсе, зачем мы тут собрались?

– На очередной сеанс материализации духов, – с энтузиазмом отзывается Кеннет, усаживается на прежнее место и забрасывает в рот очередную порцию «Чириоз»[82] так беззаботно, словно между нами не произошла только что напряженная сцена как из мыльной оперы и не приближается другая – как из фильма ужасов.

Я обхватываю плечи руками.

– Все отдают себе отчет в том, как это опасно, да? Никакой ложной солидарности. Никто не должен чувствовать себя связанным… думать, будто обязан присутствовать.

– Я похожа на человека, который для тебя в лепешку расшибется против своего желания?

– Ради бога, Шейди. Мы все хотим тебе помочь, потому что друзья любят помогать друг другу. – Сара не забывает покоситься на Роуз. – Так что успокойся и давай начнем.

Орландо наклоняется, некоторое время роется под стулом, выкладывает на стол небольшой рюкзак, достает оттуда морскую соль и пучок шалфея.

– Я, конечно, не сказал абуэле, что мы тут затеваем, а то б она с меня шкуру спустила. Но расспросил так, невзначай, осторожно насчет привидений – и если ей верить, данные предметы широко используются для защиты от потусторонних сил. Может, и на Черного Человека подействует? – Он сконфуженно улыбается мне.

Опускаюсь на соседний стул, кладу голову ему на плечо и благодарно обвиваю руками предплечье.

– Спасибо. – Это все, что я могу выдавить из себя. Боже, ради меня этот парень готов даже ввязаться в ненавистные ему сверхъестественные «дрязги» – дорогого стоит!

Он, в свою очередь, прижимается виском к моей макушке, и я впервые ощущаю надежду: может, как-то мы и выпутаемся из всей этой истории невредимыми?

После завтрака дружно бредем по лестнице наверх, в мою спальню. Сара опять усаживается в кресло-качалку, сразу напоминая мне о том первом и последнем настоящем свидании. Как я хотела ее тогда! Прошло всего-то несколько недель, а кажется – годы. Желание еще не улетучилось, но отношения с Седаром приглушили его до легкого фантома тупой боли, не более. К тому же, как ни горько мне это признать, Орландо, пожалуй, прав: у нас с Сарой все равно ничего бы не вышло…

…Там боль тупая, а тоска по папиной скрипке, по смычку на струнах, по звукам ее волшебной музыки – уже очень острая, невыносимая. Она, эта скрипка, – уже часть меня, несмотря на весь ущерб, который она способна причинить и уже причинила мне.

Извлекаю инструмент из футляра – все косятся на него с опаской. Орландо вздыхает и насыпает вокруг нашей маленькой компании магический круг из соли. Затем поджигает шалфей и размахивает им, как трещоткой. По всей комнате сразу разносится едкий запах. Меня лучший друг «окропляет» особо тщательно, и я замечаю на запястье гагатовый[83] браслет, подаренный ему еще в детстве бабушкой. Орландо всегда держал его на тумбочке у кровати, а теперь надел. Угольно-черные камни красиво отражают естественное освещение, это его обереги.

Быстро, но тщательно настраиваю скрипку, жду, пока остальные догонят со своими «аппаратами». На автомате объявляю: «Две сестры»! Сара картинно стонет. Роуз толкает ее локтем в бок. Та ухмыляется. Гм. Кажется, увядающая осенняя хрупкость, вечно ощущаемая между ними, начинает перерождаться в нечто новое. Уже скорее весеннее.

– Ты, главное, не «улетай» одна. Не забывай о нас. Мы рядом. – В глазах Седара серьезная тревога. – Держись земных пределов, так сказать. А вы… – обращается он к остальным, – играйте. Продолжайте играть во что бы то ни стало. Что бы ни случилось.

Киваю: понятно, мол. Стараясь слиться с партнерами в одно целое, начинаю. И получается: идем абсолютно синхронно, словно сердце у нас на всех одно. Призраки, прошлой ночью такие робкие, смирные, тихие, немедленно оживляются. Вот они уже роятся надо мною, жаждут освобождения, но я разгоняю их – мне нужна одна Брэнди. Все свои помыслы я устремляю на бестелесную фигуру этой светловолосой девочки.

Но когда открываю глаза, передо мной – призрак не ее, а той женщины из рощи, уже вызванной однажды скрипкою. Мы еще вместе спели отрывок песни…

Однако теперь я ее узнаю: это дама с семейного портрета, мать Брэнди. Бабушка, умершая еще до моего рождения. Сейчас она старше и печальнее, чем на фото, – средних лет, каштановые волосы уже седеют, лицо – в ранних, преждевременных морщинах, глаза пусты и безразличны, линия губ тверда. Все ее существо источает одиночество и томление.

Привидение глядит на меня равнодушно, мутным взором – до тех пор, пока не замечает скрипку у меня в руках.

– Это – Уильяма? Скрипка Уильяма? А ты кто?

Бедняжка не помнит нашей встречи в роще, почти ничего не помнит. Потерялась между мирами и дрейфует по ним паутинкой, пластиковым пакетом на ветру. Странно, что ее голос слышен мне поверх целого ансамбля, но каким-то образом он просачивается сквозь музыку, звучит словно внутри меня.

– Где Брэнди? – отвечаю вопросом на ее вопросы. – Я звала Брэнди.

– Знаешь, Уильям сам смастерил эту скрипку, – рассеянно роняет она. – Ее голос – прекраснее всего на свете.

– Нет, это ты дала ему ее. Она принадлежала еще твоим предкам.

Дух качает головой.

– У Брэнди тоже был чудесный голос. Пела, как соловушка. Но он отнял этот голос, он отнял у нее все!

– Папа? – В животе моем сразу образуется ледяная глыба. Какая страшная мысль… хотя она объяснила бы все: его приступы меланхолии, мрачности, вечное чувство вины…

– И в конце концов получил по заслугам. – Привидение меня совсем не слушает. – Жалко, я не дожила.

У духов это что, общевидовое – неспособность к прямым ответам?! Какое-то особое непременное свойство духа, придуманное специально, чтобы сводить с ума посюсторонних?

– Мир обошелся со мной жестоко. Не расплатился по счетам. – Она трясет головой. – Но я должна была остановить его. Мне следовало…

Привидение хватает себя за горло, давится словами. Тьма густой смолой растекается вокруг него. Глаза бабушки расширяются от ужаса.

– Я должна была…

Я по-прежнему играю во всю мощь и темпа не сбавляю, но она начинает растворяться в воздухе, постепенно заполняемом тьмою. Слуха моего достигает отдаленное жужжание, взгляд отрывается от призрачного лица, мечется по комнате, но – уже поздно. Осы, словно целые эскадрильи из ангаров, вылетают из камина и роятся, роятся над нами. Прямо-таки струей льются из дымохода, потом петляют над очагом бешеной воронкой темной материи – и вперед, в пространство, сотрясать тысячами крыльев воздух. Взмывают к потолку и ныряют под ноги стремительными потоками, мечутся вокруг меня все быстрее, быстрее, и звук, издаваемый ими в полете, причиняет не менее сильную боль, чем жала.

Товарищи по группе и несчастью позади меня, конечно же, начинают запинаться и фальшивить, безуспешно пытаясь защитить головы.

Роняю скрипку, обрываю песню, чтобы не дать мраку окончательно объять себя, сворачиваюсь клубком и прикрываю черепушку от наползающих теней. На сей раз я не позволю Черному Человеку завладеть мною и моей музыкой. Воплю что есть мочи, словно надеюсь поднять голосом торнадо, которое вихрем взметет всех ос и унесет далеко-далеко, в другой штат. Выкрикиваю из себя всю ярость и горе, разъевшие мой скелет, выжимаю их из мозга в кровь и перекачиваю сердечной мышцей прямо в голос.

И когда отчаянный вой наконец обрывается, а я поднимаю веки, спальню опять заливает ясный утренний свет. Пол так густо усыпан осиными трупиками, что не видно досок паркета. Рядом с широко раскрытыми глазами на коленях стоит Седар. За его спиной маячит Кеннет. Орландо сидит, прислонившись к стене, и мигает, как ослепленный яркими лучами филин. Сара и Роуз прижались лицом к лицу, оплетя руками друг дружку за шеи.

– Гром меня разрази! – Кеннет оборачивается к Орландо. – А соль оказалась что надо, чувак.

– Спасибо абуэлите, – роняет тот.

Наскоро убедившись, что все целы и здоровы, общей гурьбой скатываемся по лестнице на исходную позицию в гостиной. Все возбужденно галдят, но у меня лично слишком болит голова, чтобы следить за нитью беседы и реагировать на вопросы, так что я удаляюсь, пошатываясь, на кухню. Новое, нежданное свидание с бабушкой совсем выбило меня из колеи – не говоря о том, что подкинуло новых загадок. Есть я совершенно не хочу, но стакан апельсинового сока себе наливаю и сажусь за стол, устало разглядывая фиолетовый узор обоев над раковиной, и размышляю, что же предпринять теперь.

– Тук-тук, – доносится из дверного проема Сарин голос. – Можно войти?

Киваю. Она устраивается на соседнем стуле. Между нами опять воцаряется тишина – но на сей раз благодатная, успокаивающая, как между настоящими друзьями, чьи отношения ничем не осложнены.

– Роуз возвращается, я так понимаю? – Я застигаю ее врасплох. Боль еще шкворчит слегка в душе.

– Обиделась? – Сара едва сдерживает широкую улыбку.

Качаю головой.

– Как я могу обижаться? Я встречаюсь с Седаром. Жаль только, что мы так и не поговорили. Помнишь, тогда, на стройке, ты обещала? А потом опять исчезла с радаров.

Она ковыряет ногтем крышку пластиковой баночки с медом в форме медвежонка.

– Да. Исчезла. Прости. Не знала, что тебе сказать.

– Да что угодно подошло бы. Ей-богу. Любое человеческое слово.

Сара поднимает глаза.

– Ты мне небезразлична. Правда. И у меня были… у меня к тебе есть чувства. Только…

– Только я не Роуз?

– Да не в том дело. То есть ну да, я на Роуз зациклилась давно и капитально, но с тобой… это не из-за нее.

– А из-за чего? Почему ты мне так и не доверилась? Почему закрылась от меня? Не впустила… к себе?

– Потому что подвела бы. Разочаровала. Не справилась бы. Меня бы на тебя не хватило. Я никогда бы не смогла дать то, что тебе нужно, и в том объеме, в каком тебе нужно. Просто мы не подходим друг другу. Того, что ты мне нравишься, а я тебе, мало. Недостаточно, чтобы быть вместе счастливыми. Такой, как ты, нужен кто-то вроде Седара.

– А такой, как ты, – кто-то вроде Роуз? – не отпускаю ее взгляда, удерживаю.

Сара глубоко вздыхает.

– Может быть. А может быть, и нет. Пока не знаю. Но ты мне очень помогла. Я думала, никогда уже не смогу раскрыться перед другим человеком, и, собственно, пока и не раскрылась ни перед кем, но теперь чувствую: смогу. Мне самой нужно.

Ничего из этого я услышать не хотела и не этого ждала, но, по крайней мере, «великий немой» разомкнул уста. И вещает о сокровенном. Более того – не кривит душой.

– А как тебе… ну, в смысле, с Седаром? То есть понимаю, сейчас все вверх дном и хорошего мало, но он… луч света в темном царстве или не луч?

– Луч, – улыбаюсь я. – Вполне себе луч.

Она кивает – усекла, мол, – и встает. Уже в дверях я окликаю ее.

– Я все понимаю. После… мамы для тебя страшнее всего – терять людей. Но я никуда не денусь. Всегда буду где-то рядом.

– Знаю, – оборачивается Сара, – знаю, – и уходит в гостиную, где, Роуз, небось, уже вся извелась.

Таков конец нашей истории с Сарой – или, если угодно, моему одностороннему долгому сну о нас. Сну, который навсегда останется со мной в укромном уголке сердца и памяти. Я – с Седаром, она, наверное, опять прибьется к пристани Роуз, ну или еще к чьей-нибудь, но только не к моей. В глубине души я отдаю себе отчет: это правильно, это к лучшему, но все же тяжко выслушивать от нее такие речи. Правду вообще тяжело впитывать.

Что ж. Надеюсь, на сегодня это был самый трудный разговор, хотя мне предстоит как минимум еще один.

Глава 27

Кое-как убедив всех, кроме Седара, разъезжаться по домам, направляюсь в гостевую комнату на нижнем этаже. Здесь, откинувшись на подушки и неотрывно глядя в окно, лежит тетя Ина. Вид у нее ужасный: бледное лицо испещряют заклеенные порезы, в волосах остались еще осколки стекла, которые, как крохотные зеркала, отражают солнечный свет.

Она бросает на меня встревоженный взгляд.

– Что случилось? Я слышала страшный шум. Мне показалось… я почувствовала… я бы поднялась к тебе, но видишь… – Она красноречивым жестом демонстрирует свое жалкое состояние. Но я-то знаю: причина не в этом.

– Ты как? – спрашиваю. Придется вести себя терпеливо и нежно, хотя на самом деле я стремлюсь к одному: вытрясти из нее правду любой ценой.

– Все пройдет. Просто голова немного… пошла кругом. – По крайней мере, голос ее пришел в норму. Тетка вернулась на землю, хоть, может, и неохотно. – Ранки скоро заживут.

Тереблю шов рубашки. Не представляю, как начать.

– Пойди-ка сюда, – командует тетя. Сажусь в изножье кровати. Она обводит меня взглядом в поисках повреждений. – Ты везучая.

– Мы, похоже, обе везучие.

Она это об аварии, а я – совсем о другом.

Наверное, с моей стороны это жестоко, но беру быка за рога:

– Тетя Ина, что приключилось с Брэнди?

Несколько секунд она часто-часто моргает.

– А?

– Все эти семейные тайны чуть не погребли нас всех под собой. Пришло время говорить начистоту. Что произошло с твоей сестрой?

Тетя Ина бледнеет.

– Это же… Как же ты…

– Прошу тебя. Просто расскажи. До многого я уже сама докопалась. – Достаю помятую фотографию и кладу ей на колени.

– Я понимаю, как тебе больно вспоминать о ней, а как тяжело было потерять – даже не представляю. Но вот сейчас я тоже теряю – Джесса, единственного брата, и, сколько ни бьюсь, ничего не могу с этим поделать. Никакие методы не действуют. Вся надежда… только на Брэнди.

Тетя молча вглядывается в портрет, глаза ее наполняются мукой. Проводит пальцами по слою плесени, скрывающему фигуру таинственной девочки. Кажется, ей это причиняет такое страдание, что лучше смерть, но внезапно она начинает говорить:

– Брэнди… Сестричка моя младшая. Наша. Наша с Уиллом.

– Что с ней произошло?

– Пожалуйста, Шейди, не заставляй… – Тетка поднимает взор на меня. – Не принуждай. Это меня убьет, доконает…

– Не убьет, тетя Ина! Может… может даже, тебе станет легче. Наша семья уже которое поколение только и делает, что зарывает тайны в землю – а они все равно вылезают из могил и душат нас своими костлявыми руками! Так не лучше ли самим откопать их – наверное, тогда они не причинят нам такого вреда?

Тетка зажмуривается крепко-крепко, но одна слезинка все-таки пробивается из-под века на щеку.

– У нее была аллергия на ос. На осиный яд.

– Она ее погубила? – уточняю так тихо, что не уверена даже, слышит ли меня тетя Ина, но та кивает.

– Сама по себе аллергия никого не губит. Брэнди погубил человек.

– Какой человек? – Сердце мое сжимается в кулак. Тетка глядит в сторону, не говоря ни слова. – …Папа?

Тетка вздрагивает и удивленно смотрит на меня.

– Нет. Конечно же, нет. Не твой папа.

Улавливаю акцент на слове «твой» – легкий, но все же явный.

– Твой… Твой папа?

Она кивает, и слезы уже свободно текут из обоих глаз. Страх такой же древний, как сам этот дом, искажает ее черты. Тетка переводит взгляд на потолок, делает глубокий вдох и продолжает:

– Он отправлял нас туда, когда мы плохо себя вели. На чердак.

– Плохо себя вели?

Тетя смотрит прямо перед собой, словно ничего не видит. Или, наоборот, видит много такого, что сокрыто от меня.

– Дрались, ссорились, ломали вещи. Ну знаешь, как дети шалят. Однажды она… Брэнди взяла из кухни печенье для игры в чаепитие. Без спроса.

– И он запер ее на чердаке?

Боже, за какое-то печенье. Жутко даже представить себе, на что еще способен такой отец. Мне мама в раннем детстве, случалось, легонько давала по рукам, но ни разу даже не отшлепала. И Джесса тоже, хотя он-то часто расходился не на шутку. Однажды его застукали за игрой со спичками – и то папа всего лишь отправил сорванца сидеть в своей комнате.

Тетя Ина кивает.

– Потом мы услышали крик Брэнди. Истошный крик. А он сказал: она играет на публику. Притворяется. Никто даже не знал, что на чердаке есть осиное гнездо… Потом все стихло, она замолчала…

– Почему вы нам никогда не рассказывали – ни ты, ни папа? – Я содрогаюсь до глубины души. Этот дом был моим, я его так любила. А он хранил столько горя.

Тетя Ина вытирает глаза.

– Есть вещи, которые очень больно вспоминать.

– И чем все закончилось для… твоего отца? – Слово «папы» у меня как-то язык не поворачивается произнести.

Она вздыхает.

– Его посадили. И он не дожил до освобождения – какой-то сокамерник его прирезал. Но мама умерла еще раньше – от скорби, наверное. По крайней мере, отчасти. После… В общем, она уже не оправилась. А мы с Уиллом остались жить здесь. Поближе к Брэнди.

– Папа поэтому так дорожил скрипкой? Из-за Брэнди? Хотел время от времени видеть ее?

– Да, думаю, во многом поэтому. Во многом… – отвечает тетка, но как-то неопределенно. Уклончиво. Потом какое-то время молчит, словно набирается решимости… Боже, неужели даже это еще не все?

Впрочем, я догадываюсь.

– А откуда у папы на самом деле взялась эта скрипка? Ведь не от вашей матери, верно?

Она заламывает руки.

– В ночь смерти Брэнди он притащил домой много досок. А после заказал скрипичному мастеру инструмент. Особый инструмент, специально для себя. Но все равно… В то, чем она стала, твой папа превратил ее сам.

– Каким образом?

– Точно не знаю.

– Ну тетя Ина! – подгоняю я.

Она качает головой.

– Горе. Вина. Тоска. Как-то так. Он все играл, играл, и привидения начали потихоньку оживать. То тут, то там. Потом Уилл уже целенаправленно к этому стремился, призывал их. Увидел в том свое призвание. Поначалу. А потом уже, кажется, просто не сумел остановиться. Не мог ничего с собой поделать. Его словно оплело невидимыми нитями. Твой отец давно решил, что после его ухода скрипка должна перейти к тебе, но Джесс воспротивился. Настоял, чтобы тебя от нее оградили.

Все сходится: волшебную силу этой штуки вызывает только скорбь – ибо она сотворена из скорби.

– А Джессу известно, что папа… – автор скрипки?

– Не думаю. Я ему никогда не говорила. Уилл не хотел, чтобы дети знали. Ему было важно, чтобы вы просто полюбили музыку.

Что ж, пусть так. Поверить в папино горе, придавшее скрипке магическую силу, нисколько не сложнее, чем в то, что искусство заклинания призраков каким-то образом сообщили ей наши ирландские предки-колдуны. Мне ли не знать, как могущественно горе. Оно захлестывало меня океанскими волнами с ног до головы. Я захлебывалась им. Так что́ ему стоило обычную конструкцию из отесанных досок превратить в орудие вызова духов? Ну а скорбная энергия исполнителя, вливаемая в инструмент ежедневно, довершила дело. Очень просто и правдоподобно.

Но вот то, что папа обманывал меня, хотел втянуть, вовлечь в свое личное горе и взвалить ответственность за него на мои плечи… Ох.

Раньше я никогда не чувствовала к нему жалости в простом, земном смысле – он казался настолько выше всего земного! – а теперь чувствую. И это чувство – совсем не то, что девочке, любой девочке, хотелось бы испытать по отношению к отцу. Все эти последние четыре года я лелеяла в сердце идеальный образ – нерушимый источник душевного комфорта и поддержки, глубокую и неколебимую уверенность в нем; и вот он треснул прямо посредине.

* * *

– Пойдем прогуляемся, – зову я Седара, оставив тетю Ину одну.

– Что она сказала? – Он в нетерпении ерзает на тахте.

Но я лишь грустно мотаю головой, и «ковбой» покорно следует за мной на крыльцо.

Надо двигаться дальше. Вновь обрести почву под ногами. Решительно сжимаю руку Седара, увлекаю за дом и дальше – в рощу. Чувствую, как сотни вопросов рвутся из его груди, но он молчит. Мой парень просто переплетает свои пальцы с моими и шагает рядом сквозь темный строй деревьев – будто я веду его куда-нибудь на пляж, а не в страшную заколдованную чащу.

Мы молча ступаем по мягкому, рыхлому ковру из опавших иголок, солнечные лучи, пробиваясь кое-где сквозь кроны, высвечивают на лесной подстилке островки мха. Птицы не поют, и белки не прыгают с ветки на ветку. Роща пуста и тиха, застыла в ожидании. Привидения километров на десять вокруг затаили дыхание.

Мне хочется излить свое негодование криком в безмолвие сосен. Хочется пасть на сырую землю и умолять ее поглотить меня. Срубить все стволы в этом лесу и сжечь дом, служащий ему сердцем. Хочется…

Хватаю какое-то трухлявое полено, изо всех сил шарахаю им по ближайшему дереву. Удар отдается в руке, во всем теле, даже в зубах. Я наношу новый, и еще, и еще – пока все конечности не начинают дрожать.

Падаю на колени, даю волю всем чувствам сразу, выскакиваю из собственного тела, оставляя позади лишь жалкую, бессмысленную оболочку. Только сломанное ребро продолжает болеть так, что даже дыхание перехватывает.

– Шейди, – нежно курлычет Седар, касаясь моей спины. – Шейди, что с тобой?

– Джесс в тюрьме, Фрэнк на воле, я ничего с этим не могу поделать, – полубессвязно лопочу я. – А папа был обманщиком, как почти все, кого я люблю… – Слезы снова брызжут из меня водопадом, словами этой боли не объять.

История моей семьи – темный ручей горючих подземных вод, и протекает он прямо по моим венам. Мне никуда от него не деться – как не деться от собственной ДНК.

Неужели мы затем только рождаемся на свет, чтобы страдать, страдать, а потом умереть?

И еще. Несмотря на все новые страшные открытия, несмотря на Черного Человека и ос, меня все еще тянет играть на папиной скрипке. И сила этого желания пугает сильнее, чем все остальное вместе взятое.

Правильно Джим сказал: «Я – вылитый папаша, от ушей до хвоста».

Глава 28

Вернувшись домой, уже застаем там маму и Хани.

– Где вы были? – сразу накидывается на меня мама. В кулаке у нее зажат телефон.

– Гуляли. А что?

Она крепко прижимает малышку к груди.

– Утром я звонила Фрэнку.

– Зачем?! – Я поражена.

– Чтобы сказать ему все прямо! Никто не смеет так обращаться с моими детьми. – На секунду она снова дает волю гневу, видимо, утихнувшему лишь недавно.

Мама всегда готова защищать и меня, и Джесса от малейшего намека на посягательство – как медведица своих медвежат. Но на сей раз лучше бы воздержалась.

– Ты же знала, как он опасен, – ворчу сердито. – Что, если ему взбредет на ум начать охоту за нами?

– Я думала… ты слегка преувеличиваешь, – признает она. – Прости, детка. Мы остаемся у Ины.

– Не застав нас в трейлере, Фрэнк наверняка явится сюда – тетя же была у него со мной! – волнуясь, напоминаю я. – Что ты ему сказала? И что ответил он? – Чувствую приближение приступа паники.

Мама мотает головой.

– С ним точно что-то не так. Умом повредился. Черт, только представлю, как близко он вчера к вам подобрался, у меня… – Сдерживаемые рыдания не дают ей продолжать, но в конце концов она берет себя в руки. – Я сделала, как ты хотела. Связалась с полицией. Сообщила о нападении на свою дочь и невестку. О том, что, по-моему, в нынешнем состоянии этот человек представляет угрозу для окружающих. Они не приняли моих слов всерьез. Я по-прежнему не уверена, что Фрэнк имеет какое-то отношение к смерти Джима, но уж, конечно, тебя сейчас от себя никуда не отпущу. Ты – тут, одна, я – на другом конце города… Такого допустить нельзя, когда полоумный зверь рыщет по округе. – Она поворачивается к Седару. – И ты не отходи от нее ни на шаг. Обещай, что глаз с нее не спустишь.

– Будет исполнено, мэм. – Он кладет руку мне на плечо, но я досадливо стряхиваю ее.

– Нельзя же просто запереться здесь, надо что-то делать. – Дрожу всем телом. До рвоты сыта обсуждениями, ожиданием и слезами!

– На, подержи сестру. – Мама протягивает мне Хани.

Я обвиваю малышку руками и слышу, как наши сердца бьются в такт. Интересно, бывало ли такое у тети Ины с Брэнди? Моя сестренка, однако, сейчас не расположена сидеть спокойно, соскальзывает на пол и сломя голову несется в комнату, где спит тетя.

– Пошли, пошли! – Седар тянет меня на кухню. – Я вам с Хани что-нибудь на обед соображу. На полный желудок жить всегда становится веселее…

Но тут сзади раздается мамин вопль, и не успеваем мы обернуться, как через входную дверь вламывается Фрэнк – так я и знала. Надо было эвакуироваться моментально, в ту же секунду, как мама призналась, что звонила ему!

– Набирай 911, – кричит она, и Седар выхватывает из кармана мобильный раньше, чем я даже вспомнить успеваю, где мой. – Шейди, тащи Хани наверх. Сейчас же!

Я кидаюсь на поиски малышки, но застываю как вкопанная от жуткого Фрэнкова рева:

– Я их всех на кладбище отправлю, Джим. Всех уложу. Ты этого хотел? Всю семью, да? – Он выхватывает из-за пояса черный хромированный пистолет и целится в маму. – Никто не уйдет.

– Шейди, беги! – опять визжит мама, инстинктивно отшатываясь.

– Нет, уж, девочка, стой, – Фрэнк разворачивает дуло ко мне.

Седар в один прыжок загораживает меня своим телом, продолжая что-то неистово орать в телефон.

– А ну, бросил трубку, быстро! – рычит агрессор, наставляя оружие теперь уже на моего парня. Глаза Фрэнка налиты кровью, сверкают свирепо и дико. Лихорадочно шарят по комнате. Он словно не спал уже много дней, если не недель. Седар медленно сует мобильный в карман и спиной оттесняет меня к кухне.

– Стоять на месте! – вопит враг.

Теперь это уже не тот человек, от которого я спасалась накануне. Вчера его сводил с ума неотвязчивый призрак, сегодня он словно сам превратился в призрака. Совершенно потерял себя.

Какое-то движение в боковом сегменте зрения одновременно привлекает и мое внимание, и, увы, Фрэнково. Он снова переводит прицел – на сей раз на тетю Ину с Хани. Новая волна ужаса накрывает меня.

– А вот твоя кроха, Джим. Твоя кровинка. Ее тоже туда же?

Мама пулей безрассудно бросается вперед под дуло пушки и подхватывает ребенка на руки.

– Убирайся отсюда к дьяволу, Фрэнк, убирайся немедленно! – Голос ее дрожит и срывается.

Она становится рядом со мной, и тетю Ину тоже притягивает за руку. Мама не понимает, что происходит, и, главное, почему – она всегда умудрялась успешно игнорировать «призрачную сторону» нашей семейной жизни. А вот тетя – та понимает, в какой переплет мы попали. У нее взгляд – как у лошади, поднявшейся на дыбы: только белки сверкают.

Фрэнк снова останавливает безумный взгляд на мне.

– Тащи свою скрипку, Шейди. Пусть Джим посмотрит, как я вас всех перестреляю. Хочу видеть его лицо при этом!

Уговаривать меня не приходится. Опрометью мчусь в спальню и вытаскиваю футляр из-под кровати. К счастью, Фрэнк сам не знает, о чем просит. Скрипка – самое мощное оружие, каким я на данный момент располагаю. Грозное оружие. Вниз по лестнице я скатываюсь с такой скоростью, что спотыкаюсь о нижнюю ступеньку и чуть не впечатываюсь в угол.

В гостиной судорожно распахиваю футляр и выхватываю инструмент.

– Играй! – рычит Фрэнк. – Кем ты мне там грозила? Духом моего брата? Ну так зови его сюда!

У мамы расширяются зрачки, она теснее прижимает к груди Хани и взирает на меня в немом замешательстве. Тетя Ина отступает к стене и тихонько сползает по ней, закрывая лицо руками. Седар падает на колени.

– Шейди, не надо!

– Если я откажусь, нам всем конец, – шиплю в ответ и трясущимися руками настраиваю инструмент.

– Играй! – бушует Фрэнк и в подкрепление своего приказа стреляет в воздух над моей головой.

Хани взвизгивает и ударяется в рев. Мама закрывает ей рот ладонью и шикает. У меня пальцы дрожат так сильно, что чуть не выпадает смычок, но выхода нет.

Для исполнения снова выбираю «Оми Уайз» – в прошлый раз с Джимом сработала именно эта песня.

Получается как-то «криво», пронзительно и даже фальшиво, но достаточно громко, чтобы исторгнуть из Хани новые отчаянные рулады. Но с каждой новой музыкальной фразой моя уверенность в себе растет, а горючая смесь из ярости, стыда и страха свободным потоком переливается в мелодию. Эмоции от фантастического напряжения плавятся на стыке с инструментом, словно воск: уже не разобрать, где заканчивается моя кожа и начинается деревянный корпус.

Закрываю глаза. Усилием воли забываю о Фрэнке, Седаре, маме и даже о Хани. Сосредоточиваюсь на энергии скорби – энергии, способной засосать Джима воронкой обратно в наш мир. Услышав вскоре мамин вопль, поднимаю веки и вижу: получилось. Вот он, явился – не запылился, посреди комнаты, руки, как плети, висят по бокам, челюсти плотно сжаты.

Фрэнк при виде брата издает короткий громкий звук – нечто среднее между удивленным восклицанием и стоном.

– Джим, Джим! Пожалуйста! – Владелец строительной конторы валится на колени. – Прости меня, прости, прости!

Мама бросает на меня душераздирающий взгляд. Я просто киваю. Ну вот, теперь и она поняла.

– Во всем виноват мелкий ублюдок! – Голос Фрэнка тонет в рыданиях. – Это он! Он! Он сказал, что ты спишь с Марлин! Что видел вас вместе. И это стало последней каплей. После всех твоих косяков! Одних денег сколько я на тебя спустил!

Черт тебя подери, Джесс… Так вот из-за чего весь сыр-бор – из-за твоих жалких манипуляций и вранья.

– С какой стати мне спать с твоей женой? – Джим нависает над ним, скрестив руки на груди, и выглядит гораздо воинственнее, грознее, чем при жизни, словно потусторонний гнев придал ему весомости и уверенности. – Зачем бы мне это понадобилось?

Ужас на лице Фрэнка в мгновение ока опять сменяется бешенством.

– Разве ты не трахался с Ширли под носом у лучшего друга? Разве вечно, на каждом шагу не искал повода насолить мне? Да ты угрохал отца, пьяный бездельник! Но тебе этого мало! Тебе мало той вины? Того, что ты, негодяй паршивый, не смог день за ним последить? Всего лишь сутки! Чтобы он хотя бы не захлебнулся собственной долбаной блевотиной!

– Я совершил одну ошибку, но ты никогда не позволял мне о ней забыть. Ни на минуту. Ни на одну-единственную!

– Ошибку? Единственную?! – ревет Фрэнк. – Отец помирал в одиночестве, в адской боли и страхе, наверное! А мама тебя все же простила и меня заставила… постараться. Но у меня не вышло, я знал, что никогда не выйдет!

– И всю оставшуюся жизнь ты подогревал свою ненависть. Ты повсюду искал оправданий для нее, Фрэнк. Смерть отца была лишь поводом. И вот ты отомстил, верно? Раскроил мне башку, вышиб мозги. Молодец! Надеюсь, доволен?

Горькое отчаяние искажает лицо живого Купера.

– Ну а какого хрена ты напрашивался? Торчал и торчал у меня под носом? Ведь ты меня провоцировал! Нарывался! А я же намекал! Платил гроши, посылал на безнадежные участки, окунал носом в самое дерьмо. Но ты сидел на жопе ровно, ты оставался. – Фрэнк вызывающе глядит на мертвого брата и переходит на какой-то заоблачный рокот: – Какого лешего ты, сука, не проваливал? Ты же понимал: рано или поздно я тебя порешу. Не мог не понимать!

Джим качает головой.

– Поразительно. Даже тут на меня все свалил.

Мама издает страдальческий всхлип, и Джим переводит на нее взор, в котором теперь – искреннее сожаление.

– Прости меня, Ширли. Ужасно жаль…

Хани с выражением испуга и тоски тянет к нему ручку. На губах рождается вроде бы слово «папа» – мне за скрипкой толком не слышно.

– Спрячь Хани. Не позволяй ей смотреть. – Джим не сводит с мамы глаз, пока та не отворачивается и не прячет головку Хани у себя на груди.

Это позволяет ему снова сосредоточиться на Фрэнке, и на него призрак глядит безо всякой жалости и сочувствия, зато с торжеством. В одном Фрэнк прав: Джим долгие годы ждал этого часа, пусть даже ради него пришлось умереть. Сколько все же в людях, даже самых близких, таится такого, о чем мы даже не догадываемся.

– Желаешь узнать, почему я не уходил? – страшным голосом вопрошает Джим. – Я не уходил потому, что после долгих, бесконечных лет унижений, когда об меня вытирали ноги, когда меня пинали, как собаку, я мечтал, чтобы весь город своими глазами увидел твою истинную сущность. Чтобы все увидели, кто ты такой есть – отвратительная, злобная, мелкая сволочь, снедаемая злобой, завистью и ревностью. Да, я знал: в один прекрасный день ты проявишь себя во всей красе – только насладиться своей правотой не успел, ибо ты укокошил меня. – Он мрачно усмехается, проведя рукой по щетине. – Но все равно: оно того стоило. Стоило подставить черепушку под молоток ради великолепной перспективы попреследовать тебя хорошенько, потерзать душу – как ты мою терзал всю жизнь. Вот уже две недели наслаждаюсь!

Фрэнк вскидывает ствол и целится в Джима, напрочь забыв об остальных.

Тот хохочет.

– Э, нет, брат, второй раз ты меня не достанешь. Но знаешь, твоей пушечке найдется применение получше. Разверни-ка ты ее на 180 градусов и покончи разом со всем этим дерьмом. А то ведь Шейди тебе правильно толковала: я тебя никогда в покое не оставлю. Стану мучить до тех пор, пока не утратишь способности пить, есть, спать и срать. Мой голос будет вечно звенеть в твоем проклятом мозгу.

Тут музыку мою перебивает отдаленный вой сирен, и головы присутствующих разом поворачиваются к окну. Со стороны дороги приближаются красно-голубые огоньки.

– Ну а как насчет Джесса? – спрашиваю я в надежде как-то отвлечь обоих братьев до приезда полиции. Что бы там ни совершил Фрэнк, мне вовсе не хочется, чтоб он на наших глазах застрелился. Хани это точно ни к чему, да и всем остальным – тоже. Но Джим не обращает на меня внимания, так что приходится поддать громкости. – Его тоже должна пожрать твоя загробная ненависть?

Дух на меня даже не смотрит. Буравит только Фрэнка глазами, полными адского блеска.

– Тебе я уже все сказал, Шейди. Твой брат заслужил своей участи. Я – уже второй, кто по милости этого мелкого засранца отправился на тот свет. Ну ничего, я его и отсюда достал.

У меня кровь застывает в жилах. Лгать и прибегать к уловкам Джиму никакого резона нет. Фрэнк уже полностью в его власти.

– Ну же! Давай, торопись, пока тебя не сцапали копы, – подгоняет призрак, сам опускает ладонь на дуло и начинает разворачивать его в лицо Фрэнку.

Полицейские машины уже сворачивают на подъездную дорожку.

Вот что есть Зло – не какая-то нематериальная сила, не черти и не демоны, а Ненависть, столь могущественная, необъятная, всепоглощающая, что ради нее человек идет на смерть. Даже выбирает смерть. Не задумываясь, рискует жизнями жены и дочери. Мечтает увидеть, как пуля размозжит мозги родного брата. Жертвует всем.

И тут, словно в ответ на эти мысли, появляется Черный Человек и оплетает меня своей склизской пеленой, жадно чавкая, жрет мой страх и мою ярость. Голод его так ненасытен, что проглотит всю боль, все муки нашего мира – и ему все равно не хватит. Я бессильна, беззащитна против него. Хотя, подобно Джиму, рискнула бы всем, отдала бы все сокровища на свете, чтобы только сохранить папину скрипку. Самоё себя не пожалела бы.

– Дааа. Играаай, играаай, не останавливайся, – шипит, шепчет, злорадствуя и ликуя, Черный Человек.

И я играю, играю, выражая мелодией всю свою боль до капли.

Джим безжалостно выворачивает Фрэнку руки, и вот уже пистолет в считаных сантиметрах от покрытого испариной, искаженного страданием лица убийцы. Мускулы последнего дрожат от усилия отвести дуло в сторону. Что же так медлит полиция?!

Крепко-накрепко зажмурившись, жду выстрела, но вместо него слышу медово-вкрадчивый, перекатистый голос. Проникая в самой сердце, звучит он над самым ухом так близко, что, кажется, я ощущаю легкое покалывание щетины у себя на щеке. И не смею открыть глаза…

Шейди Гроув, ты сильней, чем ты думаешь. Сильнее Черного Человека. Сильнее своей печали. Сильнее, чем был я, дитя мое. Остановись, прерви музыку. Перестань играть, не то привяжешь себя к скрипке навсегда и попадешь к ней в вечное рабство.

Прости, я не говорил тебе правды, я знаю, больше у тебя нет причины доверять мне. Но скрипку эту создал я, создал всей силой моей ненависти и моей боли, всей скорби моего сердца. И из-за этой скрипки я потерял жизнь и все, что любил в ней. Я потерял тебя, и Джесса, и маму. Я потерял даже музыку, Дубравушка. Этой скрипке не нужно, чтоб на ней играли с душой. Она отнимает душу. Забирает из нее все хорошее, доброе и обращает его в боль, ненависть, ярость. Оторви смычок от струн, детка, пока всякая любовь и надежда не угасли в тебе. Пока ты не потеряла себя. Поспеши.

Его пальцы накрывает мою руку, и чувство это так знакомо, так привычно после стольких лет разлуки, что можно лишь ахнуть. Он не тянет меня за кисть, не заставляет, он сжимает ее и ждет. Ждет моего выбора.

Я опускаю смычок в тот самый миг, когда из ствола вырывается пуля, срезая последний аккорд «Оми Уайз». Фрэнк на полу. Из раны в плече сочится кровь. Джим исчез. Исчез и папа – если появлялся вообще.

В комнату гурьбой вбегают полицейские; кто-то отбрасывает носком ботинка пистолет подальше от раненого, кто-то бросается осматривать дом – нет ли тут других потенциальных угроз. Все целы, все живы – даже Фрэнк, который, громко стеная, продолжает браниться с духом брата:

– Я убил тебя, Джим, убил, прикончил, ухлопал. Все, с этим ты ничего не поделаешь. Я победил! Я отправил тебя на тот свет. Я отомстил!

Мама опрометью пересекает комнату и сжимает меня за плечи, чуть не расплющив Хани таким образом. Тетя Ина семенит за ней и зарывается носом мне в волосы. Мы спасены.

Ну а жалкие остатки земного существования Фрэнка безраздельно принадлежат теперь Джиму. Он никогда не освободится. Но и дух – тоже. Ненависть связала их неразрывным узлом.

Глава 29

Так, шаг за шагом, деталь за деталью, постепенно распутывается история Джимова убийства. Джесс и правда нашептал Фрэнку, что мой отчим спит с Марлен – тот, конечно, разозлился и жаждал крови. Собственно, он злился на Джима всегда, ежедневно и по любому поводу. Естественно, мой братец не предполагал тем самым направить Фрэнкову обиду, копившуюся много десятилетий, в смертельное русло, а также навлечь подозрение на себя. Не рассчитывал он и на угрозы вероломного шефа уничтожить всю нашу семью, если подлинная правда откроется. Конечно, не планировал и не рассчитывал – это же Джесс; безрассудство и эгоизм – его второе и третье имена.

Но сегодня его выпускают. Сегодня он вернется домой. Мама спрашивала, не желаю ли я заехать за ним в тюрягу, но получила решительный отказ. Хоть и приложила неимоверные, немыслимые усилия для его освобождения, я так на него зла, что едва в руках себя держу. Он не убивал Джима, нет. Но немалую роль в его умерщвлении сыграл. Его клевета стоила Хани отца, а маме мужа. Просто не представляю даже, как стану на него смотреть после всего, во что он нас вверг. А на что еще окажется способен – кто знает? Какие еще грехи остались сокрыты? Джим обмолвился, что его гибель на счету у Джесса уже вторая или что-то в таком роде. И я даже размышлять сейчас не в силах о папе и том, какое зло мог причинить ему совсем маленький тогда сын.

Хорошая новость одна: Фрэнка арестовали, жернова истинного правосудия потихоньку завертелись, все вздохнули спокойнее. Теперь я часто думаю: обернись все иначе, могли ли Фрэнк с Джимом помириться, оставить свои глупые свары, перепрыгнуть пропасть, разделившую их после смерти отца? Были ли у Джима шансы остаться в живых? Часть меня считает, что Джим заблуждался насчет собственного мотива оставаться рядом с Фрэнктом все эти годы. Он не дожидался на самом деле, когда тот покажет свое истинное лицо. Он хотел быть наказанным за смерть их отца и чтобы Фрэнк заставлял его страдать. Так же и Джесс предпочел молча сесть в тюрьму.

Попутно вышли на свет и другие, гораздо более старые дела – ничуть не приятнее Джимова убийства и Джессова заключения.

Во-первых, относительно Брэнди, ос и моего деда – от этой случайно раскрытой тайны у меня уже который день мороз по коже, и еще стыд – странный стыд, засевший где-то в груди.

Во-вторых, и в-главных – история, на которой я зациклилась. Она лишает меня сна по ночам и гонит в рощу по сто раз на дню: разве что не открывать футляр получается. Папина история. Он создал эту скрипку – не сам инструмент, но сердце его. Духовную начинку. Отцовская скорбь дала ей власть над миром призраков и превратила во врата ада. За все это я очень стараюсь возненавидеть папу. Взрастить в себе праведное негодование за его обман, его слабость…

Но чувствую лишь то, что и всегда прежде, – близость. Мы с папой одно. Я знаю это уже потому, что не могу отказаться от его скрипки. Невзирая на то, скольким людям она навредила и какой опасности подвергла меня саму. Не могу, и все.

Именно по этой причине в настоящий момент я нахожусь в роще, на коленях на теплом ковре из сосновых иголок, оглаживаю руками скрипичный футляр, а солнечный свет позднего утра словно проникает мне под кожу. Сижу неподвижно, долго сижу. Потом только отстегиваю защелки и опять замираю, приподняв крышку и заглядывая в щель. Кругом на разные лады вздыхают деревья, привидения тихо шелестят листвой. Они ждут меня. Они всегда ждали только меня.

За последние целых три недели я каким-то образом ухитрилась ни разу не расчехлить свое «оружие». Скрипка мирно покоилась во тьме на своем ложе зеленого бархата. Папа не хочет, чтобы я продолжала играть, этого хочет только Черный Человек, чтобы найти и растерзать меня.

Папа сказал: я сильнее, чем был он. Я сумею побороть пагубный позыв. Но он ошибся. Мне суждено завороженно глядеть в глаза этой гремучей змеи, пока ее яд не разъест мое сердце.

Ибо я обязана – любой ценой – призвать к себе еще одного призрака.

Мама уехала за Джессом в изолятор час назад, а когда он окажется здесь, то уже… В общем, вероятно, это последний шанс побеседовать с папиным духом. Все это время я тянула, поскольку должна была убедиться, что смогу. Сдюжу. А еще – потому что где-то в глубине души, наверное, боюсь столкнуться лицом к лицу с этим привидением. Ведь увидев его, можно погрузиться в пучину скорби уже навсегда. Безвозвратно.

Достаю скрипку, готовлю смычок. Любовь и страх вступают внутри меня в последнюю битву. Руки мелко дрожат. Смычок касается струн. Я никогда не пробовала наркотиков, но, наверное, именно такое ощущение возникает, когда нажимаешь на поршень шприца и героин отправляется в плавание по кровотоку. Ощущение полета.

И «Две сестры» опять изливаются из скрипки – темны, как речные воды, глубоки, как моя печаль. И Черный Человек на этот раз раскидывает свою сеть почти мгновенно, тяжкий мрак черным кантом окольцовывает мелодию.

– Шейди! – раздается за моей спиной.

Поворачиваюсь, как на шарнирах. Между деревьями, неотрывно глядя на меня, стоит Джесс. Не думала, что подоспеет так скоро. Решила, что после целых недель утомительных бюрократических процедур «акт освобождения» займет хотя бы несколько часов. А может, несколько часов уже и прошло, просто я потеряла счет времени? Как бы там ни было, брат уже дома. Явился.

– Шейди, положи скрипку. – Джесс подкрадывается ко мне медленно, с вытянутыми руками, словно к дикой кошке, от которой бог весть чего можно ожидать.

А «дикую кошку» и вправду сразу захлестывает волна гнева. Играть я прекращаю, но инструмент не выпускаю, прижимаю к себе, и кажется – он тоже отчаянно жмется ко мне, умоляя не оставлять его, не дать в обиду.

Джесс на воле. Как же долго я ждала этого момента. Сражалась за него, приближала изо всех сил. А теперь не чувствую ни радости, ни даже облегчения. Ведь он пришел отнять у меня скрипку. Разлучить нас. А это – все равно что заново услышать весть о смерти папы. Во второй раз пережить разрыв сердца. К тому же, если брат заберет мое сокровище, я так никогда и не узнаю, как погиб папа, что случилось в тот день, какую роль сыграл в этом Джесс.

Один голос продолжает звучать снаружи.

– Шейди! Это же я. Я вернулся. Ты меня вытащила.

А другой, соблазнительный, уверенный – изнутри:

Это он убил отца. Он – подлинный виновник его смерти. Он, а не скрипка. Потому он тебя до скрипки и не допускал – не хотел, чтобы открылась истина.

Встряхиваю головой в отчаянной попытке рассеять чары Черного Человека. Поверить в то, что Джесс совершил преступление, невозможно, но и вырвать подозрение с корнем я не в силах. После всего услышанного на свидании в изоляторе? И потом от Джима? Нет.

Брат опускается на колени рядом со мной.

– Положи скрипку. Ты просто не представляешь, какая в ней страшная сила. Что она сделала с ним.

Отшатываюсь от него, встаю и слышу со стороны свой голос:

– Что ты с ним сделал, Джесс?

Он тоже встает и дерзко вскидывает голову.

– С папой?

Я застываю без движения, глядя на него, и он тянется за скрипкой. Не успев даже понять, что делаю, отдергиваю одну руку, другой влепляю ему пощечину.

– Не смей!

Это заставляет Джесса отпрянуть, прижав ладонь к щеке. Сама я, потрясенная содеянным, подношу пылающие пальцы к открытому рту.

– Ага. Он тоже однажды так меня ударил, когда я пытался помешать ему играть на проклятой скрипке!

– Лжешь, – отвечаю. Еще одна трещина в фундаменте моей личности.

– Он не был идеальным, как бы тебе того ни хотелось. Ты в нем видишь прямо божий дар этому гнилому мирку. А это не так! Своих призраков и скрипку он любил в тысячу раз больше, чем нас! – Тревога за меня сменяется у парня яростью с быстротою молнии.

– Неправда! Ты сам не знаешь, что мелешь! – Что, если с Джессом Черный Человек тоже водит знакомство, как со мною, и нашептывает ему устами папы, как нашептывает мне? Вот прямо сейчас нашептывает…

– Когда я бросил заниматься на скрипке, он со мной две недели не разговаривал, – надрывается мой брат. – Просто перестал замечать. А я был ребенком!

Не знаю, что на такое отвечать. А Джесс давит и давит – неумолимо, безжалостно:

– Он не бросал скрипку, продолжал играть, даже когда точно знал, что причиняет боль и вред тебе. А ведь я ему рассказывал о маленькой девочке с потолка, которая не дает тебе покоя.

Я ошарашена. Ужас холодной мертвой рукой хватает меня за горло. Наверное, раньше надо было складывать два и два…

Папа понимал, что своей скрипкой подвергает меня опасности, и все-таки продолжал играть. Страсть к инструменту была для него важнее, чем благополучие дочери.

Усилием воли отгоняю эту горькую мысль.

– Что ты знал о той маленькой девочке?

– Она являлась тебе в ночных кошмарах. Ты натыкалась на нее повсюду в доме. Часто плакала и жаловалась: мол, у тебя на потолке живет мертвый ребенок. А потом еще осы…

Я содрогаюсь, вспомнив, как отвратительные сетчатые крылышки касались моей кожи, предвещая неминуемые укусы. Глаза наполняются слезами.

– Это была третья сестра, Брэнди. Папина и тети-Инина. Она погибла из-за их отца.

– Чего? О чем ты?

– Тетя Ина мне рассказала. Потому-то папа и был одержим скрипкой. Не хотел отпускать от себя покойную сестренку. – Какая-то отдаленная часть сознания, недоступная даже для Черного Человека, подсказывает: да ведь и ты занимаешься тем же самым. Цепляешься за инструмент, чтобы удержать рядом отца.

Джесс бледнеет, но тут же встряхивает головой.

– Ладно. Ясно. В общем, какая разница? Мертвая сестра. Против нас – живых детей. Он выбрал ее. – Мой брат складывает руки в замок.

А я вновь слышу шепот Черного Человека – и ежусь от озноба и произношу, озвучиваю его ядовитые речи, прежде чем успеваю осмыслить их:

– За это ты убил папу. За то, что, по-твоему, он мало нас любил.

Честное слово, я не собиралась этого говорить, я даже в глубине души не до конца в это верю, но обвинение просто вылетело из меня, как пробка из бутылки шампанского.

Джесса от удивления открывает рот.

– Я не убивал его. Я… только старался спасти тебя. Оградить, защитить… Я не хотел папиной смерти, клянусь. Все только ради твоей безопасности… Мне исполнилось тогда всего тринадцать, Шейди! А по ощущениям – уже на полпути к могиле. Надо было избавить от такой участи хотя бы тебя.

– Избавить? – горько смеюсь я. – И от чего же ты меня избавил?

Уж точно не от папиного бремени. Не от ноши, что свалилась на меня после трагедии. Скрипка и есть эта ноша. Конечно, ноша, как бы я ее ни любила. Теперь – только моя, и больше ничья.

– Я его не убивал, – повторяет брат, и в глазах его – мольба, смешанная с отчаянием. – Только забрал скрипку, когда уезжал гостить к другу на озеро. Не хотел, чтобы отец играл, пока меня нет. А за последствиями проследить было бы некому. И с тобой могло что-нибудь плохое случиться!

«Лжет. Всегда лгал. Фрэнку о Джиме, и тебе тоже, помнишь?» – брызжет слюной Черный Человек.

Мотаю головой, стискиваю зубы. Меня словно разрывает надвое.

– Вранье, – выношу вердикт Джессу. – Ты просто собирался уничтожить скрипку. Ты всегда ее ненавидел.

Джесс заглядывает мне в лицо, и то, что он там прочитывает, решает дело.

– По крайней мере тебя я ей не дам сгубить так, как она угробила его. – Брат, словно ящерица языком, выстреливает вперед рукой и выхватывает скрипку; вырывает ее из моих пальцев. – Надо было еще тогда… – бормочет он, пятясь. – Глядишь, и папа остался бы жив. Но теперь ее последний час настал. – И опрометью припускает прочь.

Вскакиваю на ноги и преследую его что есть мочи, увертываясь от встречных деревьев. Я точно знаю, куда он… Сломанное ребро горит огнем, но мне плевать: брат украл мою жизнь и улепетывает с нею в руках, сейчас утопит!

Если бы намеревался просто разломать, стукнул бы корпусом как следует о любой из сотен стволов, проносящихся мимо нас на бешеном бегу. Он утопит скрипку, как утопил папу! Теперь все встало на свои места.

Скорей-скорей-скорей, больной организм просит пощады, велит остановиться, но мозг отдает противоположный приказ: не сбавляй темпа, скорей, пулей!

Вырываюсь из рощи на открытый заболоченный участок земли у озера в тот самый миг, когда Джесс высоко над головой замахивается скрипкой. Вращаясь по спирали, она взмывает над водами – и камнем падает в них далеко-далеко от берега.

– Нет! – раздается мой отчаянный крик, и боль в ребре – ничто по сравнению с уколом паники, пронзающим сердце.

Не раздеваясь, рыбкой бросаюсь в озеро, плыву, загребаю так энергично, как только способна, но почти сразу начинаю задыхаться, захлебываться, меня словно зыбучие пески тянут ко дну. Ныряю – примерно там, где, если верить глазомеру, плюхнулась скрипка – и все повторяется почти в точности так же, как при моем ночном погружении. На сей раз, однако, зарывшись в ил, мои пальцы сразу нащупывают твердый деревянный каркас. С адским «уфф!» выстреливаю на поверхность, от боли в ребре сводит челюсти – однако, умудрившись сделать вдох, ухожу под воду снова. Плевать, что сводит грудь и конечности! Черный Человек в моей голове истерически хохочет.

– Шейди! – кричит Джесс.

Он подгребает ко мне, хватает за шиворот и начинает буксировать к берегу, хотя я отбиваюсь, брыкаюсь что есть мочи, брызгаюсь и чуть ли не кусаюсь – лишь бы до скрипки не дотянулся. Скорее утопну, чем выпущу ее!

Он вытаскивает на берег сначала себя самого, потом меня, и я, прижав насквозь пропитанный влагой инструмент к груди, валюсь в заросли травы.

– Прошу тебя, Джесс, умоляю! Она нужна мне!

Брат поднимается на ноги и смотрит на меня, загораживая головой солнце.

– Ты только что чуть не погибла, Шейди. В точности так же, как погиб он. И все ради гребаной скрипки! – Рыдания так и рвутся у него из груди.

Это правда – она уже имеет надо мной столько власти. Но Черный Человек не заткнется от праздного лежания кверху пузом на бережку. И вообще, какая разница? Всё бледнеет перед лицом страшного факта: Джесс виновен в смерти отца. Джессу надлежит сейчас держать ответ за свои действия, а не мне!

– Что ты сотворил с папой? Как подстроил аварию? Я точно чую – там без тебя не обошлось. Не было никакого оленя на дороге! – голошу я, мелко подрагивая со скрипкой у груди. Вот почему он покорно дал себя подставить, безропотно сел за чужое преступление! Потому что, как выразилось привидение Джима, «виновней многих, кару заслужил». Да с собственных губ Джесса там, в «малолетке», уже готово было сорваться признание – я сама не захотела слушать! Но брат все-таки успел сказать: мол, «горя и бед, что я натворил, уже хватит на целую жизнь», и еще: «совершил нечто такое», чего я ему никогда не прощу.

– Да… Верно. Никаких оленей. – Он уже не в силах сдерживаться. – Я… я все выдумал. Меня вообще не было тогда в фургоне! Никогда никому не говорил, даже маме… Мне было так стыдно.

Я всматриваюсь в его искаженное мукой лицо, и ярость в моей груди постепенно сменяется ужасом.

– Что произошло?

Джессу наконец удается взять себя в руки.

– Папа примчался за скрипкой к моему другу. А тот был малость под кайфом, родители его уехали – оставили дом нам. Ну, выходит, мы без присмотра… Папа ужасно разбушевался из-за моего маневра с инструментом. Слово за слово, повздорили, я испугался, схватил скрипку и убежал куда глаза глядят. Надеялся пересидеть в кустах у озера. Отец на машине – за мной. Я старался держаться лесистой стороны берега, но вдруг – бац, деревья разом поредели, и мне уже деваться некуда – только в воду. А отец несется на полном ходу по самому краю дороги, кричит мне в окно, прямо уже умоляет: «Запрыгивай в грузовик. И, ради бога, скрипку не повреди!» А то, дескать, не переживет, если без нее останется. Если я его хоть капельку люблю, должен повиноваться – лезть в машину и чертову штуку вернуть.

– Надо было послушаться, – говорю.

Джесс сокрушенно качает головой и проливает новую порцию слез.

– Жалею, что не послушался. Всем, что мне дорого на свете, клянусь: каждый день жалею, кляну себя – вот уже четыре года, каждый день! – Он судорожно сглатывает.

– Как… – выдыхаю я, не в силах закончить фразу.

– А никак. Я опять испугался. Развернулся и выскочил на причал. Тут и услышал, как сзади фургон ударился об воду. Видно, папа прибавил скорости, хотел с разгона взмыть прямо на пандус для спуска лодок, потерял управление и перевернулся. Фургон полетел кувырком прямо с берега. И сразу пошел под воду. Отец моментально умер. Из-за распроклятой дурацкой деревяшки.

Джесс снова утирает глаза, уже сипит, но теперь его не остановить – речь извергается водопадом:

– Я скрипку бросил на причал, метнулся сразу к грузовику, пока его совсем не засосало. Полез вброд, дергаю дверцу. Куда там – заклинило. Но стекло было спущено. Я туда сунул голову и заглянул внутрь. Так и есть – мертв. Вода кругом красная, а папа… его как бы развернуло вверх ногами. Но глаза открыты – это я углядел…

Из моей груди вырывается стон.

– Прости меня. – Джесс тянется ко мне, но тут же отшатывается, будто не уверен, приму ли я утешение от него.

– А потом? – Мой голос уже напоминает скорее лягушачье кваканье. – Ты вытащил тело?

Брат тесно сжимает челюсти, словно подавляет рвотный позыв.

– Я руки в салон запустил, потянул за рубашку. Половина туловища в окно фургона пролезла. Везде кровища! – Глаза Джесса расширены от страха, словно он видит перед собой папин труп прямо сейчас и здесь, в роще. – Он был… совсем мертвый, Шейди. Из тех, знаешь, мертвецов, что точно не встанут. Зрачки остекленели, направлены в одну точку. А алой жидкости, говорю же, вытекло больше, чем внутри задержалось.

– И что ты стал делать?

– Опять побежал! Добрался вскачь обратно, до дома друга, вместе вызвали полицию. Я солгал, что был с отцом в машине и выплыл в окно. Был весь мокрый и в крови, поэтому поверили без разговоров. Сказали – мне повезло. Но мне не повезло, Шейди. Мне… кажется, что с тех пор на нас на всех легло проклятие.

Прямо как эхо маминой формулировки двухнедельной давности. Она считает, что проклята, поскольку все ее мужья погибают.

Закрываю глаза, и перед ними – лишь папа в гробу. Какой-то странный костюм, неестественно темный на фоне белоснежных подушек. Тело кажется ссохшимся, совсем маленьким. На лицо мне было невыносимо поднять взгляд, так что смотрела я все время на руки. Я так часто видела их за разными делами: игрой на скрипке, чисткой рыбы к ужину, вскапыванием пахучего жирного чернозема в саду за домом…

– Ее надо уничтожить. – Джесс одним рывком выхватывает меня из прошлого в настоящее, где существует лишь сокровище, прижатое к моей груди.

В этот момент я не испытываю к брату ничего, кроме ненависти. За папу. За покушение на мою скрипку. Образ тела, колеблемого красной водою, жжет меня изнутри, запечатлевается в подкорке. У меня уже дважды был шанс присоединиться к папе.

– Отдай, – увещевает Джесс. – Я все сделаю сам. – Подходит ближе и кладет ладони на инструмент. У меня так ослабели руки, что он без усилий вынимает его их них.

Но сразу, как только мои пальцы теряют контакт с холодной мокрой древесиной, горячее, невыносимое стремление вновь ощутить его прожигает меня насквозь.

– Пожалуйста, Джесс, умоляю. Мне без нее не жить. Я умру, умру, Джесс! – всхлипываю и вою. – Дай хотя бы сыграть напоследок, всего один разок. Всего один, о большем не прошу. Дай вызвать папин призрак, и ты тоже сможешь его увидеть. Он все разъяснит, все разложит по полочкам. А потом – делай с ней что пожелаешь. Топи, жги, разноси в щепки. Только дай сыграть в последний раз. Неужели ты не хочешь встретиться с папой? Извиниться перед ним.

Брат оборачивается. Каждая черточка его лица искажена страданием.

– Не обманешь? Обещаешь? Только один раз?

– Клянусь. Всем сердцем клянусь.

Даже не знаю, ложь это или нет. Джесс – тоже.

– Сию минуту, здесь?

Энергично мотаю головой. Если пустить скрипку в ход прямо сейчас, когда неизбывное, свежее горе так и гудит во мне, наполняя до краев, словно воды, в которых нашел смерть папа, можно перебудить всех духов в лесу до единого. Против такого и Черный Человек не устоял бы.

– Сегодня я слишком устала.

Вместе ковыляем через рощу. Руки Джесса крепко сжимают гриф.

– Скрипка пока останется у меня. До тех пор, пока ты не будешь готова исполнить ее лебединую песню. Я потерял его. Тебя я так не потеряю. Ни за что.

Кажется, мучительный наш поход не кончится никогда. Но в конце концов стена деревьев все же обрывается, и перед нами – знакомый двор перед трейлером. Арендованная машина припаркована рядом – ну да, я и забыла, ведь на ней мама привезла Джесса домой. У порога мой брат останавливается в нерешительности – будто боится увидеть ее во второй раз за день.

Я протискиваюсь мимо него и вхожу первой. Мама поднимает глаза и удивленно распахивает их при виде моей жалкой, промокшей насквозь и облепленной грязью фигуры.

– Мама… – зовет из-за моей спины брат, как-то весь съежившись. – Мама! Извини меня. Прости. Я должен был все рассказать раньше. Намного раньше. Но… – Голос его срывается.

Она быстро пересекает комнату и заключает его в горячие объятия. Такие, словно Джесс восстал из мертвых и надо держать его крепче, чтобы снова не сполз в мир теней.

– Прости. Прости. Прости, – скулит он ей в плечо.

Мама воркует, успокаивает его, укачивает, как малое дитя, ожидая, когда вытечет вся, без остатка, печаль – неудержимая, огромная, почти бескрайняя… Не отпускает, пока слезы и сопли не заливают ей всю блузу, а все тело не прекращает дрожать, будто промерзло до костей.

И только потом она чуть отступает назад и накрывает рукой щеку сына.

– Я тебя не виню, сынок. Может, ты и не лучшим образом повел себя, но молотка в руки не брал. Твоя совесть чиста.

Я порываюсь спросить, известно ли ей, что из-за Джесса погиб папа, но сразу по глазам вижу: известно. Она знает о Джессе все.

И прощает.

Как простила бы и меня, окажись я на его месте.

Только вот я на своем месте. Меня не было там, на озере.

С трудом поднимаюсь на ноги, бреду в ванную и захлопываю за собой дверь.

Глава 30

На следующее утро солнечный свет ярко освещает зеленые поля вдоль дороги, идущей от нашего трейлера: полевые цветы из-за колючего плетня, которым они огорожены, будто вспыхивают искрами. А небо – как сочная мякоть джорджийского персика, густо-оранжевая посередине и нежно-розовая по краям. Просто удивительно: как это природа умудряется оставаться такой равнодушно-прекрасной, когда в моей в жизни разворачиваюся ужасы.

Однако стоило мне только выйти в поле, я сразу натыкаюсь на нечто вполне соответствующее настрою, нечто темное, искривленное – совсем как тоска и злость, объявшие все мои внутренности. Ну, конечно же, – это мое дерево. Теперь все на своих местах. Раскуроченный молнией мертвый дуб – самый подходящий товарищ для девушки, чей отец кормит червей в могиле, а мрачные семейные тайны продолжают лезть и лезть из этой могилы наружу, словно мухи на мед. Для девушки, готовой убить собственного брата ради скрипки, которую он хочет у нее отнять. А что? Я, кажется, вполне в состоянии пойти и на такое. Всю ночь мне нашептывал об этом Черный Человек, раза два я даже порывалась встать, чтобы забрать инструмент немедленно, но удерживалась – оставалась лежать, чтобы не ослушаться папиных указаний с того света.

В общем, все мои чувства смятены и расползаются в разных направлениях, как тараканы. Где правда, где ложь – уже решительно непонятно. Из-за Джесса погиб папа. Если бы он не украл скрипку, отец все еще был бы с нами. Однако раз он умыкнул ее – по крайней мере отчасти ради меня, – выходит, тут есть доля и моей вины! В общем, все так или иначе запятнаны, причастны, замешаны в этом деле. И мама – потому что закрывала глаза, не желала ничего видеть и знать. И тетя Ина – поскольку хранила папины темные тайны даже после его ухода из жизни. А уж сам папа – виновней всех: дал такую волю своей скорби, что разорвалась завеса между мирами, открылась зияющая дыра, через которую призраки теперь шастают туда-сюда, как почтовые голуби, выпустил на волю Черного Человека, позволил ему третировать, преследовать и мучить нас. Он продолжал играть, проливать свою музыкальную магию, даже отдавая себе отчет в том, как это опасно для меня. Такое трудно простить.

Дойдя до дуба, замечаю: сегодня он все-таки не совсем похож на узел страданий, свившийся во мне. Наоборот, даже этот жалкий омертвелый ствол торжественно блестит на утреннем солнце. Усаживаюсь на траву и прислоняюсь спиной к его грубой шершавой коре. Здесь, в тиши полей, вдали от зова скрипки, папиным словам как-то легче верится. Он сказал: я сильная. Достаточно сильная, чтобы самой выбирать, кого любить. Надеюсь, так и есть. Ибо я не желаю закончить так же, как Джим и Фрэнк, – прикованной цепями к собственному горю, ненависти и смертельной обиде. Более того, не желаю жить, как папа – хоть он и был мне дороже всех на свете. Пожертвовать семьей, собственным здоровьем и самим существованием ради скрипичного волшебства? Нет, увольте. Мне нужно гораздо больше. Мне нужны любовь, красота и полноценная жизнь. Хочу каждый день с первыми лучами утра светиться, как светится сейчас даже вот это несчастное поверженное дерево. В общем, пусть будет больно, тяжко и страшно, но настало время расстаться с фантомами прошлого. Расстаться со скрипкой.

Изо всех сил стараясь не растерять решимости, встаю и иду домой, а там – прямо в комнату к Джессу. На мой стук он не отвечает – приходится сунуть голову в дверь.

– Чего? – бурчит парень из-под подушки скрипучим ото сна голосом. Всегда так спит, с детства – головой под подушкой. Никогда этого не понимала. Разве что… Может, он в детстве пытался заглушить таким образом папину «страшную» музыку, отсюда и привычка?

– Давай выползай из-под этой штуки, – командую я. – Нас ждут великие дела. Надо отправить на покой парочку привидений.

Над постелью возникает Джессово лицо. Сонные глаза наполняются страхом, но он храбро кивает.

– Ладно. Дай одеться только.

Сидя на тахте в ожидании брата, размышляю: не позвонить ли Седару? Или Саре с Орландно? Не созвать ли вообще весь ансамбль? Они примчатся в мгновение ока и, конечно, окажут существенную помощь… Но, пожалуй, все-таки этим нам с Джессом лучше заняться одним.

– Ну и куда мы? – вопрошает Джесс, взобравшись за руль Джимова грузовичка.

– На озеро?

Он некоторое время размышляет, потом качает головой.

– Отцу там делать нечего. Нет. Его не там надо искать.

– Ты уверен?

– Поехали к тете Ине. – Он врубает двигатель.

Скрипка лежит на сиденье рядом со мной, брат поминутно бросает на нее взгляд. Боится, наверное, что я схвачу ее и на ходу выскочу из машины. Что ж, врать не стану, такая мысль у меня мелькала. Но надо быть твердой: решила избавиться от источника всех бед после заключительного представления – значит, так и сделаю.

Выезжаем на узкую дорогу к тетиному дому. Джесс начинает выстукивать на рулевом ободке нервную дробь.

– Ты ни разу сюда не возвращался… – догадываюсь я.

– Не мог. Когда его здесь не стало, уже не мог.

А может, наоборот, потому что его здесь после смерти стало слишком много? В каждом закоулке, в каждой комнате – следы пребывания папы, в каждом предмете на каждой полке – сонмы воспоминаний. В само́м воздухе – неуловимые миазмы папиной скорби.

Впрочем, теперь мне известно, где находится подлинная цитадель его боли – на чердаке. Именно там все сошлось: смерть Брэнди, печаль отца, страхи и психотравмы тети Ины. Ну и со всеми вытекающими: маминой изменой, Джессовыми терзаниями, моей неизбывной потерей. Логично получится, если вся эта многолетняя ужасная история закончится, где началась. Пусть на этом чердаке прозвучат последние отчаянные звуки нашей скрипки.

Порезы у тети на лице уже почти зажили. А если она и удивилась, увидев Джесса у своих дверей с папиным инструментом в руках, то не подает виду. Просто отступает, пропуская нас вовнутрь, и ковыляет следом вверх по лестнице. Мы с братом без лишних слов отодвигаем шкаф, закрывающий ход на чердак. Тетка же замешкалась на пороге, одной рукою, будто от внезапной боли, схватившись за живот, а другой, заметно дрожащей, прикрывая рот.

Снова удивленно отмечаю: как же мала и узка эта дверь – словно лаз в укромный закуток, где от взрослых хранят свои секретики и играют в тайные игры дети. И в таком-то месте несчастную Брэнди оставили умирать…

– Ты готова? – спрашиваю тетю как можно нежнее и ласковей.

В ее глазах – немая мольба: не настаивай, не заставляй опять идти по этим ступеням в прошлое. Но ноги все-таки несут ее вперед, и она дает нам по фонарику.

Поднимаемся гуськом, друг за дружкой, Джесс – впереди. На чердаке, с тех пор как мы с Седаром посетили его, не изменилось ничего, кроме моего восприятия: теперь, когда я знаю всю историю, помещение кажется мрачнее, теснее и пугает сильнее. Тетя Ина зажигает несколько свечей, прихваченных с собою. Теперь электроприборы не нужны. Комнатку заполняет мягкий мерцающий свет.

Несколько минут просто молчим. Слушаем тишину, врастаем, нарушая ее лишь собственным прерывистым дыханием. Я прислушиваюсь, пытаясь уловить жужжание крыльев, но, судя по всему, здесь нет никого, кроме термитов, протачивающих свои бесконечные разветвленные ходы в толще гнилых уже бревен. Гнилой чердак с гнилым прошлым…

Вдруг тетя, точно возобновляя как ни в чем не бывало какую-то недавно прерванную беседу, начинает рассказывать:

– Известие о его кончине пришло на шестой год твоей жизни. Я это хорошо помню, поскольку в школе тебе как раз задали нарисовать семейное генеалогическое древо и ты все приставала с расспросами: кто мой дедушка, где он… Ну мы с чистой совестью и облегчением говорим: умер. Тебя это вполне удовлетворило.

Да, я тоже помню. Помню, как обнимал меня папа, как плакал тихонько мне в макушку той ночью, когда явился дух его отца, как прижимал к груди крепко-крепко, словно величайшее сокровище на земле. Он ужасно испугался – даже представить себе не могу, как можно так бояться собственного отца.

Глубоко вдыхаю. Скрипку – на изготовку.

– Сыграешь песню Брэнди? – просит тетя.

– Попробую.

Я прекрасно понимаю теперь, что за песня имеется в виду, – та сокровенная отцовская мелодия была плачем по погибшей сестре. Прикрываю глаза, заглядываю внутрь себя, стараюсь дотянуться до самых древних, далеких воспоминаний. И чарующая, необыкновенная мелодия выплывает оттуда мне навстречу.

Уже несколько мгновений спустя воздух вокруг начинает густеть, шевелиться, а знакомый, желанный холодок – щекотать кожу. Я почти приготовилась увидеть Брэнди – вечно юную и навечно искусанную осами, но передо мною возникает папа.

Точно такой, каким он мне запомнился: темные волосы, черные глаза, грустная, чуть кривая ухмылка.

– Дубравушка, – одними губами произносит призрак, не сводя глаз с меня – будто с величайшей драгоценности на свете.

– Папа. – Сердце мое сразу наполняется смесью боли и радости – смесью столь густой, что отделить в ней одно от другого почти невозможно.

– Привет, па… папа, – запинаясь, выдыхает Джесс. – Я… о господи. Прости меня. Я так виноват перед тобой.

Дух качает головой.

– Ты все сделал правильно, сынок. Ты всегда поступал правильно.

– Но ты погиб из-за меня!

– Нет. Я погиб по собственной вине. Я не смог отпустить прошлое. И не хочу, чтобы вы, вы оба, повторили мою ошибку. Вы должны освободиться от этого груза. – Он жестом обводит чердак.

– Уилл, – шелестит из своего угла тетя, и тут на губах у привидения впервые появляется настоящая – искренняя, добрая улыбка.

– Ина. Мне…

– Где Брэнди? – перебивает она его невысказанные излияния. – Я надеялась, ты приведешь ее с собой. – Боже, сколько в ее голосе тоски!

Папа опять качает головой.

– У Брэнди не было никаких причин оставаться в этом мире. Совесть ее чиста. Скончавшись, она сразу отлетела, как все невинные души.

– А как же тогда ночные кошмары? – не удержавшись, вклиниваюсь я. – Девочка на потолке, осы? И моей маленькой сестренке Хани они, по-моему, тоже снились!

– Это из-за моего отца, – поясняет призрак. – Неприятности начались только после его смерти. Она превратила этого человека в еще худший кошмар для всех нас, чем при жизни. В черную бездну отчаяния, ненависти, отвращения к себе и другим…

У меня перехватывает дыхание.

– В Черного Человека?! Это он?

Где-то в глубине души, на самом потаенном уровне я всегда догадывалась, только боялась себе признаться. Долгие годы меня преследовал, охотился за мной не кто иной, как дедушка, – в образе то Черного Человека, то аллигатора, то даже маленькой девочки на потолке! Чтобы вконец измучить нас, меня и маленькую сестренку, он не погнушался воспользоваться даже гибелью собственной дочери – а точнее, ее убийством. Это он лил мне в уши яд подозрений, будто брат убил папу.

Дух кивает.

– Я думал, после моей смерти старик оставит тебя в покое. Но, как назло, ты стала наигрывать «Двух сестер» в роще, он увидел, насколько ты на меня похожа, с какой страстью открываешь душу музыке, и понял: твои печаль и боль способны вновь придать сил ему самому. И потому привел тебя к скрипке.

У меня дрожат пальцы, заставляя струны под смычком пронзительно визжать. Это я, я привела сюда Черного Человека. Своей скорбью, своей тоской. Через меня он вернулся в этот мир.

– И что ему нужно? Убить меня?

– Детка, вероятно, он сам не знает. Наверное, просто цепляется за свою старую семью, находит удовольствие в наших мучениях – даже из-за гробовой доски. А может, просто та сущность, в которую он по своей же милости превратился, не способна ни на что иное, кроме как разрушать все доброе и светлое, до чего дотянется. Извращенных мотивов злого, темного сердца нельзя дознаться. Я не ведаю, чего он хочет, но он этого не получит. Мы не допустим.

– Папа… – всхлипываю я. Ужас вот-вот накроет меня с головой.

Достаточно страшно было думать, что Черный Человек жаждет моей смерти, но отчего-то истинные его мотивы теперь кажутся еще кошмарнее.

– Не впускай в сердце страх, Шейди Гроув, – вещает папа. – Мы здесь. Мы с тобой. Мы – твоя семья. Мы не отдадим тебя ему на растерзание. Мы поможем…

Глаза его сверкают, словно зарево, и разжигают внутри меня последние угольки мужества, отгоняют испуг и проклятое чувство вины. И дух это чувствует, видит, как мой взор загорается в ответ, и одобрительно кивает.

– Детка, наверное, будет с нас всех этой мелодии. Хватит на сегодня кручины. Сыграй-ка нам что-нибудь повеселее.

«Отделаться» от песни Брэнди стоит мне немалых трудов – та словно приросла к скрипке, созданной специально для этого мотива и не желающей оставлять своего призвания. Теперь понятно, почему Черный Человек так дразнил меня им – ведь это он и убил героиню, чем в свое время уже вверг в бездну отчаяния своего сына – моего папу. Приходится буквально отдирать смычок от струн, обрывать мелодию на полуноте, погрузив чердак во внезапное безмолвие. Однако я понимаю: нельзя дать ему затянуться, – и, недолго думая, принимаюсь за «Я улечу». Странный выбор для такой не особенно религиозной семьи, как наша, но во всяком случае, здесь есть и радость, и надежда, а что сейчас еще нужно?

С минуту папа улыбается грустно-грустно, но затем запевает – запевает во весь голос. Тот самый медово-вкрадчивый перекатистый голос, что так мне памятен. Потом к нему присоединяется тетя Ина – слегка не попадая в тональность, но кому какое дело! Кошусь на Джесса – подтягивает и он, или просто артикулирует губами.

И чердак – эта камера пыток, стыда и боли, этот склеп, стоявший опечатанным долгие годы, словно озаряется нашей песней, нашими голосами и нашим упованием.

Я улечу,

И когда я умру, аллилуйя,

Я улечу[84].

Всем людям, наверное, этого хочется – в один прекрасный день взять и улететь из этой юдоли скорбей. Большинству это удается только после смерти, после освобождения от цепей плоти, приковывающих их ко всему земному. Но в песне «Я улечу», мне кажется, надежда и мечта более глубокая и ясная – на то, что от теней и печалей можно избавиться еще на этом свете.

Можно улететь к высям Жизни, а не упокоения.

И сама жизнь есть не только медленное нисхождение в могилу.

Мы можем улететь. Мы умеем летать.

Я думаю о Седаре, Орландо, Саре, маме и Хани. О Джессе и тете Ине, поющих со мною бок о бок. О самых любимых моих людях. О единственных, кто у меня остался.

И они придают мне сил: когда я чувствую, как сюда, к нам на чердак, вползает Черный Человек – с душою черной и гудящей тревогами, как улей осами, с мыслями, полными тлена и гнили, как старые доски этого дома, – во мне больше нет страха. Ведь он тоже, наверное, вынужден виться здесь против собственной воли и понимает, ощущает, как темные его чары, власть его злой воли слабеют. Но он здесь – лишь потому, что мы здесь, потому что папа и тетя Ина долгие годы просто… не отпускали его, позволяли оставаться поблизости и отравлять своим ядом нас с Джессом.

Все певцы умолкают, но я продолжаю играть, твердой рукой водить смычком по струнам.

Недостаток страха в каждом из нас явно злит Черного Человека. Помещение наполняется шумом дождя, вспышками молнии и раскатами грома прямо под потолком. Голос потустороннего монстра вихрем завивается вокруг нас, словно зимний ветер в соснах, глубокий, леденящий:

– Ты лжец, Уильям, ты всегда был лжецом и лицемером. Давай расскажи своим детям, как это случилось на самом деле. Что ты сделал. И на кого свалил вину. Я знаю наперечет все мысли в твоей голове, каждую тайну твоего сердца. Ты всех их доверил скрипке, а она скормила мне. Я знаю, кто ты есть. Это ты должен был гнить в тюрьме, а не я.

И тут ползучий липкий страх все же охватывает меня, словно сотни ос перебирают ножками по коже. Что такое он говорит? Неужели папа как-то причастен к смерти Брэнди?

Да нет, не может быть. Разумеется, нет! Черный Человек обманывает, манипулирует нами, нельзя доверять ни единому его слову.

– Разве не об этом поется в твоей песенке? – ухает чудище и вдруг срывается на насмешливый фальцет, жалкий, испуганный, детский: – Прости, я виноват, прости!

Внезапно ловлю себя на мысли, что играю уже не «Я улечу», а снова – папин погребальный плач по Брэнди. Мелодия льется из скрипки, и по мере того, как она крепнет, звучит все уверенней, усиливаются также ливень и ветер, а молнии, словно снаряды, разрываются то справа, то слева в двух шагах. И вот мы уже не на чердаке, а где-то совсем в другом месте, в пространстве воспоминаний, что ли? Или внутри песни, только не знаю, какой именно. В общем, как во сне.

Начинается все с крика, долгого, прямо-таки бесконечного, оглушительного крика, душераздирающего, невыносимого. Он пронзает меня насквозь, прожигает до костей. Крик этот и «запустил» когда-то страшную эпоху в истории нашей семьи.

Затем вижу распростертое на столе тело маленькой девочки, сплошь покрытое осиными укусами. От былой красоты остались только длинные светлые волосы – остальное изуродовано. Бледную, словно водянкой раздутую, жалкую фигурку накрывает собой безутешная мать. Рядом стоит маленький Уильям, на лице его застыло жесткое выражение, а в груди, невидимая, уже поднимается черная, горемычная, безжалостная ненависть – к себе и к отцу. Тонкие руки, сжатые в кулачки, опущены по швам.

Прости, я виноват, прости, – завывает скрипка. Все это время она стенала об этом – без слов, но совершенно отчетливо. И как я только не разобрала? Я виноват.

Там, на чердаке, частью еще доступном моему зрению, у папы сжимаются челюсти. Вид у него – совсем как у Джесса, когда я спросила его, чем он заслужил тюремное наказание, – сердитый и пристыженный одновременно.

– Так это ты взял печенье. Ты, а не Брэнди, – восклицает тетя Ина, но в голосе ее нет осуждения – только удивление и сожаление.

Он кивает и с трудом заставляет себя вновь заговорить:

– Она побоялась брать его в одиночку. И я… я не думал, что кто-то заметит. Просто хотел ей помочь. Порадовать. А вместо этого послал на смерть. Надо было сказать… признаться… остановить его. – Папин голос срывается на фальцет и резонирует в моей голове.

Все эти годы он винил себя в гибели Брэнди. Все эти годы нес тяжкую, непосильную ношу. Бремя стыда. Даже представить страшно, каково это.

А Черный Человек мгновенно смекает, что мы теряем к нему интерес, переносим все внимание на папу, сочувствуем ему, вместо того чтобы проклинать. И монстр меняет тактику, увлекая нас все глубже в прошлое. Память переносится из дома в поле, где молния раскалывает могучий дуб. Уильям опрометью бежит прямо к нему, и его тяга, его… сопричастность опустошительной, разрушительной стихии так велика, что все мы отсюда, из комнаты, ясно ощущаем ее. Дерево разгорается ярким пламенем, почти плавится на глазах, и мальчик сознает: точно такой же силы ярость, невыносимая, всепоглощающая, сжигает его изнутри.

На землю падает огромная ветка – одна из немногих уцелевших, не изуродованных огнем частей погибающего организма. Уильям подхватывает ее и прижимает к груди, обжигает ею кожу, наслаждается болью. Мальчик клянется, что не струсит, заплатит за все и отца заставит заплатить тоже; если того посадят, то, когда он выйдет, сын не пожалеет его, сожжет заживо подобно тому, как природа сожгла этот дуб. А до тех пор станет повсюду носить с собою пылающие угли – в своем сердце и в сердце вот этой заветной деревяшки.

Скрипка раскаляется так, словно я играю не на ней, а на той самой горящей ветке, из которой она сделана. Непосредственно на адской ненависти, сообщившей ей магическое вдохновение и превратившей в волшебный инструмент. Тетя Ина говорила, что папа сотворил ее из скорби, но, боюсь, главными компонентами тут стали злое неистовство и стыд, великий стыд. Скрипка эта есть физическое воплощение муки, тоски, отвращения и страха. Слепок с папиного сердца.

Однако я все эти годы наблюдала за погибшим деревом и видела, что оно прекрасно! Следовательно, нечто прекрасное должно было передаться и инструменту.

– Папа, нет, ты не должен упрекать себя! – перекрикиваю музыку и бурю. – Отпусти от себя трагедию, оставь ее в прошлом! За все в ответе только твой отец.

Слезы, хлынув потоком, заливают призрачные щеки.

Я подаюсь всем телом к нему.

– Тебе корить себя за смерть Брэнди – все равно что Джессу упрекать себя в твоей. Ты ведь не винишь его? Тогда почему терзаешь себя из-за судьбы Брэнди? Твоя сестренка до последнего часа не сомневалась, что ты ее любишь, точно так же, как я твердо знаю, что меня любит Джесс.

Мне удается даже четко засечь момент, когда мои слова достигают цели. Волна облегчения омывает папино лицо. Дух падает на четвереньки, вся вина и боль как бы разом отлетают, покидают его.

И мы снова переносимся из ненастья в поле на тихий чердак. Грозные колдовские чары Черного Человека почти развеялись. Это был его последний козырь, и он – бит.

Чудно́. Раньше я думала, что если когда-нибудь решусь выступить против Чудища, если найду в себе такую силу и смелость, то шанс победить, разорвать его на клубы мрака, стереть в пыль и развеять по ветру мне даст только музыка. Воображение рисовало картины эпической битвы, формально бескровной, но не менее жестокой, чем на настоящей войне.

А оказалось – этим Черного Человека не возьмешь.

Теперь ясно: уничтожить его можно, лишь… отпустив.

Теперь, когда я вернула себе полную власть над скрипкой, можно снова перейти к «Я улечу».

Лица папы и тети Ины в мерцающем пламени свечей смягчаются, освобождаются от следов ужаса и ненависти, смертной любви и тоски.

Теперь мне открылось все. Я точно знаю, что надо делать. Курсы усмирения Черных Людей мною окончены.

– Произнесите его имя. Вслух, – призываю я своих самых родных людей, живую и мертвого. – Пусть предстанет в истинном обличье.

Нам остается только превратить его на минуту-другую в обыкновенного человека – точнее, в обыкновенное привидение, чтобы полностью очиститься от страхов, питавших чудовищное воплощение.

Больше я тут рассчитывала на папу, но, к удивлению, на мой призыв откликается дрожащий голос тети:

– Джордж. Джордж Стивен Кроуфорд. Так его звали все. Ну а мы – папой.

Черный Человек, разросшись к тому моменту до слишком больших для такого тесного помещения размеров, перестает копошиться. Замирает.

Тогда тетка заговаривает непосредственно с ним:

– Из-за тебя погибла моя любимая, незабвенная сестричка. Ты был нам отцом-мучителем.

– Но при этом – всего лишь обычным человеком, – подхватывает папа. – Жалким, мрачным и унылым. Тебе нет места в нашей семье. Ты лишился права называть ее своей.

Контуры фигуры Черного Человека как будто становятся четче, яснее под градом открытых обвинений со стороны дочери и сына. Еще минута – и я узнаю́ его. Это он – призрак, носивший при жизни одну со мною фамилию. В моих жилах течет его кровь…

Джордж устремляет взгляд на папу.

– Ты явился дать мне прощение? – В его насмешливом голосе слышна характерная хрипотца курильщика.

– Твоим поступкам нет оправдания и прощения, – отзывается папа. – Но и горячая ненависть с нашей стороны – слишком большая для тебя роскошь. Мы отпускаем тебя. Хоть на небеса, хоть в преисподнюю, хоть в свет, хоть во тьму – мне все равно. Ступай куда сможешь. Отныне ты не будешь мучить и преследовать живых.

Джордж оборачивается к дочери.

– И ты тоже отпускаешь, Ина? После всего, что я у тебя отнял?

Такого взгляда я никогда не видела у тети Ины раньше. Глаза ее горят кровожадным, убийственным огнем. Ей словно хочется сомкнуть руки на его шее и душить, душить… Но невозможно – он мертв, он за гранью ее досягаемости.

– Не так много отнял, как думаешь, – глухо, но храбро и решительно возражает она. – Но и того тебе не удержать. Я отмою, очищу от тебя этот дом. Клянусь: сотру всякую память о тебе с лица земли. Надеюсь, ты обратишься в ничто, в дуновение ветра, взметнешься потоком воздуха и сгоришь на солнце. И не будет тебе места в загробных мирах ни вверху, ни внизу, одна лишь пустота, небытие. Даже хуже небытия. – Тетя сплетает руки на груди. – Потешать твой призрак – больше не мое дело.

Вся темень давно уже сошла с Джорджа. Отлетели осы. Оставшееся имеет жалкий вид. Печальный, опустошенный, изможденный старик, едва ли тянущий на звание человека. Теперь он смотрит только на меня.

– Я никогда не хотел быть чудовищем.

В самой середине его души угнездилось адское изнеможение, неизбывная усталость от себя, застарелых скорбей, мира, где ему приходится против воли странствовать. Я отчетливо вижу это.

– Тогда не будь им. Ты причинил людям очень много горя. Попытайся хоть что-то исправить. А теперь иди. Отправляйся на покой, если, конечно, где-нибудь есть покой таким, как ты.

Джордж молча кивает. Весь боевой запал Черного Человека улетучился. И неудивительно: в сущности, собственной силой он никогда не обладал, а черпал ее день за днем лишь из нашего страха, нашей ненависти, нашей бездонной скорби. Теперь же ее даже на прощальную речь не хватит. Монстр исчезает. Как будто свеча потухла.

Из глаз тети Ины текут слезы, рыдания рвутся из ее груди, как будто раньше на ней лежал тяжелый груз, а теперь она может выплеснуть из себя все накопленное за тридцать лет. Папа наклоняет голову, смотрит торжественно-печально. До конца ли он себя простил, избыл ли чувство вины? Способен ли вообще человек, энергией чистого горя превративший обыкновенную скрипку в магнит для духов, залечить свою старейшую, глубочайшую рану?

От «Я улечу» без остановки перехожу к другой песне – к той, что дала мне имя, а его, надеюсь, заставит сейчас улыбнуться. Пусть споет ее для меня в последний раз.

И папа не подводит. Глаза его загораются – точно так, как встарь, и из призрачной груди вырывается голос, самый прекрасный из всех, когда-либо звучавших в этот мире, – по крайней мере, для меня. Этот голос по утрам будил солнышко, а ночью заставлял сиять луну. Он окрашивал собой каждый день моего счастливого детства и вызывал любовь ко всему огромному миру.

Четыре года назад он стих, но навсегда ему суждено умокнуть лишь сейчас. Больше он не вернется на землю.

И я впитываю в себя папин голос, и радость, и любовь, которые вложены в каждый слог чудесной песни. Но вот она завершается, и мне тоже пора опустить смычок. Темная магия скрипки избыта почти до конца. Но что-то мне подсказывает: дух не исчезнет просто так, с последней нотой. В его распоряжении останется еще несколько минут.

Беру папу за обе руки – они холодны, как у всякого призрака, но в остальном – такие же, как прежде. Слезы льются из его глаз, но это не слезы печали. Это слезы гордости и нежности.

Я перевожу взгляд на брата, любящего меня так же сильно, как отец, а может, и больше. Нельзя же оставить его навечно в неведении, в сомнениях, в раздумьях – прощен он или нет?

– Подойди, – говорю. – Попрощаемся с папой.

Джесс присоединяется к нам, и отец заключает нас в объятия – как в детстве, когда мы были маленькими и помещались в них лучше. Тесно-тесно прижимает к груди, а сам смотрит через весь чердак на тетю Инну.

– Пока, сестренка.

– Пока, Уилл. Я люблю тебя, – отвечает она голосом хриплым и нежным одновременно.

Потом папа слегка отстраняется от нас, чтобы вглядеться в наши лица, и у меня такое ощущение, словно не было этих четырех лет, словно он не умирал, я не вырастала большой, словно Джесса не сажали, а мне не приходилось копаться в темных семейных секретах и сражаться с чудовищем, порожденным ими. Я снова малышка у папы на ручках. И все хорошо.

Мне столько всего хотелось бы еще ему сказать. Задать столько вопросов. Но поздно – он уже ускользает, уплывает в иные края, освободившись наконец от гнета и груза прошлого. Он свободен.

– Мы тебя любим, – говорю. Пусть уйдет с сердцем легким и наполненным светом. – Ты дал нам все в этом мире.

– Я люблю вас, дети, – успевает сказать папа. – Я с вами навсегда.

Теперь мне остается лишь произнести те самые слова, которым он научил меня, когда мне было шесть:

– Возвращайся к себе и покойся с миром.

И от себя добавить:

– До встречи во снах.

Эпилог

– Выступает группа «Ветер в соснах», встречайте! – рокочет ведущий, и публика разражается шумными приветствиями, обычными в среде любителей блюграсса. Седар, светя во все стороны обезоруживающей улыбкой звезды родео, выводит нас на сцену: раскрасневшаяся Сара идет сразу за ним, потом Кеннет, Роуз, Орландо и, наконец, мы с Джессом.

Джесс у нас нынче вторая скрипка, играет на моем старом, купленном когда-то в ломбарде инструменте. Папин, прежде призывавший духов, теперь сделался самым обычным. Одержимость из него исчезла, волшебство умолкло. Чтобы брату было спокойнее, я все равно предлагала сжечь эту скрипку, но он сам сказал: не надо. Пусть радует живых. И еще выразил надежду, что я сумею «переплавить» темное прошлое нашей семьи во что-нибудь прекрасное. А под конец, пару недель назад, и вовсе всех удивил: попросился в группу.

Название выбирали долго и мучительно, целую вечность. Кеннет сперва предлагал «Говорящих с призраками», но получил за такую идею только подзатыльник от Седара. Орландо склонялся к экзотическому «Длиннокрылому лету», в честь официального символа Флориды бабочки Heliconius charithonia, или длиннокрылой зебры. Все согласились, что это звучит привлекательно, кроме Роуз, ей показалось – претенциозно и глупо.

Собственно, она отметала все варианты один за другим, и мы уже почти решились исключить ее из списка голосующих. Но однажды – репетировали в роще, прямо среди деревьев, под шепот привидений, на роскошном золотом ковре из опавших сосновых иголок – и Сару осенило:

– Эй, а знаете что? – вдруг ни с того ни с сего спросила она.

Все разом бросили настраивать инструменты и повернулись к ней. Лицо ее медленно расплылось в улыбке, ямочки на щеках заиграли.

– «Ветер в соснах»! – А глаза прямо сверкают. – Так и назовемся. Все, решено! Лучше не придумаем.

Роуз рассмеялась:

– Ну вот, первое предложение, которое хотя бы в ступор не вгоняет. Я – за, – и поцеловала Сару в щеку, прямо над пресловутой ямочкой, разбивающей людские сердца.

В прошлом месяце они «официально» начали встречаться – наконец-то набрались храбрости снова попробовать после первой, неудачной попытки трехлетней давности. Сарина вечная сдержанность и закрытость нисколько не мешает Роуз – ее собственной открытости, откровенности и прямоты с лихвой хватает на двоих, только ноги уноси. Сара, однако, их не унесла, поскольку влюбилась.

– «Ветер в соснах». Лучше не придумаем, – эхом отозвался с улыбкой Седар.

Ну и все остальные тоже согласились, так что теперь, несколько месяцев спустя, мы впервые выходим на большую сцену, участвуем в настоящем концерте по случаю местной ярмарки. Потом у Седара тут еще дела – он демонстрирует то ли призовую корову с семейной фермы, то ли еще кого-то в этом роде, но это все потом, а пока он с нами, во всей красе: ковбойская шляпа, мандолина, ранглеры.

Лично мне название «Ветер в соснах» ужасно нравится – оно напоминает мне о любимой роще и о том, что я отделалась от ложного стыда. Преодолела его и теперь без опаски впускаю людей в свою жизнь со всеми ее семейными секретами, привидениями, жалким трейлером и прочим. Если те несколько недель погони за духами меня чему-то и научили, то тому, что именно ложный стыд делает любые тайны опасными, а нас самих ведет прямой дорогой во тьму.

– Короче, всем привет, чертовски приятно сыграть для вас сегодня, и все такое, – нарочно утрируя «сельский» акцент и старательно растягивая слова, кричит в микрофон Седар. – Начнем с самой доброй, знакомой всем поклонников блюграсса – «Дубравушки», «Шейди Гроув». И знаете, какое совпадение? Так же зовут нашу крошку-красотку-скрипачку, прошу любить и жаловать! – Он улыбается мне, и теперь уже над его головой, как когда-то над моей, словно вспыхивают десятки мультяшных красных сердечек – как тогда, в первый раз, и я невольно отвечаю такой же улыбкой. И для всей группы хорошо получилось – мы еще ни единой ноты не сыграли, а зрители уже топают и свистят от восторга. Публике такое нравится.

Однако пора начинать. Скольжу взглядом по людскому морю там, внизу, в поисках родных и знакомых: первыми замечаю родителей Орландо. Рядом с ними по бокам – Сарин отец и мать Седара. Мама, тетя Ина и Хани – в третьем ряду, причем малышка у мамы на коленях подпевает вовсю, не сводя глазенок с меня. А сбоку от моих – пустое сиденье, и хотя я знаю: он упокоился навсегда, – я воображаю там папу, плачущего от гордости за дочь. И его медово-перекатистый голос как бы смешивается с нашими сейчас…

Папин уход пробил в моем мире огромную брешь, которая не затянется никогда, даже через много-много лет. Но мало-помалу воспоминания о нем начинают дарить мне скорее утешение, чем боль. Совсем как музыка, к которой он меня пристрастил.

В блюграссе тексты почти всех песен – о смерти, утратах и безответной любви, а вот мелодия – если шум, производимый нашими скрипками и банджо, заслуживает такого наименования, – выходит у нас радостной. Наши мертвые навсегда остаются с нами, даже после того, как их духи отлетают в горние выси, но музыку создает именно жизнь, струящаяся по нашим венам.

Сам блюграсс – быстрый, яркий, звенящий – рождается из озорной ямочки на Сариной щеке и лукавой улыбки Седара, из хриплой чепухи, которую вечно несет Кеннет, из матросской ругани Роуз. Из восторга и удивления, с какими Орландо разглядывает севшую ему на ладонь бабочку – легкую, прекрасную и нежную, как сон. Сегодня он рождается и из радости, охватывающей меня при виде золотых волос сестренки, вьющихся на флоридском ветру, ее голубых глаз, ярких, как сентябрьское небо. Перед ней простирается целая жизнь…

Блюграсс полон привидений, но мы любим в нем жизнь.

Благодарности

Чтобы выпустить книгу на современный, загруженный, переполненный рынок, требуется волшебная комбинация таланта, упорного труда и удачи, причем во многом все это сводится к сотрудничеству с «правильными» людьми в «правильное» время. Мне повезло – я нашла таких людей, без которых «Песнь призрачной рощи» так и осталась бы одиноким текстовым файлом на моем компьютере.

Моя первая благодарность – литературному агенту Лорен Спиллер и редактору Элис Джерман. Обе они сыграли важнейшую роль в приведении этого романа к конечному «знаменателю». Ты, Лорен, – настоящий чемпион, непобедимый в своем виде спорта, и для меня великая честь играть с тобой за одну команду. Твои каллиграфические придирки на полях чуть не доконали меня, но роман от этого засиял самыми яркими красками. А твои, Элис, энтузиазм и трепетное отношение к «Песни» с лихвой компенсируют все трудности последних этапов ее подготовки. Также спасибо Клэр Вон, Меган Генделл, Александре Ракачки и всем остальным сотрудникам как издательства HarperTeen, так и литагентства Triada US.

Возможно, самые высокие горы ради этой книги своротила Лиза Амовитц – мой ментор в программе Pitch Wars[85], это она выпотрошила до основания изначальную рукопись и превратила ее в вещь гораздо более сильную. Спасибо, Лиза, за веру в мои писательские возможности и дорожку, протоптанную тобою к публикации «Песни призрачной рощи», – тебе, а всем моим соученикам по курсу 2017 года в Pitch Wars – за отличные советы и дух подлинного товарищества.

На долгом пути к выходу книги в свет множество ярких и талантливых людей с большими сердцами поддерживали, вдохновляли меня, помогали мне и делились со мной блестящими прозрениями. Среди них хочется в первую очередь выделить нескольких преподавателей, буквально изменивших мою жизнь, настоящих наставников и друзей: Рикки и Анну Коттон, а также доктора Сэнди Хатчинс, поверившую в мои литературные способности раньше, чем в них поверила я.

Рукопись «Песни» прочли и поделились со мной впечатлениями множество моих друзей, родных и коллег по перу. Спасибо вам, Лори Селлерс, Кара Сан-Хоакин, Кайла Кинан, Кит Роузвотер, Венди Херд, Мелинда Уотерс, Кэти Ожеховски, Джейн Бизли, Энн Алеш, Чандрика Ачар, Эм Шотвелл, Ханна Уиттен, Элисон Циглер и Кэндис Коннер, и отдельное спасибо – собратьям по ремеслу из Нэшвилла Логан Мэлоун и Анне Уэст, пунктуально заботившимся о том, чтобы я хоть раз в неделю из-за письменного стола выползала. Особая благодарность – Робу Джексону, помогшему мне выискать чудесную малоизвестную балладу из цикла об убийствах, необходимую для важной сцены в романе. Вообще, если браться перечислять всех, кому я обязана, даже сотни страниц не хватит. Если вы – один из великодушных людей, потративших на меня свое время и усилия, просто примите мою благодарность.

В самой же глубокой степени она полагается моему супругу Джону, который не только проявляет ангельское терпение, неизменно проговаривая со мной мельчайшие детали сюжета, но и следит за тем, чтобы не истек срок моей медицинской страховки, например… Короче, спасибо за поддержку, вдохновение и «жизненное пространство», позволяющие мне зарабатывать писательством. Я люблю тебя.

И, наконец, моя благодарность – родителям. Ты, папа, всегда мною гордился и, надеюсь, гордился бы и этой книгой, если бы с того света прочел ее. А твой, мама, личный пример внутренней силы и настойчивости как раз превратил меня в человека, которым можно гордиться. Спасибо за жизнь и за любовь.

Примечания

1

От англ. Bluegrass – «мятлик». Жанр музыки кантри с элементами джаза и блюза.

2

Конкурс в особом формате, где каждый из присутствующих в зале может выйти на сцену и принять участие со своей композицией.

3

Wagon Wheel – популярная песня Боба Дилана и Кетча Секора.

4

The Twa Sisters – англо-шотландская народная баллада. Известна с XVII века.

5

Перевод С. Маршака.

6

Американская певица, автор и исполнитель собственных композиций в стиле кантри, фолк и блюграсс.

7

Кубинский музыкальный стиль.

8

Птица из семейства совиных, повсеместно распространена в Северной и Южной Америке.

9

Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей – частное предприятие, занимающееся организацией автомобильных гонок.

10

Waffle House – крупная американская сеть ресторанов быстрого питания.

11

Испанский мох, или тилландсия уснеевидная, – растение без корней, цепляется за кору деревьев нитевидными стеблями. Распространено в Северной и Южной Америке.

12

Пуэрария дольчатая – вид растений семейства бобовых, известная тем, что образует непроходимые джунгли и причудливые фигуры на любых старых каркасах – деревьев, строений и т. д. Родом из Восточной Азии, акклиматизирована в том числе и в Америке.

13

Бобовая культура, популярный ингредиент рождественских блюд на юге США.

14

Род растений семейства вьюнковых, распространен в Северной и Южной Америке. Известен красивыми цветами и психоактивными свойствами, которые использовались еще ацтеками.

15

Пер. С. Маршака.

16

Вид крупных сухопутных черепах, распространен на юго-востоке США. Роет норы до 14 м глубиной.

17

Композиция Гиллиан Уэлч.

18

Поджанр музыки кантри, рассчитанный на широкого «потребителя».

19

Особая манера горлового пения без слов, с чередованием грудных и фальцетных звуков, родом из Тироля, активно используется в распевах кантри.

20

Mi abuelo – мой дедушка (исп.).

21

Новейший поджанр музыки кантри, появился уже в XXI веке под влиянием хип-хопа и тяжелого рока. В основном посвящен девушкам, алкоголю и вечеринкам.

22

Одна из старейших американскихрадиопередач в формате концерта звезд кантри, ведется с 1925 года.

23

Можно перевести как «Тенистая роща» – американская народная (автор текста и музыки неизвестен) песня, сложена в Аппалачских горах. Известна с начала ХХ века.

24

В переводе М. Иванова.

25

Американский гитарист и бард, исполнитель блюграсса (1923–2012).

26

A Boy Named Sue – песня американского детского писателя Шела Силверстина. Впервые исполнена в 1969 г. крупнейшим певцом кантри Джонни Кэшем (1932–2003).

27

Американский термин, подразумевающий представителей основного населения США низкого материального достатка и образовательного уровня. Нечто вроде «отбросов», «нищебродов» и тому подобное.

28

Сильнодействующее обезболивающее на основе опия, способно вызывать эйфорию. Длительный прием чреват привыканием.

29

Taco Bell – американская сеть забегаловок быстрого питания. Специализируется на техасско-мексиканской кухне.

30

PBS – американская некоммерческая служба телевещания.

31

Джинсы известной фирмы Wrangler.

32

Отопления, вентиляции и кондиционирования.

33

Позднепротестантская ветвь христианства, возникшая в начале ХХ века в США.

34

Аббревиатура от «осмотра места преступления», полицейский термин. Англ. CSI – crime scene investigation.

35

Go Rest High On That Mountain – песня 1995 года американского певца кантри Винса Гилла.

36

«Так обрети же покой на вершине этой горы, / Сынок, твоя работа на земле выполнена». Пер. интернет-пользователя Dan_UndeaD.

37

Имеется в виду Гражданская война между Севером и Югом США (1861–1865).

38

«Связывание бычка» (англ. calf-roping) – один из основных видов состязаний на родео, в ходе которого ковбой верхом на лошади должен заарканить бычка с помощью лассо, спешиться, свалить бычка и связать ему вместе три ноги.

39

Род больших водных травоядных млекопитающих. Американские ламантины обитают в тропической зоне Вест-Индии от Флориды до Бразилии.

40

Американский музыкант (род. в 1954 г.), мастер кантри и блюграсса, композитор, играет в основном на мандолине.

41

Американская компания C.F. Martin & Company специализируется на производстве гитар с 1833 г.

42

Roll in My Sweet Baby’s Arms – американская народная песня в стиле кантри и блюграсс. С 1931 года до наших дней неоднократно исполнялась разными известными музыкантами этих направлений.

43

Американский композитор и скрипач (1903–1992), известный как «дедушка музыки кантри».

44

Одна из композиций Дока Уотсона.

45

Совместная или индивидуальная музыкальная импровизация на заданную тему.

46

Жанр американской музыки, предшественник джаза.

47

Salty Dog – песня с одноименного альбома британской рок-группы Procol Harum (1969).

48

В колонию для несовершеннолетних.

49

Американская народная песни, авторство которой приписывается проповеднику-пятидесятнику Клоду Эли (1922–1978). Наиболее известна в исполнении Джонни Кэша (1932–2003).

50

Перевод М. Иванова.

51

Spotify – интернет-сервис потокового аудио (музыка, звуковые книги, передачи), которое можно слушать, не скачивая на свои устройства.

52

Pastelitos (исп.) – традиционные для Мексики и стран Карибского бассейна сладкие печеные коржи. Abuela – бабушка.

53

Растение семейства миртовых из Центральной и Южной Америки со съедобными плодами.

54

Осы вида Vespula maculifrons распространены по всей восточной части Северной Америки. Местное население называет их Eastern yellowjacket – «восточная желтая куртка». Русское название отсутствует.

55

Abuelo, tios (исп.) – дедушка, дяди.

56

Американский мандолинист и гитарист, «отец блюграсса» (1911–1996).

57

I’ll Fly Away – евангелический гимн (госпел) американского композитора Альберта Брамли. Написан в 1929 г. Записывался в разных музыкальных жанрах, в том числе блюграссе, чаще, чем любая другая композиция в истории США.

58

To throw some tattlers – на жаргоне исполнителей блюграсса означает: играть вступительное соло на струнном инструменте особым, т. н. «шаркающим» перебором.

59

Bury Me beneath the Willow – американская народная баллада, впервые упомянута в сборнике 1909 г.

60

Here to Get My Baby Out of Jail – композиция американского кантри-дуэта братьев Эверли, пик известности которого пришелся на рубеж 1950—1960-х гг.

61

Dungeons and Dragons (D&D) – американская настольная игра в жанре фэнтези (1974 г. выпуска).

62

LARP – особый жанр литературной реконструкции, схожий с театральным представлением, но отличный от него отсутствием заданного сюжета.

63

Space cowboys – персонажи из фантастического мира будущего американского кино и комиксов, в частности – культового телесериала «Светлячок» (Serenity, премьера 2002 г.). Малкольм Рейнольдс – персонаж этого сериала, капитан космического корабля «Светлячок».

64

Главный персонаж популярного американского телесериала (2004–2019) о девочке-подростке, помогающей в расследованиях своему отцу, частному сыщику.

65

You Are My Sunshine – песня (1939 г.) в стиле кантри. Официально приписывается композитору и пианисту, бывшему губернатору штата Луизиана Джимми Дейвису (1899–2000).

66

Перевод М. Иванова.

67

Американский автор-исполнитель музыки кантри (род. 1979 г.).

68

Jack Daniel’s – самая популярная марка виски в США.

69

Omie Wise – американская народная песня о жертве убийства, совершенного в начале XIX века, впервые записана в Атланте в 1927 г.

70

Во многих ответвлениях христианства, в том числе на юге США, принято на Вербное воскресенье, в основной традиции именуемое Пальмовым, сплетать и воздвигать у домов и храмов кресты из пальмовых листьев и ветвей (англ. Palm Sunday Crosses).

71

Персонаж баллады Omie Wise, убийца главной героини.

72

Anna Lee – композиция в жанре блюграсса американской вокалистки и композитора Лорелин Доссетт.

73

Приверженцы баптизма отвергают крещение детей и придерживаются догмата осознанного «рождения свыше» взрослых людей, то есть приобщения их к христианству в сознательном возрасте.

74

Вид крупных ночных бабочек, распространен на юге Северной Америки.

75

Песня американского композитора Джозефа Филбрика Уэбстера (1860), наиболее известна в исполеннии группы «Семья Картеров» (Carter Family) – звезд жанра кантри (1928).

76

Buena Vista Social Club – музыкальный проект, созданный по инициативе американского композитора Рая Кудера, своего рода сборная солянка из кубинских эстрадных номеров старой школы 1950-х. Основан в 1997 г.

77

Прием музыкального исполнения, многократное быстрое повторение одного звука.

78

Корневое пиво, или рутбир (root beer), – популярный в Америке газированный (алкогольный или безалкогольный) газированный напиток из коры дерева сассафрас.

79

То есть в джинсах фирмы Levi Strauss & Co. – модных и дорогих. Согласно рекламной установке и установившемуся общественному мнению, такие любят носить люди, многого добившиеся в жизни сами, выбившиеся из низов и достигшие успеха.

80

Старинная англо-шотландская шуточная баллада, впервые записана в XVI веке. В разное время исполнялась Элвисом Пресли, Бобом Диланом, звучала в одной из серий мультсериала «Том и Джерри» и т. д.

81

Американский товарный знак сухого завтрака в виде хлопьев из пшеничных отрубей с изюмом.

82

Cheeros – американский товарный знак сухих завтраков из цельной овсяной муки и пшеничного крахмала.

83

Гагат (исп. Azabache) – разновидность каменного угля, поделочный камень, известный также как черный янтарь и черная яшма. Распространен на Кубе.

84

Перевод М. Иванова.

85

Американская обучающая программа для начинающих авторов и редакторов, помогающая им наилучшим образом представить, отшлифовать и продать на рынке свои художественные произведения.

Content

Эрика Уотерс
Песнь призрачного леса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Благодарности

Примечания