Виктория Финли

Цвет. Захватывающее путешествие по оттенкам палитры

© Степанова Анна, перевод с английского, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Существует так много забытых фактов и заманчивых историй… поэтому каждую картину стоит рассматривать как своего рода закодированную карту мира.

«Телеграф»

Это замечательная книга, прекрасный образец эрудиции и обаяния, написанный изящным и точным языком. На каждой странице вы найдете по крайней мере одно новое и завораживающее открытие. Меня переполняет искренний восторг!

Саймон Винчестер, автор книги The Map That Changed the World

Совершенно уникальное и увлекательное произведение.

Publishers Weekly

Так легко поддаться ее интересу к исследованию культур, разделить ее интеллектуальный энтузиазм… в тексте книги вы найдете множество любопытных фактов… она весьма информативная и очень веселая.

South China Morning Post

В книге Финли вы найдете множество интереснейших фактов и забавных историй, с ними связанных… от чего подробный и блестяще продуманный текст становится увлекательнейшим чтением.

Australian Interior Trends

Виктория Финли раскрыла историю красок при помощи рассказов, многие из которых не были ранее известны большинству читателей.

Courier Mail

* * *

Моим родителям, Джинни и Патрику, которые первыми показали мне танец солнечных лучей.

Благодарности

Когда я отправлялась в это увлекательное путешествие – когда я впервые наткнулась на коробку с красками, – то полагала, что в рассказах о красках все будет незамутненно чистым, беспорочным, целомудренным. Это был наивный момент пребывания в Эдемском саду – конечно, я и думать забыла о радужном змие, который должен был быть там, чтобы этот сад стал истинным раем. Изучая историю и химический состав коробки с красками, я обнаружила такое множество подкупов, отравлений, войн и политики, до которого было далеко даже знаменитым Медичи. Обои-убийцы, смертная казнь людей, использующих неправильные краски, красивые синие камни, губящие легкие тех, кто ищет их под землей, – вот что я обнаружила в ходе своих исследований, но одновременно я также познакомилась со многими замечательными людьми, которые помогли мне в моей работе больше, чем я могла бы надеяться. Сейчас я могу лишь поблагодарить некоторых из них на страницах своей книги.

За помощь в работе над главой об охре я хотела бы поблагодарить: Генеральное консульство Австралии в Гонконге, которое наградило меня стипендией по искусству в 1999 году; всех людей в Бесвике, включая Алана Бантона, который взял меня на рыбалку, а также семью Поппл, которая приютила меня в тот вечер, когда я внезапно оказалась без жилья. Шона Арнольда из Animal Tracks, Нину Бове, Малькольма Джагамарру, Рока Ли, Дейва и Пэтси с фермы Буффало в Какаду, Аллана Марета, Кена Метвена, Хетти Перкинс, Саймона Тернера. Особая благодарность – Джеффри и Дорну Бардонам, которые были щедры как на информацию, так и на дружбу.

За помощь в работе над главами «Черный» и «Белый» я хотела бы поблагодарить Эйдана Харта, Энн Коут, Сьюзен Уитфилд из проекта «Дуньхуан», галерею женского искусства «Сенивати» на Бали, Майкла Скалку – за замечательный день, проведенный за обсуждением палитры Рембрандта и многого другого, Нормана Вайса и всех остальных из Farrow & Ball, Ральфа Бойделла, Фила Харланда и всех в Spode, кто помогал мне в работе.

За помощь в исследованиях для главы «Красный» я хотела бы особенно поблагодарить Colores de Chile, Джойс Таунсенд из Тейта, которая также помогала во многих других вопросах, касающихся истории живописи, а также Дино Махони, Саймона Ву и Барри Лоу, которые вместе со мной ездили в поезде метро в Сантьяго.

За помощь в исследованиях для главы «Оранжевый» я хотела бы поблагодарить Питера и Чарльза Беар, Рикардо Бергонци, Харальда Бемера, Иэна Дежардена и Эми Диксон из картинной галереи Далиджа, а также Майкла Нуна, Сандру Вагстафф, Максима Венгерова, Мэри Кэхилл и Гамини Абейсекеру из ЮНИСЕФ.

За помощь в исследованиях для главы «Желтый» я выражаю огромную благодарность Ане Алимардани, Фонг Со и Ен Вай-Ман, Иэну Гаррету из Winsor & Newton, Эбрахиму Мухтари, Тому и Эмме Прентис из Saffron Walden, Мохаммеду Резе, Брайану Лисусу, Эллен Шита – она лишь на мгновение появляется на этих страницах, но наша электронная дружба, пропитанная шафраном, оказалась весьма полезной для книги, а также Махсуду, Назанину и их семье в Торбате, семье Шариати, включая миссис Шариати, сотворившей шафрановый пир, который я запомню навсегда.

За помощь в исследованиях для главы «Зеленый» я благодарю Криса Кукси, Кэролайн Далтон из нового колледжа в Оксфорде, Майкла Роджерса из School of Oriental and African Studies в Лондоне, Дона Руни, Розмари Скотт, а также Питера Чжао, который перевел описание всех тайн производства знаменитого селадона[1].

За мои приключения и первое путешествие в Афганистане при работе над главой «Голубой» я благодарю Жакетту Хейс, которая пригласила меня пересечь Хайберский перевал, а также Эрика Донелли и Давида Джильо за их гостеприимство. Я благодарна Ульфату Ахмаду Аль-Сабуру и его семье, а также Люку и всем в «Солидарности» в Бамиане за помощь и пикники на бирюзовых озерах. За мое второе путешествие я благодарна Гэри Бауэрсоксу, Летиции Россано, Атифе Ризви и Антонио Донини из UNOCHA за то, что они пустили меня на самолет в Файзабад, Мервину Патерсону и Халиду за то, что присматривали за мной, когда я приехала, Бобу Никельсбергу, Тони Дэвису, Абдулле Бухаристани, Якуб Хану и всем людям в Сар-и-Санге и в других местах, которые делились тем, что у них было, даже когда у них почти ничего не было. Также большое спасибо Луизе Говье и ее коллегам из Национальной галереи в Лондоне.

За помощь в работе над главой «Индиго» я хотела бы поблагодарить: Дженни Балфур-Пол и ее мужа Гленкэрна за терпеливую проверку и перепроверку информации, Джакомо Кьяри, Дебби Крам, а также Джона Эдмондса за его советы по поводу вайды и пурпура. Я благодарю Пэта Фиша, Муниренкатаппу Санджаппу из калькуттского Ботанического сада, Джона Стокера и Лайонела Титченера.

За помощь в моих изысканиях для главы «Фиолетовый» я выражаю огромную благодарность Сантьяго де ла Крусу, Цви Корену и Нелл Нельсон, которые позаботились о том, чтобы в поисках фиолетовой краски в Мексике было почти столько же маргариток, сколько улиток.

Кроме того, я хотела бы поблагодарить Женевьеву Фокс и Ричарда Макклюра за их гостеприимство во время моих многочисленных исследовательских визитов в Лондон, а также Дональда Фрэнсиса; Валери Гарретт за то, что она настаивала на написании книги, когда все это было всего лишь красочной фантазией. Я благодарна Джеймсу Ходжу, Эрику Хилеру – за его изыскания в области фотографии, Дону Юско – за день на Мауи, проведенный в обсуждении пигментов, Теду Кацаргирису – за то, что он неутомимо расспрашивал людей по всей Камбодже о таинственной желтой смоле, Николасу Уотту из «Корнелиссена» на Грейт-Рассел-стрит, самого уютного и атмосферного художественного магазина в Англии, где даже есть собственный запас старинной краски «индийская желтая»; Чарльзу Андерсону за то, что он напомнил мне, как сильно я люблю библиотеки, Доминику Лэму, Питеру Лукасу из Гонконгского университета, Стиву Маккарти, Элисон Нейдел, а также Вингу, моему турагенту, за то, что он никогда не уклонялся от вопросов типа «А какой самый дешевый маршрут в Тегеран?», «А можно я поеду через Манчестер?». Я также благодарна Марте Олоан за то, что она неоднократно присматривала за моим домом и животными, когда я была в отъезде, хотя, по справедливости, вместо этого она должна была находиться со своей семьей на Филиппинах; Хилари Годдарду, а также Ирэн Николлс за то, что она терпеливо выслушивала, как я читаю ей черновики глав; Патрику Вольфу, Эллен Пинто и Лоуренсу Герберту в Pantone. Я очень благодарна Мартину Коллинзу за то, что он так быстро разрешил кризис с моей картой; Саймону Тревину и Саре Баллард в Pfd за то, что они помогли мне получить контракт на книгу; а также Хелен Гарнон-Уильямс в Sceptre за то, что она так умело и с энтузиазмом помогала мне превратить текст в полноценную книгу, Эмме Пирс, Джоан Джойс и Саре Миллер из Winsor & Newton за помощь и предоставленные фотографии; сотрудникам библиотеки Гонконгского университета, Нью-Йоркской публичной библиотеки, Индийской национальной библиотеки в Калькутте, библиотеки Конгресса, архивов почтового отделения и библиотеки Маунт-Вернона и – самое главное – всем в замечательной лондонской Британской библиотеке, которая стала моим вторым домом. И, наконец, Мартину Палмеру, без которого эта книга была бы написана гораздо быстрее, но радости при этом было бы намного меньше.

Благодарности правообладателям

Упомянутые ниже лица дали разрешение на использование материалов, защищенных авторскими правами. Несмотря на то что были предприняты всевозможные усилия для выявления всех правообладателей, автор приносит извинения тем правообладателям, которые не были указаны.

Цитаты из тайного храма Далай-ламы: тантрические настенные росписи из Тибета, Иэн Бейкер, 2000 г. – © Thames & Hudson; цитаты из Амбонской кунсткамеры (Ambonese Curiosity Cabinet) Джорджиуса Эверхарда Румпия, переведенные Э.М. Бикманом, 1999 г. – с любезного разрешения издательства Йельского университета; надписи в пещере Шове, старейшие в мире картины, открытые Жаном-Мари Шове, Элиетт Брюнель Дешам и Кристианом Хиллером, 1996 г. – © Thames & Hudson; цитата из Looking at Pictures Кеннета Кларка, 1961 г. – с любезного разрешения Джона Мюррея; цитата из What Art Is by James Elkins, 1999 г. – с любезного разрешения Routledge; цитата из Harvey Fierstein – с любезного разрешения Harvey Fierstein; цитаты из Colour and Culture Джона Гейджа, 1993 г. – © Thames & Hudson; все цитаты из Painting Materials: краткая энциклопедия, 1966 г., Резерфорд Геттенс и Джордж Стаут – с любезного разрешения Dover Books, New York; все цитаты из «Руководства по искусству фальсификатора» Эрика Хебборна, 1997 г. – © Cassell; цитата из «Essential Saffron Companion» Джона Хамфриса, 1996 г. с любезного разрешения Grub Street, Лондон; цитата из «Leonardo on Painting» под редакцией Мартина Кемпа, 1985 г. – © Yale University Press; цитаты из «Artist’s Handbook of Materials and Techniques» Ральфа Майера, 1991 г. – с любезного разрешения Faber & Faber и Viking Press New York.; цитаты Десмонда Морриса из «Кембриджской иллюстрированной истории доисторического искусства» Пола Бана, 1988 г. с любезного разрешения издательства Cambridge University Press, Кембридж; цитата из «Талибана: ислам, нефть и Новая Великая игра» Ахмеда Рашида, изд. I. B. Tauris & Co дана с любезного разрешения издательства I. B. Tauris & Co; все цитаты из «Руководства ремесленника» Ченнино Ченнини, переведенные Дэниелом Томпсоном, 1933 г. (1960) даны с любезного разрешения издательства Dover Books, Нью-Йорк; цитата Дж. Томпсона – с любезного разрешения Бэзила Блэкуэлла, Оксфорд; все цитаты из «Длинной старой дороги в Китае» Лэнгдона Уорнера, 1926 г. – © Уильям Хейнеманн.

Предисловие

Начало радуги

Отражение в зеркале, радуга в небе и нарисованная сцена запечатлеваются в уме, но в сущности они не такие, какими кажутся. Посмотрите на мир внимательнее и узрите иллюзию, сон мага.

Далай-лама VII, Песнь непорочного пути.[2]

Когда я впервые вошла в Шартрский собор, был полдень, и капли прошедшего дождя все еще сверкали в солнечных лучах. Меня не занимала архитектура собора, у меня даже нет четкого представления о пространстве, в котором я побывала в тот день, но я отлично помню ощущение синих и красных всполохов, танцующих на белых камнях. И я помню, как отец взял меня за руку и сказал, что этот витраж был создан почти восемьсот лет назад, «но даже сегодня мы не знаем, как добиться такого оттенка синего цвета». Мне было восемь лет, и его слова перевернули мое представление о мире. До той поры я всегда верила, что мир с течением времени становится все лучше и лучше, все сложнее и умнее. Но в этот день моя теория эволюции истории рухнула, перевернулась с ног на голову, и с тех пор – к добру или к худу – я больше никогда не была в ней полностью уверена. И примерно тогда же я всем своим маленьким, но очень решительным сердцем пообещала, что обязательно узнаю все «о цветах». Когда-нибудь. Непременно.

Но потом я забыла об этом обещании. Я не пошла по пути, который привел бы меня к созданию изделий из стекла или даже (технически) к искусству – в моей школе не было творческой среды, где приветствовались бы дети без навыков рисования. Вместо этого я открыла для себя социальную антропологию, за которой последовал короткий период деятельности в мире бизнеса, а затем и в газетной журналистике. Но журналистика новостная превратилась в журналистику художественную, при этом я постоянно слышала истории о красках – археолог объяснял, как китайцы зависели от Персии в плане получения синей краски для знаменитого фарфора эпохи Мин; я узнала о поразительном открытии – было время, когда английские художники размазывали по холстам трупы людей; художники в Ханое рассказывали о том, как изменилась их работа, и не только потому, что им было что сказать, когда Вьетнам стал более открытым, но и просто потому, что у них появились более качественные и яркие краски. И тогда во мне всколыхнулись детские воспоминания.

Однажды я приехала в Мельбурн, чтобы освещать городской фестиваль искусств для «Саут Чайна Морнинг Пост». Свободный час между выступлениями я провела в университетском книжном магазине. Небрежно взяв тяжелую книгу по искусству, я открыла ее наугад и прочла следующие слова: «индийский желтый: ныне не употребляющаяся краска из эвксантовой кислоты, изготавливавшаяся в Индии путем выпаривания мочи коров, питавшихся листьями манго». И еще: «изумрудно-зеленый: самый яркий и великолепный из оттенков зеленого, от которого теперь повсеместно отказались, потому что это опасный яд… продается как инсектицид». В истории искусства часто необходимо внимательно присматриваться к людям, которые создают произведения искусства, но в тот момент я поняла, что есть истории, которые можно рассказать и о людях, изобретавших предметы, с помощью которых эти произведения искусства создавались.

У меня учащенно забилось сердце и возникло странное ощущение, похожее на влюбленность. Было странно и неприятно ощущать подобное в книжном магазине, поэтому я постаралась понять, что же я на самом деле чувствую. Даже (возможно) более скучное описание – «голландская розовая: нестойкая желтая краска, изготовленная из облепихи» – привело меня в настоящий экстаз. Я была сражена этим, поэтому поступила так, как делает каждый, кто не уверен, что случившееся не повредит ему: повернулась спиной к заинтересовавшей меня книге, старательно проигнорировав даже ее название, не пытаясь узнать, как и где я могу ее приобрести… а потом месяцами с тоской вспоминала о ней. Примерно через год, вернувшись в Мельбурн благодаря стипендии австралийского правительства по искусству, я первым делом пришла в тот магазин. К этому моменту книга – классическое «Руководство художника по материалам и технике» Ральфа Майера – подешевела из-за того, что ее пролистали слишком много людей. Я восприняла это как хороший знак и купила ее.

За двенадцать месяцев я поняла, что подсознательно ищу книгу, которая ответила бы на мои вопросы о красках и красителях: как выглядит кошенильный червец? где на карте Афганистана можно найти ультрамариновые копи? каков собой небесно-голубой цвет? – и нигде не могу найти. Тогда я решила написать ее сама. С тех пор было издано несколько книг о цвете – «Mauve» («Лиловый») Саймона Гарфилда, «Мареновый красный» Роберта Ченсинера, «Цвет» Франсуа Деламара и Бернара Гиньо, а совсем недавно – «Bright Earth» («Яркая Земля») Филиппа Болла. Я также нашла несколько превосходных источников информации в библиотеках, в частности, «Цвет и культура» Джона Гейджа и «Индиго» Дженни Балфур-Пол, а также другие книги. Я рада, что не нашла их раньше, иначе я не осмелилась бы даже подумать о написании собственной книги и пропустила бы несколько замечательных встреч и путешествий, в которых я узнала, почему красная краска действительно имеет цвет крови, или о том, что люди, работавшие с индиго, некогда угрожали основам Британской империи, или о том, как фиолетовая краска стала основой торговли целой нации и дала ей свое название.

Небольшое количество теории здесь смешалось с описаниями путешествий, но эта книга – не то место, где можно найти подробные рассуждения о цветовых гармониях или научные выкладки о цвете. Нет, она полна историй и описаний приключений, вдохновленных человеческими поисками красок, – в основном в искусстве, но иногда и в моде, в дизайне интерьера, музыке, фарфоре и даже, в одном примере, в конструкции почтового ящика. Большинство историй относится к периоду до конца XIX века не потому, что XX не интересен, а потому, что после 1850-х годов произошло так много событий в искусстве, музыке, науке, здравоохранении, психологии, моде, да практически в любых областях, что об этом можно написать отдельные книги.

Первая проблема при написании книги о цветах заключается в том, что на самом деле они не существуют. Или, точнее, существуют, но лишь потому, что их создает наш разум, интерпретируя колебания, существующие в окружающем нас пространстве. Все во Вселенной – «твердое», «жидкое», «газообразное» или даже «вакуум» – мерцает, вибрирует и постоянно меняется, но нашему мозгу это не кажется полезным способом постижения мира, поэтому в результате мы переводим свои ощущения в такие понятия, как «объекты», «запахи», «звуки» и, конечно, «цвета» – все это намного легче понять.

Вселенная пульсирует энергией, которую мы называем электромагнитными волнами. Диапазон частот электромагнитных волн огромен – от радиоволн, длина которых иногда может достигать более десяти километров, до крошечных космических волн, длина которых всего около миллиардной доли миллиметра. В этом диапазоне находятся рентгеновские лучи, ультрафиолетовые и инфракрасные, а также волны, передающие изображение и звук для телевидения, и гамма-лучи. Но среднестатистический человеческий глаз может рассмотреть лишь малую часть этого обширного диапазона волн – от 0,00038 до 0,00075 миллиметра. Кажется, это совсем немного, но для наших глаз и нашего разума приведенные числа – просто волшебство. Мы ощущаем этот диапазон волн как видимый свет и можем различить в нем около десяти миллионов оттенков. Когда наши глаза видят весь спектр видимого света, они воспринимают его как «белый». Когда волны определенной длины отсутствуют, луч света воспринимается как «цветной».

Таким образом, когда мы видим «красный» свет, то на самом деле наблюдаем часть электромагнитного спектра с длиной волны около 0,0007 миллиметра, при этом волны другой длины отсутствуют. Наш мозг (и наш язык) сообщает нам, что это «красный», нередко навешивая культурные ярлыки, согласно которым это цвет власти, или цвет любви, или же, возможно, цвет дорожного знака, означающий, что мы должны остановиться.

В 1983 году американский ученый Курт Нассау определил пятнадцать способов, с помощью которых может возникать цвет[3], и этот список может (если вам повезет услышать его) звучать скорее как дурацкая песенка из мюзик-холла: «вибрации, облучение, накаливание/переходы и преломления, рассеивание белого света…» – все очень сложно. Но, если сказать это простым языком, можно назвать две основные причины возникновения цвета: химическую и физическую. К порожденным «химически» цветам относятся яркие зеленые и желтые цвета на обложке этой книги, нежные или дерзкие оттенки цветочных лепестков, голубизна лазурита, цвет вашей и моей кожи.

Эти химически порожденные цвета появляются потому[4], что соответствующие краски поглощают определенную часть белого света и отражают остальное. Таким образом, зеленое стекло на обложке книги просто поглощает красные и оранжевые волны белого света и отражает зеленые – так мы их и «видим». Но главный вопрос – почему? Почему одни вещества поглощают красный свет, а другие – синий? И почему другие – «белые» – вообще не способны поглощать слишком много света?

Если вы, как и я, не являетесь ученым, то, вполне вероятно, у вас появится желание пропустить этот раздел, но вам стоит остаться, потому что это удивительная история. Говоря о «химическом» цвете, важно помнить, что свет действительно влияет на объект. Когда свет падает на лист растения, мазок краски или кусок масла, он фактически заставляет предмет перестраивать электроны в процессе, называемом «перескок электрона». Вот все электроны спокойно парят внутри атомов, как вдруг на них падает луч света. Представьте, что певица выпевает высокую ноту «до» и разбивает бокал, потому что голос попадает в резонанс с его естественным колебанием. Нечто подобное происходит и с электронами, если луч света попадает в резонанс с их естественным колебанием. Он сталкивает их на другой энергетический уровень, и этот кусочек света, эта разбивающая стекло «нота», расходуется и поглощается. Остальное отражается, а наш мозг воспринимает это как «цвет».

По какой-то причине легче понять идею действия электромагнитных волн, фактически изменяющих то, на что они попадают, говоря о невидимых волнах, таких как рентгеновские лучи. Трудно поверить, что свет – прекрасный, доброжелательный белый свет – также изменяет почти любой объект, на который падает, а не только те, что содержат хлорофилл и ожидают лучи света того подходящего спектра, который запустит в них процесс фотосинтеза.

Лучший способ понять это – думать не столько о том, что что-то «является» цветом, сколько о том, что свет «делает». Атомы в спелом помидоре заняты тем, что дрожат – или танцуют, поют; используемые метафоры могут быть такими же радостными, как и цвета, которые они описывают, – и, когда на них падает белый свет, они поглощают большую часть синего и желтого спектра и отражают красный. Парадоксально, но это означает, что «красный» помидор на самом деле поглощает все длины волн, кроме красной. Неделей раньше эти атомы танцевали бы немного другой танец – поглощали красный свет и отражали остальные, а в результате мы бы видели зеленый помидор.

Я видела то, что, как я понимаю, является переходным цветом, только однажды, во время поездки в Таиланд, во время моего десятидневного поста. Мне было хорошо (хотя я никогда не думала, что можно почувствовать запах шоколадного мороженого за двадцать метров), а на девятый день, прогуливаясь по саду, я вдруг в изумлении остановилась. Передо мной был куст бугенвиллеи, покрытый розовыми прицветниками, только они не были розовыми, они мерцали – как будто сердцебиение стало видимым. Я вдруг поняла глазами, а не только умом, что феномен цвета связан с колебаниями и излучением энергии. Я простояла так минут пять, прежде чем меня отвлек какой-то звук. Когда я оглянулась, бугенвиллея стала цветущим кустом, а природа снова вернулась в исходное состояние: это обычно упрощает жизнь. После того как я возвратилась к приему пищи, это состояние никогда не повторялось.

Существует несколько «физических» причин возникновения цвета, но одна из них нам всем знакома – это радуга, появляющаяся в небе, когда свет отражается от капель дождя и разделяется (это называется «преломляется») на отдельные длины волн. Это объяснение было найдено в 1666 году молодым человеком, сидевшим в темной комнате с двумя маленькими стеклянными пирамидками (призмами). В ставнях окна он просверлил отверстие шириной около сантиметра, через которое в комнату проникал тонкий солнечный луч. И в один знаменательный день студент Кембриджа, которого звали Исаак Ньютон, поднял призму и увидел, как на противоположной стене она создает то, что позже было им описано как «цветное изображение солнца». Он уже знал, что это произойдет, но гениальность Ньютона заключалась в том, что он догадался перевернуть вторую призму таким образом, чтобы этот разноцветный свет проходил через нее. Он обнаружил, что на этот раз радуга исчезла и на выходе снова возник луч белого света. Так впервые ученый показал, что белый свет состоит из лучей всех цветов спектра. Когда Ньютон наконец опубликовал свои открытия – через тридцать восемь лет [5], – это оказалось первым реальным описанием того, как луч каждого цвета, проходя через призму, изгибается под определенным фиксированным углом. Красный луч изгибается меньше всего, а фиолетовый – больше. В той же книге Ньютон назвал пять других цветов, лежащих между этими крайними цветами. Один из его вариантов был совершенно исключительным, о чем я расскажу в главе «Индиго».

Предисловие к раннему изданию «Оптики» Ньютона

Доказательство с помощью экспериментов

Эксперимент № 3. «Очень темная комната с круглым отверстием около одной трети дюйма шириной, сделанным в ставнях закрытого окна. Я расположил стеклянную призму так, чтобы луч солнечного света, который проходил через это отверстие, мог преломляться и попадать на противоположную стену комнаты и там образовывать цветное изображение солнца».

Много лет спустя поэт-романтик Джон Китс жаловался, что в тот роковой день Ньютон «уничтожил всю поэзию радуги, превратив ее в призматические цвета». Но цвет – так же как звук и запах – это лишь порождение человеческого разума, реагирующего на волны и частицы, которые движутся по вселенной определенным образом, и поэты должны благодарить не природу, а самих себя за всю красоту и все радуги, которые они видят.

На вечеринке, которую я посетила как-то, оторвавшись от процесса работы над этой книгой, один из гостей строго посмотрел на меня. «В вашей книге должен быть единственный персонаж. Именно так пишутся все эти новые научно-популярные книги, – твердо сказал он. – Кто этот персонаж в вашей книге?» Я нерешительно призналась, что его нет. Позже я поняла, что у меня не один персонаж, а много. Подобно тому как призма демонстрирует множество лучей с различной длиной волны, которые наш мозг называет цветами, так и каждый цвет порождает свой спектр персоналий. Это люди, которые на протяжении многих веков были очарованы цветом. Тьери де Менонвиль, надменный французский ботаник, Исаак Ньютон, сидевший в темной комнате и создававший радугу, Сантьяго де ла Крус, зарабатывавший на жизнь вышиванием рубашек на мексиканских холмах и мечтавший о пурпуре, Элиза Лукас, сорвавшая злые планы людей, желавших помешать ей произвести коммерчески доступный индиго в Каролине, Джеффри Бардон, чье великодушие и плакатные краски позволили некоторым столь же широким душой аборигенам создать художественное движение, кардинально изменившее их жизнь. Мало кто из этих людей мог когда-либо оказаться рядом друг с другом, даже в книгах, но я с удовольствием знакомилась с ними в своих путешествиях. Надеюсь, вы тоже познакомитесь с ними.

Вступление

Коробка с красками

В прежние времена секреты красок знал только художник, а теперь он – первый, кого держат в неведении относительно того, что он использует.

Уильям Холман Хант в обращении к лондонскому обществу искусств и ремесел

Чему меня учили в художественной школе? Я узнал, что искусство – это процесс создания произведения искусства, а не само это произведение.

Харви Ферштейн, процитированный на выставке «Семейный альбом: Бруклинская коллекция» в Бруклинском музее искусств, апрель 2001

Тюрьма называлась «Вонючка» и была тем местом, где должники чаще всего исчезали, попадая на долгие годы. Это средневековое флорентийское заведение вполне оправдывало свое название, особенно летом, и именно в один из таких вонючих дней в середине XV века за деревянным столом там сидел человек. Слева от него лежала сложенная в стопку рукопись, а справа – последняя страница. Возможно, он сделал паузу, прежде чем совершить то, что, вероятно, было запрещено ему, узнику Ватикана: он взял перо и указал дату – 31 июля 1437 года, а затем написал «ex Stincharum, ecc». Этот постскриптум не только уведомлял читателей, что документ был написан в самом сердце Стинче (Вонючки), но и озадачивал ученых на протяжении многих лет.

Книге «II Libro dell’Arte» Ченнино д’Андреа Ченнини суждено было стать одним из самых влиятельных руководств по живописи, написанных в период позднего Средневековья, хотя потребовалось более четырех столетий, чтобы найти для нее издателя. Это была не первая книга, в которой описывалось, как делать краски: и до нее существовало несколько подобных работ, в том числе Mappae Clavicula девятого века, где приводилось достаточно много рецептов пигментов и чернил для иллюстрации манускриптов, а в XII веке таинственный монах-ремесленник Теофил написал свой De Arte Diversibus, где описывалось, как делать витражи и изделия из металла, а также писать картины. Но книга Ченнино оказалась особенной. Он был художником, прямым наследником традиции[6], восходившей к Джотто ди Бондоне, творившему в конце XIII века. Впервые профессиональный художник так полно и открыто раскрывал секреты своего ремесла, и когда в начале XIX века книга была снята с полки в Ватиканской библиотеке, когда ее отряхнули от пыли и опубликовали[7] она вызвала сенсацию в европейском художественном мире, который начал сознавать, что, целеустремленно занимаясь искусством, он позабыл немало секретов этого ремесла.

Поначалу, прочитав в постскриптуме «Стинче», искусствоведы вообразили, что данное руководство – позже переведенное на английский язык как «Руководство ремесленника» – было написано преступником. Они с нежностью представляли себе Ченнино стариком, пишущим мемуары в жалкой тюрьме, настолько захваченным красотой описываемых им процессов, что он забыл упомянуть об уродстве своего теперешнего положения. Точно так же как Марко Поло рассказывал о своих путешествиях в самое сердце Азии много лет спустя, когда у него было свободное время и добровольный писец в тюремной камере, так и его тосканский соотечественник писал о механике рисования теней тогда, когда был надежно заперт в камере, наполненной этими тенями. К сожалению для созданной легенды, хотя и к счастью для Ченнино, более поздние исследователи нашли другие копии рукописи, где не было ссылки на тюрьму. Им пришлось неохотно признать, что Ченнино, вероятно, жил и умер свободным человеком и что версия с постскриптумом была написана грамотным заключенным, которого заставляли переписывать книги для папы[8].

Всякий раз, когда я открываю труд Ченнино – а он был моим «проводником» во многих путешествиях, описанных в этой книге, – я часто думаю о переписчике. Что это был за человек? Образованный, конечно: возможно, он был настоящим негодяем, а может, попал в тюрьму за долги или за «преступление белого воротничка» (или черного бархатного воротничка в средневековом варианте). Возможно, он провел в заключении много лет, аккуратно переписывая благочестивые молитвы и религиозные трактаты. А потом вдруг, где-то между молитвенником и Библией, тюремный библиотекарь вручил ему следующий проект: трактат, содержавший настолько ценные секреты, что этот человек не мог и мечтать о том, чтобы заполучить их, – по крайней мере, не во время тюремной отработки.

Начав работу, писец, возможно, почувствовал родство с теми, кого в тексте Ченнино упрекает, что они выбрали художественную карьеру «ради прибыли», а также отдаленное любопытство в отношении тех, кто пришел в эту профессию «из чувства энтузиазма и экзальтации». А потом, несколько страниц спустя, он, возможно, и сам испытывал экзальтацию. Если бы он хоть что-то знал о мире искусства, то понимал бы, как стараются художники скрыть от посторонних глаз приемы своего ремесла, так что обучающимся подмастерьям годами приходится жить в мастерских наставников, растирая краски и подготавливая холсты, и лишь спустя много лет они получают разрешение рисовать фоны и фигуры второстепенных персонажей. Лишь когда они сами становились мастерами, эти люди могли открывать собственные мастерские, где уже они писали лица и главные фигуры на холстах, подготовленных учениками.

Вот лишь некоторые приемы из многих, описанных Ченнино: как создавать имитации дорогой синей краски, используя более дешевые пигменты; как работать с калькой (скобля кожу козленка до тех пор, пока она «едва держится», а затем смазывая ее льняным маслом), чтобы скопировать рисунок мастера; он описывает, какие типы досок предпочитали мастера в XIII и XIV веках (они особенно любили древесину фигового дерева) и как склеивать старые пергаменты. Ченнино заявлял – вероятно, вполне искренне, – что его руководство предназначено для блага художников во всем мире, но если когда-либо и существовало «Руководство по обучению средневековому искусству подделки», то это было именно оно. И в руки нашего заключенного попал именно такой документ.

Мы не знаем, удалось ли переписчику воспользоваться обретенными знаниями. Мне хочется думать, что да. Я представляю, как он выходит из тюрьмы и начинает заниматься чем-то вроде работы с антиквариатом, подкрашивая старинные доски тщательно приготовленной по рецепту Ченнино имитацией золота из сульфида олова или смешивая клей из извести и сыра, как мог бы делать Джотто, подготавливая доски к работе.

Но независимо от того, наживался он на этом или нет, должны были быть в его жизни дни, когда наш заключенный-писец фантазировал, думая о приготовлении зеленой краски с помощью хорошего винного уксуса или о создании золотых одеяний. Без сомнения, он с тоской думал о том, что мог бы свободно сидеть в часовнях, делая наброски бедренной костью холощеного барашка и следя за тем, чтобы свет падал на его работу слева, дабы рука не отбрасывала тень на бумагу. И он наверняка замирал, обдумывая предостережение Ченнино против того, что «может сделать вашу руку настолько нетвердой, что она будет колебаться и дрожать гораздо сильнее, чем листья на ветру, что позволительно лишь в обществе женщин».

Эта книга, несомненно, вдохновила многих современных фальсификаторов. Эрик Хебборн был одним из самых известных британских фальсификаторов ХХ века, став в своем роде знаменитостью. Он написал несколько книг, но последняя – «Руководство по искусству фальсификации» – явно ставила целью научить любителя создавать на своей кухне вполне приличные подделки. Он широко использовал и адаптировал советы Ченнино – готовил доски, окрашивал бумагу в разные цвета и делал совершенно новые работы такими, как будто они были покрыты лаком некоторое время назад (кистью нанося на картину оставленный на ночь взбитый яичный белок) – все по советам мастера.

Но, как и любое жульничество, за годы, прошедшие с тех пор, как она была вновь открыта, книга Ченнино (наряду с другими ранними руководствами по изготовлению красок и красителей) породила и нечто совсем иное: ностальгию по прошлому, особенно среди людей викторианской эпохи, для которых позднее Средневековье было идеализированным временем, когда создавались лучшие произведения искусства и жили самые благородные рыцари. Сегодня, если мне нужно приобрести краску, я могу пойти в художественный магазин и выбрать любой тюбик, каждый из которых имеет этикетку с названием, номером и изображением цвета, по которому можно оценить его содержимое. Некоторые краски имеют описательные названия, такие, как, например, «изумрудно-зеленый», у других названия исторические («киноварь») или труднопроизносимые химические определения – «фтало-синий», «диоксазин фиолетовый». Другие – «сиена жженая» или «сажа газовая» – дают ключ к разгадке того, откуда взялась краска и из чего ее делали, хотя маловероятно, что сиену до сих пор добывают в окрестностях тосканского города Сиена или что черную краску получают, зажигая газовые лампы. Если я почувствую растерянность и подавленность перед полками художественных магазинов, где бесконечными рядами выстроилось множество разноцветных тюбиков, продавец почти наверняка предоставит мне карту цветов, где я смогу прочитать о стойкости выбранных мной красок, степени их прозрачности или токсичности, направит меня к полке с руководствами, где описывается, как их использовать. Но новичку легко растеряться при всей подобной помощи. Отчасти дело в терминах – ну, например, в чем разница между имитацией красного кадмия и самим красным кадмием?[9] Многообразие выбора порой даже пугает и путает, но при этом возникает ощущение, что, не зная толком, что это за краски и как они были получены, человек неким образом отторгается от процесса превращения их в произведение искусства.

Этой неуверенностью в отношении материалов страдают не только современные любители: такое происходило и ранее. В XVIII и XIX веках европейские художники уже начинали ощущать оторванность от материалов и бить тревогу по этому поводу, замечая трещины на полотнах. В апреле 1880 года прерафаэлит Уильям Холман Хант выступил перед аудиторией в Королевском обществе искусств в Лондоне[10] и произнес речь, в которой выразил свое отчаяние по поводу утраты художниками технических знаний, накопленных за предыдущее столетие или даже более длительный период.

Проблема, сказал он слушателям, заключается в том, что художники никогда не учились приемам, которые их средневековые предшественники знали с первых дней своего ученичества. Что толку писать шедевр, если его составные элементы в течение ближайших нескольких лет станут химически воевать друг с другом на холсте и в конце концов почернеют? Художник начала XVII века Антонис ван Дейк знал, как использовать лак для защиты красок друг от друга, – в противном случае между ними происходила бы химическая реакция, – а викторианские художники не делали ничего подобного, что, как и предсказывал Холман Хант, стало причиной их провала.

Частично проблема заключалась в том, что ему – и его учителям, а также учителям его учителей – редко приходилось смешивать краски из базовых материалов. Ему никогда не требовалось растирать камень, измельчать корень, сжигать ветку или давить высушенное насекомое. И что еще важнее, он не наблюдал за химическими реакциями, происходящими в процессе изготовления красок, не видел, как цвета красок менялись с годами. К тому времени, совсем не как при Ченнино, почти все материалы и принадлежности художников создавались и продавались профессионалами, красильщиками (красковарами). В день произнесения речи – или по крайней мере в день, когда художник ее готовил, – Хант был особенно эмоционален, потому что незадолго до этого выступления красковар прислал ему партию некачественных красок, которые испортили одну из картин Художника.

Решение проблемы заключается не в том, чтобы делать все самому, уверял он своих слушателей. Холман Хант был первым, кто признал, что некоторые художники – такие, как Леонардо да Винчи, чьи покровители иногда отчаивались, ожидая, когда он наконец начнет писать картину, настолько мастер был занят дистилляцией и смешиванием, – тратили слишком много времени на подготовительную стадию. В конце концов, даже в древности мастера порой пользовались готовыми материалами – в Помпеях раскопали горшки с краской, стоявшие в мастерской в ожидании, когда художник заберет их, да и сам Ченнино покупал готовую киноварь.

Решение также было не в том, чтобы избавиться от красковаров. Некоторые из них были превосходны. Холман Хант рассказывал легенды о голландском аптекаре, который мог приготовить киноварь «в три раза ярче, чем кто-либо другой», а также о современнике Микеланджело – Антонио да Корреджо, – которому, как известно, помогал готовить масла и лаки химик, чей портрет «все еще можно увидеть в Дрездене». Но, по его словам, художникам необходимо было срочно начать изучать основы своего ремесла, чтобы, общаясь с красковарами, они знали, о чем те говорят[11].

Красковары[12] впервые появились в середине XVII века, они готовили холсты, поставляли художникам пигменты и делали кисти. Во Франции некоторые из них первоначально были продавцами в роскошных бакалейных лавках, где продавались такие экзотические товары, как шоколад и ваниль, а также кошениль, но большинство из них быстро превратились в постоянных поставщиков материалов и инструментов для художников. Появление подобных профессионалов, как и книга Ченнино до них, было признаком того, что создание живописных работ переходит из категории ремесла в категорию искусства. Для «ремесленников» была важна способность полностью владеть своими материалами; для «художников» грязная работа смешивания и измельчения была просто трудоемким препятствием на пути к основному делу – творчеству. Конечно, ходило достаточно много страшных историй о шарлатанах, подделывающих краски, поэтому в течение нескольких столетий многие художники самостоятельно занимались их смешиванием. Но постепенно художники начали задвигать в дальний угол порфировые пестики и ступки, в то время как профессиональные красковары (или, вернее, рабочие лошадки – ученики профессиональных красковаров) занимались растиранием ингредиентов.

Помимо отрыва художников от производства красок передача этого производства в руки нескольких коммерческих дилеров оказала еще одно радикальное влияние на мир искусства: появились технические инновации. Когда Ченнино писал свое руководство, художники переживали важнейший переходный период между использованием темперы, в которой в качестве связующего компонента выступал яичный желток, к масляным краскам (на основе масла льняного семени, грецких орехов или мака). Позднее Джорджо Вазари приписал это изобретение Иоганнесу и Хьюберту ван Эйкам. Конечно, блестящие полупрозрачные картины XV века, написанные маслом братьями-фламандцами, стали самой эффектной рекламой нового материала, но масляные краски использовались за много лет до них. Например, в конце 1300-х годов Ченнино уже использовал масло для нанесения верхнего слоя при изображении бархатного платья[13], и даже в IV веке писатель-медик по имени Аэций упоминал, как художники использовали «олифу», которая, вероятно, была масляной краской на основе масла льняного семени[14]. Но с XVIII века изобретения и инновации стали быстро сменять друг друга, и неудивительно, что это сбивало с толку некоторых художников. Появились не только сотни новых красок, но и новые связующие компоненты – пигменты теперь можно было суспендировать в акриле, быстросохнущих алкидных веществах, а также во множестве смол и экзотических масел[15]. Изменилась даже упаковка красок.

В конце XVIII века молодой человек по имени Уильям Ривз сделал открытие, изменившее мир искусства. Он был рабочим, нанятым красковаром по фамилии Миддлтон, но часть свободного времени проводил за собственными экспериментами. До тех пор акварельные краски, которые в основном представляли собой пигменты, смешанные с водорастворимой камедью, продавались в виде сухих кирпичиков, которые нужно было растирать. Но Ривз обнаружил, что мед, смешанный с гуммиарабиком, не только не дает этим брусочкам высохнуть, но и позволяет придать им определенную форму. Его брат, слесарь по металлу, изготовил формы, и в 1766 году неподалеку от собора Святого Павла открылась компания «Ривз и сын», которая поставляла армии и Ост-Индской компании первые коробки с акварельными красками. В 1832 году в результате совместной работы художника Генри Ньютона с химиком Уильямом Винзором в акварель был добавлен глицерин – это означало, что акварель больше не нужно было растирать перед работой, теперь ее можно было использовать прямо из кюветы. Внезапно стало легко – по крайней мере с точки зрения использования материалов – стать художником, и многие энтузиасты-любители последовали примеру королевы Виктории, заказав новые коробки с красками и используя их на пленэре для рисования пейзажей.

Производство акварельных красок компании Winsor & Newton, середина XIX века

Следующим значительным изменением стала возможность писать картины маслом прямо на пленэре. Веками художники хранили свои краски в свиных пузырях. Это был довольно кропотливый процесс: они сами или их ученики аккуратно разрезали тонкую кожу на квадраты, затем при помощи ложки переносили на каждый квадрат немного влажной краски, а сверху завязывали кожу бечевкой, делая маленькие свертки. Когда художники хотели рисовать, то прокалывали кожу гвоздем, выжимали краску на палитру, а затем зашивали прокол. Порой пузыри лопались, и в краску попадала грязь, и к тому же подобное хранение было очень расточительным, так как краска быстро высыхала. Но в 1841 году модный американский художник-портретист Джон Гофф Рэнд изобрел первую тубу, которую он сделал из жести и зажал плоскогубцами. После того как в следующем году он усовершенствовал тубу и запатентовал это устройство, европейские и американские художники оценили удобство портативной коробки с красками. Однажды Жан Ренуар даже сказал своему сыну, что «без масляных красок в тубах не было бы ни Сезанна, ни Моне, ни Сислея, ни Писарро – ничего из того, что журналисты позже назовут импрессионизмом». Не имея возможности использовать краски вне мастерской, такому художнику, как Моне, было бы трудно передать то впечатление, которое произвело на него движение света, и таким образом добиться своих атмосферных эффектов.

Одним из самых популярных красковаров в Париже в конце XIX века был Жюльен Танги, которого ласково прозвали «Папаша». Этот веселый торговец и поставщик материалов для живописи был бывшим заключенным, который когда-то отбывал срок на тюремном корабле[16] за подрывную деятельность, – деталь биографии, несомненно, привлекшая к нему некоторых постимпрессионистов – его основных клиентов. У него делал покупки Поль Сезанн, а Эмиль Бернар описывал поход в магазин Танги на улице Клозель, 14, как «посещение музея». Другой известный (хотя и небогатый) клиент, Винсент Ван Гог, написал три портрета папаши Танги. На первом, созданном в 1886 году, очень много коричневого цвета – изображенный на нем человек похож на рабочего, единственным красным пятном на полотне были губы, а зеленым – фартук[17]. Затем, весной 1887 года, Ван Гог изменил свою палитру, экспериментируя с противопоставлениями цветов – красного и зеленого, оранжевого и синего, – и его картины уже никогда не были прежними. Два других портрета Танги (датированные 1887 и 1888 годами) – это громкое торжество красок данного продавца. На нем Танги изображен стоящим перед развешанными на стенах японскими гравюрами, изображающими актеров театра кабуки, чередующимися с нерезкими пейзажами с вишневыми деревьями. Внезапно между синими полосами фона возникают желтые, а над шляпой Танги появляется гора Фудзи, превращая ее в головной убор фермера-рисовода и таким образом невероятно преображая образ насмешливого французского купца. Обе картины были частью того, что Ван Гог называл «гимнастикой», – экспериментов, в ходе которых он изучал, как ввести в свои картины яркие цвета в противовес серой гармонии[18].

Комната для заполнения туб масляной краской в компании Winsor & Newton

Отношения Ван Гога с Танги были бурными – мадам Танги часто жаловалась на размер кредита, предоставленного художнику (ссылаться на супругу в финансовых вопросах – удобный для торговца способ и сохранить дружеские отношения, и не прогореть), а Ван Гог, в свою очередь, часто жаловался на дурное качество некоторых материалов[19]. Возможно, он был прав: периодически кто-то, несомненно, продавал Ван Гогу нестойкие краски, так как некоторые из его картин выцвели. Одна из самых популярных работ, хранящихся в Национальной галерее искусств Вашингтона, – картина Ван Гога, которая в течение многих лет называлась «Белые розы». Только в конце 1990-х годов стало ясно, что в холсте содержатся следы того, что, вероятно, было красной краской, так что розы изначально были розовыми[20]. Когда в начале 2001 года я посетила эту галерею, на сувенирных открытках картина именовалась просто «Розы», но на ранее напечатанных постерах было заметно, что Ван Гог использовал краску, которая выцвела со временем.

С конца XVIII века на палитрах художников появились десятки новых красок. Рассказ о новых красках в основном выходит за рамки этой книги, но некоторыми из наиболее важных из них были хром (выделенный Луи Николя Вокленом в 1797 году из редкого оранжевого минерала под названием крокоит), кадмий, который был случайно открыт в 1817 году немецким химиком доктором Стромейером, и «анилиновые» цвета, впервые выделенные из каменноугольной смолы в 1856 году подростком-химиком Уильямом Перкином: о них мы будем более подробно говорить в главе «Фиолетовый».

Но наряду с волнением, возникающим вследствие новых открытий, часто происходило параллельное движение: художники заново открывали краски прошлого. Место рождения Шекспира в городе Стратфорд-на-Эйвоне – одно из самых популярных туристических направлений Англии. В 2000 году там был проведен полный ремонт: реставраторы попытались уйти от белых стен и от того, что на фотографиях напоминало шторы семидесятых годов ХХ века, к тому, в какой обстановке в действительности рос Шекспир в XVI веке. Таким образом, «расписанные полотна» – дешевая альтернатива гобеленам, которую мог позволить себе перчаточник среднего класса, – были изготовлены из небеленого льна, на который нанесли изображения обнаженных путти и сатиров, окрашенных в охряно-красные и желтые, известково-белые и черные как сажа цвета, – точно так же, как это сделали бы стратфордские непрофессиональные художники. А «вторую лучшую постель»[21] укрыли занавесями и покрывалами в удивительно ярких зеленых и оранжевых тонах, модных в то время. Ткани были выполнены из дорникса – смеси шерсти и льна, окрашенной натуральными растительными экстрактами. В последний раз такую ткань изготовили в Англии в 1630 году.

Это стремление к аутентичности, которое прослеживается в исторических домах по всему миру – от колониального Уильямсбурга в Вирджинии, который в XVIII веке стал технологическим центром по созданию красок, до тюдоровского таунхауса под названием Plas Mawr в Конви, Северный Уэльс. В Plas Mawr были воссозданы оригинальные стенные украшения – большегрудые и почти голые кариатиды, розово ухмыляющиеся над каминами, – настолько яркие в своих подлинных органических и минеральных красках (и это, конечно, шокирует тех, кто думал, что Тюдоры больше всего любили побелку или утонченные переходы цвета), что, когда я встретилась с консультантом по краскам Питером Уэлфордом, он спросил, есть ли у меня с собой солнцезащитные очки.

Это движение по возвращению к призракам прошлого, замешенное на чувстве утраты того, что мы позабыли, вовсе не ново. Римляне тщательно копировали греческие полихромные техники, китайцы постоянно воссоздавали и адаптировали ремесла и краски предыдущих династий, сама книга Ченнино была попыткой сохранить приемы, которые, как он опасался, вот-вот исчезнут. А в 1880-х годах один из друзей Холмана Ханта, дизайнер Уильям Моррис, был главной силой движения по возвращению некоторых старых красок, вытесненных анилиновыми красителями, – он называл новые краски «отвратительными»[22] и призывал людей еще раз взглянуть на старые краски, чтобы увидеть, насколько они «великолепны». Кажется, через каждые несколько поколений мы осознаем, что отнесли наших предшественников к черно-белому прошлому, а затем вместе радуемся, вновь открывая для себя, что они тоже любили яркие цвета.

Один из самых невероятных моментов в истории живописи – почти тотальное уничтожение икон в Византии XVIII века, когда ряд высокопоставленных церковных иерархов определили, что создание изображений противоречит божественному учению. Идея породила горячие споры, но все же в конце концов было решено, что такие произведения являются прославлением природных даров Божьих. Бог восхвалялся не только посредством изображений, но и при помощи используемых для их создания материалов – растений, камней, насекомых, яиц, – Бог прославлялся при посредстве самого материала произведения[23], и это – одна из причин того, что даже сегодня, когда выбор красок так велик, иконописец инстинктивно выбирает как можно более натуральные краски.

«Ищите на указателе путь, ведущий к Богу, – гласит моя инструкция. – А потом идите другой дорогой». Я искала студию Эйдана Харта, новозеландского иконописца. Бывший брат Эйдан в течение шестнадцати лет был послушником и православным монахом, прежде чем ушел, с благословения церкви, чтобы жениться. Он жил на очень удаленном склоне холма на границе Уэльса – это показалось мне очень подходящим местом для человека, который работает с натуральными красками. Он не был закоренелым пуристом – на его полках среди интригующих колб с цветными камнями и порошками, добытыми на берегах сибирских рек, в турецких лесах и итальянских горах, стояла маленькая баночка цинковых белил и несколько других искусственно полученных красок, – но с годами Харт осознал, что естественные краски соответствуют не только его эстетическому чувству прекрасного, но и его вере.

Ненатуральные краски неидеальны… и в этом весь смысл», – произнес он слова, которые повторяли то, что я слышала во время своих путешествий от людей, работавших с различными красками и красителями. Затем он высыпал на ладонь немного французского ультрамаринового порошка (изобретенного в XIX веке), чтобы продемонстрировать свою точку зрения. «Все эти кристаллы одинакового размера и слишком равномерно отражают свет. Это делает краску менее интересной, чем если бы вы использовали настоящий ультрамарин, полученный из камней». Когда Эйдан пишет икону, он всегда начинает работу традиционным способом, нанося гессо на доску из ясеня или дуба. Гессо – это итальянское слово, используемое для обозначения гипса или алебастра, хотя на самом деле у художников есть выбор разнообразных грунтов-левкасов, включая меловой. Сначала он наносит несколько слоев кроликового клея (до добавления воды он похож на нерафинированный тростниковый сахар и пахнет зоомагазином), а поверх кладет кусок льна, чтобы потом, если дерево треснет, доску можно было заменить, не повредив изображение. Затем Хант добавляет дюжину слоев клея с мелом и шлифует поверхность настолько тщательно, что доска становится поразительно похожей на белую огнеупорную пластмассу Formica. Православная традиция подчеркивает наличие света внутри каждого человека, поэтому и создание иконы начинается с такой гладкой поверхности, которая как бы просвечивает сквозь положенные сверху краски и позолоту.

«Иконы – это не просто истории, рассказанные средствами живописи, – объясняет Харт. – Цель их заключается в том, чтобы познакомить вас с реальностью, а не подражать природе, поэтому фигуры святых часто выходят за рамки картины, демонстрируя, что не существует никаких реальных границ, а здания, как правило, имеют странную перспективу – вы можете видеть левую и правую их стороны, верх и низ, это как бы показывает, что Бог «видит» весь мир единовременно». Использование природных пигментов также передает идею православного учения о том, что человечество – как и все творения божии – было создано чистым, но несовершенным, и цель рождения – реализовать истинный потенциал. Растирание куска природного камня так, чтобы он стал румянцем на щеке святого, можно рассматривать как аналогичную трансформацию.

Открыв коробку с красками, вы найдете в ней множество подобных историй. Это истории о святости и сквернословии, о тоске по прошлому и стремлении к новшествам, о тайне и мифах, о роскоши и текстуре, о прибыли и убытках, о выцветании и ядах, о жестокости и жадности, о решимости некоторых людей не позволить чему бы то ни было остановить их в погоне за красотой. Но в своих путешествиях по коробке с красками я начну с самого начала – с самых первых красок и с того, что случилось с одной группой художников, которые однажды проснулись и обнаружили, что красок они лишились.

1

Охра

Искусство… должно быть способно на нечто большее, чем просто доставлять удовольствие: оно должно быть частью нашей жизни, чтобы увеличить запасы нашей духовной энергии.

Сэр Кеннет Кларк, Разглядывая фотографии.[24]

В озерном краю Италии есть долина, где нашли десять тысяч древних наскальных рисунков. Эти петроглифы в округе Валле Камоника – свидетельство того, что когда-то здесь жили люди эпохи неолита, которые рассказывали истории, иллюстрируя их картинками. На некоторых из них изображены странные рогатые звери, слишком худые, чтобы обеспечить много мяса для пира, на других – люди с палками, которые на них охотятся. На камне вырезана большая бабочка, этому изображению пять тысяч лет. К сожалению, мой визит туда совпал с экскурсией группы немецких школьников, выстроившихся в очередь, чтобы скопировать ее, так что мне не удалось разглядеть оригинал сквозь бумагу и восковые карандаши.

Но в более тихом месте, вдали от групп экскурсантов, я нашла плоский темный камень, покрытый пятьюдесятью или более рисунками двухэтажных домов с остроконечными крышами. Когда я стояла и смотрела на него, он не показался мне чем-то особенным. Это было больше похоже на старинную риелторскую контору или мастерскую архитектора; возможно, это просто было место, где люди неторопливо вырезали свои мечты об идеальном доме. Понятно, что грубая резьба теперь бесцветна: любая краска давно исчезла бы под альпийским дождем. Но когда я сидела там, созерцая былое, я увидела на земле нечто вроде камушка. Он был другого цвета, чем все остальные обломки горных пород, – что бы это ни было, оно не являлось частью гор.

Я подняла его и поняла, что это нечто удивительное. Камень не выглядел многообещающе: грязный бледно-коричневый комок похожей на глину земли, размером и формой напоминающий куриное сердце. Спереди он был плоский, а сзади располагались три плоскости, похожие на слегка скругленную трехгранную пирамиду. Но когда я положила большой палец и первые два пальца правой руки на эти три маленькие плоскости, мне стало очень удобно держать их. И тогда я поняла, что этот кусок глины на самом деле был охрой, выпавшей из очень древней коробки с красками. Я смочила его слюной, и, когда грязь сошла, он стал темно-желтого цвета – цвета стога сена. Когда, копируя резьбу, я нарисовала на скале двухэтажный дом, охра ложилась ровно, не крошась: идеальный маленький кусочек краски. Странно было подумать, что последний человек, который рисовал с помощью этого материала, человек, чьи пальцы оставили бороздки, жил и умер около пяти тысяч лет назад. Он или она, вероятно, выбросили этот кусочек, когда тот стал слишком маленьким для рисования. Скорее всего, дожди вымыли его из земли и оставили для меня.

Охра – окись железа – была первой цветной краской. Она использовалась на каждом континенте, который заселял человек, с тех самых пор, как люди начали рисовать, и присутствовала на палитре почти каждого художника. В античные времена лучшая охра добывалась около черноморского города Синоп, в регионе, который сейчас принадлежит Турции. Она была настолько ценной, что каждый кусок краски обязательно маркировали специальной печатью. Эта краска была известна как «краска с печатью Синопа»: позже слова «синопия» или «синопер» стали общепринятыми терминами для обозначения красной охры[25]. Первые белые поселенцы в Северной Америке назвали туземцев «краснокожими индейцами» из-за того, что те окрашивали себя охрой (она была оберегом от зла, символизирующим добрые стихии мира[26], или защитой от холода зимой и от насекомых летом[27]); в Свазиленде на хребте Бомву (Bomvu означает на языке зулу «красный») археологи обнаружили шахты, использовавшиеся по крайней мере сорок тысяч лет назад для добывания красного и желтого пигментов, которыми люди окрашивали свои тела[28]. Слово «охра» происходит от греческого слова, которое переводится как «бледно-желтый», но со временем его значение изменилось и стало обозначать нечто более яркое и активное – нечто более красное, коричневое или землистое. Теперь это слово можно использовать для обозначения почти любого природного землистого пигмента, хотя наиболее точно оно описывает почву, содержащую некоторое количество гематита или железной руды.

В Любероне, горном массиве на юге Франции, есть большие охряные рудники, а еще более знаменитые залежи охры находятся в тосканской Сиене: мне нравится думать, что мой маленький кусочек краски был привезен оттуда неолитическими торговцами, деловито менявшими краски на горные меха. Ченнино Ченнини писал о том, как в детстве, гуляя с отцом, он нашел охру в Тоскане. «И, достигнув небольшой долины, очень дикого крутого места, и поскребя кручу лопатой, я увидел трещины, заполненные землей самого разного цвета», – рассказывал он. Ченнини нашел желтую, красную, синюю и белую землю, «и эти краски появились на этой земле точно так же, как морщина проявляется на лице мужчины или женщины».

Я понимала, что во всех местах, где добывали охру, от Сиены до Ньюфаундленда и Японии, будут свои истории, но в поисках этой первой цветной краски я решила отправиться в Австралию, потому что именно там я могла найти самую длинную непрерывную традицию живописи в мире. Если меня так очаровал маленький кусочек пятитысячелетней охры, то насколько сильнее я была бы очарована в Австралии, где пещерные художники использовали эту краску более сорока тысяч лет назад? Но я также знала, что в самом центре Австралии я найду историю о том, как эта древняя традиция живописи трансформировалась в одно из самых захватывающих новых художественных течений последних лет.

Перед отъездом в Австралию я позвонила своему другу – антропологу из Сиднея, который много лет работал с аборигенами. В конце нашего телефонного разговора я посмотрела на свои записи. Вот они:

– На это уйдет время. Много времени.

– Охрой до сих пор торгуют, даже сейчас.

– Красная охра – это мужское дело. Будь осторожна.

Последний пункт я рассеянно подчеркнула несколько раз. Казалось, что самая распространенная краска на земле была и самой таинственной. Получить полную информацию об охре оказалось немного сложнее, чем я думала.

Сидней

Когда мы с Хетти Перкинс, одной из местных кураторов в галерее Нового Южного Уэльса, пили кофе в саду галереи после открытия ретроспективы искусства аборигенов, она энергично рассказывала о скрытых от посторонних глаз традициях коренного населения[29]. «Это одеяло, – сказала она, положив руку на лист белой бумаги в моей тетради, – а это Австралия, – продолжила она, прикоснувшись к деревянному столу. – Ты поднимаешь бумагу, а под ней все… многие картины похожи на одеяло… мы не понимаем полностью их смысл, но знаем, что они передают суть этой земли». Меня заинтриговало, не заглядывала ли она, так сказать, под этот самый стол. «У меня нет на это права, – сказала она. – Вот почему я осторожна. Не мое дело – спрашивать, что что-то означает. Это придет позже».

В тот вечер я осознала, что, по сути, собиралась искать пигмент, который в одном из своих воплощений мне не разрешалось видеть и который использовался для рисования тайных изображений, о которых мне не разрешалось знать. Я с уважением отнеслась к этим тайнам. Но что же тогда, в этих довольно суровых условиях, я могла бы найти на севере, а затем и в центре Австралии, что помогло бы мне понять привлекательность охры?

Дарвин

То, что я обнаружила, было самой охрой. Я нашла ее сразу же, я обнаружила многие мили охры. Вся верхняя оконечность Австралии – это один большой карьер охры, ее так много, что люди используют ее в коммерческих целях для производства цветного бетона. В первое утро в Дарвине я отправилась на раннюю утреннюю прогулку по пляжу Ист-Пойнт, который славится своим многоцветьем. Скалы были похожи на пошедшее волнами малиновое мороженое, как будто какому-то ленивому предку было поручено смешать желтые, белые, оранжевые и красные кусочки в коричневый цвет настоящих скал, но его отвлек пробегавший опоссум, и в конечном итоге этот лентяй оставил сушиться несмешанные цветные вихри. Пятна алого гематита напоминали брызги крови на белесых камнях. Когда я растерла рыхлую гальку в известковом растворе и добавила каплю морской воды, то обнаружила, что могу рисовать полученной краской – на своей коже, на бледных скальных выступах. Но, в отличие от гладкой итальянской охры, эти австралийские пигменты были зернистыми и отслаивались неровными кусочками. За этой краской не стоит проехать и мили, подумала я, хотя, конечно, понимала, что именно это и сделала.

Путешествие по австралийской коробке с красками

На востоке виднелся Арнемленд, освещенный постепенно поднимающимся солнцем. Это была родина аборигенов, которую посторонние могут посетить только по их приглашению. Когда вы смотрите на некоторые карты, это место кажется почти пустым – место, о котором вам не нужно знать, если у вас нет собственной карты. Сидя на каменных плитах и наблюдая, как солнце окрашивает небо в розовый цвет, я размышляла о красках Арнемленда. Как они возникают, куда деваются.

Торговля охрой

Было время, когда вся Австралия была сетью торговых факторий[30]. От Арнемленда на севере до южной оконечности Австралии, от западного побережья до пляжей Квинсленда группы людей собирались вместе для корробори (ритуальный танец австралийских аборигенов) и обменивались ценными предметами. Отчасти это был важный метод получения хороших инструментов и полезных предметов, но также способ выстраивания социальных связей мирными (по большей части) способами. Если вы привыкли каждый дождливый сезон торговать с соседями, то одновременно можно было заключать мирные договоры и разрешать споры. Люди могли обменять бумеранг (бумеранги в те дни не возвращались) на копье или топор на точильный камень – с ритуалом корробори, чтобы отпраздновать обмен. А охра – действительно хорошая охра – была одним из самых ценных товаров.

Уилга Миа в горах Кэмпбелл в Западной Австралии – одна из самых священных шахт охры на континенте. В 1985 году Николас Питерсон и Рональд Ламперт[31] описали, как ходили туда с некоторыми из ее владельцев из племени варлпири. Им пришлось просить разрешения войти, и не только у владельцев шахты, но и у священных существ, которые, как считалось, жили под его древними сводами. «Не причини нам вреда», – молились мужчины, прежде чем войти в шахту с факелами и металлическими топорами, а в другой раз они уговаривали духа шахты, говоря, что им нужно совсем немного. До 1940-х годов охру обменивали на копья у южных племен, на щиты и бумеранги – у северных[32]. Еще в 1980-е годы охру добывали и продавали, хотя там, где некогда ее собирали в посуду из коры, к концу ХХ века складывали в пластиковые ведра.

Еще одно известное месторождение находится в горах Флиндерс в Южной Австралии. В течение, возможно, тысяч лет экспедиции аборигенов направлялись от озера Эйр на юг в этот район. В книге «Товары из другой страны» Изабель Макбрайд пишет о людях племени дияри, которым требовалось два месяца, чтобы пройти тысячу миль туда и обратно, забрав «красное золото» из шахты Букарту в местечке под названием Парачильна. Обычно они возвращались домой с двадцатью килограммами охры каждый, уже сформованными в запеченные круглые лепешки. Охру несли на спине в мешках из шкуры опоссума или кенгуру, а на головы привязывали огромные жернова из близлежащей каменоломни. В путешествие отправлялись семьдесят или восемьдесят человек – должно быть, это было впечатляющее зрелище.

Затем, в 1860 году, прибыли белые фермеры, привезли овец и начали захватывать землю – и последовала серия стычек. Администрация в Аделаиде называла это охряными войнами, хотя истоки конфликта были в большей степени связаны не с тем, что происходило на пути к священной шахте и обратно, а с тем, что в ней находили. Аборигены даже отдаленно не интересовались европейскими представлениями о землевладении, но их интересовал этот новый блеющий источник пищи, так что, когда они совершали свои ежегодные экспедиции в Букарту, то захватывали мясо, которое им было нужно для путешествия. Белые общины не замедлили с репрессиями (проще говоря, вешали аборигенов за украденную овцу или ягненка), после чего следовали ответные действия аборигенов. Поселенец XIX века по имени Роберт Брюс, слова которого цитировал Филип Джонс из Южноавстралийского музея в статье, написанной в 1983 году[33], писал, что «можно сказать, что одинокий пастух был в безопасности [во Флиндерсе] в той же степени, что и непопулярный сборщик налогов в Типерери [так!] в старые добрые времена».

В ноябре 1863 года охряные войны превратились в охряную резню. Джонс отметил, что даже спустя более ста лет местные аборигены все еще помнили точное место, где разгневанными поселенцами были убиты десятки аборигенов. Это произошло рядом с Бельтаной, примерно в 540 километрах к северу от Аделаиды. В течение 1860-х годов с обеих сторон было совершено много актов ужасного насилия, и в конце концов кто-то в администрации Южной Австралии предложил решение: если не удается остановить людей, идущих к горе, возможно, получится принести гору к людям? «Как насчет перемещения шахты?» – сказал он, упирая на то, что черные парни не заметят разницы. И – невероятно! – в 1874 году поселенцы именно это и сделали. Но они переместили не ту шахту.

Те, кто принимал решения в Аделаиде, не смогли убедить ни одну транспортную компанию перевезти красные камни из Парачильны (тогда это был почти невозможный маршрут для воловьих повозок), поэтому вместо этого они извлекли четыре тонны охры из обычной шахты на побережье, принадлежащей народу каура, и организовали ее транспортировку до озера Эйр; это заняло недели, но, по крайней мере, о маршруте перевозки удалось договориться. Добравшись до места назначения, они убедили немецких миссионеров раздать охру – в надежде, что в результате избытка запасов собиратели охры найдут себе другое занятие.

Но все усилия оказались напрасными. Вся красная охра народа каура не смогла бы отговорить людей озера Эйр от ежегодной экспедиции – по трем причинам. Прежде всего это было что-то вроде паломничества. Вы, вероятно, можете купить воду из Лурда в Лондоне, но часть ее привлекательности – в той духовной трансформации, которая происходит, когда вы совершаете путешествие самостоятельно. Аборигены окружили сбор красной охры и возвращение с ней сложными церемониями. Если вы пробежитесь до шахты, чтобы собрать небольшой мешок камней, потеряется сама суть процесса. Истории можно рассказывать, только проговаривая их, путешествия можно совершать, только пройдя намеченный путь.

Во-вторых, охра была необходима для обмена. Торговля происходит, когда один предмет считается почти равным по стоимости другому. Какую ценность имела бесплатная краска? На нее нельзя было бы купить много драгоценных жемчужных раковин с Кимберлийского побережья, много табака питури, который дияри так охотно приобретали у других племен. Рецепт превращения листьев питури в супернаркотик был секретом, который знали и хранили только старейшины некоторых племен, поэтому обмен охры на питури был обменом важного секрета на другой важный секрет, что делало обмен равноценным. Если бы племена озера Эйр были лишены священной охры, это означало бы, что они не могли играть свою роль в сложной торговой сети, включавшей все местные племена.

В-третьих, охра использовалась для создания ритуальных рисунков, а красная краска племени каура просто была недостаточно хороша или недостаточно священна: она не содержала небольшого количества ртути, что делало краску букарту такой особенной. В 1882 году журналист Т.А. Мейси писал: «туземцы не стали использовать [каурскую охру]. По их мнению, она не имела столь желанного блестящего вида, который наполнял их восторгом и восхищением при созерцании своих благородных персон, а также делал их предметом зависти племен-соперников»[34]. Для Мейси это, вероятно, было выражением примитивного стремления к блестящим штучкам, но есть и другие объяснения. Ощущение того, что свет – это проявление славы священного, что сверхъестественное заключено в чем-то светящемся, присуще почти каждой религии. Возможно, раскрашивание себя блестящей краской было для аборигенов не только символом священного, но и его воплощением.

«О да, питури, – сказал Роке Ли. – На вкус дерьмо, но действует как десять чашек кофе сразу». Я познакомилась с Роке (который произносит свое имя как Рокки) в Художественной галерее аборигенов в Дарвине; раньше он был рейнджером в Национальном парке Какаду, но последние пять лет в основном занимался демонстрацией диджериду. В его отце течет китайская и австралийская кровь, а мать – аборигенка. «У меня три культуры, – радостно рассказывал он. – Это ясно видно по моей стряпне. Я делаю змеиное ча-сю, черепаху с длинной шеей, фаршированную имбирем, и жареного полулапчатого гуся». Всю неделю Роке живет в Дарвине, но по выходным любит ходить на охоту. «Скоро сезон полулапчатых гусей, – рассказывал он. – Мы построим скрадок на краю болота и возьмем связку копий. Когда гуси подходят, мы просто бросаем копья». Роке часто смешивает белую каолиновую глину с яйцами чаек и использует эту смесь, чтобы перед охотой нарисовать полосы на своем лице. «Это делается просто для того, чтобы мать-Природа знала, что мы здесь. Не для полулапчатых гусей: они такие толстые, что нам не нужна удача, чтобы попасть в них». А древки копий необходимо окрасить белой краской. На удачу? «Нет, – смеется Роке. – Чтобы потом было легче их найти».

Роке показал мне галерею. Как и во многих художественных магазинах Дарвина, картины там разделены на две секции: огромные абстрактные полотна из Центральной пустыни, написанные в основном акриловыми красками, связующим компонентом которых является пластик, а не масло[35], и картины из Северной территории. Тогда я уже знала, что картины должны сопровождаться историями об их ярких красках. Картины с севера были выполнены в основном натуральными оттенками охры, как и приблизительно в 1912 году, когда исследователь и этнолог сэр Болдуин Спенсер начал собирать их у племен Арнемленда, хотя в наши дни сегодня черные, белые, красные и желтые виды природной охры чаще смешивают с синтетическими материалами. Новые связующие компоненты легче получить, и они служат дольше, чем сок орхидеи или яйцо чайки.

Картины северных аборигенов первоначально были написаны на срезанной коре австралийского эвкалипта косого (которая больше всего похожа на бумагу), хотя теперь они в основном пишутся на холсте, отчасти по экологическим причинам, отчасти потому, что так хотят покупатели, а также потому, что многие картины сегодня, как правило, создаются с учетом требований рынка, а не потому, что они сами по себе должны быть написаны. Они покрыты узорами из диагональных полос и поперечной штриховки. Последняя техника, по-видимому, была принесена макассанскими торговцами с острова Сулавеси (в наши дни – часть Индонезии), за несколько сотен лет до того, как белые поселенцы прибыли на континент. Это напоминает нам о том, что культура аборигенов никогда не была изолированной, а находилась под влиянием (и, возможно, сама оказывала влияние) внешних сил из Индонезии, Полинезии, Китая и других стран. Данная техника, как ни странно, работает как оптическая иллюзия: тонко прорисованные параллельные линии создают ощущение мерцания, подобно картинам британской художницы ХХ века Бриджит Рейли. Говард Морфи в своей книге «Искусство аборигенов» предположил, что «колчан», который выглядит так, как будто его нарисовали дрожащей рукой, был изображен подобным образом преднамеренно: это способ заставить картину мерцать и казаться движущейся[36].

Северные картины, как правило, очень образны – например, человек-молния Намарркон с его электрическим ореолом и топорами, воткнутыми в его конечности (как люди втыкают их в бревна), изображен готовым броситься на людей, которые не подчиняются закону; или Лума-Лума, который не сумел держать руки подальше от женщин и был убит разгневанными мужчинами (но не раньше, чем рассказал им свои лучшие истории). На других нарисованы тотемы животных – рыб, валлаби, черепах или крокодилов – вокруг изображений людей и предков, в чьих историях они присутствуют. Когда я впервые увидела одну из таких картин с черепахой, то подумала, что диагональные линии вокруг нее – просто украшение; но потом я провела одну долгую ночь (в рамках исследовательского проекта университета Северной территории наблюдая, как гигантские черепахи откладывают яйца на необитаемом острове недалеко от Дарвина). И когда я увидела, как черепаха-мать медленно возвращается в океан, отложив яйца на пляже, где она сама родилась сорок лет назад, то поняла, что на картине были сверхъестественно точно изображены следы черепашьих ласт.

Традиционная жизнь аборигенов имеет смысл только в контексте тех времен, когда их предки впервые возникли из изначальных земли, моря или неба и принесли с собой первый восход солнца. В английском языке это выражается как «сновидение» или «время сновидений» – сон в том смысле, что он происходит не в прошлом, а в некоем параллельном реальном мире, похожем на тот, в котором мы действуем во сне. В преданиях аборигенов сновидение является причиной всего, что когда-либо существовало и будет существовать, и происходящие там истории рассказываются слоями, в зависимости от того, насколько слушатель готов или уполномочен их понимать. Говорят, что ваши личные сновидения зависят от того, где была ваша мать, когда она впервые почувствовала вас в своей утробе. Предки, которые живут в этом месте, дали вам «душу» – оживили вас, – и, когда вы вырастете, их истории и песни будут внутри вас, а вы – внутри них.

В мире сновидений очень мало нежности и легкого для восприятия; на самом деле многое там весьма непристойно. В рассказах часто упоминаются предки животных и людей, которых убивают или наказывают, они могут включать в себя подробности того, как предки передвигались по земле по тропам, ставшим священными, находя пищу, союзников и врагов. Это эпические истории, содержащие (как и все лучшие эпические произведения) универсальные истины. Они касаются главного Закона Земли, но они также – сама земля, и только определенные люди имеют право знать их. Таким образом, история или песня о сестрах Вавилак, которые отправились в путешествие в начале времен и были проглочены Радужным змеем, когда одна из них уронила свою кровь в его водный источник, работает на нескольких уровнях. Она является напоминанием о духовных истинах, предупреждением, что следует вести себя в соответствии с определенными социальными правилами, а также картой. Она может – если вы уполномочены расшифровать ее – подсказать вам, что воду можно найти, повернув на восток у такого-то холма, а личинок – остановившись в определенном месте. История действует почти как ключ к стране, описывает способ найти безопасный путь через нее, даже если вы никогда не бывали в тех местах раньше. И точно так же – охра, с помощью которой эти истории излагаются в ритуалах или изображаются в пещерах, – не просто часть земли. Она – сама земля.

С красной охрой связано множество историй сновидений – вероятно, их столько же, сколько и племен, но большинство из них рассказывает о пролитии крови. В некоторых историях говорилось, что Парачильна – это кровь предков эму, а в других – кровь собаки Маринди, которую обманула и убила ящерица, вцепившаяся ей в горло. Вильга Миа была, согласно легенде вальбири, сделана человеком, который украл свернувшуюся кровь. В еще одной истории о красной охре из района Калгурли[37] рассказывается о Киркине – человеке с выгоревшими на солнце волосами, чья красота ослепляла всех, особенно его самого. Каждое утро на восходе солнца этот идол эпохи предков стоял на высоком валуне, расчесывал свои золотые волосы и наслаждался всеобщим обожанием и вниманием. Но был один человек, который не любил его. Целитель по имени Вайю видел Киркина насквозь и смеялся над его тщеславием. Естественно, Киркин возненавидел его за это и замыслил месть. Он сказал Вайю, что хочет пойти с ним на охоту, чтобы найти особенную, замечательно вкусную птицу. Единственная проблема заключалась в том, что охотник мог поймать ее, только прыгнув на птицу сверху. Притворная погоня завершилась тем, что Вайю прыгнул в ловушку из острых копий, которую устроил для него Киркин. Злой Киркин рассмеялся и оставил Вайю корчиться в долине. Копья пронзали нежные подошвы его ног, окрашивая землю его кровью, и с тех пор, как гласит миф, аборигены отправлялись в эту долину за красной охрой. Они размазывали «кровь» предка-целителя по телам своих сыновей перед посвящением, чтобы научить их быть хорошими людьми.

Это одна из причин, почему охра не только священна, но и опасна. Красная охра является неотъемлемой частью церемонии посвящения мальчиков, когда они становятся мужчинами. Например, в северо-восточной части Арнемленда посвящаемым наносят охрой священные клановые узоры на груди и намазывают белой глиной лица так, что образуется маска. Краска – это часть тайны посвящения, а может быть, и сама эта тайна. Многие люди размышляли о значении этой красной земли – и антропологи, как правило, сосредотачивались на символике красного цвета как представляющего мужскую кровь (означающую смерть) или женскую менструальную кровь (означающую, возможно, потенциал для рождения ребенка). Но есть и другая теория, не менее любопытная: железо в красной охре каким-то образом действовало как магнит, указывая предкам и аборигенам путь при движении по священным тропам[38]. Когда я впервые услышала это, то отмахнулась от подобного предположения как от путаницы, созданной веяниями нового века, но позже я услышала нечто новое о красной охре – то, что не изменило моего мнения, но заставило меня стать несколько более открытой для изменений.

Я узнала, что ученые в Италии нашли новую методику датировки фресок с точностью почти до года, когда они были написаны, просто изучив красную краску. «Красная охра содержит железо. Молекулы железа действуют как стрелки компаса», – объяснил профессор Джакомо Кьяри из отделения минералогических и петрологических наук Туринского университета. Он сказал, что в течение нескольких минут между нанесением красной охры на влажную глину и временем ее высыхания молекулы перестраиваются в направлении магнитного севера. «И если вы не сдвинете стены, то они останутся в этом положении», – продолжил профессор. Положение магнитного севера меняется каждый год – оно может колебаться в пределах 18°, поэтому вы можете узнать, когда фреска была написана, по направлению, которое указывает красная охра. Это может привести к любопытным художественным открытиям: например, в Ватиканской библиотеке были обнаружены три фрески, которые, как полагают, были написаны в 1585, 1621 и 1660 годах. Туринские ученые взяли крошечные образцы с краев фресок, чтобы проверить свою теорию. «Мы не могли понять, что получилось. Вся охра была направлена в одну сторону, и это было совсем не то, чего мы ожидали», – сказал профессор Киари. А потом они сделали еще несколько тестов и поняли правду: фрески были оригинальными, но все их бордюры были перекрашены в 1870 году. «Однако магнитный север очень неустойчив, – добавил профессор. – Значит, мы можем решить и обратную задачу: иногда мы используем фрески, если точно знаем, когда они были написаны, чтобы сказать, где был магнитный север в тот год».

Он не был осведомлен, что подобная техника используется для датировки тел, окрашенных красной охрой согласно тысячелетним похоронным обычаям в Австралии, Африке, Америке и Европе. В какой-то степени невозможно быть уверенным, что тело не переносили после того, как охра высохла, но проблема заключается еще и в том, что захоронения происходили слишком далеко в прошлом. «Вы не можете заглянуть слишком далеко в прошлое, потому что мы не так много знаем о положении магнитного севера тысячи лет назад».

Роке сказал, что я ничего не узнаю о применении красной охры в церемониях: «об этом запрещено говорить кому бы то ни было». Он рассказал, что в 2000-е годы было гораздо труднее узнать о традициях аборигенов, чем в 1930-е, причем не только потому, что мало кто из мужчин и женщин помнит их, но и потому, что информацию намеренно скрывают, чтобы защитить ее. Его сестра работала над проектом по размещению антропологических работ о церемониях аборигенов в специальных местах в библиотеках, где читатели должны были обращаться за разрешением на их чтение. Но, по его словам, существует немало других применений охры, которые я могла бы увидеть. Если я хочу узнать о применении охры в культуре, то могу отправиться на острова Тиви. А если я хочу узнать о применении охры в искусстве, мне следует отправиться в Какаду, на окраину Арнемленда. «Это самая большая художественная галерея в мире».

Охра и табу на инцест

Острова Тиви расположены всего в двадцати минутах полета через пролив Апсли от Дарвина, но когда вы впервые прибываете на аэродром Батерст, вам кажется, что вы оказываетесь в другой стране. Это совсем не Австралия. Тут говорят на тиви, дети почти не говорят по-английски. Народ представлен шестнадцатью советниками, которые собираются в Белом доме Тиви, чтобы наблюдать за управлением островами. Хотя они любят держаться отдельно от остальной Австралии, несколько лет назад Совет проголосовал за допуск на острова не более дюжины туристов в день – чтобы посторонние могли понять их культуру.

Внешне люди острова Тиви ведут идиллическое островное существование. Много солнца, цветные рубашки, красивые раскрашенные здания, окруженные пальмами, множество художников, работающих в больших ярких художественных центрах, и все это окаймлено безупречными пляжами. Но при этом островитянам приходится не только бороться с некоторыми проблемами с алкоголем, которые угрожают очень многим аборигенным общинам: существует также ряд строго предписанных способов социальной организации, с которыми я когда-либо сталкивалась.

Проблема связана с демографией. На двух островах – Мелвилле и Батерсте – живет всего 1400 человек, и многие годы они считали себя единственными людьми на земле, поэтому разработали строгие способы предотвращения смешанных браков. И эти способы продолжают действовать. На острове нет смешанных школ, причем не из соображений воспитания, а потому, что сестры и братья не могут даже смотреть друг на друга, не говоря уже о том, чтобы разговаривать. Наш проводник, Ричард Тунгатулум, один из членов Совета Тиви, рассказал историю о мужчине, который однажды пришел в крошечный полевой госпиталь с ужасной болью. Доктора не было, но вместо того, чтобы помочь пациенту, медсестра пошла приготовить себе чашку чая. «Ей пришлось, – сказал Ричард. – Она была его сестрой».

Каждый человек рождается как представитель одной из четырех групп. Вы можете быть солнцем, камнем, рыбой-кефалью или пальмой-панданом. Если вы солнце, то не можете жениться ни на солнце, ни на камне: ваш муж или жена должны быть либо кефалью, либо панданом[39]. Мир народа тиви состоит из четырех символических цветов охры – и каждая группа представлена одним из них: солнце красное, камень черный, пандан белый, кефаль желтая. Красный и черный женятся только на белом и желтом: «сильные» цвета всегда женятся на «слабых».

Несмотря на ряд лучших попыток худших миссионеров[40], на Тиви существуют и библейские, и традиционные верования. В сказке о Времени Снов Тиви слепая женщина прорвалась сквозь планету с тремя младенцами на руках и ползла по темной, безликой земле[41], создавая рельеф ее поверхности. Ее дочь выросла, чтобы стать Солнцем и выйти замуж за Месяц. По утрам Солнце красит тело красной охрой, чтобы порадовать мужа, а потом, когда достигает западного горизонта в конце дня, припудривает себя желтой охрой, чтобы быть красивой для своего ночного путешествия по Подземному миру.

В прошлом никакой торговли с материком не было, поэтому вся охра поступала с островов. Лучшие белые краски, как правило, получают с мыса Одинокого Дерева, а желтые – с мыса Форкрой; для их сбора – в дни, когда еще не было полноприводных машин, – приходилось организовывать полномасштабную экспедицию. Существуют некоторые природные красные краски, но они редки, большинство обычных красных красок изготавливается путем нагревания желтых. Такова одна из необычных характеристик этой железоокисной краски: нагревание желтой охры делает ее красной в ходе прокаливания. Это недостаточно хороший красный цвет для наиболее важных священных целей (краска недостаточно ярко блестит), но для обычной живописи он отлично подходит. В Европе обжиг тоже достаточно широко распространен, так что некоторые краски имеют в результате два названия. Сиене соответствует более красная Сиена жженая, в то время как в XVIII веке голландские красильщики покупали желтую охру во Франции, прокаливали ее и продавали как English Red – английскую красную краску[42].

Меня представили четырем женщинам, которые объяснили мне некоторые из наиболее экзотических аспектов культуры Тиви. Существует двадцать два разных танца, каждый человек получает от предков один из них. Есть, например, танец крокодила и танец комара, есть даже танец линкора. Я спросила женщину по имени Дорин Типилура, что танцует она. «Мой прапрадедушка однажды видел поезд на материке, – сказала она. – Значит, я танцую поезд».

Каждый человек также имеет собственный рисунок для изображения на лице в соответствии с тем, что он видит во сне, – женщины показали мне это, разрисовав собственные лица. «Можно ли красить лицо охрой?» – удивилась я. Тогда Рут Керинауэйя весело нарисовала на моих щеках и лбу свой маленький овечий тотем – забавные полоски над глазами и под подбородком, а затем – более мелкие полосатые линии вдоль скул. Только позже, посмотрев фотографии, я поняла, что она изменила цвета, нарисовав зеркальное отражение собственного образа. Там, где она наносила на свое лицо белую краску, на моем лице она рисовала черное пятно; там, где на ее черной коже светилось желтое пятно, на моей сияло красное. Казалось, что некоторые линии и тональные контрасты особенно важны в дизайне, поэтому ей нужно было подчеркнуть их в процессе рисования. Европейцев, кстати, на языке тиви называют не «белыми», а «красными». Я была «moretani» – «горячее красное лицо», хотя назвали меня так не за разгоряченное и покрасневшее лицо.

Охра также использовалась на так называемых шестах «покемани». Смерть на Тиви оплакивается очень долго. В течение первого месяца после смерти близкого члена семьи вы буквально не можете поднять руку, и другие люди должны кормить вас, как ребенка. Имя умершего не может упоминаться в течение согласованного периода времени – иногда нескольких лет. Этот период заканчивается только тогда, когда проводится церемония, в ходе которой вещи умершего хоронят, а семья воздвигает ряд тонких раскрашенных столбов, чтобы отметить это место. Обычно посетители не могут увидеть эти столбы, но нас отвели в тихое место в лесу, где лежали вещи одного из друзей Ричарда. Он умер от сердечного приступа во время игры в футбол, когда ему было всего тридцать лет. Он был первым гидом по Тиви, так что его семья решила, что он хотел бы, чтобы его могила стала местом, где незнакомцы могли бы узнать больше о культуре, которой он так гордился.

Шесты похожи на некролог, если знать, как их читать. Друг Ричарда был Солнцем, поэтому в рисунках преобладал красный цвет, а каждый узор рассказывал что-то о жизни умершего. «Точки – это люди, а линии – пути», – объяснил Ричард. «А что это за странные фигуры?» – спросил кто-то, указывая на большие желтые овалы на одном из столбов. «Эти? О, это футбольные мячи для австралийского футбола».

Окраины Арнемленда

Роке сказал, что если я хочу увидеть применение охры в древнем искусстве, то должна поехать в Арнемленд, и через два дня я очутилась на его окраине. Какаду – это часть западного Арнемленда, которая была открыта для посетителей как часть национального парка, а остальное – вся территория к востоку от реки Ист-Аллигатор – открыто только для жителей и людей, имеющих специальные разрешения. И все же мне повезло. В мой первый вечер было эксклюзивное театральное представление, плод сотрудничества жителей поселка Оэнпелли и компании Stalker Stilt из Перта. «Плач младенца» был изюминкой Фестиваля Дарвина и исполнялся под звездами. Это было единственное театральное шоу, в котором я принимала участие, оно зависело от приливов и отливов, причем дополнительный нервный трепет был вызван тем, что, если вы попадете в середину, вас могут съесть живьем – не аллигаторы, правда, реку все же назвали неправильно. Огромные рептилии, которые тихо движутся в водах этой быстро бегущей реки, на самом деле крокодилы, но от этого они не становятся менее свирепыми. «В прошлом году человека съели», – приветливо проинформировал рейнджер, когда мы ждали, чтобы перейти на территорию, которую один из белых театралов ликующе называл «запретной землей».

Сюжет пьесы был основан на истории из жизни рассказчика по имени Томпсон Юлиджирри, члены семьи которого были изгнаны из своих домов миссионерами и доставлены на остров Гоулберн. Это повествование смешивалось с историей Сновидения плачущего ребенка, чьи родители не заботились о нем, и отсутствие заботы привело к тому, что Радужный змей отомстил им. Эта история была выбрана для того, чтобы осветить некоторые проблемы многих поселений по всей Австралии, где повсеместно распространен алкоголизм, а детей слишком часто бросают на произвол судьбы. В зале в инвалидном кресле сидел старый Билл Нейдже – один из уважаемых старейшин Оэнпелли. Когда Нейдже был ребенком, миссионеры давали ему и его семье белую муку. Они не знали, что это такое, и использовали ее в качестве краски для тела. «Вы зря тратите пищу», – смеясь, сказали им миссионеры, а затем познакомили их с тайнами создания смеси из муки и воды, которую готовят на огне, чтобы получить пресный хлеб. Но аборигены поступили бы мудро, если бы продолжали красить тела мукой. Их новая диета из пшеницы и сахара стала первым шагом на пути к диабету и диализу[43].

По окончании спектакля я пошла поговорить с Томпсоном и его товарищами-старейшинами. Их тела были раскрашены белой охрой. Они сказали, что с удовольствием расскажут об использовании этого пигмента. Мы можем поговорить сейчас, сказали они, или я могу прийти в Оэнпелли, чтобы повидаться с ними. Сейчас поговорить оказалось невозможно – в реке начались приливы, так что вскоре мы бы уже не смогли вернуться в Какаду. На следующий день я узнала, что, независимо от того, было ли приглашение или нет, получение разрешения на встречу, вероятно, займет не менее десяти дней. «Я думала, что это будет просто», – сказала я, заполняя анкету. «Десять рабочих дней», – ответил белый администратор, неохотно забирая у меня бумаги.

Я провела некоторое время, рассматривая часть одной из самых больших коллекций произведений искусства в мире. В пещерах и скальных убежищах по всему плато находится несколько тысяч картин. Некоторые из них рассказывают священные истории – о Радужных змеях и несущих молнии богах, об охотничьих угодьях и о древних сестрах, которые ходили по земле, делая колодцы, холмы и землю настолько опасными, что только посвященные могут заходить туда. Кроме того, есть картины мими, которые, как говорят, были созданы застенчивыми, похожими на палки духами, живущими в трещинах между скалами. Эти картины можно видеть на самых верхних участках пещер, они могли быть выполнены только очень высокими существами или, возможно, людьми, построившими леса. Есть также картины, выполненные путем распыления, – скорее всего, они были сделаны кем-то, кто набирал влажную краску в рот и разбрызгивал ее поверх прижатой к стене руки или ноги (или руки ребенка). Я увидела и так называемые «бредовые» картины с целым рядом сюжетов, некоторые из них довольно грубые, а некоторые – исторические, включая картины трехсотлетней давности, изображающие макассанских торговцев, прибывающих на лодках. Среди них были и сокращенные истории Сновидений, которые можно рассказывать детям.

Хотя считалось, что наиболее священные картины не только изображают предков, но и воплощают их, многие другие наскальные рисунки и не должны были сохраняться. Это были иллюстрированные уроки, они имели такое же значение, как, скажем, классные доски в религиозном колледже. Их содержание было драгоценно, но они сами – нет. Однако сегодня, когда большая часть традиций аборигенов исчезла, все картины стали ценными сами по себе, как артефакты и как древние послания для будущих поколений.

По словам Джорджа Чалупки из его книги о картинах Арнемленда, озаглавленной «Путешествие во времени», есть восемь основных терминов, обозначающих цвета красок: черный, желтый, темно-желтый, красный, который получается путем обжига желтой краски, светло-розовый и блестящий гематитовый красный с фиолетовым оттенком. Затем – цвет, ставший известным в ХХ веке, синий или «синий Рекитта», появившийся у миссионеров в 1920-х годах. Еще есть слово «делек», которое обозначает как «белый», так и «цвет» вообще: лингвистическое понятие, возможно, показывающее, что, хотя красный в этих краях священен, хорошая белая краска – это тоже большая ценность. Ее ценят отчасти потому, что она четко видна как в пещерах, так и на телах, а отчасти из-за того, что ее используют при раскрашивании копий и гробов (однажды вечером я оказалась в лагере аборигенов в Джабиру, в центре Какаду, и попала в дом, где только что умер человек, и его родственники наносили вокруг машины белую краску), при этом лучшая белая краска получается из глины, называемой хантитом: она считается фекалиями Радужной змеи[44].

Когда я впервые услышала об этом, меня поразила метафора, сама идея, что радужный спектр должен каким-то образом мерцать в небе и на земле и оставлять за собой ослепительно-белый след. Правда была куда прозаичнее. «Вы когда-нибудь видели помет рептилий?» – спросил Алекс Дадли, рейнджер, с которым я однажды вечером обсуждала мифы. «Нет», – призналась я, и мы, взяв фонарик, отправились на поиски помета геккона и вскоре нашли его на стеклянном куполе телефонной будки. Он был похож на маленьких белых слизняков. «Помет питона больше, – сказал рейнджер, изображая рукой фигуру, напоминающую фекалии размером с теннисный мяч. – Теперь представь, что может сделать Радужный змей после хорошей еды».

Несколько дней спустя я была в отчаянии – я вернулась в бюро выдачи разрешений и обнаружила, что мое дело не сдвинулось с места. «Меня пригласил Томпсон», – сказала я. «Откуда мы знаем?» – последовал ответ. Я не знала ни одного телефонного номера Оэнпелли, кроме телефона центра искусств, который не отвечал. Я спросила женщину, может ли она попробовать позвонить еще раз, и отправилась в долгую прогулку, чтобы подумать, что мне делать вместо поездки в Оэнпелли, чтобы узнать больше об этой неуловимой краске. Во время прогулки я столкнулась с гидом, который специализировался на экскурсиях с животными. «Тебе лучше поехать на ферму бизонов, – сказал он. – Пэтси покажет тебе, как используют краски». Вот почему на следующее утро я обнаружила себя подъезжающей к тому, что казалось заброшенной усадьбой в конце длинной дороги со множеством предупреждающих знаков вроде «нарушители будут привлечены к ответственности» и «внимание: электрический забор». Это было странное место: повсюду валялись огромные куски железа – красные и ободранные, как будто в пустыне заржавел контейнеровоз. Я вышла из машины и огляделась. Было тихое утро, воздух подрагивал, подсказывая, что днем будет очень жарко. На земле лежал аккуратно распиленный в нескольких местах буйволиный рог, обнажая кровь и костный мозг, повсюду витал сладкий запах скотобойни и вились мухи.

Как раз в тот момент, когда мне показалось, что там вообще никого нет, из сарая вышли Пэтси и ее муж Дейв. Пэтси родилась в Арнемленде и выросла в традиционной общине; Дэйв же был белым австралийцем, который много лет служил рейнджером и теперь управлял фермой как живой кладовой для местных аборигенов. Когда им нужно было мясо, они приходили и брали его у него. Пэтси была замужем за человеком из Манингриды, прибрежного поселения, расположенного в самом сердце Арнемленда, но после его смерти ее начал преследовать мужчина, который ей не нравился. «Дядя Пэдди велел мне выйти замуж за Дейва, я согласилась».

Пэтси поначалу больше молчала, но потом немного разошлась. Позже она рассказала мне, почему ей было так грустно: в предыдущее воскресенье умер ее младший брат. Ему был тридцать один год, и, как я узнала позже от кого-то в городе, он был одним из последних настоящих бушменов. К тому же он не был пьяницей. В тот субботний вечер он увидел в темноте кошку, а на следующее утро был мертв. «Год назад он поссорился с близким родственником», – сказала Пэтси и вздохнула. Мы помолчали – каждая по-своему, мы обе представили себе мир, в котором присутствуют колдовство и месть. Она согласилась отвести меня в буш, чтобы показать, как искать краски для раскрашивания корзин. Мы проехали несколько километров вдоль электрических ограждений, которые Дейв обещал отключить, и, когда Пэтси выскочила из машины и начала топором выковыривать небольшой кустик, росший рядом с оградой, я только молилась, чтобы он не забыл о своем обещании. «Желтая краска, – объяснила она, – и красная тоже». Я спросила, что она имеет в виду, но Пэтси сказала, что расскажет позже. Она также показала мне, как нашла серую краску, которую получают из зеленых плодов дерева капок (в них находилось что-то вроде серых перистых кишок, которые в старину также применяли для набивки матрасов).

Завтрак состоял из белой сердцевины песчаной пальмы – сочной и горько-сладкой, а в качестве десерта мы ели кустарниковые яблоки и муравьев, сверху красных, а снизу зеленых, содержащих столько витамина С, что на вкус они были невероятно кислыми. Пока я высматривала буйвола (который мог представлять опасность), Пэтси срубила половину деревца, чтобы сделать палку с раздвоенным концом, а затем начала выдергивать ею листья пандануса – пальмы с длинными колючими листьями, торчащими из нее, как густые волосы. Она объяснила, что это сырье для изготовления корзин, и, вернувшись на ферму, мы устроились на площадке из гофрированного железа, где Пэтси показала, как очищать листья, отделяя мягкую нижнюю сторону от твердой верхней. За то время, пока я возилась с одним листом, она очистила пятьдесят, но мы около часа посидели вместе, дружески разговаривая. Ее щенок запутался в листьях. Пэтси шлепнула его, потом обняла и снова шлепнула. Вдруг рядом с нами через тропинку прошел настоящий динозавр. «Это просто Стампи», – пояснила Пэтси, увидев мой встревоженный взгляд. Стампи был гоанной – метровой ящерицей со свирепой мордой, которая четко демонстрировала ее обычное настроение. Свой хвост Стампи потерял в бою.

Пэтси отделила корни желтого куста, который она назвала анжундом, и соскребла с них кожуру. Она нарезала их, разложила в две кастрюли и начала варить вместе с очищенным панданусом. Результаты моих многочисленных тщетных попыток разделить лист пандануса были затем собраны и сожжены на рифленом листе, где мы сидели. «Это красная краска, – сказала Пэтси, добавляя пепел в один из горшков. – А это желтая», – добавила она, указывая на другой. Я поняла, что анжунд имеет характеристики, сходные с кусочками охры, в том смысле, что желтые кусочки могут быть превращены в красные посредством варки, хотя в случае красителей это получалось при помощи добавления какой-то щелочи, например, древесной золы, а не просто нагревания. Она показала мне книгу «Дух Арнемленда» Пенни Твиди, в которой были фотографии мальчика по имени Джазмин, украшенного для церемонии: его лицо было покрыто белой охрой способом, похожим на технику ручной росписи, которую я видела в пещерах. Его тощая грудь была расписана желтыми, белыми и красными полосками охры.

На другой фотографии была изображена небольшая церемониальная плетеная сумка на спине старейшины. Она была цилиндрической формы, твердая, как корзина, и покрыта белыми, красными и желтыми ромбами. Я вдруг поняла, что охра способна воспроизвести многие натуральные цвета – красный, белый, желтый и черный. «Опасно», – небрежно заметила Пэтси, перелистывая страницы. «Женщины этого не должны видеть», – сказала она, указывая на другие фотографии. Я спросила ее, не опасно ли нам смотреть снимки. «Нет, мы можем смотреть на фотографии, просто не должны видеть это в реальной жизни», – объяснила она, имея в виду, что в ходе акта съемки сакральные свойства субъектов не транслируются. Ее чувство опасности усиливалось рассказами о женщинах, которых убивали за то, что они подсмотрели ход церемонии. «Это случалось еще до того, как появились белые люди, – сказала Пэтси. – Но и сейчас тоже может случиться, – задумчиво добавила она. – Может».

Через три дня мне снова отказали в разрешении, и я поняла, что могу не получить интервью. Я осторожно выспрашивала все, что было связано с охрой и Арнемлендом. Я разговаривала с людьми, которые использовали охру для охоты, и видела, что она до сих пор используется в похоронных ритуалах. Я рассматривала краски, которые женщины используют для повторения священных узоров. Теперь пришло время познакомиться с художниками. «На Барунга-Уэй есть много людей, которые занимаются живописью», – сказал мне один человек, с которым я познакомилась в клубе Джабиру. Я позвонила им. Районы Бесвик и Барунга находятся в охраняемой зоне к юго-востоку от Какаду. «Можно мне прийти? Как я могу запросить разрешение?» – спросила я координатора по искусству Дэвида Лейна. «У тебя есть разрешение, – великодушно сказал он. – Иди, когда захочешь». И да, подтвердил он, они использовали натуральную охру. «И, если хочешь, мы возьмем тебя с собой, когда отправимся туда».

Я арендовала единственный в округе полноприводный автомобиль – огромный «Ниссан Патрол», в котором почувствовала себя королевой дорог. Когда я прибыла в Бесвик – к которому вела дорога, покрытая красной пылью и настолько плотно укатанная, что мне стало слегка не по себе в моей большой машине, – я обнаружила доброжелательную сельскую общину численностью около пятисот человек. Я увидела заборы из штакетника, ухоженную детскую площадку и общественный центр, по краям дороги располагались большие дома, окруженные травой и старыми защитными настилами. Бесвик был построен в 1940-х годах, когда после начала японских бомбардировок пришлось осуществить экстренное переселение аборигенов из прибрежных районов. Некоторые вернулись в Арнемленд, но многие остались, хотя кое-кто из них все еще мечтал возвратиться домой. Одним из таких мечтателей был Том Келли.

Том – мужчина лет шестидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, – сидел на крыльце главного офиса Бесвика. Он много лет проработал на скотоводческой станции, а потом удалился в Бесвик, чтобы создавать диджериду и играть на них. Их еще называют «бамбук» на креольском языке, которым обычно пользуются выходцы из местных семи языковых групп. «Том – один из лучших, – сказал мне Дэвид Лейн. – Он объездил весь мир со своим диджериду». Том деловито кивнул. «Было дело», – пробормотал он. Его группа «Белые Какаду» побывала на многих международных музыкальных фестивалях, хотя теперь он мечтал только о том, чтобы вернуться и жить в Манингриду – общину Арнемленда, где он родился, пока его жена не стала совсем больной. Из всех мест, где он побывал, ему больше всего нравилась Америка и особенно встреча с «этими индейцами», которые, как он заявил, «тоже рисуют охрой, как и мы».

Сначала они с Дэвидом показали мне диджериду. Похожие на палки музыкальные инструменты были покрыты рисунками, складывающимися в различные истории, а также изображениями лилий, змей и черепах, выполненными различными оттенками охры. Один инструмент был украшен серией концентрических красных окружностей на черном фоне, заполненных белыми черточками. «Они изображают воду, – сказал Том, – а черточки – это листья, падающие в колодец». «Это не сам наш мир, – сказал он. – Мы не рисуем реальный мир на диджериду. Только образы».

Он и двое его родственников – Абрахам Келли и Танго Лейн Биррелл – должны были взять меня с собой на поиски охры в близлежащем месторождении под названием Подпрыгивающий ручей, и внезапно мне перестало казаться, что я перестаралась, взяв «Ниссан». В десяти минутах езды от города мы свернули с главной дороги на то, что, по их словам, тоже было дорогой, но у меня возникли сомнения в правильности этого определения. Мы около километра пробивались сквозь колючий спиннифекс, когда Том вдруг велел остановиться. Итак, мы остановились в какой-то глуши, вышли из машины, и вдруг я поняла, что мы стоим в гигантской коробке с красками. Высохшее русло ручья было окрашено не в один цвет, а в десятки – во всевозможные комбинации основных четырех цветов: темно-красного вследствие добавления гематита, лимонно-желтого, белого цвета трубочной глины и черного, являющегося следствием примеси марганца. Почва выглядела как окаменевшая жевательная резинка, выплюнутая динозаврами. Повсюду валялись разноцветные камни, большие и маленькие. Вы могли взять почти любой из них – и у вас в руках оказывалась готовая краска.

Абрахам нашел за ручьем большой плоский белый камень, который должен был стать нашей палитрой и холстом, а Танго, у которого была с собой бутылка с водой, показал мне, что нужно налить на камень воду, а затем взять другой камень и энергично потереть его в лужице, чтобы получить пигмент. В этих камнях было правильное сочетание глины и краски, чтобы рисование было достаточно легким, они были даже более гладкими, чем мой маленький итальянский камешек. «Это то, что используют для создания диджериду?» – удивилась я. «Да», – ответил Абрахам. «Мы отвыкли, – добавил Танго. – Теперь мы нередко используем акрил. Чтобы добыть охру, нужна машина, идти пешком слишком далеко. У нас раньше была машина, но у нее двигатель сломался».

Бесвик – последний регион южнее Арнемленда, который считается «культурно нетронутым». Его жители до сих пор устраивают церемонии посвящения, а мальчики на четыре-пять месяцев уходят в буш, чтобы подготовиться к нему. «У нас осталось всего пять или шесть стариков, которые способны учить молодых», – сказал Танго. По его словам, во всех населенных пунктах тоже были проблемы. «Марихуана из Индии, нюханье бензина и все такое». Однако одной из самых серьезных проблем культурной жизни было то, что умирали старики. «Мне сорок восемь лет. Если я не найду никого, кто меня научит, я исчезну, все это просто исчезнет». По словам Тома, разноцветные камни Подпрыгивающего ручья использовались как для рисования, так и для церемоний. «Но мы не будем рассказывать вам о церемониях, – твердо добавил он, – это секрет».

Эта секретность делает культурную жизнь современных сообществ аборигенов очень уязвимой. С передачей их историй всегда возникали определенные трудности, но при этом истории, вероятно, никогда не были так важны, как сейчас, причем не только в религиозном смысле, но и в смысле самоидентификации. Какой смысл имеют рассказы и изображения окружающего мира и страны для оседлого человека, который редко видит места, о которых они повествуют? Сегодня, когда таким людям, как Том Келли, удается передать совсем немного подобных историй, важно обратить внимание на то, что осталось, и относиться с уважением к тонкому покрывалу тайны, под которым они могут быть спрятаны. На самом деле шестьдесят лет назад, когда подобных историй было больше и они рассказывались антропологам достаточно открыто, все было не так уж секретно.

Алис-Спрингс

Теодор Стрелоу был сыном миссионера; он рос вместе со своими товарищами по играм из Аранды, свободно говорил на их языке и вел дневники, где описывал церемонии и традиции, свидетелями которых оказывался. Его работы и фотографии хранятся в музее Центральной Австралии, расположенном недалеко от центра Алис-Спрингс, куда можно за ночь добраться от Бесвика на автобусе. Чтобы увидеть их, я отошла от темных витрин с чучелами опоссумов и экзотическими образцами камней и прошла через неприметную дверь в треугольную комнату, где умещались только четыре стула, телефон и нечто, напоминающее двустворчатое зеркало. Я чувствовала себя так, словно попала в шпионский фильм или в секретную штаб-квартиру некой секты.

Я села в кресло и некоторое время смотрела на телефон, размышляя, есть ли у меня достаточно веская причина, чтобы набрать номер 11-111 и попросить разрешения ознакомиться с документами, которые позволят мне больше узнать об охре. Затем – и когда я написала это несколько месяцев спустя, то удивилась, что все же сделала это, – я встала и вышла из комнаты, даже не взяв трубку. Это были секретные документы, настолько секретные, что в 1992 году они были изъяты из дома вдовы Стрелоу и помещены в сейф музея на случай, если старейшины аборигенов или ученые захотят с ними свериться. Я решила, что мне не стоит даже пытаться их увидеть. Что бы мне ни предстояло узнать о красной охре, это будет либо то, что мне расскажут люди, прекрасно понимающие, почему я их об этом спрашиваю, либо то, что я найду в публичных библиотеках, открытых для всех. Даже если это означало, что я буду знать меньше, все же, по-моему, это было наиболее честно. И, к моему удивлению, в тот же день я нашла в справочном отделе публичной библиотеки Алис-Спрингс информацию, которую искала. Это был записанный в «Песнях Центральной Австралии» Стрелоу рассказ о священном ритуале, который позволил мне понять, почему красная охра считалась настолько священной.

Жарким летом 1933 года Стрелоу был приглашен четырьмя старейшинами племени лоритья на церемонию вызова дождя в местечке Согнутая Подкова недалеко от Алис-Спрингс. Он описал, как люди приблизились к пещере, стуча бумерангами по щитам, чтобы предупредить предков о своем прибытии, вытащили со дна пещеры три священные дождевые палочки, или «тюрунги». Два тонких шеста, размером и формой напоминавшие диджериду, изображали Братьев Дождя, путешествовавших по Центральной пустынной стране в начале времен. Третий шест был поменьше и символизировал двух внуков этих братьев: жадных младенцев, жаждущих крови.

Жажда даже самых жадных до гемоглобина ритуальных предметов была удовлетворена во второй половине дня. Как писал Стрелоу, чтобы почтить предков дождя, четыре донора крови бодро принялись за работу: они перетянули жгутами руки и вскрыли вены на предплечьях. У всех были проблемы с качеством кровотока, так что первые пять минут они резали руки, раскалывая осколки стекла и увеличивая ими отверстия в венах. Но когда струи брызнули, они быстро обрызгали кровью тюрунгу, а затем верхнюю, нижнюю и боковые стороны входа в пещеру. Это было, как заметил сын миссионера, самое большое количество крови, которое он когда-либо видел в ходе церемонии.

Отчет о ритуале был написан очень обыденно, но Стрелоу добавил в примечании, что ему пришлось подготовиться к этой «кровавой оргии», сделав несколько хороших глотков коньяка, и даже тогда он был вынужден наблюдать за происходящим с достаточного расстояния и только через объектив своей камеры Graflex, чтобы ему не стало слишком плохо. День был жаркий, овраг небольшой, и запах крови казался ему совершенно невыносимым. Ему сказали, что это уникальные три тюрунги племени лоритья, они выделяются тем, что никогда не окрашивались красной охрой, вместо этого они должны были регулярно омываться человеческой кровью. Позже он предположил, что обычная практика окрашивания тюрунги красной охрой могла заменять покрывание их кровью, хотя это было, как он подчеркивал, только его предположением.

Когда церемония закончилась, пришедшие затаптывали окровавленный песок до тех пор, пока не исчезли все следы ритуала. Каждый должен был соскрести все его следы со своих рук и умыться, и лишь потом он мог вернуться в лагерь. «Важно, чтобы женщины не чувствовали запаха крови», – писал Стрелоу. Мне вспомнилась история, которую я слышала пару недель назад за кружкой пива от одного человека из Северной территории. Он сказал, что знал человека, который побывал на церемонии посвящения в середине 1990-х годов и по небрежности оставил церемониальную красную охру на руке, так что женщины смогли ее увидеть. Он принес нечто опасное в мир, где это невозможно было удержать, и наказанием за проступок была смерть. «Они убили его копьями», – прошептал мужчина, мелодраматично оглядываясь через плечо.

В той же библиотеке была книга о сказочных местах Алис-Спрингс, из которой я узнала дорогу вдоль реки Тодд (такой сухой, что там ежегодно проходят регаты, на которых гонщики бегают, неся на себе лодки), ведущую к казино. На карте она была обозначена как Барретт-драйв; аборигены предпочитали называть ее Дорогой невыполненных обещаний. Когда впервые было предложено проложить эту дорогу, аборигены-хранители дали разрешение на ее строительство, но лишь при условии, что та будет огибать местность, известную как Сновидение гусеницы, потому что в эту территорию входил длинный курган, который, как считается, был насыпан над местом упокоения предка гусеницы. Но строители дороги оказались людьми жадными – на огибание холма пришлось бы потратить довольно много денег. Они закрыли дорогу, а через несколько месяцев без какого-либо смущения открыли ее, и стало ясно, что они отрезали несколько метров от хвоста «Гусеницы». Эта рана все еще была видна. С дороги я видела уходящий вдаль длинный, заросший эвкалиптами, травой и покрытый указателями, предупреждающими людей держаться подальше, курган высотой около трех метров и шириной около пяти. Насыпь резко обрывалась у дороги, где курган был грубо обрублен, и я увидела, как среди обломков что-то блеснуло. На самом деле я видела много блестящих предметов. Оказалось, что «Гусеница» состояла из камня, который отслаивался, осыпаясь блестящей кремнеземной перхотью. Этот камень, валявшийся на дороге к казино, не был обычным камнем: при движении было заметно, что он меняет цвет. И снова я увидела, как нечто «священное» переливается сверкающими красками.

В Алис-Спрингс вы повсюду можете найти рисунки аборигенов – на логотипах и ковриках, на футболках и диджериду и, конечно же, на холстах – в десятках художественных магазинов, которые выстроились вдоль улиц центра города. Там было несколько картин Северной территории, написанных охрой, – я видела подобные в начале своего путешествия; были и другие, которые, казалось, представляли собой какой-то стилистический переход, – их создали художники, которые пришли из Кимберли, что к северо-западу от Алис-Спрингс. Они все еще использовали охру, но так, что окрашенными оказывались большие области, а не точки или полоски. Одним из самых ярких художников был человек по имени Ровер Томас, который жил между 1926 и 1998 годами в Вармуме, в поселке Индюшачий Ручей (Turkey Сreek), к западу от середины дороги, соединяющей Дарвин и Алис-Спрингс. Его картины похожи на кусочки кожи кенгуру, туго растянутые булавками из белого пигмента. Его работы кажутся не столько изображением этой земли, сколько своеобразной ее оболочкой: как работа Кристо с Рейхстагом в Берлине. Ровер Томас использовал темно-каштановую краску, а его небо имеет цвет горького шоколада. Он применял только натуральные пигменты, часто смешивая их со смолой кустарников, и писал по судостроительной фанере.

Но большинство картин в Алис-Спрингс происходили, естественно, из Центральной пустыни. Это были яркие акриловые полотна с узорами из точек, завитков, брызг и концентрических кругов. Если бы их создавали в Европе или Америке, на их авторов навешивали бы ярлыки вроде «абстрактный экспрессионист» или «неопуантилист», а критики бесконечно подробно обсуждали влияние на создателей полотен таких художников, как Миро и Пикассо. Однако эти картины были написаны в Австралии, стране с особым художественным наследием, поэтому, хотя подобные сравнения и имеют место, полотнам в основном дозволено оставаться самими собой. Многие картины назывались «Две спящие змеи» или «Спящий Динго», а некоторые были дополнены пояснениями, например, что концентрический круг означает источник воды, что овал – это щит или что маленькие изогнутые линии изображают людей, сидящих у костров. Это лишь часть историй, которые так заинтриговали Брюса Чатвина в его путешествиях, предпринятых для создания книги Songlines, где он описывал традицию аборигенов концептуализировать Австралию как череду историй, опутывающих землю.

Картины, когда вы смотрите на них больше нескольких минут, кажутся просто упражнением в оптических эффектах, волшебной игрой для глаз с одной очевидной картинкой и другой картинкой, которую вы можете увидеть, если перестанете концентрировать свое внимание на рисунке. Подобно блестящей красной охре, которую я не видела, но о которой много слышала в Арнемленде и Южной Австралии, картины из Центральной пустыни казались почти что другим способом преобразовать реальность. В их случае – изобразив точками нечто несуществующее.

Я начала узнавать руку некоторых художников, особенно самых известных, например, Ронни Тьямпитджинпа, чей стиль заключался в изображении квадратов, нарисованных толстыми линиями, которые либо располагались один в другом, либо геометрически закручивались спиралью, заканчивающейся точкой в центре. Потом, конечно, был Ровер Томас. А также сестры Петиарре – Ада Берд, Глория и несколько других, большая часть работ которых состояла из маленьких, быстро нанесенных штрихов контрастных цветов, зеленых и фиолетовых, создававших эффект дрожащей на ветру плакучей ивы. Незаметно прислушиваясь к разговорам в разных галереях, я узнала, что «Глории» дорожают, а «два Ронни» сейчас уходят примерно по цене хорошей машины. «Хотя хороших Ронни сейчас так трудно достать, – грустно заметил дилер, слова которого я подслушала. – У него проблемы дома».

Утопия

Семья Петиарре родом из местечка под названием Утопия. Возможно, меня заинтриговало название или, может быть, искусство этого центрального поселения в пустыне, смело обращающееся с цветовыми контрастами. И я была полна решимости поехать туда. Мне посчастливилось получить приглашение от Саймона Тернера, художественного администратора, который работает посредником между дилерами и художниками. Поселение находится примерно в ста километрах к северо-востоку от Алис-Спрингс. Чтобы попасть туда с шоссе, ведущего к Дарвину, нужно свернуть на восток на пыльную дорогу, а затем на север – на еще более пыльную. Километр за километром тянется плоская, сухая равнина, заросшая камеденосными эвкалиптами. Затем следует подъем высотой метров десять или даже меньше, и внезапно вы оказываетесь в другом мире. Аборигены описывают его (когда они вообще это делают) как Спящую горную ящерицу или Спящую кустовую сливу, рассказывают его истории и рисуют их точками. Глядя на окружающий мир глазами чужака, я видела только то, что местность вдруг стала зеленее и пышнее. Земля скомкалась, создав скалистые образования, похожие на каменные цитадели или входные ворота в другой мир. Странным образом мне казалось, что я действительно куда-то переместилась.

А потом, еще через несколько километров, я действительно куда-то приехала. Утопия получила свое название давным-давно, еще до того, как здесь появилась оседлая община, и поэтому название поселения не казалось настолько ироничным. Конечно, это место выглядит довольно странным: беспорядочно раскиданные по местности дома, выстроенные, похоже, без какого-либо плана, разделенные деревьями, дорожками и «горбами», представлявшими собой куски гофрированного железа, обложенные матрасами и кусками грязной одежды, где многие люди проводили теплые ночи. Там был мини-маркет со странной смесью дорогих товаров, таких как телевизоры, и дешевых, вроде белого хлеба и готовой еды. Еще там можно было увидеть детскую площадку, все оборудование которой было сломано. Цепи одних качелей были перекручены вокруг верхней перекладины и начали ржаветь. С помощью двух полуголых детей я ткнула качели палкой, чтобы они приняли исходное положение. Дети засмеялись и начали качаться. Чтобы привести качели в рабочее состояние, мне потребовалось всего десять минут, но до меня никто не потрудился это сделать.

Утопия – это так называемое децентрализованное сообщество, состоящее из шестнадцати отдаленных поселков. Меня пригласили в главный, который назывался Юэндуму. Это была первая безалкогольная община аборигенов, которую я посетила (что делало ее более безопасной, особенно для живших там детей и женщин), хотя у поселения были и другие проблемы – в основном скука и отупение. Ужасно потерять свою землю, но когда (как в традиционной культуре аборигенов) эта земля является не только физическим, но и духовным воплощением мира, трудно найти что-либо ей на замену. Кочевая жизнь – цель сама по себе: что делать, если пропадает необходимость ходить? В первое утро пребывания в поселении я отправилась на прогулку, и несколько женщин позвали меня в свой «лагерь». Снаружи он выглядел как дом с верандой, но внутри был похож на бомбоубежища, в которые я часто лазила в детстве: мрачное и сырое помещение, стены покрыты граффити – все это выглядело неопрятно. У одной женщины был подбит глаз. Остальные пригласили меня, потому что хотели узнать, имею ли я какое-то влияние на администрацию по искусству и, что более важно, могу ли я использовать его, чтобы помочь купить им новые полотна. «Я закончила вот эту, – сказала одна женщина, указывая на картину, на которой была изображена ее „земля” в виде узора из крошечных ярко-зеленых и белых точек. – Без холста делать нечего».

Позже мы с Саймоном отправились в центр искусств – в уже полуразрушенное, хотя и недавно построенное здание. В подобных сообществах многое ветшает слишком быстро. Дверцы шкафа свисали с петель, мусор грозил заполнить все пространство. Висевшее объявление (за подписью «Арапунджа Артистс Инкорпорейтед») гласило, что с собаками вход в студию запрещен. Это однокомнатное здание предназначалось не для розничной торговли – до Утопии добираются лишь немногие покупатели, – а для того, чтобы создавать картины, хотя сейчас оно было больше похоже на место, где раздают холсты и проводят операции с наличными деньгами.

Утопия была родиной покойной Эмили Кейм Кнгваррейе, прозванной «старой леди», бывшей наездницы на ранчо, которая стала одной из самых известных австралийских художниц (картины с изображением ее родины использовались в качестве доказательств на слушаниях о правах на землю). Многие художники Утопии – женщины; казалось, в то утро большинство из них пришли в Центр искусств, чтобы сдать готовые работы и получить новые полотна, а их дети в то же самое время играли на грязном полу центра. Картины выглядели как множество точек, создающих эффект заросшего цветами весеннего луга, на который художник глядит сверху, прищурив глаза. «Что ты хочешь сказать этой работой?» – спросил Саймон одну из женщин, когда та протянула ему законченную картину. Полли Нгалр ответила, что белое – это цветы. «А какие цветы?» «Цветы ямса. А желтый – это семена. Какие? Семена ямса, – она терпеливо продолжала отвечать. Некоторые из названий картин за утро поменялись – сначала картина называлась «Эму Такер», затем «Спящая слива», а потом – снова «Эму Такер». Казалось, никто и не волновался, когда за полотно назначали цену, а затем начинали переговоры о новом.

В прошлый раз Эми Нельсон Напангарди не дали холст, так что сейчас женщина была почти в отчаянии, ведь она собиралась изобразить «Сон колдуна», картину о том, как сделать из куста лекарство. «Вот из такого, – сказала она, указывая на нарисованный кем-то куст сливы, чередующиеся пятнышки в розовых и желтых тонах. – Но мои цвета – не розовые», – решительно добавила она и объяснила, что колдунья во сне использовала только четыре цвета – желтый, красный, белый и коричневый. В то утро я обнаружила, что отчаянно пытаюсь лучше понять картины этих людей, разобраться, что заставляет их рисовать окружающий мир или сказочные истории, научиться ценить их не только за их (часто впечатляющие) цветовые контрасты. Я надеялась, что, возможно, зная то, что не позволено постороннему или, по крайней мере, о чем не принято говорить, я смогу лучше понять их картины. «А почему не розовые?» – спросила я. «Потому что белым покупателям они не нравятся», – ответила женщина.

И это лишь один из курьезов столь необыкновенного художественного движения. Покупатели, похоже, хотят почувствовать «подлинность», но никто точно не знает, что это значит, и даже не понимает, что это вообще должно означать. Тот факт, что картина написана аборигенами, кажется им жизненно важным. Когда в 1997 году выяснилось, что художник-абориген Эдди Берруп на самом деле был восьмидесятидвухлетней белой женщиной по имени Элизабет Дюрак, это вызвало общенациональное возмущение. То, что картина написана аборигеном, который неким образом интуитивно передает свое представление о природе, похоже, делает ее еще более «ценной». Тот факт, что многие «белые покупатели» хотят получить картины, выполненные в естественных цветах земли (охряные цвета, хотя и в акриловом варианте), также говорит о том, что они ищут эту вечно ускользающую подлинность земли и истории, воплощенную на холсте, представленном в художественной галерее или на аукционе. В Алис-Спрингс я посетила галерею, где рекламировались работы художника, «пришедшего из пустыни». Почему-то его работы считались более простодушными, чистыми и непорочными из-за его кочевого образа жизни: покупая его картины, приобретатели начинали чувствовать себя частью мира, который уже исчез. Однако, как я узнала позже от человека, стоявшего у истоков этого художественного движения, на самом деле стили живописи движения «Искусство Центральной пустыни» являются комбинациями узоров аборигенов с красками и образами белых администраторов. И их уже вряд ли возможно разделить.

Глория и Ада Петиарре находились далеко от Утопии – по приглашению художественной галереи они отправились в турне вместе со своими картинами. Но в Центре искусств оставалась их сестра, Маргарет Тернер Петиарре, поэтому я села рядом с ней на пол и изо всех сил постаралась понять, что значит «писать сновидение», а не просто изображение истории. Я задала ей несколько вопросов о том, что означают ее картины. Внезапно она ласково посмотрела на меня: «У тебя ведь есть сад, верно? У тебя в саду должны быть красивые цветы, прекрасные цветы?» Я кивнула, не желая вдаваться в проблемы доступности пространства в Гонконге. «Ну, тогда ты знаешь, это оно и есть, – сказала она. – Цветы». Я почувствовала себя довольно глупо, как если бы указала на пейзаж в европейской художественной галерее и спросила о его смысле, а мне сказали бы, что это просто деревья, вода и холмы, неужели не видно?

Конечно, мой вопрос не был ошибкой. Эти картины, как и блеск охры, которой они поначалу рисовались, неуловимы. Да, речь идет о фактуре, тоне, контрасте и технике, но еще и о кое-чем, что я не смогла до конца понять. Иногда, когда я путешествовала в глубине страны, встречаясь с художниками, торговцами и красильщиками, у меня порой возникало впечатление, что мы говорим вовсе не об искусстве, а об универсальности человеческого духа. А потом это чувство снова исчезало, и разговор шел о долларах и полноприводных машинах.

По пути из Утопии я заехала к Грини и Кэтлин Первис в Баундари Бор, городок, вытянувшийся посреди выжженной солнцем земли за неглубоким озером, примерно в десяти километрах от Утопии. Имя Грини было хорошо известно, но рисовала его жена Кэтлин: она работала, сидя на солнышке на земле в окружении собак, а ее муж дремал в тени ограды из гофрированного железа. У этих двух стариков есть дом, причем довольно большой, но, как объяснила Кэтлин, они редко им пользуются, «потому что там полно собак». Если не слишком холодно, они предпочитают спать на улице на мягких матрасах. Если бы у меня был выбор, я бы делала так же. Мало что является столь же захватывающим, как ночное небо в глубине девственных земель. Эти люди выглядели бедняками, но их работы хорошо продавались, так что они планировали подключить спутниковое телевидение, а на следующий день после нашего знакомства им доставили «Тойоту» – полноприводные автомобили были популярным средством оплаты искусства аборигенов пустыни. Поначалу это были подержанные машины «Дженерал моторз Холденз лимитед» из автосалона в Алис-Спрингс, но теперь это новые «Тойоты» – и во многих отношениях это нормально. В прошлом акт рисования (как боди-арт или рисование на песке) был одним из способов передачи мудрости предков и карт, чтобы другие люди племени могли понять свою землю и знать, что лежит под ней. Кажется правильным, что сегодня акт создания произведений живописи все еще помогает аборигенам восстанавливать их землю, пусть даже они перемещаются по ней на автомобиле.

Я видела, как движение «Живопись Центральной пустыни» не только изменило жизнь многих людей, но и создало язык, с помощью которого чужаки могли попытаться понять некоторые аспекты культуры аборигенов. Оно также помогло сохранить некоторые традиционные истории и сны в памяти людей. Меня крайне заинтриговал рассказ, который я слышала снова и снова, о том, как в начале 1970-х годов зародилось это движение, начавшееся с подарка – красок.

Как были отобраны краски

Когда Джеффри Бардон отправился в поселение Папунья в 1971 году в качестве учителя рисования, став впоследствии учителем обществознания, он был молодым человеком, полным идей и идеалов. «Мечтатель в синем фургоне “Фольксваген Комби”», – так он описал себя. Когда Бардон покинул это поселение восемнадцать месяцев спустя, он был в некотором роде сломленным человеком, но за это короткое время он помог основать, возможно, одно из самых удивительных художественных течений ХХ века.

Я связалась с ним и полетела в маленький городок к северу от Сиднея, где Бардон живет сейчас с женой и двумя сыновьями. Он забрал меня из аэропорта на своем фургоне «Фольксваген Комби» – автомобиле, в который можно просто сесть и поехать куда захочешь, с шикарным матрасом на заднем сиденье. Я заметила, что он все еще ездит на той же машине, на которой ездил много лет назад. Он сказал мне, что это драгоценное сокровище – напоминание о тех днях, когда все еще не пошло наперекосяк.

Добравшись до дома, мы сели на веранде, выходившей в сад, полный камеденосных деревьев и цветов, и разговаривали часами. Иногда Джеффри было непросто говорить, и тогда мы останавливались и переключались на другую тему. Конечно, мне хотелось узнать побольше о живописи, но сначала он рассказал мне о Папунье. «Это был ад на земле», – сказал он. Ужасное поселение, которое всего за один год потеряло половину населения из-за болезней, так называемая «община», в которую входило пять племенных групп, говоривших по крайней мере на пяти языках, пытавшихся сосуществовать и найти новую цель в жизни, когда все, что они знали и умели, было им запрещено. Казалось, вместе с землей у этих людей отняли все краски жизни, и все, что им осталось, – это отупение и депрессия. Ими управляли высокомерные белые чиновники, большинство из которых, по словам Бардона, не заботились о своих подопечных. «Некоторые из местных уже десяток лет не разговаривали с белокожими», – сказал он. А что касается примерно тысячи четырехсот аборигенов, постоянно проживавших в Папунье, то «они становились все нелюдимее, замкнулись в себе, и их становилось все меньше, – вспоминал он. – У этих людей не было таких лидеров, которых понимали бы все остальные, поэтому они не были должным образом представлены». Но он был учителем, голова которого была полна идеалов, и он был намерен бросить вызов системе. Хотя Бардон знал, что многие дети ходят в школу только за горячей едой, он старался учить их как можно лучше.

Сначала детские картины представляли собой грубые рисунки, изображающие ковбоев и индейцев, – подражание кадрам захватывающих фильмов, которые демонстрировали на большом экране в Папунье. Но Бардон заметил, что, когда дети выходили из школы, разговаривали и играли на детской площадке, они рисовали на песке пальцами и палочками узоры – точки, полукруги и изогнутые линии. И вот однажды он попросил детей рисовать свои собственные узоры, и они пусть неуверенно, но начали делать это.

Пожилые представители племени пинтупи с интересом наблюдали за тем, как продвигаются уроки. Дети стали называть Бардона «Мистер Узоры» за его настойчивое требование аккуратно и тщательно оформлять работы. По его словам, трудно определить, насколько подобные требования (высказываемые им и координаторами искусства, которые пришли после него) повлияли на произведения, которые мы видим сегодня. Старейшины племен хранили собственные богатые традиции живописи, которые в далеком прошлом в основном касались росписи тела и рисунков на песке и лишь в малой степени – более долговечных рисунков охрой на стенах пещер и поверхностях скал. Они несколько раз пытались возродить эту практику, но у них почти не было современных красок и никакой поддержки. Бардон дал им и то и другое. А кроме того, он сделал нечто необычное – спросил, чего они хотят. «Это был удививший их вопрос, я видел это по их лицам. Никто никогда не спрашивал их, чего они хотят, им всегда говорили, что они должны делать. Лозунг был такой: если ты помогаешь одному человеку, ты помогаешь им всем… так что никто никому не помогал». Когда Бардон задал свой вопрос, было нечто, чего отчаянно желали старейшины пинтупи: краска. И взамен они предложили, когда однажды вечером делегация мужчин-аборигенов пришла к Бардону, нарисовать один из своих священных снов на серой бетонной наружной стене школы. Это должно было быть произведение искусства, имеющее значение для самих этих людей, в отличие от большей части того, что рисуют сегодня и что, как я видела в Утопии, предназначено для белых покупателей.

«Сновидение медового муравья» (описывающее историю или одну из Тропы песен, которая пересекает Папунью с запада на восток и, как считалось, изображает всех людей этого беспокойного поселения) было трижды изображено на школьной стене. Все версии картины были окрашены в охряные цвета – красный, желтый и черный, – и все они представляли собой длинную прямую линию с расположенными вдоль нее узорами из концентрических окружностей, размещенных на неравных расстояниях от линии, что делало ее похожей на веревку с огромными узлами. Первая версия включала маленькие полукруглые линии, похожие на пары бананов, расположенных вокруг «узлов» и символизирующих предков медовых муравьев. Когда рисунок был закончен, некоторые старейшины пришли в ужас от того, что он раскрывал слишком много их племенных секретов, и они провели экстренное собрание. На следующий день спорные кривые линии были стерты и заменены очень реалистичными маленькими рисунками муравьев. Но на этот раз Бардон возразил, сказав, что они ему не нравятся: слишком похожи на картины «белокожих». Таким образом, с третьей попытки «медовые муравьи» были заменены символами, которые были согласованы и приняты всеми сторонами. Они выглядели как маленькие гамбургеры – желтая начинка между красными булочками, – но это был важный момент в создании и развитии нового художественного движения. Вероятно, это был первый случай, когда символы изменялись, демонстрируя «одеяло» и при этом сохраняя укрытые им тайны. В некотором смысле случившееся ознаменовало начало процесса, в ходе которого эти обездоленные люди нашли способ показать нечто эзотерическое с помощью чего-то, понятного непосвященным: нечто сокрытое через нечто дозволенное к демонстрации.

По словам Бардона, эти люди совершили удивительный акт великодушия, рисуя свои сновидения – представление их многослойной системы знаний – на стенах здания, построенного белыми пришельцами. «Но мало кто по-настоящему оценил это. Никому не было дела до того, что они делают». В те дни Бардон часто шутил, что с помощью промышленного клея, которым он покрыл цветные рисунки, «сон медового муравья» продлится тысячу лет. Но этого не произошло, рисунок просуществовал только до 1974 года, когда рабочие по чьему-то приказу закрасили его акриловыми красками. Если бы рисунок сохранился до наших дней, то был бы одним из величайших произведений искусства Австралии.

«Медовый муравей» был только началом. Несколько человек, например, старый Мик Тьякамарра, Клиффорд Поссум Тьяпальтьярри или Каапа Тьямпитьинпа, чьи имена сейчас широко известны в мире искусства аборигенов, начали создавать свои полотна в переоборудованном хранилище, которое они оформили как пещеру. Бардон отвез их работы в Алис-Спрингс (расположенный примерно в двухстах пятидесяти километрах к востоку от Папуньи) и, ко всеобщему удивлению, вернулся с солидной суммой денег. Внезапно все как взбесились из-за материалов. Ящики, в которых хранились апельсины для школьных каникул, разбирали сразу же, как только их опустошали, и использовали в качестве основ для картин. «Люди рисовали на спичечных коробках, обломках досок, на всем, что попадало под руку», – рассказывал Бардон, который помнил, как однажды даже использовал зубную пасту в качестве грунтовки деревянных досок, потому что все другие материалы у него кончились. Он израсходовал значительные запасы школьных красок для плакатов, а затем заказал еще. «Особенно им понравилась ярко-оранжевая краска, – сказал Бардон. – Они говорили, что она имеет цвет земли, цвет охряных ям».

Его первой мыслью было продолжить традицию живописи охрой или красками, напоминающими охру, но однажды знакомые художники из Анматьирры взяли его с собой в поездку на шахту в горах Макдоннелл к северу от Папуньи. Она называется Глен Хелен, берега речного русла сложены из пластов желтой и белой краски, представляющих собой геологическую историю протяженностью семьсот миллионов лет. «Я думал, мы привезем целые грузовики этого добра, наполним большие котлы клеем и сможем окрасить красной охрой весь город». Но художники, хотя и знали об этой великолепной природной коробке с красками, предпочитали использовать нетрадиционные материалы для живописи, возможно, потому, что на холсте они смотрелись ярче, ими было легче работать или их легче найти, однако, возможно, еще и потому, что легче было демонстрировать сновидения посторонним, если сами материалы не были священными, а только копировали священные цвета, как будто были их отражением. То есть, по их ощущениям, при смене краски рисунки начали терять то, что делало их опасными и мощными. Это был также чрезвычайно практичный выбор: как я видела в случае с Кэтрин и Грини Первис, большая часть работы делается вне дома. Преимущество красок на акриловой основе заключается в том, что они быстро сохнут. Охра же, смешанная с льняным маслом, будет испорчена красным песком задолго до высыхания.

История Папуньи (возникшее там художественное движение получило название «Папунья Тула», где «Тула» означает место встречи родных или двоюродных братьев и сестер) на первый взгляд кажется простой и трогательной историей успеха, которого удалось добиться, несмотря на все трудности. Свободные от власти, даже от давления охры, картины стали для этих обездоленных людей способом действовать в новой среде; при этом они сами по себе были необычайно трогательными произведениями искусства. Но история Бардона, частично рассказанная им в его книге 1991 года «Папунья Тула: искусство Западной пустыни», многослойна, и те слои, что лежат под лаковой сверкающей поверхностью, намного темнее и сложнее.

Начало было захватывающее – он продавал картины в Алис-Спрингс, привозил деньги – а позже и машины – и передавал их художникам. Но через несколько месяцев дела пошли плохо. Все закончилось одной ужасной ночью, которую Бардон никогда не забудет и о которой до сих пор не может рассказывать. Белые администраторы начали возмущаться, что их «лишенные собственности люди» стали иметь собственность. Картины внезапно обрели ценность, а как сказал Бардон, «аборигены должны были избавиться от всего, что имело определенную рыночную ценность. Это такое место». Постоянно угрожали тем, что Каапа Тямпитджимпа, один из лучших художников и уважаемый человек в сообществе, будет депортирован из Папуньи. «Они начали бороться со мной, я не могу воспринимать это как-то иначе». Но Бардон продолжал продавать картины, он возвращался, привозя все большие суммы наличных для художников. Он начал давать уроки вождения на взлетно-посадочной полосе, хотя, по его словам, полиция отговаривала аборигенов от получения водительских прав, и никто не получил их за все то время, пока он был там.

А затем последовали новые угрозы, суперинтендант сказал Бардону, что картины принадлежат «правительственным аборигенам» и, следовательно, являются «правительственными картинами». Однажды, когда Бардона не было в поселке, к художникам зашел администратор и сказал, что из партии картин стоимостью семьсот долларов, оставленных в Алис-Спрингс, им причитается всего двадцать один доллар, а остальные вычтены как расходы. Когда Бардон вернулся, не зная о распространенной лжи, он почувствовал, что его избегают как белые, так и черные: «я не мог оказаться в большей изоляции, даже если бы в одиночку отправился на Южный полюс. У меня даже не было компании пингвинов».

То, как он описывает конец своего пребывания в Папунье, похоже на дурной сон: он заболел, аборигены перестали ему доверять и однажды даже скандировали возле школы «Деньги, деньги, деньги» на своем родном языке – в знак протеста против того, что они считали вероломством со стороны Бардона. Казалось, писал он позже[45], что он становится совершенно отделенным от художников и в некотором смысле даже от самого себя. «Из своего окна я видел странные и задумчивые черные лица людей, снующих туда-сюда по тропинкам, заросшим спинифексом. Я видел кого-то, кого считал одним из своих художников, а потом этот кто-то уходил». Бардон понимал, что все кончено, но на самом деле все закончилось однажды поздно ночью, когда несколько человек постучали в его дверь, требуя поговорить с ними.

То, что произошло в ту ночь под Южным Крестом в буше, так потрясло Бардона, что он в отчаянии и спешке покинул Папунью; через несколько дней у него случился нервный срыв, и его положили в больницу. Тридцать лет спустя Бардон полностью оправился, но все еще чувствовал боль. «Есть вещи, о которых нельзя говорить, поэтому я тоже не могу рассказать о произошедшем, – сказал Бардон, когда мы сидели на веранде и смотрели на его сад. – Хватит», – добавил он. И мы остановились; заглядывать дальше под одеяло, укрывающее чужие секреты, было бы неправильно.

После того как вы вылетаете на «Боинге-747» из международного аэропорта Сиднея, требуется почти пять часов, чтобы покинуть австралийское воздушное пространство; большую часть этого времени я провела, просто глядя на тянущийся внизу буш. Сверху видно, как вся пустыня сияет странным и завораживающим мерцающим оранжевым цветом. Всякий раз, когда я спрашивала своего друга, какой цвет он любит больше всего, он отвечал, что именно такой: красный цвет центральной Австралии, когда вы пролетаете над ней утром. С высоты птичьего полета спинифекс и другие кусты казались маленькими точками на ландшафте, как и на многих картинах Центральной пустыни. А высохшие ручьи и изгибы скал превращались в завитки и извивающиеся кривые, в которых, без сомнения, можно было услышать целые эпические хоровые симфонии; я уже видела такое раньше, но то, что я вынесла из этого путешествия, было определенным бонусом, чем-то значительно более сложным.

Это было ощущение древности, в некотором смысле – той же древности, которая так очаровала меня в маленьком желтом камушке в Италии, но это было еще и ощущение, что земля – это нечто, что имеет собственное сознание. А также понимание того, что, хотя снаружи все выглядит красиво, здесь много печали и страданий – алкоголизм, расизм, жестокое обращение с женщинами и то ужасное чувство отупения, скуки и бессмысленности, которое я видела в своих странствиях. Все же меня не покидало ощущение, что под этой покрытой охрой поверхностью скрыта другая реальность, которую самая лучшая красная краска и, возможно, самая лучшая картина передает лишь намеком. Старый Билл Нейдье из Оэнпелли пытался объяснить ее неуловимость. «Мы не знаем, что это такое, – сказал он словами, которые были занесены в его книгу „Человек-какаду”, – это что-то скрытое, лежащее под поверхностью»[46].

Через восемь месяцев после завершения моего путешествия в поисках охры дом Christie’s устроил в Мельбурне аукцион произведений искусства аборигенов. «Что за вечер!» – написала мне через несколько дней арт-дилер Нина Бове. – В этот вечер было осуществлено несколько больших продаж – «Эмили», «Клиффордские опоссумы» и «Ронни», – но самый большой интерес вызвала картина Ровера Томаса 1991 года, написанная охрой и камедью, изображающая «Весь этот большой дождь, льющийся сверху». Это необычайно мощный образ чего-то стихийного, изначального: белые точки, стремительно смещающиеся вниз по охряно-коричневому холсту, как бы оседают на мгновение на гребне горы, а затем каскадом низвергаются на дно. Это также правдивое описание того, что произошло в аукционном зале в тот вечер: осторожное начало, затем нарастание, завершившееся небывалым подъемом.

Было несколько крупных иностранных покупателей, которые поднимали цену, но каждый раз, когда они это делали, покупатель по телефону отвечал им. Это происходило до тех пор, пока цена не достигла 786 625 австралийских долларов, за которые картина была продана. Пока все гадали, кто же этот таинственный покупатель, Уолли Каруана из Национальной галереи Австралии проскользнул на свое место. Он, должно быть, был потрясен собственными действиями, но по телефону, расположенному в баре на первом этаже, он только что отдал больше денег, чем кто-либо когда-либо платил за произведение искусства аборигенов, чтобы сохранить написанную охрой картину (быстро названную местной прессой «все эти большие деньги, пролившиеся сверху») для Австралии.

Движение современного искусства, зародившееся в нелюбимом поселении, основанное людьми, которых не оценили, прошло долгий путь с момента зарождения в Папунье. Люди, которые покупают искусство аборигенов, стремятся найти движение, фактуру, многообразие оттенков и историй. Но они также, я полагаю (в этом соединении красок, холста и узоров, сделанных людьми, сидящими под «горбами» в пустыне в окружении собак, мечтающие о славе возле своих полноприводных автомобилей), ищут что-то еще. Они ищут саму эту землю, глиняный черепок, из которого вышел Радужный змей. И им больше не нужно внимательно всматриваться, чтобы увидеть, как он блестит.

2

Черный и коричневый

Как уже было сказано, вы начинаете с рисования линий.

Ченнино Ченнини

Дайте мне немного грязи с городского перекрестка, немного охры из гравийной ямы, немного побелки и немного угольной пыли, и я нарисую вам сияющую картину, если вы дадите мне время упорядочить грязь и укротить пыль, переходя от оттенка к оттенку.

Джон Рёскин

Сначала мне казалось странным включать черный или коричневый цвет в книгу под названием «Краски». Ведь изначально меня заинтриговала яркость красок, ведь именно сорочья потребность в блестящих цветах вдохновила мои умопомрачительные путешествия. И вообще, думала я, наверное, не так уж много интересных историй связано с тем, как люди сжигали куски дерева, чтобы сделать угольные карандаши, или собирали грязь. Но я ошибалась. По мере чтения все новых материалов я узнавала больше и больше интригующих историй о «не-цветах»: о том, как ушедшие на покой пираты Карибского моря продавали черную краску, как «карандашный грифель» когда-то был такой редкостью, что вооруженные охранники в северной Англии обыскивали шахтеров, уходивших домой после долгого рабочего дня, проведенного в сердце холма, как белая краска была ядом (но таким сладким на вкус) и как, по слухам, коричневая и черная краски некогда делались из трупов.

Поэтому, прежде чем отправиться в путешествие, чтобы увидеть афганские драгоценности на покрове Богородицы, насладиться богатством заката цвета йода или открыть давно потерянные секреты производства зеленых ваз, я сначала отправилась в мир теней. Они есть как в жизни, так и в искусстве, хотя, возможно, в искусстве они наиболее заметны. Сумрак и экскременты делают светлое более правдоподобным. «Пепел и разложение», – так я пренебрежительно описала своей подруге-консерватору еще до начала моих исследований. «Вот именно, – удовлетворенно сказала она. – Прекрасно подытоживает искусство художника… Ты когда-нибудь видела, как художник начинает рисовать?» «Конечно», – запротестовала я. «Тогда посмотри еще раз». Я так и сделала. В сельском Шропшире я наблюдала, как иконописец Эйдан Харт переносил карандашный набросок головы Христа с листа бумаги, нижняя сторона которого была натерта коричневой охрой, на загрунтованную доску. В Индонезии художники углем набрасывали свои индуистские сюжеты и только потом наносили на рисунки краску. Китайский каллиграф старательно растирал чернила из сосновой сажи на чернильном камне, унаследованном от деда, еще до того, как выбрать бумагу для работы. В лондонской национальной галерее я долго стояла в полумраке перед полноразмерным рисунком Девы Марии с младенцем, святой Анны и Иоанна Крестителя, сделанным Леонардо да Винчи с помощью угля, черного и белого мела – мягкие материалы сглаживали блики на плече младенца Христа и подчеркивали нежность лица его матери.

И каждый раз я удивлялась, как много картин начинается с периода тщательного разглядывания, сопровождаемого осторожным растиранием сора – земли, грязи, пыли, сажи или камня – на куске ткани, листе бумаги, доске или стене. Яркие цвета и полупрозрачность появятся позже, а когда добавляются блики, они всегда нуждаются в темных тонах или тенях, чтобы они казались реальными. Иногда рисунки даже лучше, чем картины. Джорджо Вазари[47] весьма эмоционально писал о том, что эскизы, «родившиеся в мгновение ока из огня искусства», обладают качеством, которого порой недостает законченным работам. Возможно, это просто спонтанность, но, может быть, сочетание черного, серого и белого делает набросок таким завершенным. Точно так же, как белый свет содержит все цвета, так и черная краска – как я обнаружила в своих путешествиях по чернильным тропам – может включать в себя весь спектр.

Теория, что черный цвет возникает, когда объект поглощает все цветовые волны, заставила многих художников-импрессионистов отказаться от использования черных пигментов в пользу смесей красной, желтой и синей красок. «В природе нет черного цвета», – таков был популярный рефрен художников XIX века, желавших запечатлеть на своих полотнах мимолетные эффекты, создаваемые лучами света. Например, в картине «Вокзал Сен-Лазар» Клода Моне черный цвет локомотивов на оживленной станции на самом деле состоит из чрезвычайно ярких красок, в том числе ярко-алой, французского ультрамарина синего и изумрудно-зеленой. Хранители Национальной галереи искусств в Лондоне сообщают, что в этой картине Моне в принципе практически не применял черный пигмент[48].

Первая картина

Согласно одной классической западной легенде, первая краска была черной, а первая художница – женщиной. Когда Плиний Старший писал свою «Естественную историю» – краткое описание того, что можно было найти на римском рынке, и немногом прочем, – он записал и сюжет о том, что искусство своим появлением обязано эпичной любви. В конце концов, что может стать лучшим источником вдохновения для искусства, чем страсть? Согласно Плинию, одним из первых художников была молодая женщина из греческого города Коринф, однажды вечером со слезами прощавшаяся со своим возлюбленным, который отправлялся в долгое путешествие. Внезапно, между страстными объятиями, она заметила его тень на стене, ставшую заметной благодаря пламени свечи, выхватила из огня кусок угля и обрисовала и закрасила контур тени. Я, как она целует рисунок, воображая, что таким образом ее возлюбленный в какой-то мере физически присутствует рядом, пусть даже в действительности он находится где-то далеко в Средиземноморье.

Конечно, это мифический образ, использованный в качестве объяснения теории происхождения рисунка, на протяжении веков он вновь и вновь возникал в живописи и графике. Он был особенно востребован в георгианскую и викторианскую эпохи из-за тогдашней моды как на вырезанные из бумаги силуэты, так и на истории отчаянной любви[49]. В 1775 году шотландский художник-портретист Дэвид Аллан написал картину «Происхождение живописи», на которой была изображена кокетливая дама, сидящая на коленях у своего кинозвездно красивого бойфренда и заштриховывающая углем его профиль на стене. Ее развевающиеся одежды соскользнули, обнажив правую грудь, вид которой, очевидно, полностью завладел вниманием молодого человека, пока она занималась серьезным делом создания первого портрета. Это восхитительно сложный образ – использование чего-то, что уже сгорело, чтобы символически изобразить любовь, которую вы хотите сохранить навсегда.

Другие варианты самых ранних картин

Плиний не имел доступа ни к чему, даже отдаленно напоминающему современные теории о самых ранних картинах в мире, согласно которым первых художников вдохновляли такие явления, как зимняя скука, необходимость передачи знаний об охоте, священные ритуальные практики или даже простые радости иллюстрированного повествования. Хотя доказательства были, что называется, у него под носом – например, наскальные рисунки в Нио во французских Пиренеях. Отпечаток сандалии римского центуриона свидетельствует, что неолитические рисунки видел по крайней мере один человек, живший в классический период. Но ученый мир, по-видимому, не был готов к чему-то большему, чем очаровательная смесь анекдотов и мифов Плиния, так что первую из крупнейших доисторических пещерных галерей Европы ученые открыли лишь спустя почти два тысячелетия.

Однако, если бы этому римскому эрудиту была дана возможность переместиться вперед во времени и стать свидетелем, например, открытия пещер Альтамира в северной Испании, думаю, он осознал бы собственную самоуверенность. Плиний ошибался в отношении источника вдохновения для ранних испанских картин. В этих пещерах гораздо больше изображений охоты, чем картин, посвященных любви, хотя интересно, что на некоторых шведских петроглифах более позднего периода было так много изображений мужчин со впечатляюще большими возбужденными пенисами, что документировавшему их Карлу Георгу Бруниусу пришлось проконсультироваться с коллегами о том, готова ли аудитория середины XIX века увидеть ранние образцы шведского порно[50]. Мнения коллег по этому вопросу разделились. Но Плиний был прав хотя бы насчет материалов для живописи. Несомненно, охра была первой цветной краской, но даже древнейшие художники обычно начинали рисунок с угля: иногда чтобы перед нанесением краски убедиться, что формы воспроизведены верно, а иногда для того, чтобы сделать контуры более яркими и мощными. И если мы не знаем, был ли древний художник женщиной, которая нацарапывала рисунки куском обожженной деревяшки (а мы не можем ничего сказать по этому поводу), то обнаружила необычные пещеры в Альтамире именно девушка.

В 1868 году охотник Модесто Перес, выслеживая птиц или оленей в регионе Сантандера между Атлантическим океаном и горами северной Испании, наткнулся на вход в цепочку пещер. Он рассказал об этом своему землевладельцу, и они, прихватив необходимое снаряжение, совершили несколько любительских экспедиций в двадцатиметровую пещеру с наклонным потолком и неровным полом. Там обнаружились признаки древнего человеческого жилья: медвежьи кости, пепел от костра, другой загадочный мусор. Но настоящее сокровище этой длинной прямоугольной галереи было обнаружено только одиннадцать лет спустя, в 1879 году, через тысячу восемьсот лет после того, как Плиний задохнулся под самым исторически печально известным потоком черного пепла в своем родном городе – Помпеях.

Если бы в тот день дон Марселино Санц де Сотуола нашел няню для своей восьмилетней дочери Марии и не увел ее с полуденного солнца в странное и довольно опасное помещение для игр, никто не обнаружил бы находившиеся там сокровища в течение еще нескольких десятилетий. Позже, в самые мрачные минуты своей жизни, он, должно быть, жалел, что его дочь не промолчала.

Де Сотуола был аристократом, охотником и землевладельцем, но больше всего он любил что-то находить. Его глаза всегда были прикованы к земле, проверяя, нет ли там чего-то необычного, чего-то, что было привнесено людьми, а не создано природой, что могло бы объяснить историю мира по-новому. Должно быть, он был в восторге, когда его дочь нашла вход в пещеру. Казалось бы, сам бог даровал возможность проверить некоторые теории эволюции и человеческой истории, которые де Сотуола, как и другие представители интеллектуального общества Европы, обсуждал со своими друзьями при каждом удобном случае.

Он отправился на поиски информации. Всего за несколько минут до того, как жизнь де Сотуолы изменилась, этот сорокавосьмилетний мужчина сидел на полу пещеры, деловито выискивая палеолитический медвежий помет, остатки древней еды или другие признаки древнего жилья. Его дочь, которая, судя по фотографии, хранившейся в музее Альтамиры, была хорошенькой девочкой с такими короткими темными волосами, что ее можно было бы принять за мальчишку, если бы не длинные серьги, бегала по пещере, придумывая собственные игры при свете факелов. Вдруг, согласно красиво рассказанной легенде о находке, она остановилась и удивленно воскликнула: «Смотри, папа, быки!» Де Сотуола встал и, должно быть, тоже вскрикнул, вероятно, даже более эмоционально, потому что потолок пещеры над их головами оказался покрытым изображениями огромных красно-черных бизонов, несущихся по каменному полю.

Угольные рисунки Альтамиры были выполнены широкими уверенными мазками – простыми широкими линиями, которые складывались в тень и контур, – а затем автор нанес красную и желтую охру кистью или, возможно, мягкими замшевыми подушечками. Там было двенадцать полных изображений бизонов, два безголовых (но не менее мощных, выглядевших так, словно их головы исчезли в другом измерении, а не были отсечены), три кабана, три благородных оленя, выглядевших довольно впечатляюще, и дикая лошадь. В рисунках ощущались скорость и энергия, свидетельствовавшие о том, что они были созданы быстро и без колебаний. Особенно бизоны – каждый длиной в два метра или больше, сильные звери с перекатывающимися мускулами. Вазари наверняка одобрил бы энергию этих схематичных рисунков.

Де Сотуола и его взрослые друзья проходили под этими рисунками не меньше дюжины раз, но ни разу не подняли взгляда вверх. Возможно, до этого дня на изображения возрастом в пятнадцать тысяч лет не падал взгляд человека. Их могли рисовать как мужчины, так и женщины (хотя бы некоторые из них: стиль изображений сильно различается) при свете горящих факелов, которые были жизненно важны, поскольку давали не только свет, но и тепло – в Европе заканчивался ледниковый период, так что Homo sapiens жил, охотился – и рисовал, конечно, – в очень холодном мире.

Я представляю себе де Сотуолу в тот теплый день 1879 года, дрожащего от ощущения, что это событие может стать величайшим открытием древнего искусства, и все же задаюсь вопросом – посетило ли его предчувствие, что это также будет означать и его собственную гибель. Он умер всего девять лет спустя в возрасте пятидесяти семи лет, умер сломленным человеком, обвиненным в мошенничестве и подделке, потому что рисунки бизонов, созданные углем и красной охрой, были сочтены слишком красивыми, чтобы быть сделанными «дикарями».

Любопытно, как часто артефакты обнаруживаются именно тогда, когда история почти готова к их появлению. Со времени публикации «Происхождения видов» в 1859 году теория эволюции Чарльза Дарвина прочно закрепилась в западном мировоззрении. Многие внезапно открыли для себя мысль, что люди, возможно, жили на земле дольше, чем примерно четыре тысячи лет, выделенные им Библией, так что окаменелости и доисторический мир были в большей степени причудой ученых, чем динозавры для современных школьников. Все это происходило еще до радиоуглеродного датирования, так что после публикации своей любительской брошюры о находках в Альтамире де Сотуоле пришлось жить с тем, что англоязычный путеводитель по пещерам описал как «настоящий ливень недоразумений», а также под градом насмешек и обвинений. Некоторые сплетники даже предположили, что картины были написаны немым художником по имени Ретье, который незадолго до обнаружения рисунков был гостем де Сотуолы. Неспособность художника выразить свое отрицание словесно, без сомнения, была мучительной как для него самого, так и для его гостеприимного хозяина. Двадцать лет спустя академический мир был вынужден съесть свой археологический галстук и признать, что рисунки не были подделками. Мария, к тому времени уже взрослая женщина, несомненно, получила бы от этого некоторое удовольствие, хотя, видев страдания своего отца перед смертью, она почти наверняка испытывала смешанные чувства в отношении всей этой истории.

В ХХ веке французы нашли и другие пещеры; наиболее знаменитая из них – Ласко в Дордони, открытая в 1940 году, когда несколько детей попали в бурю, укрылись там и случайно наткнулись на древние рисунки. Русские, чтобы не отстать в холодной войне, обнаружили свои собственные пещеры с рисунками на Урале в 1959 году: там было изображение ныне вымершего мамонта с бивнями и хоботом и чем-то вроде котелка на голове. Возраст рисунка оценивается в четырнадцать тысяч лет. Все эти пещерные рисунки были выполнены углем и охрой, хотя иногда использовались и более необычные пигменты – в пещере Магура в Болгарии, по-видимому, изображения должны были быть темно-коричневыми, поскольку выполнялись путем нанесения густого слоя гуано летучих мышей[51].

В 1994 году трое исследователей пещер в долине Ардеш на юге Франции обнаружили необычные изображения, которые были по меньшей мере вдвое старше, чем обнаруженные в Ласко, Альтамире или где-либо еще в Европе. Это были самые древние европейские наскальные рисунки, известные современной науке, а панно с лошадьми представляет собой одно из удивительнейших применений угля в доисторическом искусстве. В своей книге «Пещера Шове: открытие древнейших картин в мире» Жан-Мари Шове описал захватывающее дух мгновение обнаружения пещеры, которая позже будет названа в его честь[52], – то, как он поднимался по крутому склону из каменных блоков и вдруг наткнулся на монументальный фриз, занимающий несколько метров стены. «Раздались бурные крики радости, смешанные со слезами. Нас охватил безумный, головокружительный восторг. Там было бесчисленное множество рисунков животных: дюжина львов или львиц, носороги, бизоны, мамонты, даже северный олень», – писал он. А потом сбоку на скальном выступе они увидели человеческую фигуру с головой бизона, которая показалась им изображением колдуна, следящего за созданием картин.

Даже по фотографиям можно понять степень возбуждения исследователей. Камни выглядят еще более эффектно из-за естественного желтого цвета стен, который выглядит как карамель. На других рисунках пещеры Шове можно увидеть следы охры, но животные на панно с лошадьми полностью нарисованы углем. В одном месте четыре лошади встают на дыбы, готовые скакать галопом. Их головы искусно затенены углем, а тела только грубо намечены. Это стремление сосредотачиваться на передней части животных создает ощущение не просто движения, а панического бегства, дикой скачки. На стене рядом с лошадьми Шове увидел то, что он описал как «гравюры с изображением животных и стилизованные вульвы (поверх одной из них, похоже, был нарисован фаллос)». Он или его издатель решили не включать иллюстрацию этого примера палеолитической сексуальности, но, возможно, Плиний все-таки был прав и просто скромничал, когда писал, что на той древней стене в Греции было изображено лицо возлюбленного.

Нестойкость краски

Как часто коринфская дева смотрела на свою картину после того, как отплыл корабль ее возлюбленного? Если да, то интересно: могло ли изображение сохраниться до его возвращения? Сами по себе, без людей, которые будут приходить и восхищаться, древние наскальные рисунки, написанные углем – особенно если уголь смешать с клеем, жиром, кровью или яйцом, – могли сохраняться в течение всего ледникового периода и еще десять тысяч лет, несмотря на летние дожди. Но как только люди находили их, обращали на них хоть какое-то внимание, рисунки начинали блекнуть, как будто слишком пристальный взгляд затирает их. Сохранность творения – вечная проблема всех художников, но мало кто осмеливается надеяться, что сделанные ими мазки смогут сохраняться в течение пятнадцати тысяч лет. Эти древние картины, не защищенные лаком, но сохраняемые стабильной окружающей средой, становятся уязвимыми, как только среда изменяется. Они были нарисованы пеплом и возвращаются к праху.

Антрополог Десмонд Моррис писал, как был очарован наскальными рисунками в Ласко, впервые увидев их через несколько лет после обнаружения пещеры, но через четыре десятилетия вернулся – и разочаровался. Сначала он подумал, не играет ли с ним злую шутку память, но потом узнал, что дело не в памяти, просто сами картины выцвели, потому что в пещеры приходило, чтобы посмотреть на них, слишком много людей[53]. Вскоре после того, как был написан его отчет, в середине 1990-х годов, власти закрыли пещеру Ласко и потратили много миллионов франков на создание реплик, чтобы туристы могли получить представление о рисунках, не повреждая их влагой своего дыхания. Беда в том, что подлинное чудо всех этих пещер на самом деле состояло не в точных угольных очертаниях бизона и даже не в оттенке охры. Дело в том, что некогда, днем или ночью, при свете факелов, пятнадцать тысяч лет назад – или, как в случае с пещерой Шове, тридцать тысяч лет назад – этих скал касались руки художников. Они разговаривали друг с другом на языках, которые мы сегодня не поняли бы, их головы были наполнены образами, ритуалами и правилами, о которых мы можем только догадываться, но их послания времен ледникового периода дошли до нас через их рисунки. Репродукция изображений пещеры даже на самых хорошо подготовленных бетонных плитах и сделанная с помощью свежесожженных углей не может даже приблизительно воспроизвести магию общения через время. Она не сможет сказать – где бы и когда бы ни жили мужчины и женщины, они рисовали.

Древесный уголь

Парочке из Коринфа было известно, что древесный уголь можно найти почти везде, где горел огонь, но в моих личных поисках этого древнего пигмента я решила заглянуть чуть дальше собственного камина. Один из лучших вариантов этого материала для рисования – ивовый уголь, который Ченнино Ченнини рекомендовал использовать своим итальянским читателям XIV века, «потому что лучше угля нет нигде». И действительно, на очень подробном рисунке Леонардо да Винчи, который я видела в Национальной галерее в Лондоне, видно, как качественный уголь может выполнять мягкие и спонтанные линии, но при этом достаточно точно формировать контуры для фресок (этот рисунок, кстати, никогда не использовался для создания фрески – ведь в этом случае в нем бы можно было увидеть множество проколов, сделанных художником для того, чтобы, нанеся поверх них угольный порошок и, потерев лист с рисунком, перенести рисунок на стену). Сегодня этот вид древесного угля можно найти, помимо прочего, в стране яблочного сидра – на равнинах юго-западной Англии, где я узнала интереснейшую историю о банках из-под печенья, сожженных обрезках кустов и яростной решимости больного человека бороться с приближающимся банкротством.

Угольная ива сильно отличается от плакучей ивы древних китайских картин или дерева, на котором евреи вешали свои арфы у рек вавилонских перед тем, как оплакивать свою родину. Это дерево было завезено в Европу и Америку в XVIII веке, в то время, когда в моде было все восточное. Из ветвей этого древнего растения женщины викингов плели удобные корзины, пока их мужчины занимались исследованиями далеких земель и грабежами. Они называли это растение viker (викер), от этого названия в древнеанглийский язык пришел глагол «wican», означающий «сгибаться», а в современном английском появилось прилагательное weak (слабосильный, хилый), хотя корзины из таких веток были удивительно прочные. Ива, растущая в полях, больше похожа на злаковую культуру, чем на деревья; после первой обрезки ивы похожи на оранжевые стога сена, каждый из прутьев которого длиннее роста человека, но толщиной с ветку. Сажают ивовые побеги весной и ранний рост контролируют, выпасая в высадке скот: без этого слишком рано выросшие растения зачахнут от мороза, их ветви согнутся и станут непригодными для дальнейшей обработки.

Древесный уголь – старинный материал для рисования, но главный его британский производитель, компания «П. Х. Коутс», работает с углем лишь немногим более сорока лет и, как это ни удивительно, только благодаря несчастному случаю. Или, скорее, из-за двух несчастных случаев: первый был выпавшим позвоночным диском, когда покойный ныне Перси Коут неудачно упал осенним днем в середине 1950-х. Он провел два месяца, беспокоясь о деньгах и лежа на полу, слабый (weak), как его товар. Некогда ива была хорошим товаром – чем-то вроде нынешней пленки с пупырышками, и почти на каждом торговом судне, выходившем из Ливерпуля или Лондона, ценные вещи хранились в плетеных корзинах. Но потом, в период между мировыми войнами, подобный способ перевозки вышел из моды. Старомодные корзины уже не играли никакой роли в постъядерном мире пластика, так что компания оказалась на грани банкротства. Трудно было понять, каким должен быть новый способ заработка. Земля семьи Коут идеально подходила для выращивания ивы – эта часть Сомерсета находится ниже уровня моря, а ива любит воду, – но вряд ли сгодилась бы для чего-то еще.

Однажды утром Перси лежал у камина в тяжких раздумьях, как вдруг увидел среди пепла нечто, что изменило его жизнь. Это был кусок обожженной ивы, тонкий, просто идеальный. Человек, который разжег камин, использовал иву для растопки, как это делали в его семье люди многих поколений. Обычно ива превращается в золу, которая перемешивается с пеплом, но «по какой-то причине этот маленький кусочек угля уцелел и выкатился из огня сам по себе», – как сказала мне Энн Коут, невестка Перси.

Перси поднял его, начал чертить им какие-то каракули, и вдруг у него родилась идея. Он сожжет свой бизнес, чтобы выжить. Остаток времени до полного выздоровления Перси провел в экспериментах: он сжигал маленькие кусочки ивы в жестянках из-под печенья. Ченнино Ченнини в своем «Руководстве ремесленника» советовал угольщикам XIV века «связать ивовые палочки в пучки, положить в совершенно новую герметично закрывающуюся кастрюлю, а вечером, после завершения трудового дня, отправиться к пекарю и поставить эту кастрюлю в печь; пусть она останется там до утра, когда угольщик посмотрит, качественно ли прогорели угли, достаточно ли они хороши и черны».

Шесть столетий спустя Перси Коут проводил свои первые эксперименты примерно так же: он оставлял нарезанные ивовые палочки в старой печи на разное время и проверял, насколько хорошо после этого они рисовали. Однако дело было не таким простым, как казалось, и порой банки из-под печенья летели во двор – потому что Перси был в гневе из-за неудачи. Изготовить качественный художественный уголь для художников нелегко: он должен быть равномерно обуглен, причем до самой сердцевины, чтобы художник мог все время рисовать одинаковым черным цветом. Тем не менее в конце концов Перси разобрался во всех тонкостях, и сегодня в Британии едва ли найдется хоть один класс без коробки с углем от П.Х. Коута[54].

Соблазнительная краска для ресниц и бровей

История, по крайней мере Плиний, не сообщает нам о том, как жила молодая женщина из Коринфа после того, как ее мужчина отправился в путешествие. В конце концов, ее роль в древнеримской легенде уже была сыграна. Но однажды я сама, вспоминая моего возлюбленного, который был в тот момент в далеких краях, задумалась о девушке из легенды и о том, что могло случиться с ней дальше. Придумав в порыве страсти совершенно новую форму выражения своих чувств, она вдруг осталась совершенно одна. Скорее всего, она была творческой личностью, и я представила себе, как она коротает теперь совершенно свободное время, проводя другие художественные эксперименты. Она могла, как мне казалось, рисовать портреты возлюбленного на стене, пока не заполнила ее целиком, потом на полу или на потолке. Затем, когда часы разлуки превратились в дни и недели, она, возможно, привыкла к его отсутствию достаточно, чтобы расширить границы. Может быть, она написала автопортрет или играла со своими маленькими племянниками и племянницами, обводя их руки или ноги (делая рисунки наподобие тех, что находятся в древних пещерах австралийских аборигенов), чтобы развлечь их. Возможно, затем она попыталась нарисовать деревья, собак, лошадей и маленькие двухэтажные домики, чтобы сделать видимыми свои мечты о будущем.

Но что, если ей надоело использовать только одну разновидность живописного материала? Возможно, подумала я, она пробовала другие предметы, оставляющие черные и коричневые следы. Может быть, если бы ей представилась возможность опробовать наследников древесного угля, она предпочла бы свинцовые карандаши или индийскую тушь? Выкрасила бы она свою одежду в черный цвет или предпочла бы, чтобы ее видели только в самом светлом из классических одеяний? А если бы ее возлюбленный вернулся в Грецию, использовала бы она новые знания о пигментах, чтобы украсить свое лицо для такого случая?

Я представила, как наша героиня экспериментирует с тушью и лайнерами. Сначала она, возможно, использовала материал для рисования – уголь? – но быстро обнаружила, что он немного жжет, когда его наносят слишком близко к чувствительным глазам. Тогда она могла бы попробовать нанести алхимический металл под названием «сурьма» или «коль» – традиционный компонент многих ближневосточных подводок для глаз, который до сих пор используется косметическими компаниями. Слово «коль» происходит от арабского слова «кахала», означающего «окрашивать глаза». Сегодня в Европе коль обычно рассматривается как украшение, но в Азии он часто используется как духовная защита и лекарственный препарат. В Кабуле, управляемом талибами, солдат-фундаменталистов всегда можно было узнать по глазам, обведенным черным. Они выглядели красивыми, как девушки, но использовали сурьму для того, чтобы показать, что находятся под защитой Аллаха. Однажды я видела, как отец-афганец красил глаза своего маленького сына. Он сказал, что делает это для того, чтобы защитить мальчика от конъюнктивита. Он говорил так потому, что мыслил достаточно современно, однако другие родители делают это, чтобы заговорить демонов. Между прочим, Аллах, возможно, не одобрил бы того, что европейцы сделали со словом «коль». В 1626 году Фрэнсис Бэкон сообщил в своей книге Sylva, что «у тюрков есть черный порошок, сделанный из минерала, называемого Алкоголь, который они наносят под веко тонким длинным карандашом». Зная чистоту темно-серого порошка, они связали ее с чем-то еще, что было очищено и сублимировано, и поэтому название было перенесено на алкоголь, запрещенный в исламе.

Если моя почти воображаемая девушка интересовалась темными искусствами (или искусством делать темные пигменты), она вполне могла попробовать себя и в черной любовной магии. Среди множества советов для влюбленных, содержащихся в Камасутре, есть дразнящий рецепт идеальной сексуальной туши. Рекомендуется взять кость верблюда, окунуть ее в сок Eclipta prostrata (который также называют татуировочным растением благодаря получающемуся из него темно-синему красителю) и затем сжечь. Далее следует хранить полученный черный пигмент в коробке из верблюжьей кости и наносить его на ресницы с помощью карандаша из такой же кости. Польза, как обещает Ричард Бертон в опубликованном полностью и без купюр переводе 1883 года индийского руководства по искусству любви, заключается не только в том, что пигмент будет «очень чистым и полезным для глаз», но и в том, что он также «послужит средством подчинения других людей человеку, который его использует». Будем надеяться, однако, что бойфренд нашей девушки не читал эту книгу. Один раздел руководства рекомендует мужчинам приготовить порошок из некоторых ростков, перемешать его с красным мышьяком, а затем смешать полученную массу с обезьяньими экскрементами. Если пылкий любовник «бросит это на девушку, она не будет отдана замуж ни за кого другого», обещает добрая книга. Ну что ж, очень может быть.

Карандаши

Наша воображаемая девушка была прежде всего художницей, и ей наверняка понравилась бы идея опробовать альтернативу углю в качестве материала для рисования. Существует популярный анекдот о том, что ученые НАСА в 1960-х годах потратили миллионы долларов на разработку пишущих инструментов, которые работали бы в невесомости. «А вы что сделали?» – спросили они своих русских коллег, которые с удивлением смотрели на их потуги. «А у нас есть простой карандаш», – ответили русские.

Сегодня мы можем безнаказанно называть свинцовый карандаш «простым», но когда-то этот материал ценился так высоко, что люди рисковали жизнью, чтобы найти его и украсть. Коринфской девушке, вероятно, пришлось бы ждать до XVI века, прежде чем она обнаружила бы в Европе нечто вроде свинцовых карандашей; до этого художники чаще всего рисовали так называемым «серебряным карандашом» – ручкой с кончиком из серебряной проволоки, оставлявшей темные следы на поверхности, покрытой мелом или костной золой. Однако если бы она жила в Копакабане или Колумбии, то могла бы использовать «простые карандаши» за несколько тысячелетий до XVI века. Когда Эрнандо Кортес в 1519 году прибыл в Мексику, он записал, что ацтеки используют цветные карандаши, сделанные из серого минерала[55], хотя и не отметил, для чего они предназначались.

Первым любопытным для меня открытием стало то, что в карандашном «свинце» вообще нет свинца. Правило, которое я помню со школьных лет, – не жевать карандаши – нельзя назвать неуместным (карандаши – не самая здоровая закуска), но выживание от него не зависело. В некоторые исторические периоды для рисования применялся настоящий свинец – Плиний упоминает, что свинец использовался для правки линий на папирусе, возможно, для того, чтобы младшие писцы не делали неприглядных помарок, а в Италии XIV века художественные карандаши иногда делали из смеси свинца и олова, которую, по-видимому, можно было стереть с помощью хлебных крошек, словно обычный уголь. Но с середины XVI века «свинцовые» инструменты для рисования стали делать из совершенно другого материала, который едва ли можно вообще назвать металлом.

В результате ошибки в работе пресса выяснилось, что настоящее сокровище, таящееся в холмах британского Озерного края, – не алмазы, а черный углерод, известный как графит. Возможно, его нельзя было использовать для резки, он не сверкал, как алмаз, но его ценность оказалась в ином. Вначале, однако, он использовался отнюдь не как материал для рисования. В основном графит в XVI веке (когда он назывался plumbago, blacklead или wad) шел на создание боеприпасов, оттуда же приходила основная прибыль от его добычи. Если нанести тонкий слой графита внутри формы для отливки пушечного ядра, готовое изделие выскакивало из отливки так же легко, как готовый пирог из смазанной маслом формы. Лишь много позже, в конце XVIII века, этот маслянистый минерал был переименован в графит за его способность оставлять следы на бумаге.

В Кесвике, в самом сердце Озерного края, есть музей карандашей, созданный в честь знаменитого месторождения графита, находящегося именно в этом районе, а также в честь производившихся там карандашей как изделий мирового уровня. В музее вы можете увидеть макет туннеля с фигурами шахтеров в натуральную величину, добывающих плюмбаго кирками, полномасштабную схему трехсотлетнего ствола калифорнийского кедра (их срубали тысячами, чтобы обеспечить производство шести миллиардов карандашей в год) и даже образец единственного вида цветных карандашей, которые были сделаны в Великобритании во время Второй мировой войны. Они были зеленого цвета (все остальные британские карандаши делались простыми из-за военных трудностей) и предназначались для летчиков, летавших над вражеской территорией. Эти карандаши комплектовались картой, напечатанной на шелке, и даже крошечным компасом, скрытым под ластиком. Их изобрел Чарльз Фрейзер-Смит, прототип персонажа Q в фильмах о Джеймсе Бонде. Словом, музей – настоящий кладезь информации, но, когда дело дошло до того, чтобы найти саму шахту, которой не было на карте военно-геодезического управления Великобритании, мне никто не смог помочь. «Нет смысла идти туда, – сказала дружелюбная женщина за стойкой. – Все, что вы найдете, – это дыра в земле». Я объяснила, что это именно то, чего я хочу. Она не знала точно, где находится шахта, поэтому я поехала туда, где впервые был обнаружен графит – в деревушку под названием Ситуэйт, – а потом оглядела крутые холмы, чтобы выяснить, что я смогу там увидеть.

Сначала было трудно что-либо разглядеть: все утро шел снег, и пейзаж напоминал карандашный рисунок: несколько черных линий на белом листе. Это была самая влажная обитаемая местность в Англии, здесь выпадает 3,5 метра дождя в год, как сообщили мне в информационном совете Национального треста. Я постучала в дверь того, что летом называется чайной, а зимой стоит закрытым, и вышедшая женщина чуть не свалилась с лестницы от неожиданности. «Шахты там, наверху, – сказала она, придя в себя, и указала на крутой пик около дороги, ведущей к деревушке под названием Ситоллер. – Видишь эти кучи шлака?» Три больших белых холма выглядели так, словно их отрыл чудовищный крот, но что тревожило меня куда больше – они казались ужасно далекими. «Будь осторожна, – сказала женщина. – Ты можешь упасть очень глубоко».

На тропинке лежало поваленное дерево; я внимательно осмотрела его корни – не блестит ли там графит? Одна из легенд о графите Борроудейла гласит, что сокровища этой долины были обнаружены в 1565 году, когда путешественник заметил то, что показалось ему куском серебра, в корнях поврежденного бурей дерева. На своем дереве я не увидела ничего подобного, а тогда открытие вызвало шквал интереса в Лондоне. Королева Елизавета I была особенно заинтересована, она пожелала знать все о новом открытии в Озерном крае и приказала создать в Кесвике Королевскую компанию шахтеров, наняв немецких мастеров (привыкших работать в небольших баварских графитовых шахтах), чтобы проложить туннель в вулканической горе.

Мое внимание привлекла еще одна легенда Борроудейла. Считается, что графит использовался задолго до 1565 года и его применяли не для рисования и не для изготовления пушечных ядер, а для маркировки овец, однако теперь я задаюсь вопросом: а бывали ли когда-нибудь в Ситуэйте писатели, которые растиражировали эту историю? Потому что, когда я прибыла в эту отдаленную долину, мне оставалось только громко рассмеяться. Все овцы выглядели так, словно уже выкрашены серым графитом, как будто он изначально покрыл их тела неровными отметинами. Зачем людям метить овец графитом, когда есть отличные красители, грецкий орех, например? Было бы гораздо легче намазать овцу разведенной краской, чем держать блеющее животное и тереть его большим и тяжелым серебристым камнем. Но что еще важнее – зачем делать это с овцами, которые от природы серо-пятнистые? Конечно, это была шутка, рассказываемая доверчивым посетителям, которая в конце концов, как это нередко бывает, стала восприниматься как истина. Позже тем же вечером я попробовала покрасить свои шлепанцы из овчины маленьким кусочком жирного графита, который купила в музее. Оказалось, что это возможно, но потребовалось довольно много времени. И мои тапочки не шевелились.

«Меня заинтересовали овцы, – сказала я местному фермеру, мимо которого проходила. – Они странного цвета», – уточнила я. «Они не странные, они красивые, – вежливо ответил он. – Они такого же цвета, как эти скалы, – он указал на покрытые мхом сухие каменные изгороди на границе своих владений. – Эта порода называется хердвик (Herdwicks), таких овец разводили в этом регионе еще при норманнах». По его словам, трагедия заключается в том, что рынок тоже считает таких овец странными: фермеры не могут продать серую шерсть даже за цену стрижки овцы.

Чтобы добраться до отвала свинцового шлака, мне пришлось пересечь множество мелких ручейков, покрытых снегом, и к тому времени, когда я добралась до своей цели, моя правая перчатка была совершенно мокрой от ледяной воды, а в левом ботинке хлюпала бурая трясина. Но путешествие того стоило: в земле виднелась обещанная дыра, которой не пользовались лет сто, а то и больше – с тех пор, как в земле закончился графит. Она не была закрыта, но я не стала заходить внутрь. Вход был очень низким, не более метра в высоту, и очень влажным, он вел в почти горизонтальный туннель, но, когда я бросила в него камень, звук был такой, словно тот упал в подземное озеро. По сторонам от ствола шахты располагались два заброшенных помещения, вырубленных из камня; стоя в одном из них, я попыталась представить, что происходило здесь двести пятьдесят лет назад. В XVII и XVIII веках графит стоил сотни тысяч фунтов и являлся значительным ресурсом английского Казначейства, а все действия на шахте были засекречены так, как будто здесь находилась военная база. Когда-то существовало множество секретных входов и выходов в эту заброшенную в наши дни шахту, которые открывались только на семь недель в году (а в конце XVII века шахта и вовсе была закрыта на несколько десятилетий), чтобы удержать высокие мировые цены на графит. Вооруженные охранники обычно располагались в двух комнатах у входа, в конце каждой смены заставляя рабочих раздеваться, и проверяли их одежду, чтобы убедиться, что те не прячут ценные самородки. Стоимость графита достигала тысячи трехсот современных фунтов за тонну, и некоторые люди считали, что контрабанда стоит риска жестокой порки.

Некоторые из воров стали легендами при жизни. Женщина, известная как Черная Сэл, была одним из самых эффективных контрабандистов в Озерах, хотя миф гласит, что владелец шахты затравил ее собаками до смерти. А в 1749 году человек по имени Хетерингтон хитроумно вырыл небольшой медный рудник на той же горе, прорыв потайной ход прямо в шахту[56]. В 1751 году произошла жестокая схватка между охранниками и известной бандой контрабандистов, которые наворовали графита в современных ценах примерно на сто пятьдесят тысяч фунтов в год. В следующем году парламент принял закон, согласно которому любой, кто был пойман за незаконное хранение графита, мог быть наказан годом каторжных работ или отправлен в рабство в колонии.

Хотя основным потребителем графита была военная промышленность, некоторое его количество всегда использовалось для рисования. По данным Кесвикского музея, в 1580 году графит Борроудейла был отправлен в «Школу искусств Микеланджело в Италии» (Микеланджело умер в 1564 году, но это, естественно, не помешало художественной школе присвоить его имя). Художники обматывали графит бечевкой или шерстью: он был слишком хрупким, чтобы держать его в руке, но до XVII века никому не приходило в голову поместить его в полую деревянную палочку. Ко времени наполеоновских войн британская армия использовала для отливки снарядов сухой песок, так что графит стал менее значимым сырьем, но, как ни странно, едва его стали использовать чаще в искусстве, чем на войне, возник новый конфликт между англичанами и французами. Он не особенно широко известен, но мне нравится называть его войной карандаша.

Боевые порядки были, так сказать, прочерчены в 1794 году, когда француза по имени Николя Конте попросили найти замену английскому карандашу. Различные изобретатели потратили годы, пытаясь (неудачно) побороть британскую монополию на карандаши, но Конте удалось это всего за восемь дней. Он взял низкокачественный графит, добываемый во Франции, и придумал, как измельчать его и смешивать с глиной. Теперь графит смогли оценить самые престижные французские художники, например, портретист Жак Луи Давид, а еще стало возможно изготавливать грифели различной степени мягкости. По иронии судьбы, Конте, среди изобретений которого были воздушные шары для военной разведки, вошел в историю как создатель карандаша, хотя он, наверное, был бы доволен: его первой работой, еще до французской революции 1789 года, была работа художника.

Градация твердости/мягкости карандашей появилась позже, но именно благодаря открытию Конте сегодня мы можем выбирать карандаши в зависимости от того, сколько глины было использовано при изготовлении грифеля. В английском языке оценки твердости выражаются буквами H и B. H с цифрой обозначает степень твердости, а буква B является обозначением степени «черноты» карандаша. Чем больше значение H, максимум 9H, тем светлее карандашная метка на бумаге и тем легче она стирается; в карандашах же с пометкой 9B содержится меньше всего глины, и они лучше подходят для создания размытого наброска. HB традиционно располагается посередине.

Через тридцать лет после изобретения Конте по всей Европе появились карандашные фабрики[57]. Первая такая фабрика в Англии открылась в Камбрии примерно в 1792 году, хотя ее руководство, должно быть, было в ярости от необходимости покупать графит в Лондоне, ведь владельцы шахт требовали, чтобы весь графит проходил через склад в Лондоне, а затем продавался на аукционе в первый понедельник каждого месяца.

Следующий вызов мировому господству английского карандаша был также брошен французом, неожиданно оказавшимся в 1847 году на берегу ледяной реки в Сибири. В то утро Жан-Пьер Алибер искал золото, хотя, вероятно, двадцатисемилетний купец искал все, что могло бы окупить безумную экспедицию, в которую он отправился. Представляю, как это было: когда его лоток в очередной раз поднялся из русла ручья без самородков в сетке, что-то заставило Алибера по-новому взглянуть на гладкие и округлые черные камешки, намытые вместо золота. Может быть, он знал, что это редкая и ценная форма углерода? Возможно, он узнал его, вспомнив полузабытые уроки геологии, но мне нравится думать, что именно в это утро сибирское солнце зацепилось за кусочек графита и заставило его сиять, как драгоценный металл.

Безусловно, это оказалось впечатляющим открытием, которое заставило Алибера провести группу рабочих дорогой в четыреста тридцать километров по горам вдоль реки к месторождению. Его решимость была вознаграждена: в месте под названием пик Ботогол Алибер нашел богатейший в мире пласт графита – всего в двух шагах от китайской границы. Английские ученые неохотно признали, что этот графит ничем не хуже борродейлского, запасы которого почти иссякли. Французские ученые, естественно, засвидетельствовали, что он гораздо лучше, и американцы с ними согласились.

Внезапно всем захотелось «китайских» карандашей, поэтому несколько десятилетий спустя был сделан блестящий маркетинговый ход: карандаши, массово производившиеся в Америке, стали окрашиваться в ярко-желтый цвет, копировавший расцветку маньчжурских императорских мантий и символизировавший романтику Востока: это подчеркивало, что карандаши сделаны из графита, добытого в шахте Алибера, хотя, скорее всего, последнее было ложью. Большинство карандашей, изготовленных в Соединенных Штатах, до сих пор окрашены в желтый цвет, хотя сибирский графит не используется уже много лет. Вот так Алибер начал добывать нечто золотое, хотя оно оказалось совсем не тем, что он ожидал увидеть.

Чернила

Карандаши – это замечательно, но наша коринфская художница, скорее всего, отказалась бы от графита. Если она стремилась не к прибыли, а к долговечности изображения, то, скорее всего, предпочла бы хорошие стойкие чернила ненадежному углю или легко стирающемуся карандашу. Чернила гораздо точнее передают нескончаемость ее любви и, конечно же, были бы особенно полезны для написания писем моряку во время его заграничных путешествий.

Никто не знает, когда были придуманы чернила, но ученые склонны признавать, что около четырех тысяч лет назад они уже были хорошо известны как в Китае, так и в Египте (а также во многих местах между ними). Библейский Иосиф – человек в разноцветном плаще – был вице-королем Египта примерно в 1700 году до н. э. Он мог справиться с голодом и другими сельскохозяйственными кризисами только с помощью огромного штата писцов, которые фиксировали все и отправляли письма, написанные курсивом или «иератической» версией иероглифов. Эти письма переносила целая команда гонцов. У каждого египетского клерка было два вида чернил – красные и черные, – которые те носили с собой в горшочках, закрепленных в переносных письменных столах. Черные чернила делали из сажи, смешанной с растительной смолой, чтобы сажа лучше прилипала к папирусу.

Китайские чернила, также известные как индийские, в основном изготавливаются из сажи, а лучшие чернила получаются при сжигании сосновой древесины или смолы, лаковой смолы или даже осадка, образовывавшегося в вине. Вот одно яркое древнекитайское описание[58]: сотни маленьких глиняных масляных ламп укрывались за бамбуковыми ширмами, не пропускавшими ветер. Примерно каждые полчаса рабочие перьями снимали сажу с ламп. Когда я впервые прочитала о перьях, то подумала, что процесс производства чернил звучит восхитительно обтекаемо, но на самом деле это, должно быть, была отвратительная работа, оставлявшая отложения углерода в легких каждого работника.

Когда такие чернила соприкасаются с влажной бумагой, они не растекаются, образуя разноцветную паутину, которую мы порой видим в случае современных чернил для авторучки[59]: на самом деле чернила вообще не должны были растекаться, так как китайские картины еще влажными скручивали в свитки. И с точки зрения концепции для китайских художников, живших тысячу лет назад, черные чернила включали в себя все цвета, подобно тому как в философии дзен рисовое зерно включает в себя весь мир. Классический даосский текст «Дао Дэ Цзин» предупреждает, что разделение мира на пять цветов (черный, белый, желтый, красный и синий) «ослепляет» и лишает истинного восприятия. Смысл в том, что, не расщепляя мир, мы мыслили бы гораздо четче.

Разумеется, таким образом даосы воспринимали строгий конфуцианский мир, где все было четко распределено по категориям. Последователи Конфуция определяли чашу по ее внешнему виду, даосы – по пустоте внутри, ведь без нее та не была бы чашей. Таким образом, с точки зрения цвета величайшие художники должны были уметь заставить павлина казаться многоцветным, или персик – розовым без применения цветных пигментов, и только таким образом они приблизились бы к пониманию его истинной природы. Во времена династии Тан именно этого и пытались добиться художники-любители. Цвета предназначались для профессиональных художников, над которыми представители элиты издевались, говоря, что они создают нечто необходимое, но примитивное. С другой стороны, черный цвет считался привилегией художников-аристократов, которые сочетали искусство поэзии и живописи и хотели изобразить пейзаж, идущий из сознания, а не видимый глазами. К сожалению, ни одна из монохромных картин эпохи Тан не сохранилась, но во времена династии Южной Сун в XIII веке эта тенденция стала довольно распространенной художественной теорией, и сохранилось немало работ этого периода. Одна из самых ценных картин в коллекции Музея императорского дворца в Тайбэе – монохромный свиток пейзажиста XIII века Ся Гуя[60]. Он называется «Далекий вид». Мне он очень нравится, потому что, как и многие так называемые «картины ученых», это нечто гораздо большее, чем просто пейзаж: скорее это мысленное путешествие. Вы не можете сделать вид, что действительно смотрите на холмы и ручьи с какой-то отдаленной точки, потому что по мере того, как ваши глаза движутся по восьмиметровому свитку, точка обзора постоянно меняется, и иногда вы оказываетесь над элементами рельефа, иногда – под ними, как будто парите на крыльях журавля или апсары – китайского ангела. И неважно, какие цвета использованы, ведь ангелы (или, возможно, журавли) все равно не делят мир на отдельные цвета.

Суть этой монохромной философии можно сформулировать, приведя анекдот о Су Дунпо, печально известном ученом-художнике, жившем в XI веке. Он создавал замечательные картины и стихи, но также оставил сборник, в котором описывается ряд очаровательных неурядиц. Сказки Су Дунпо иногда читаются как мудрые басни озорного дурачка. Например, однажды Су подвергся критике за то, что нарисовал красными чернилами картину, где были изображены листья бамбука. «Так не бывает!» – радостно кричали его критики. «Тогда какой цвет мне следовало использовать?» – спросил он. «Черный, конечно!» – последовал ответ.

В другой раз Су Дунпо (который, по-видимому, съедал по триста личи в день и однажды объявил, что ему нравится жить рядом с фермой, где разводят крупный рогатый скот, так как при этом он никогда не заблудится, ведь всегда можно прийти домой по следам коровьих лепешек) экспериментировал с рецептами чернил. Согласно легенде, он был так увлечен делом (и выпивкой), что чуть не сжег свой дом. «Сажа сожженного дома поэта» – вовсе не то, что он хотел бы добавить в длинный перечень ингредиентов чернил, хотя в этом и есть что-то причудливое, и я уверена, что Дунпо понравилась бы заключенная в этом ирония.

С давних времен и персы, и китайцы желали иметь чернила, которые не только выглядели бы привлекательно на бумаге, но и приятно пахли, поэтому в них добавляли ароматы, таким образом делая писательство неким чувственным опытом, достойным истинных ученых. Иногда рецепты чернил читаются так, как будто компоненты выбирали из любовной поэмы: гвоздика, мед, саранча, оливковое масло холодного отжима, жемчужная пудра, душистый мускус, рог носорога, нефрит, яшма, а также, конечно, – самое пикантное и самое универсальное – изысканная сажа от сгоревшей древесины осенней сосны. Из всех роскошных ингредиентов им, вероятно, больше всего был нужен мускус: иногда связующий компонент изготавливался из рога носорога или кожи яка, но порой его варили из рыбьих кишок, как это иногда делают и сейчас, и в исходном виде такие чернила наверняка источали омерзительное зловоние.

Другая разновидность средневековых чернил делалась весной из ос. Самка Cynips quercus folii примечательна необычным способом построения гнезда – для кладки яиц она прокалывает мягкие молодые дубовые почки. Дерево, что вполне естественно, протестует против такого вторжения и образует вокруг осиных норок маленькие наросты, напоминающие орешки, и именно эти защитные дубовые галлы (собранные до вылупления осиных яиц) образуют основу очень яркой черной краски. Этот вид чернил использовался по всей Европе, по крайней мере со времен средневековья. Скорее всего, процесс получения такой черной краски был заимствован у арабов, которые использовали его для создания чернил и некоторых видов туши для ресниц и бровей. Эта краска содержит танин – очень вяжущее кислое вещество, встречающееся во многих растениях, хотя редко в столь концентрированной форме, как в галлах, так что в этом рецепте можно также использовать и чайные листья. В музее Прадо в Мадриде хранятся два небольших рисунка Гойи, по которым можно понять разницу между чернилами из сажи и из дубовых орешков. На рисунке «Как жаль, что тебе больше нечем заняться», изображена женщина с кувшином воды, остановившаяся, чтобы пофлиртовать с кем-то, только что вышедшим за край картины.

Дуб и дубовые орешки (1640)

На рисунке «Торговка яйцами» изображена решительная молодая женщина с корзиной яиц, которую ничто не может остановить, даже бандиты, и уж точно – не флирт. Этот рисунок был сделан индийскими чернилами, он более изящный, с большим количеством мелких деталей, как если бы был написан углем. Первый рисунок был набросан чернилами из дубовых орешков, он гораздо менее яркий и четкий, как будто его полили водой из кувшина, который держит девушка.

Эрик Хебборн в «Справочнике по искусству фальсификатора» жаловался, как трудно в 1980-х и 1990-х годах найти чернила из дубовых орешков в магазинах для художников, и описывал, как воссоздать оттенки этих чернил, варьирующиеся от выцветшего желтого до яркого черного тона (а также в разных вариантах коричневого и зеленоватого); при этом он следовал древнему рецепту, в котором советовали разводить чернила либо водой, либо вином. Хебборн смешивал жидкость с гуммиарабиком, дубовыми орешками и кокосовыми орехами и оставлял смесь под теплыми солнечными лучами на несколько дней. Если вы не можете найти дубовые орешки, то можно воспользоваться гнилыми желудями, добавлял Хебборн[61]. А что касается вина, то он предпочел пить его, а не добавлять в смесь.

Стойкость краски

Коринфская художница была бы поражена, если бы знала, что ее борьба за стойкость краски, за то, чтобы навсегда запечатлеть мимолетный образ или возникшую идею, будет продолжаться тысячелетиями – и с самыми разными результатами. Еще совсем недавно, в начале ХХ века, профессор Трейл в Соединенных Штатах был одержим идеей найти идеально стойкие чернила. По словам специалиста по чернилам Дэвида Карвальо, Трейл был убежден, что нашел нечто такое, что останется неизменным навечно. Он наблюдал, как состав сопротивляется воздействию любых кислот и щелочей, с которыми его смешивали, а затем отправил его в банки и школы для тестирования. Большинство пользователей посчитало, что состав превосходен, «но, увы, один экспериментатор, осознанно или нет, применил простой тест, который профессор не предусмотрел: он с помощью влажной губки полностью смыл свою „несмываемую” надпись и тем самым покончил с амбициями этого доморощенного создателя чернил!»[62].

Сегодняшние черные чернила, как правило, делаются из анилиновых красителей – синего, красного, желтого и фиолетового, которые, смешанные вместе, поглощают большую часть попадающих на них лучей света, в результате чего создается впечатление, что чернила черные. Тем не менее в этом стандартном рецепте есть одно примечательное исключение, с которым я столкнулась во время свадьбы моего брата. Моя мать была одной из двух свидетельниц, и, когда настал подходящий момент, она достала из сумочки авторучку и приготовилась расписаться. «Нет, – испуганно воскликнула регистраторша, останавливая ее руку. – Вы должны воспользоваться вот этой ручкой!» Позже она объяснила, что в ней содержатся специальные чернила для юридических документов: их состав не выцветает в течение жизни нескольких поколений и обладает необычным свойством со временем темнеть. Эти чернила поступают в Центральный ЗАГС в специальной чернильнице, а не в картриджах. «На самом деле мы терпеть не можем эти чернила, потому что они слишком жирные и густые, чтобы использовать их в обычной авторучке, а если они попадают на одежду, то въедаются в нее, а отмыть их невозможно».

Ливерпульский производитель чернил Dormy Ltd ежегодно поставляет в Центральный ЗАГС Англии и Уэльса около полутонны таких специальных чернил: при регистрации актов о рождении, смерти и бракосочетании требуется много писать. Питер Тельфолл, химик из Дорми, объяснил, чем такие чернила отличаются от любых других. «Большинство сегодняшних чернил для авторучки, – сказал он, – состоят из цветных красок и воды, и если вы оставите что-то, написанное ими, на подоконнике под солнечным светом, то написанное очень быстро выцветет. В специальных чернилах для записи юридических актов тоже есть красители, они тоже будут выцветать, но это не имеет особого значения, потому что такие чернила содержат, помимо обычных красок, смесь химических веществ, которые вступают в реакцию с поверхностью бумаги и окисляются, превращаясь в черную краску, которая не выцветает на солнце и устойчива к воздействию воды. Вы можете расписаться фиолетовыми спецчернилами или красными, неважно, какой оттенок краски будет изначально, она все равно станет черной на бумаге», – так сказал он. Вещества в специализированных чернилах, которые вступают в реакцию с поверхностью бумаги, это дубильная и галловая кислоты (сегодня Дорми использует синтетическую версию натуральных дубовых орешков), смешанные с сульфатом железа, – химическим веществом, более известным как купорос. Любопытно, что каждая регистрируемая свадьба в Англии и Уэльсе должна быть записана в документах чернилами с очень высоким содержанием вещества, которое символически обозначает едкость и несогласие[63].

Сегодня, когда вы заказываете книгу трехсотлетней давности в Британской библиотеке, то можете быть совершенно уверены, что чернила все еще будут достаточно темными и вы сможете разобрать текст. Однако это не было так очевидно для первого издателя печатных книг, так что, когда Иоганн Гутенберг в 1450-х годах изобрел печатный станок с набором букв, он столкнулся с серьезной проблемой: первые испытания показали, что буквы становились выцветшими и коричневыми даже при использовании наилучших из доступных чернил. Нет никакого смысла в массовом производстве книг, если их невозможно прочитать, и Гутенберг сознавал, что, если он собирается изменить мир, нужно изобрести приличную краску для печати. Ему повезло: за несколько лет до описываемых событий фламандский художник Ян Ван Эйк решил вернуться к использованию масляной краски, а не яичной темперы. Печатники выяснили, что могут использовать ту же технологию и для создания чернил для печати, достаточно было поэкспериментировать с комбинациями скипидара, льняного масла, масла грецкого ореха, смолы и сажи, пока не получился подходящий состав. Окончательный рецепт, использованный в сорокадвухстрочной Библии Гутенберга, утерян, но мы знаем, что ее читатели были поражены ярким черным цветом напечатанного текста.

Льняное масло оказалось почти идеальным связующим компонентом, но его необходимо было обрабатывать перед использованием. В «Руководстве по печатным краскам», опубликованном в 1961 году, приводится замечательный образ типографа XVII века и его сотрудников: чтобы пополнить запасы чернил, они останавливали работу, выходили за городские стены на поле и ставили там большие котлы для разогрева масла. Когда масло закипало, из него выделялась слизь, и подмастерья отделяли ее, бросая хлеб в чаны. Должно быть, там стоял густой запах жирного жаркого! На этот процесс уходило несколько часов, поэтому мастер по традиции давал работникам фляги со шнапсом, который они прихлебывали, поедая жареный хлеб. Сажу и другие ингредиенты добавляли на следующий день, когда «и масло, и головы остынут».

Темные цвета

В западной культуре черный цвет нередко символизирует смерть. В конце концов, чернота – это описание того, что происходит, когда свет полностью поглощается и когда ничто не отражается вовне, так что если вы верите, что с того света никто не возвращается, то черный цвет – это идеальный символ смерти. К тому же в западном мировоззрении это еще и признак серьезности. Например, поскольку венецианцы в XVI веке считались слишком легкомысленными людьми, был принят закон, согласно которому все гондолы должны быть окрашены в черный цвет, чтобы обозначить конец вечеринки. Черный цвет был с энтузиазмом воспринят пуританами, появившимися в Европе в XVII веке, – если эта религиозная группа могла хоть что-либо делать с энтузиазмом. Для истинного протестантского символизма нужна была истинно протестантская черная одежда, и это стало невероятно сложной задачей для красильщиков. Раньше не было такого большого спроса на подобные цвета, и технологически ремесленники не были готовы к подобной спешке. Довольно часто черная одежда окрашивалась дубовыми орешками-галлами, закрепленными квасцами (жизненно важным веществом для красильщиков, которое я опишу в главе, посвященной красному цвету), но при этом цвет достаточно быстро выцветал, а краска разъедала ткань. Другие рецепты включали различные растения и ореховую скорлупу – ольху и ежевику, грецкие орехи, таволгу и прочее, – но, опять же, это скорее был темно-серый цвет. Проблема заключалась в том, что настоящих черных красителей нет. Существуют черные пигменты – уголь, сажа, – но эти пигменты не растворяются в воде, поэтому их трудно закрепить на ткани. Многие ремесленники красили одежду в нескольких чанах – синем, красном и желтом – до тех пор, пока не создавалось впечатление черного цвета, однако это было очень дорого. Необходимо было найти другой вариант. Особая ирония заключалась в том, что одежда самых строгих пуритан часто была сшита из ткани, окрашенной красками, добытыми бывшими жестокими пиратами, а оплачена ромом и суммами денег, достаточными, чтобы содержать несколько борделей на Карибском побережье.

На первых кораблях, пришедших из Нового Света, испанцы привезли древесину кампеши, которая стала важным ингредиентом для производства красной и черной краски; впрочем, в Англии она почти не использовалась до 1575 года, а почти сразу после начала использования оказалась под запретом. Согласно утверждению английского Парламента, это произошло потому, «что краски, произведенные из нее, быстро выцветают». Случившееся выдавали за заботу об интересах потребителей, хотя основной причиной запрета был тот факт, что продажа древесины приносила прибыль испанцам. Закон о запрете крашения с помощью кампеши был принят в 1581 году, а в 1588 году произошло знаменитое морское сражение, завершившееся разгромом Непобедимой армады.

В 1673 году закон, запрещавший использование кампешевого дерева, был отменен. Теперь Парламент утверждал, что «в настоящее время изобретательные красильщики научились закреплять краски, получаемые из древесины». Циник, разумеется, мог задаться вопросом, не связано ли это с тем, что британцы внезапно получили доступ к природным лесным богатствам Центральной Америки и нуждались во внутреннем рынке для реализации новообретенных ресурсов. В 1667 году Англия и Франция подписали мирный договор с Испанией, которая предоставила им определенные торговые права, в обмен на которые Британия обязалась бороться с пиратством. Это делало Карибское море безопаснее, но имело побочный эффект – множество пиратов осталось без работы. Не имея особых сбережений или пенсионных планов (не у всех ведь имелась карта с крестиком на месте, где зарыты сокровища), потерявшие источник доходов пираты делали все, чтобы свести концы с концами. Одной из лучших схем быстрого обогащения того времени был сбор древесины для получения новомодной черной краски, чрезвычайно востребованной в Европе.

В 1675 году молодой человек, впоследствии ставший одним из величайших мореплавателей Англии (и это он же высадил Александра Селкирка, послужившего прообразом Робинзона Крузо, на безлюдном острове и забрал его пять лет спустя), провел шесть месяцев, общаясь с отставными пиратами. Мы можем быть благодарны ему за это, потому что он оставил яркий и ужасающий рассказ о том, как шла работа в этой исключительно рискованной и неуправляемой области красильной промышленности.

Когда Уильяму Дампьеру впервые пришла в голову мысль отправиться на Карибские острова, ему было двадцать два года, но он уже был опытным путешественником. В конце XVII века в те края стекались авантюристы со всего света, и, судя по всему, Дампьер тоже был склонен к приключениям. Как он с мальчишеским волнением писал в своем дневнике (который позже опубликует под названием «Путешествия Дампьера»), многие острова тогда были заселены «свирепыми карибами, которые убивали своих собратьев, если это сулило достаточно хорошую прибыль». Люди, занимавшиеся торговлей древесиной, с которыми ему предстояло встретиться, ничем от них не отличались. Дампьер покинул Порт-Ройял в 1675 году и через несколько недель начал свое необыкновенное обучение в мангровых болотах – обучение, которое обеспечило его мало кому известной информацией о красильной промышленности, а также пониманием глубинной сути этого процесса.

В лагуне, на том месте, где сейчас проходит граница между Мексикой и Белизом, проживало около двухсот шестидесяти британцев. Дампьер присоединился к компании пятерых местных обитателей – трех закаленных шотландцев, которым нравилась такая жизнь, и двух молодых купцов, представителей среднего класса, которым не терпелось вернуться домой. Им принадлежала сотня тонн древесины, уже нарезанной на куски, которые все еще находились в глубине мангровых зарослей, так что ее еще нужно было переправить на берег, для чего требовалось прорубить специальную тропу с помощью мачете. Хозяева древесины торопились, так как через месяц-два ожидался корабль из Новой Англии, поэтому они наняли молодого матроса, предложив в качестве оплаты тонну дров в первый месяц, – за которую он мог бы получить у капитана корабля пятнадцать шиллингов.

Лесорубы жили у ручьев, наслаждаясь морским бризом, и каждое утро отплывали на каноэ работать в болотах. Они жили на деревянных настилах, установленных в метре над поверхностью земли, и спали под тем, что пафосно называли «павильонами». Деревьям в мангровых лесах живется просто отлично, а вот людям – нет, к тому же, что хуже всего, Дампьер оказался там в сезон дождей. Из-за ливней вода поднялась настолько, что лесорубы «слезали со своих постелей в воду, поскольку помост ушел под воду примерно на полметра, и вынуждены были передвигаться в воде весь день, пока снова не ложились спать».

Эта грязная граница между сушей и морем позже будет названа «Москитным берегом»: название идеально ей подходит. «Я лег на траву на приличном расстоянии от леса, чтобы ветер гнал от меня москитов, – рассказывал Дампьер в типичной дневниковой записи. – Но все было напрасно, ибо менее чем через час меня так облепили москиты, что, хотя я и пытался отогнать их, обмахиваясь ветками и три или четыре раза меняя свое местоположение, я не мог заснуть». Затем появились черви. В один памятный день Дампьер обнаружил у себя на правой ноге фурункул. Следуя совету старших товарищей, он прикладывал к ноге белые кувшинки до тех пор, пока там не появились две точки. Когда он сдавил их, наружу вылезли два огромных белых червя с тремя рядами черных волосков на туловище. «Я никогда не видел, чтобы в человеческом теле размножались подобные черви», – с поразительным хладнокровием заметил он.

Удобнее всего было рубить менее сочные старые деревья. «Заболонь дерева была белой, а сердцевина – красная. Сердцевина используется для окрашивания, поэтому мы обрубали всю белую заболонь, пока не добирались до сердцевины… Если немного стесать сердцевину, она становится черной, а если положить ее в воду, то вода окрашивается в черный цвет, как чернила, и иногда этой водой пользовались для письма. Некоторые деревья росли примерно в двух метрах одно от другого, поэтому их не удавалось распилить на отдельные куски, достаточно маленькие, чтобы их мог нести один человек, так что нам приходилось взрывать их».

Корабль прибыл через месяц – и Дампьер был поражен тем, что лесорубы «расточительно тратили свое время и деньги на выпивку и буйство». Они не забыли своих старых пиратских попоек и тратили по тридцать-сорок шиллингов за раз (следует вспомнить, что за свой месячный труд Дампьер получил всего пятнадцать шиллингов) на выпивку и кутеж.

Его также поразил пиратский кодекс чести. Щедрые капитаны хорошо вознаграждались, а жадным пираты жестоко мстили. «Если командиры этих кораблей окажутся щедрыми и будут угощать всех, кто придет в первый же день, пуншем, их будут очень уважать, и каждый впоследствии честно заплатит за то, что выпьет. Но если он окажется скупердяем, они отплатят ему, притащив самые худшие бревна, какие у них есть, – и обычно они хранят запас таких бревен, предназначенных для этой цели. На самом деле самые скупые капитаны сами себя наказывали, потому что бывшие пираты продавали им полые бревна, специально заполненные грязью и заткнутые с обоих концов, которые затем отпиливали так аккуратно, что трудно было обнаружить обман». Вполне возможно, что такие скупые капитаны до конца плавания не узнавали об обмане и только на базаре в Кадисе или Голландии обнаруживали, что их красильное дерево – подделка и ничего не стоит.

На самом деле древесину кампешевого дерева было очень легко подделать на всех стадиях работы с ней. Даже если лесорубы обеспечили хороший запас сердцевины этого дерева, в Европе можно было нарваться на мошенника-красильщика, который предпочитал рубить или, буквально, красить углы. Чтобы перекрасить ткань синего цвета или цвета индиго в более темный черный тон, следовало оставить измельченную древесину на солнце больше нескольких дней. Чтобы подтвердить это, на черной ткани оставляли маленький синий треугольник, показывая, что поначалу она была окрашена в цвет индиго. Однако некоторые красильщики просто окунали углы в индиго, и бедные пуритане, которые, по-видимому, верили тому, что видели, наблюдали впоследствии, как черный цвет за несколько недель выцветал до оранжевого, и только тогда сознавали, что обмануты.

У этой истории есть любопытный постскриптум. Англичане и испанцы сражались за мангровые заросли до 1798 года, когда англичане выиграли битву при Сент-Джордж-Кей и завоевали права на территорию, которую они позже назвали Британским Гондурасом (нынешний Белиз). Одной из главных причин, побудивших англичан на протяжении ста пятидесяти лет стремиться сделать эту территорию частью своей империи, была добыча кампешевого дерева. Многие сегодняшние белизцы являются потомками рабов, которых заставляли рубить деревья только для того, чтобы Европа могла стать более черной.

Трупы

Черную краску можно сделать из сажи и галлов, персиковых косточек и виноградных веточек, даже из слоновой кости – именно такую черную краску предпочитал Ренуар. Но одним из наиболее известных ингредиентов черной краски в XVII веке была жженая кость, которая, по слухам, извлекалась из человеческих трупов. Я полагаю, что подобные замечательные истории о сожженных костях трупов рассказывали подмастерья художников, хотя нет никаких оснований полагать, что за этим слухом стоит что-то, кроме отвращения. По правде говоря, жженая кость – насыщенный темно-синий пигмент – обычно изготавливалась из бедренных костей крупного рогатого скота или ягнят: это были обычные измельченные и сожженные кости со скотобойни[64]. На самом деле краска не была совершенно черной, как потом узнавали подмастерья у более знающих коллег. Она была коричневой.

Названия коричневого цвета сильно умаляют достоинства этой краски: слово «drab» (тускло-коричневый, желтовато-серый) теперь является определением тусклости, но когда-то оно было просто техническим термином, обозначающим скучный оттенок, являющийся чем-то средним между оливковым и пурпурным. «Пюс» – то есть «блошиный» цвет – когда-то был довольно приятным, поговаривали, что это был любимый цвет Марии-Антуанетты. А что насчет «caca du dauphin», любимого в 1930-х годах цвета National Trust (крупнейшей организации Великобритании по охране памятников культурного наследия)? В вольном переводе это название означает «какашки дофина». Даже название краски «изабелла», которое так красиво звучит, корнями уходит в разложение и вонь. Редьярду Киплингу понравился этот термин, он даже дважды использовал его в своих книгах. Название краски связано с любопытным решением королевы Изабеллы (той самой, которая якобы заложила свои драгоценности, чтобы помочь Колумбу отправиться в 1492 году в путешествие) оказать моральную поддержку защитникам осажденного кастильского города. Большинство дам ее времени просто помолились бы за осажденных солдат, но не так поступила Изабелла: она дала необычное (и, насколько я знаю, никогда не повторявшееся более) обещание не менять платье до тех пор, пока этот город не будет освобожден. Она не учла мастерство армии противника. Возможно, если бы Изабелла – или ее многострадальный муж Фердинанд – знали, что город будет освобожден больше чем через шесть месяцев, она никогда бы не дала подобного опрометчивого обещания.

С точки зрения иерархии оттенков коричневый цвет находится в любопытном положении[65]. Это, конечно, тоже цвет, даже в большей степени, чем черный или белый, но, как и розовый, он не имеет определенного места в спектре. Однако именно необходимость различать оттенки коричневого цвета привела к появлению первого в мире колориметра. Англичанина Джозефа Ловибонда помнят по двум причинам: во-первых, благодаря его работе с цветами, и во-вторых, в связи с произошедшим с ним казусом. В юности, едва сколотив состояние на золотых приисках, он так восторженно махал оставшимся на пристани провожавшим его друзьям, что все его деньги вылетели из его шляпы в Сиднейскую гавань[66]. Снова обеднев, Ловибонд вернулся домой и стал помогать отцу и двум братьям в семейном пивоваренном бизнесе. Он осознал, что разница в оттенке различных сортов пива является хорошим ориентиром для оценки качества продукта, но обнаружил, что не существует четкого способа классификации: ему нужна была некая градуированная шкала оттенков. Ловибонд попытался использовать разные краски, нанося их на карточки и затем поднося к пиву, но краски не были стойкими и быстро выцветали, да и вообще – как можно сравнить жидкость с краской на бумаге? И вот однажды в церкви на Ловибонда сошло вдохновение. На службе в соборе в Солсбери он внезапно понял, что решение проблемы заключается в том, чтобы подобрать правильные оттенки коричневого витражного стекла и с этими стандартными тонами сравнивать цвет получающегося продукта. Пять лет спустя, в 1885 году, Ловибонд изготовил первый колориметр со шкалой из множества оттенков коричневого цвета, а позже развил эту идею, сделав цветовые шкалы Ловибонда для оценки оттенков трех основных цветов – красного, синего и желтого, – таким образом, произведя революцию в цветовом тестировании.

С XVIII века из сепии – темной жидкости, выделяемой испуганными каракатицами[67], – делали коричневые чернила, но большинство коричневых красок традиционно добывали из земли. Считается, что умбра (и умбра жженая, имеющая несколько красноватый оттенок) названа в честь итальянской провинции Умбрия, но более вероятно, что она получила свое название из-за того, что отлично подходит для изображения теней, просто в названии использован тот же латинский корень, что и в слове umbrella («зонтик»). Наряду с сиеной жженой, названной в честь тосканского города, умбра была одной из основных красок, используемых итальянскими художниками эпохи Возрождения, для создания ощущения глубины и мягкого перехода от светлого к темному. Британский фальсификатор Эрик Хебборн говорил, что его первый учитель пропагандировал использование земляных красок не потому, что они красивее, ярче или лучше, а потому – по мнению Хебборна, – что был скупым шотландцем, а эти краски дешевле.

Две самые спорные коричневые краски в истории европейского искусства – битум и моммия, или египетская коричневая. Битум – это маслянистое вещество из Мертвого моря, которое впервые было использовано в XVI веке в качестве блестящей коричневой краски. Однако Холман Хант в своей страстной речи перед Королевским обществом искусств в 1880 году недаром утверждал, что художники больше не помнят, как работают те или иные краски: в 1780-х годах Джошуа Рейнольдс решил использовать битум, но у него «за плечами не было экспериментов нескольких поколений, которые показали бы ему, что безопасно использовать, а что нет… именно поэтому, увы, многие из его картин сейчас практически уничтожены»[68].

Если нанести различные пигменты поверх битума, он плавится, как патока, краски стекают с холста, их слой сморщивается. «Битум никогда не высыхает, и картины портятся», – говорил Майкл Скалка, сотрудник Национальной галереи искусств, отвечающий за сохранность картин, о работе богемного американского художника Альберта Пинкхэма Райдера, работавшего в 1880-х годах. Райдера считали наставником такие художники, как Джексон Поллок[69], но его картины ни в коем случае не должны были стать настолько грязными, какими стали. «Битум – это серьезная проблема, – также рассказывал Скалка. – Но это еще и красивая полупрозрачная коричневая краска, так что я понимаю, почему они стремились ее использовать».

Но самая необычная коричневая краска называлась моммия или мумия, и, как следует из названия, она была сделана из мумий древних египтян. В своей книге «Пигменты, используемые художниками с 1600 по 1835 год» (Artists’ Pigments 1600 to 1835) Розамунда Харли цитирует дневник английского путешественника, который в 1586 году посетил массовое захоронение в Египте. Его спустили в яму на веревке, и он прошелся мимо освещенных факелами трупов. Он оказался хладнокровным покупателем и описывал, как «отламывал различные части тел… и приносил домой головы, руки, руки и ноги для демонстрации». Моммия была густой битумоподобной субстанцией и, по-видимому, отлично подходила для создания теней на картине, хотя в акварели ее использовать не получалось. Британский колорист Джордж Филд записал, как получил моммию от сэра Бичи в 1809 году. Краска поступала в виде «массы, содержащей кости, ребра и т. д., имела сильный запах, напоминающий чеснок и аммиак, легко измельчалась, наносилась скорее как паста и не была подвержена воздействию влажного и грязного воздуха». К тому времени об этой краске хорошо знали: в 1712 году в Париже открылся магазин товаров для художников, который шутливо называли «У мумии»[70], где продавались краски и лаки, а также, вполне естественно, вещества для погребального ритуала вроде ладана и мирры.

Древнеегипетское мумифицирование умерших – это достаточно сложный процесс, включавший вытягивание мозга через ноздри железным крюком, омывание тела благовониями и, в период правления более поздних династий, покрытие его битумом и окутывание льном. Так делали потому, что верили, что однажды Ка, или дух умершего, вернется на землю. В итоге в некоторых случаях Ка может годами печально бродить по музеям и художественным галереям мира, поскольку его земные останки теперь размазаны по холстам XVIII и XIX веков.

Мумия, иллюстрация в Травнике, 1640

Если у поставщиков кончалась египетская коричневая краска, они могли приготовить ее самостоятельно. В 1691 году Сэлмон, «Профессор медицины» из Хай-Холборна[71], так описал рецепт изготовления искусственной мумии: «Возьмите труп молодого человека (некоторые говорят – обязательно рыжеволосого), не умершего от болезни, а убитого; пусть он пролежит двадцать четыре часа в чистой воде на воздухе. Затем разрежьте плоть на куски, к которым добавьте порошок мирры и немного алоэ, и пропитывайте их двадцать четыре часа в растворе из смеси винного спирта и скипидара». Это средство особенно хорошо подходило для растворения свернувшейся крови и изгнания воздуха «из кишечника и вен», сообщал он.

Моя любимая история о коричневой краске из мумий – рассказ Эйдана Додсона и Салимы Икрам, приведенный в книге «Мумия в Древнем Египте». Один художник XIX века был так расстроен, узнав, что в его красках присутствуют частички настоящих человеческих тел, что взял все свои тюбики с этим пигментом, отнес их в сад и «устроил им достойные похороны». Когда я связалась с Икрам для получения более подробной информации, она призналась, что жесткий диск на ее компьютере также оказался смертным и «испустил дух», не оставив ей ссылки на этот анекдот. Но мне нравится представлять описанный ритуал – настоящий, с плакальщицами, свечами и поминками. Я даже думаю, что этот безымянный художник, скорее всего, был англичанином – его поступок выглядит таким британским!

Путешествие

Но давайте вернемся из Египта в Коринф. Что там с нашим моряком? Скучал ли он по своей девушке? Вдруг у него в каждом порту есть женщины, готовые ради него на все? Или же он, зная о ее внезапном интересе к искусству, присылал ей сувениры из своих путешествий? Сначала это могла быть охра или белоснежный мел, но, возможно, когда перед ним открылся целый огромный мир или, по крайней мере, все Средиземноморье, он мог посылать ей намного более экзотические подарки: красивые минералы в маленьких стеклянных бутылочках или экзотические краски для ее одежд. Возможно, иногда она обнаруживала возле своей двери маленькие пакетики с шафраном для окрашивания волос или с малахитом – для глаз, приносящие с собой незнакомые запахи? Получала ли она за эти годы пурпурные шали из Леванта, красные юбки из Турции и ковры цвета индиго из Персии?

Мне хочется думать, что все так и было, но еще больше мне нравится думать, что, возможно, однажды она, будучи человеком духовно независимым, а также немного подустав от черного и коричневого, просто взяла древние эквиваленты своего паспорта, кредитной карты и водительских прав и пошла искать другие краски.

3

Белый

Если вы хотите, чтобы ваши краски выглядели красиво, всегда сначала следует подготовить чистую белую основу.

Леонардо да Винчи[72]

Однажды утром американский художник Джеймс Эббот Макнейл Уистлер почувствовал себя немного не в своей тарелке. «Неудивительно, – без особого сочувствия отметил его друг, – он же целыми днями рисовал белую женщину»[73]. В западной культуре женщина, одетая в белое, так часто олицетворяет чистоту, что легко допустить, что и сама краска имеет такую же безупречно чистую репутацию. Но в Китае и Японии этот цвет символизирует болезнь, смерть и похороны, так что, по крайней мере в некоторых случаях, белый цвет может наводить на невеселые мысли. А в случае Уистлера настроение художнику испортила белая краска, которой он писал платье своей модели и абстрактную драпировку позади нее (хотя, возможно, это рыжие волосы и пухлые губы натурщицы смутили молодого художника).

Существует множество веществ, из которых можно сделать белую краску: например, мел или цинк, барий, рис, а также крошечные морские окаменелости, которые извлекают из их известковых могил. Голландский художник Ян Вермеер изготавливал свои варианты сияющей белой краски по рецепту, включавшему алебастр и кварц. На частички этих минералов падали лучи света, они отражались и изумительно мерцали[74]. В 1670 году он написал портрет молодой женщины, стоя играющей на маленьком клавесине («Девушка за вёрджинелом»)[75]. Ее мысли витают где-то далеко, а если у нас и возникают какие-либо сомнения относительно того, хочет ли девушка быть настолько непорочной и девственной, художник поместил на полотно подсказку – Купидона.

Самым восхитительным в картине является ее удивительное сияние – свет льется через окно, заполняя всю комнату с белыми стенами. Грубые зерна белой краски (и непревзойденное мастерство художника) заставляют переливаться потоки холодного северного света, и мы легко можем поверить в то, что мыслями юная музыкантша находится далеко отсюда, вдали от обыденности отчего дома.

Самая лучшая белая краска и, безусловно, самая опасная делается из свинца. На протяжении сотен лет европейские художники считали свинцовые белила одной из самых важных красок своей палитры – она часто использовалась при грунтовке для подготовки досок и холстов, а затем ее смешивали с другими пигментами, чтобы наслаивать цвета. И наконец, ее использовали для того, чтобы подчеркнуть блеск глаз и изобразить блики. Если вы посмотрите на голландские натюрморты, то повсюду заметите свинцовые белила – в сиянии серебряного кувшина, в оскале собачьих клыков, в склизком блеске оленьих внутренностей или в мерцании гранатового зернышка. Свежие или гнилые, все детали картины должны сиять.

Поверхность, окрашенная белой краской, выглядит белой потому, что отражает большую часть падающего на нее света. Но за эту кажущуюся чистоту ей приходится расплачиваться тем, что она почти не поглощает свет сама по себе, и – по крайней мере, в том что касается свинцовых белил, – это означает, что у этой белой краски черное сердце. В свое время она перетравила многих художников и фабричных рабочих, женщин, стремившихся выглядеть как можно более красивыми, и даже катавшихся на салазках маленьких детей, которых привлекал странный сладкий вкус. О яде, содержащемся в этой красивой краске, писали еще со времен Римской империи, но почему-то последствия ее применения никого особенно не беспокоили.

Приготовление свинцовых белил в формах

Плиний описал свинцовые белила в своей «Естественной истории». Он сообщал, что краска ядовита, если ее проглотить, но ничего не сказал об ужасных последствиях проникновения ее через кожу или вдыхания пыли во время измельчения. В его время свинцовые белила наивысшего качества привозили с Родоса, и Плиний описал, как эта краска изготовлялась. Рабочие клали мелкую свинцовую стружку на чашу, наполненную уксусом. Действие кислоты на металл приводило к химической реакции, в результате которой получался белый осадок карбоната свинца. Затем свинцовщики Родоса растирали его в порошок, сплющивали в лепешки и оставляли сушиться на летнем солнце. Небольшое количество свинцовых белил и сегодня делают по рецепту, описанному Плинием: кислота соединяется с металлом, создавая краску. На самом деле наиболее радикальное изменение рецепта произошло в Голландии во времена Рембрандта. Отныне он включал в себя новый и крайне неприятный ингредиент, который, должно быть, заставлял всех учеников мастерской живописца содрогаться от ужаса при открывании очередной партии белил.

Голландский процесс заключался в использовании глиняных горшков, разделенных на две секции: одна для свинца, а другая – для уксуса. Подмастерья выстраивали в ряд несколько дюжин таких горшков, а затем добавляли секретный ингредиент – огромные ведра навоза прямо с фермы, которыми обкладывали горшки, чтобы получить не только тепло для испарения кислоты, но и углекислый газ для превращения ацетата свинца в карбонат свинца. Комната опечатывалась. Она оставалась закрытой на девяносто дней, после чего подмастерья, без сомнения, тянули соломинку, определяя, кому достанется непопулярная работа – требовалось войти туда, чтобы забрать краску. Однако тот, кто вытянул короткую соломинку, – по крайней мере в первый раз, – испытывал величайшее изумление: за три месяца в постоянном тепле бурлящие экскременты, кислое вино и ядовитый металл сотворяли алхимическую магию: грязь и вонь превращались в чистейшую и совершеннейшую белую краску, которая хлопьями или чешуйками[76] оседала на сером металле. Это было одно из многих маленьких чудес, на которые так богата коробка с красками.

«Не глотайте, не вдыхайте пыль», – предупреждает Ральф Майер в книге «Руководство художника по материалам и технике» (The Artist’s Handbook of Materials and Techniques») в разделе «Свинцовые белила; более того, с 1994 года эта краска запрещена к продаже в Европейском союзе, за исключением особых случаев. Компания Winsor & Newton предупреждает, что свинцовые белила «доступны только в определенных количествах, в определенных странах, в защищенных от детей жестяных банках, причем храниться они должны либо в запертой витрине, либо за прилавком»[77], и рекомендует художникам использовать вместо них титановые белила – краску настолько непрозрачную, что этот же пигмент используется в корректирующей жидкости. Не все этим довольны: в марте 2001 года, всего через три месяца после опубликования запрета на использование краски на основе свинца, я познакомилась с художниками фарфорового завода в Мидленде. Они жаловались, что замена – «дрянь: цвет не такой яркий и не такой контрастный». Это риск для служащих, не для покупателей, пояснила Клэр Бистон, которая шестнадцать лет занималась нанесением рисунка и позолоты на изделия завода. «Мы постоянно сдавали анализ крови и всегда были осторожны». Она рассказала мне о коллеге, который недавно вышел на пенсию после пятидесяти двух лет рисования по фарфору по пять дней в неделю: его здоровье было в полном порядке. Она, как и многие другие художники, считает, что стоило пойти на небольшой риск, чтобы краски выглядели красиво.

Смертельная косметика

Особое коварство свинцовых белил проявлялось в том случае, когда их использовали для макияжа. В 1870-х годах косметическая компания Джорджа У. Лэрда опубликовала серию художественных рекламных объявлений в модных нью-йоркских журналах[78]. В одном из них молодой человек спрашивает у своего дяди, старика с моноклем (и в очень узких охотничьих штанах), как зовут «то прелестное юное создание, с которым танцуют все самые важные персоны в зале». На следующем рисунке показана та самая дама под руку с важным господином с бакенбардами. Она выглядит загадочной – или, возможно, болезненный взгляд вызван тесным корсетом. Дядя соглашается с молодым человеком, что женщина действительно прекрасна, но добавляет: «Вот молодая ли – это вопрос». Он замечает, что ей лет сорок пять, если не больше, и шепотом сообщает, что секрет ее побед кроется в тональном креме «Свежесть молодости» от компании Лэрда. «Конечно, это entre nous (между нами)», – предупреждает дядя молодого человека. Он сделал бы более доброе дело, если бы предупредил женщину, ведь за кажущуюся молодость ей придется дорого заплатить.

Известен случай, когда Мэгги Ангелоглу, домохозяйка из Сент-Луиса, упомянутая в книге «История макияжа», купила несколько флаконов «Свежести молодости», старательно применяла его и в 1877 году умерла от отравления свинцом. И это не первая жертва белил. Свинцовые белила еще со времен древних египтян входили в состав кремов для лица и средств для макияжа: их применяли римские дамы, ими пользовались японские гейши – ведь белила прекрасно контрастировали с их зубами, которые было модно чернить с помощью дубовых орешков и уксуса[79]. Даже в XIX веке, когда об опасности белил уже было известно, их наличие на туалетных столиках женщин с любым цветом лица оставалось обычным явлением.

Сегодня женщины тоже умирают ради красоты: они морят себя голодом или платят хирургам, чтобы те слишком туго подтянули кожу. Я задалась вопросом: была ли смерть от свинцовых белил еще более чудовищной? Одна из проблем заключалась в том, что поначалу – как и в случае с едой – причиненный ущерб иногда даже заставлял жертву чувствовать себя более привлекательной. Воздействие свинца приводило к тому, что женщины казались неземными духами, почти ангелами – но это ощущение было обманчивым. К тому времени, когда выяснялось истинное положение дел, скорее всего, было уже поздно что-либо делать.

Я заглянула в книгу об отравлениях[80] и представила себя одной из жертв моды XIX века. Если бы я каждое утро усердно наносила «Свежесть молодости», то сначала почувствовала бы некоторую сонливость и решила, что, наверное, во всем виноваты тугие корсеты. Затем я, возможно, перестала бы спать, мои щеки стали бы впалыми и бледными. Мои поклонники могли бы даже найти это привлекательным, соответствующим представлению о том, какой должна быть женщина: «мертвенно-бледная», но с прекрасным лицом, этакая леди из Шалота («Волшебница Шалот», англ. The Lady of Shalott – баллада английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892). Затем у меня начали бы мелко дрожать ноги, поэтому мне пришлось бы лечь в постель, как чахоточной героине оперы Пуччини. Это выглядело бы довольно романтично, я могла бы шутить об этом со своими подружками.

К этому моменту мне уже пришлось бы подтянуть ниже рукава своего платья, чтобы скрыть синие отметины – крошечные полоски на запястьях. Ноги прикрыты подолом, так что никто не заметит отметины на лодыжках. А затем – и это будет моим большим секретом – у меня случится запор, я буду реже мочиться, но ночной горшок все же пригодится – меня будет часто рвать желчью. Это плохо, но это только начало всех неприятностей: позже может начаться необратимое повреждение почек и то, что обтекаемо описывается как «отклонения в поведении». Даже ярые поборники чахоточной красоты не переносили таких мучительных последних часов, как те, которые переживала женщина, использовавшая слишком много свинцовых белил. Интересно, в какой момент я бы поняла, что дело плохо?

Болезнь имела два названия. Ее называли либо «плюмбизмом» из-за содержания в косметике свинца, либо «сатурнизмом» – потому что свинец традиционно ассоциировался с планетой Сатурн, которая, по-видимому, делает мрачнее характер любого человека, родившегося под ее влиянием. Одним из популярных лекарств от этой болезни был литр молока. В начале 1900-х годов французский токсиколог Жорж Пети провел день на фабрике во Франции, где производили свинцовые белила, и доложил, какие меры предосторожности там предпринимают[81]. Он зафиксировал три приема молока: первый – в шесть утра, второй – в девять, а третий – в три часа дня, когда все уходили с работы. Использование здорового белого вещества – молока – приостанавливало воздействие нездорового – свинцового порошка. На первый взгляд это кажется странным примером симпатической магии, но на самом деле в молоке содержится хорошее природное противоядие от отравления свинцом – кальций, и, вероятно, это было лучшее, что могли сделать рабочие в те времена, когда на вредном производстве еще не было защитных масок. Другая эффективная мера предосторожности заключалась в том, чтобы рабочие, вручную перемалывавшие свинец, находились рядом с открытым огнем, чтобы восходящий поток воздуха уносил пыль[82].

История о скелетах

Свинец ядовит, к тому же взвесь свинца в воде не особенно стабильна. Ченнино, описывая в своем справочнике эту «сверкающую» замечательную краску, добавил предупреждение: следует избегать ее применения насколько это возможно… ибо с течением времени она чернеет.

Есть много примеров того, как художник не прислушивался к его советам и карбонат свинца терял кислород и превращался в черный сульфид свинца. Но самые поразительные примеры почернения свинцовых белил я видела на картинах, написанных за шестьсот лет до Ченнино, и, за целый торговый путь от него – в священных пещерах Дуньхуана, в западном Китае.

Сегодня Дуньхуан – это отдаленный город в провинции Ганьсу, в часе полета и примерно в тысяче восьмистах километрах на верблюдах от начала Великого шелкового пути в Сиане. Если бы не знаменитые пещеры, никто бы сейчас и не знал об этом месте, но в VIII веке в этом оазисе в пустыне Гоби находился один из самых оживленных городов Китая, где обитало множество торговцев, монахов и нищих. Это было место, где Шелковый путь разделялся на северный и южный пути. Город был известен отличной едой, хорошими рынками и, самое главное, возможностью купить благосклонность судьбы, став меценатом и оплатив рисование фрески.

В двадцати километрах через пустыню от Дуньхуана расположены пещеры Могао с большим количеством могильников. Сегодня китайское правительство позиционирует их как серию картинных галерей, больших расписных сокровищниц в пустыне, но тринадцать столетий назад они были святым местом, а сам Могао – городом святынь. Когда-то здесь было более тысячи пещер, расписанных в период между V и XI веками. В основном за росписи платили люди, заключавшие сделки с божественным началом. Соглашение часто звучало примерно так: «Если я доберусь до Кашгара со своими верблюдами, если у меня будет сын, если я получу наследство… тогда я оплачу новую роспись в пещере». Конечно, некоторые росписи создавались по более духовным причинам; это было настоящее торжество трансцендентного, без приземленных требований и условий, и они – самое прекрасное, что там есть.

Еще в 1970-х годах уцелевшие четыреста девяносто две пещеры могли посетить лишь немногие счастливчики. В своей книге о набегах на древние китайские города – Foreign Devils along the Silk Road («Чужеземные дьяволы на Шелковом пути»), опубликованной в 1979 году, Питер Хопкирк описал, как случайные туристические группы и ученые свободно бродили в пещерах по шатким лесам. Они могли направлять свои факелы куда угодно, обнаруживая магические образы лазурных фей, энергично кружащихся на потолке, или древние изображения Будды, жертвующего кусками своего тела, чтобы спасти голодающих тигрят.

Сегодня пещеры больше похожи на окультуренную гостиницу. Наружные стены были выровнены, фасады покрыты галькой, каждый грот закрывает металлическая дверь гостиничного типа с номером. Молодые женщины-гиды в коротких бирюзовых юбках шествуют по подвесным бетонным дорожкам с факелами, за одну экскурсию посещая одни и те же десять или около пещер. Каждый год власти благоразумно меняют маршрут экскурсии, чтобы сохранить фрески. В летний день, когда внутри этих маленьких пещер дышит много людей, там становится душно, как в сауне.

Экскурсовод, сопровождавшая мою группу, так заскучала, ожидая, пока мы перейдем из одной пещеры в другую, что даже задремала, прислонившись головой к двери. Но мне удалось не заразиться ее скукой, потому что, как только отвратительная внешняя дверь открылась, у меня разбежались глаза при виде изобилия визуальных сокровищ. Трудно было не восхищаться древними Буддами, выкрашенными ярко-малахитовой зеленью. Их нимбы светились синим или даже были покрыты настоящим золотом – в тех местах, где убегавшие русские белогвардейцы не соскребли его перочинными ножами в 1920-е годы. Нам пришлось быть очень собранными и сосредоточенными, чтобы увидеть хотя бы половину фресок: несколько минут рассказа, несколько быстрых щелчков фонариком, и группу вывели под палящее солнце пустыни.

Из одних пещер меня вытаскивали последней, а другие разочаровали. Среди драгоценнейших произведений буддистского искусства в Китае некоторые, особенно часть работ периода Северного Чжоу VI века, выглядели немного нелепыми, детскими рисунками с резкими черными контурами. В пещере № 428 я увидела изображения просветленных существ, которые выглядели как негативные отображения комически нарисованных скелетов. Их грубо намалеванные черные кости, конечности и животы странно контрастировали с тонкими складками головных уборов и мантий – казалось, что в работе над картиной художнику помогал ученик начальной школы. В пещере № 419 было множество изображений святых и буддистских магических существ с поразительно черными лицами. И что еще более странно, с внешней стороны пещеры № 455 можно было увидеть несколько фресок, написанных в минималистичной манере темно-синей, черной и белой красками, они были больше похожи на нигерийскую ткань индиго, чем на китайскую буддистскую живопись. Что же произошло? Может быть, их позднее перекрасили реставраторы? Или это просто стиль Северного Чжоу?

Ченнино предупреждал художников, чтобы при создании фресок они вообще не использовали свинцовые белила; но далее он предупредил также, чтобы они не использовали желтый аурипигмент, красную киноварь, синий азурит, свинцовый сурик (который получается, когда нагревают свинцовые белила), зеленую ярь-медянку, или венецианскую ярь. Таким образом, художники Дуньхуана, которые использовали все вышеперечисленное, похоже, отделались на удивление легко. Большая часть изображений сохраняет почти такую же яркость, как и почти полторы тысячи лет назад, а наиболее серьезные повреждения заметны там, где свинцовые белила или свинцовый сурик[83] соприкасаются с сероводородом и окисляются[84]. Те странные фигуры, которые я видела в пещере № 428, когда-то были бледно-розовыми: свинцовая краска лишь слегка тонировала кожу, чтобы сделать картины более реалистичными[85], однако с годами розовая плоть превратилась в почерневшие кости; эффектный полуторатысячелетний пример того, как искусство следует жизни.

Жертвоприношение пятилетней девочки

У жителей Дуньхуана есть своя версия происхождения пигментов, содержащая элементы лучших народных сказаний: серьезная проблема, кризис, божество, являющееся во сне и сообщающее сопряженный с опасностью способ решения проблемы, дева, готовая рискнуть всем ради того, во что она верит. Легенда, появившаяся в VIII веке н. э., была записана китайским антропологом Чэнь Юем в 1980-х годах. В те времена в Могао в поисках счастливой жизни приезжали десятки тысяч людей. Среди них были вдовец Чжан и его дочь-подросток. Чжан был одним из самых талантливых художников Китая, известным изображениями изысканных фигур апсар, паривших в бирюзовом небе, как будто их направляло дыхание Будды. Самый могущественный военачальник этого региона, его превосходительство Цао, слышал о репутации отца и дочери и нанял их, чтобы разрисовать новую пещеру. С единственным условием: они должны были закончить работу к восьмому апреля, дню рождения Будды. «Это легко», – подумал Чжан и согласился. Отец и дочь целыми днями балансировали на лесах, рисуя самые изысканные образы. Но самой красивой картиной из всех было изображение богини Гуаньинь, осиявшей пещеру своим сострадательным ликом.

А потом случилась катастрофа – закончилась краска. Белая, необходимая для раскрашивания тела Будды, и зеленая, которой окрашивались ленты. Не было синей краски для того, чтобы нарисовать одежды его слуг, не было красной охры для изображения его лица, не было черной краски, чтобы нарисовать контуры нимба, свидетельствующего о его просветленности. Это не должно было стать проблемой, ведь Дуньхуан был самой крупной остановкой на Великом шелковом пути. В обычный год на рынке всегда можно было найти торговцев, продающих мешочки с киноварью, малахитом, аурипигментом и всеми другими драгоценными красками, необходимыми художникам. Но это был необычный год: сотни художников сидели в пещерах и в палаточных городках вокруг них, рисуя картины к одному и тому же сроку.

Чжан и его дочь знали, какое наказание полагается за несоблюдение сроков. Его превосходительство Цао не был человеком, славящимся добротой и терпением. Они изнывали от тревоги. Однажды ночью дочери приснилось, что она оказалась на высокой долине горы Сан-Вэй, недалеко от Дуньхуана. Вокруг были насыпаны горы красок всевозможных оттенков, но каждый раз, когда она пыталась взять немного, порошок высыпался из ее рук. Затем появилась Гуаньинь, точно такая, какую они изобразили в пещере. «В этой долине много пигментов, – сказала богиня, – но взять их можно только в случае, если у девушки хватит смелости найти их». Она ответила, что сделает это, и получила указание спуститься на дно особого колодца, скрытого под белым песком и защищенного черными скалами. Только чистая девушка сможет спуститься в колодец, так сказала богиня. Только тот, кто чист, сможет найти чистые краски.

На следующий день девочка, ее отец и двое помощников отправились в путь по монохромному ландшафту до указанного места. Девочку аккуратно обвязали веревкой и спустили вниз. Она была уже на середине пути, когда узел соскользнул, и она упала на дно колодца. Последнее, что почувствовала девочка, был удар о тонкий камень на дне, когда ее тело врезалось в него; а когда скорбящий отец посмотрел вниз, все, что он мог видеть, – это забивший на этом месте родник, из которого текли пять красок, о которых он молился. Черная, красная, зеленая, синяя и, конечно же, драгоценная чисто-белая – все это струилось волшебным цветным водопадом.

Конечно же, это просто великолепная конфуцианская мораль о людях, жертвующих своей жизнью ради блага общества. Но эта легенда также показывает, что местные жители задавались тем же вопросом, которым позже зададутся искусствоведы: откуда могли взяться все эти чудесные краски?

Приключения Лэнгдона Уорнера

Мой гид в Дуньхуане оживилась только в пещере № 16, где в начале ХХ века проводились кое-какие отвратительные реставрации, в результате которых некоторые из Будд выглядят как телепузики с неумело подкрашенными точками на глазах. Но заговорила она о другом. «Одна из наших статуй пропала, – зловеще заявила она, махнув рукой в сторону Будды династии Тан, которого обслуживали трое асимметрично нарисованных слуг, а не четыре. – Американец украл наше сокровище».

Этим «американцем» был молодой исследователь-археолог по имени Лэнгдон Уорнер, путешествие которого в Дуньхуан в 1925 году спонсировал Гарвард. И главная причина, по которой ему выделили деньги на столь далекое, долгое и рискованное путешествие по стране, переживавшей особенно жестокую фазу борьбы с иностранцами[86], заключалась в том, что университет стремился больше узнать о пигментах. Были ли они местными или их привезли издалека? Изменились ли цвета или оставались неизменными в течение шестисот лет? История красок – это история древних торговых путей, решили казначеи из Гарварда, оплатившие поездку Уорнера. И они хотели получить ответы на свои вопросы.

Конечно, выдающиеся ученые Гарварда также надеялись получить и что-то более конкретное в обмен на спонсорские доллары. Им нужна была доля в археологической добыче, которую европейцы вывезли из Китая. Разграбление исторического наследия Китая начал британский археолог венгерского происхождения Марк Аурель Стейн, когда приехал туда в 1907 году и обнаружил, что за несколько лет до этого монах случайно нашел потайную дверь, которая вела в секретную библиотеку, полную древних документов. Стейн забрал около восьми тысяч экземпляров – все, от буддийских сутр и ранних восточнохристианских писаний до образчиков каллиграфически написанных извинений перед трактирщиком за учиненный накануне вечером пьяный дебош. За ним последовали: француз-полиглот Поль Пеллио, несколько русских и японских исследователей, которые были похожи на последователей таинственной секты. Все они увезли с собой сувениры, которые, несомненно, находятся теперь в различных национальных музеях мира, но ни один из них не долбил стены Дуньхуана в попытке увезти изображения.

Это сделал Лэнгдон Уорнер. Он срезал со стен несколько картин, отчасти потому, что это был единственный известный ему способ собирать образцы пигментов, а отчасти потому, что он был потрясен тем, как за несколько лет до его приезда группа русских солдат-белогвардейцев покрыла пещеры граффити, и у него возникла идея спасти искусство от вандалов путем очередного вандализма. Но в наибольшей степени он сделал это, потому что решительно не хотел проделать весь этот путь, «бредя рядом со своей повозкой в течение всех этих утомительных месяцев» и при этом провалить свою миссию.

Он не только вырезал уродливые квадратные отверстия, но – и это труднее всего простить – как раз тогда, когда Уорнер покидал Дуньхуан, ему на глаза попалось изящное изваяние коленопреклоненного Бодхисаттвы. Уорнер был так очарован красотой этой работы, что забрал и ее, завернув в одеяла, теплые штаны и нижнее белье. «Хотя на обратном пути мне не хватало нижнего белья и носков, мое сердце согревала мысль о том, какое важное дело делали мои вещи, оберегая эту свежую гладкую кожу и эти крошащиеся краски от повреждений», – писал он в своем отчете о путешествии[87]. Бодхисаттва – это, конечно, пропавший слуга из пещеры № 16, а место, где прежде он преклонял колени, сегодня показывают каждой туристической группе, объясняя, почему Китай считает, что «сердце нации было разбито» (именно это утверждает иерогифическая надпись в Дуньхуане), когда иностранные археологи забрали фрески, чтобы больше узнать о красках, которыми они написаны.

Белее тени белой

Когда в музей Фогга прибыл украденный Уорнером Бодхисаттва, Рутерфорд Геттенс, главный химик музея, назвал свинцовые белила «самым важным пигментом в истории западной живописи» и был в восторге, обнаружив, что они «густо покрывают» драгоценную скульптуру[88]. Как и многие другие искусствоведы, он был благодарен этой краске, потому что успех рентгенографии старых картин зависит от того, насколько обширно художник применял свинец. Рентгеновские лучи – это электромагнитные волны, такие же, как свет, за исключением того, что их частота гораздо меньше, и поэтому они могут проникать гораздо глубже[89]. Свинец имеет высокую плотность, поэтому он виден на рентгенограммах гораздо лучше, чем, скажем, охра. Так, например, на картине «Смерть Актеона» венецианского художника XVI века Тициана изображена Диана, жестоко мстящая охотнику, который застал ее обнаженной во время купания. Она превращает Актеона в оленя, после чего он сам становится добычей. С помощью рентгенографии мы видим, что у Тициана были некоторые проблемы с рисованием бедного охотника. Пытаясь изобразить момент, когда человек преображается, превращаясь в животное, художник вносил множество изменений в картину, и на холсте на месте фигуры Актеона возникает водоворот перерисовок свинцовыми белилами, который, по-видимому, прекратился только тогда, когда Тициан удовлетворился результатом, изобразив наконец страдание бедняги, растерзанного собственными собаками[90].

Как объяснил Майкл Скалка из Национальной галереи искусств в Лондоне, в наши дни хранителям редко удается увидеть картину пятисотлетней давности, которая не была бы повреждена или не подвергалась бы какой-либо реставрации. «Люди, которые работали над картинами в прошлом, имели очень слабую подготовку, не существовало и никакого этического кодекса, которым они могли бы руководствоваться, определяя, что можно делать, а что – нет», – сказал он. Они считали, что имеют право делать все что угодно: счищать краску, менять одежду или фасоны шляп, что очень отличается от нынешней практики, когда реставраторы тщательно следят за сохранением оригинальных красок, не добавляя ничего нового. С помощью таких методов, как рентгенография, искусствоведы теперь смогли узнавать «историю» картины. Например, картина XVI века из коллекции Национальной галереи под названием «Праздник богов» была написана тремя художниками. Ее создал Беллини, затем ее изменил придворный художник Доссо Досси, а позже Тициан, который добавил горный пейзаж в левой части холста, записав оригинальную полосу деревьев кисти Беллини. Многие из таких этапов работы над картиной можно увидеть, взглянув на рентгенограммы, а также на срез красочного слоя и проведя анализ пигментов. «Это что-то вроде геологических слоев, – сказал Скалка, – и, чтобы правильно раскапывать их, нужны научные знания».

Бесспорно, свинцовые белила очень полезны для реставраторов, но если они были настолько вредны, то почему так много художников использовали их? Уж конечно, причина была не в том, чтобы облегчить задачу будущим искусствоведам. Простой ответ – больше ничего не было. По крайней мере, в Европе до 1780-х годов не существовало лучших вариантов белой краски в акварели, а также ничего, что могло бы заменить свинцовые белила в масляной живописи. Так продолжалось до тех пор, пока незадолго до Первой мировой войны не были изобретены титановые белила[91].

Была еще белая кость (из обожженных бараньих костей), но художники считали ее зернистой и серой. Затем появились «ракушечные» краски, сделанные из морских раковин, яичной скорлупы, устриц, мела[92] и даже жемчуга. Японцы и китайцы любили эти варианты белой краски, их можно увидеть на многих картинах, написанных на деревянных досках, хотя лучшим белым фоном, по мнению азиатских художников, был чистый белый лист бумаги. При создании фресок европейские художники часто использовали меловые белила. В начале XIX века английский химик сэр Хамфри Дэви отправился в Италию, чтобы изучить настенные росписи в Помпеях. Большинство посетителей (которые обязательно включали Помпеи в гранд-тур по Европе с тех пор, как это место было открыто в 1748 году) удивлялось сюжетам фресок, которые покрывали стены почти каждого богатого дома в погибшем городе. Там были изображены красивые предметы, томные боги, роскошные сады и множество эротических сцен. Но Дэви больше интересовали пигменты, которые использовали древние художники, и он был разочарован, обнаружив, что все мазки белой краской выполнялись мелом, а не свинцовыми белилами, хотя «мы знаем от Теофраста, Витрувия и Плиния, что [свинцовые белила] были популярной краской». Выбор древних был верным: мел и известь не менялись со временем, и, в отличие от свинцовых белил, их можно было безопасно использовать даже вместе с желтым аурипигментом. Но это преимущества. Недостатки же заключались в том, что краска на основе мела выглядит очень прозрачной – даже безжизненной, – а в масляном варианте не имеет текстуры и блеска свинцовых белил[93].

В 1780 году два француза начали поиски хорошей белой краски, в сердце которой не было бы коварства. Месье Куртуа был научным демонстратором в Академии Дижона, а Луи-Бернар Гитон де Морво – чиновником, который позже стал более известен как один из самых значимых химиков-новаторов Франции. Дух социальной активности витал над Европой после провозглашения независимости Америки (а через девять лет оба они поддержали французскую революцию, причем Гитон де Морво быстро отказался от своего «де Морво»), и эта активность распространилась и на краски. Свинцовые белила делали бедняки, они травили бедняков. Не пора ли найти альтернативу?

Куртуа и Гитон экспериментировали в течение двух лет. Недавно открытый элемент барий в сочетании с серой (сульфат бария) становился неядовитой белой краской, которая была достаточно стойкой. В 1924 году ее даже назвали blanc fixe (стойкий белый). Но барий был редким веществом, и художникам эта краска не очень понравилась, потому что масляная бариевая краска оказалась слишком прозрачной. Поэтому химики обратили свой взор на окись цинка – вещество, которое греки использовали в качестве антисептика. Первые находки были многообещающими: художники говорили, что цвет удачный, а краска хорошо впитывается. Но свинцовые белила стоили меньше двух франков за четыреста пятьдесят граммов, тогда как цинковые белила – в четыре раза больше. Никто не хотел их покупать.

Для наших ученых это оказалось концом истории; их план провалился. Куртуа занялся производством селитры, а Гитон де Морво – доказательством того, что все металлы становятся тяжелее при нагревании. Наверное, они забыли, с каким энтузиазмом взялись за изобретение красок, но другие помнили, и один из незабывших был сыном Куртуа. Бернар Куртуа вырос и стал великим ученым. Как и его отца, Бернара будут помнить благодаря его экспериментам с белым порошком: вот только порошком будет морфий. Но в 1811 году он также открыл свою собственную краску – йод алый. Когда Куртуа обнаружил это вещество, он наверняка мысленно вернулся в те дни, когда был маленьким шестилетним мальчиком, игравшим в окружении различных запахов и растворов, в то время как его отец и его тезка стояли бок о бок, экспериментируя с красками.

У цинковых белил было достойное будущее, жаль, что Гитон де Морво и Куртуа не знали об этом. К 1834 году компания Winsor & Newton продавала их как акварель, назвав эти белила «китайской белой» краской, хотя и признавала[94], что та не имеет никакого отношения к Китаю. Новая краска столкнулась с серьезным сопротивлением. В 1837 году химик Г.Х. Бахоффнер подверг критике «китайскую белую», предположив, что она не настолько стойкая, как свинцовые белила, и рекомендовав использовать вместо нее его собственное изобретение – «фламандскую белую». Господа Винзор и Ньютон были в ярости, они написали открытое письмо Бахоффнеру, опровергая его утверждения и описывая некоторые собственные эксперименты.

«Действуя из чувства долга», они смешали «фламандскую белую» краску с гидросульфуратом аммиака и увидели, что та сразу же почернела – точно так же, как картины на стенах пещеры Дуньхуан. «В краске обнаружились обычные признаки соли свинца», – писали Винзор и Ньютон с едва скрываемым торжеством, заключая: «Выдержки из вашей собственной работы избавляют нас от необходимости напоминать о крайней неприличности предложения художнику столь разрушительного пигмента».

Со времен лабораторий алхимиков и до момента, когда это вещество было получено в чистом виде, оксид цинка получил множество замечательных названий, включая «тутти» (от персидского слова «дуд», означающего дым), «цинковые цветы», «философская шерсть» и «цветение сада»[95]. Каждое название дает свой ключ к истории оксида цинка. «Дым» относится к его происхождению – оксид получали в угольных жерлах медных печей, а «цветы» и «шерсть» описывают способ, которым он образуется, собираясь в пушистое облачко в верхней части печи. «Цветение» относится к его оттенку яблоневого цвета, но оно может также напоминать цветение вишни из-за того, что в этой светлой краске может присутствовать марганец[96].

Белые дома

В наши дни в Англии и Уэльсе свинцовыми белилами разрешено окрашивать только дома I и II категорий и только снаружи. В прошлом эту краску выбирали за ее долговечность – более дешевые известковые белила приходилось ежегодно подновлять. У этого правила были некоторые преимущества – в Гонконге в начале 1900-х годов смывание извести считалось лучшей мерой предосторожности против чумы, и полиция регулярно совершала рейды в трущобах, чтобы убедиться, что краска на домах достаточно белая.

Британская лакокрасочная компания Farrow & Ball сделала себе имя, продавая стеновые краски исторических оттенков. В списке товаров этой компании много заманчивых цветов, таких как «Садбери-желтый» и «Чартвелл-зеленый» (по образцу любимой скамейки Уинстона Черчилля), но все же их самая популярная гамма – грязно-белые тона, от сероватого до почти коричневого.

Компания начинала с мелкомасштабного проекта по созданию смесей красок для окрашивания домов Национального фонда, которые нуждались в ремонте. Но через несколько лет это стало международным бизнесом: оказалось, что тысячи людей хотели, чтобы стены их гостиных были окрашены так же, как в старинных британских домах. В основном люди покупают краску в магазинах, но некоторые даже присылают на фабрику запрос на конкретный оттенок. «Что же было самым странным?» – подумала я, когда посетила фабрику компании в Дорсете. Странностей было немало, признал директор компании Том Хелм. Он показал мне образец, полученный несколько дней назад. Это была крошечная красная точка, едва ли больше миллиметра в поперечнике, отколотая от стены величественного дома. «У нас есть спектрометр для оценки цвета, – сказал Хельм. – Значит, мы сможем сопоставить образец и эталон».

Современные производители красок не используют ингредиенты, которые смешал бы георгианский декоратор: многие из этих веществ теперь запрещены (включая свинцовые белила и краски на основе хрома), а другие, как, например, берлинская лазурь, просто нестабильны. Вместо этого в Farrow & Ball смешивают другие пигменты (некоторые виды охры, ряд синтетических красок), чтобы добиться того же визуального эффекта. Как заметил Хельм, «сегодня люди хотят, чтобы краска, нанесенная на стены, не выцветала. В прошлом люди знали, что все быстро изменится, и мирились с этим».

Компания гордится своими эффектными и эксцентричными названиями красок. «String» («Струна») первоначально называлась «Солома, оставленная под дождем». Краска и ее название были разработаны гениальным художником 1930-х годов Джоном Фаулером, который с одинаковым энтузиазмом использовал и слова, и цвета. «Clunch» – жаргонное название твердых известковых строительных блоков, принятое в Восточной Англии, а «Blackened» («почерневший») на самом деле просто еще один оттенок белого, в котором для получения серебристого оттенка используется сажа.

Что же касается «Дохлого лосося» (Dead Salmon), то это название не имеет никакого отношения к смерти. Оно было вдохновлено счетом-фактурой за оформление дома в 1850 году: «Это просто означает тусклый, матовый тон отделки», – уточнил Хельм. Порой краска на основе свинца оказывалась чересчур блестящей, поэтому ее «приглушали» скипидаром, чтобы сделать более матовой. Когда Хельм впервые предложил это название, представители Национального треста решительно воспротивились. «Они сказали: „мы не можем позволить тебе это, Том, никто не купит такую краску“». Тем не менее краска с этим названием была запущена в производство и впоследствии очень хорошо продавалась.

За последние десять лет в Британии сильно возросла тоска по старым краскам – и особенно по одной краске, которую торговля почти обесценила. «К 1970-м годам мы действительно забыли, как использовать штукатурку на базе известки, – вспоминал Хельм. – А потом люди стали говорить: „Эй, если вы хотите, чтобы стены дышали, вам лучше использовать вот это”». Сейчас они используют ее все чаще и чаще.

Нужно сто тонн извести, чтобы дать возможность дышать самому известному в мире дому, окрашенному в белый, но это сделало здание стильным. В 1800 году, когда был открыт Белый дом, в городе, лишь недавно получившем название «Вашингтон», только о нем и говорили. Это было самое крупное и величественное здание в Америке, и рабочие постоянно отвлекались на то, чтобы посмотреть, как идет отделка. Состоявшие в масонской ложе отцы-основатели Америки решили, что здание должно быть выполнено в классическом стиле и потому должно быть белым, как древнегреческие храмы, которыми они так восхищались[97].

В то время никто и понятия не имел, что греческие храмы были не белыми, а покрытыми невероятно яркими красками. Только в середине XIX века ученые начали понимать, что на классических греческих зданиях, скорее всего, вообще не оставалось белых поверхностей. Дорические колонны были окрашены в красную и синюю полоску, ионические капители сияли золотом. Как правило, эти выводы принимались в штыки. Говорят, скульптор Роден однажды бил себя в грудь: «Я сердцем чувствую, что они никогда не были окрашены», – страстно провозгласил он. Историк цвета Фабер Биррен[98] рассказывал анекдот: два археолога вошли в греческий храм. Один залез на карниз, а другой прокричал: «Вы нашли какие-либо следы краски?» Услышав утвердительный ответ, он взревел: «Слезайте немедленно!»

Новые американцы желали, чтобы их Белый дом стал неоклассическим эквивалентом какого-либо здания в Европе. Порой они проявляли излишний энтузиазм. Когда Джордж Вашингтон (к тому времени уже президент в отставке) впервые посетил это место в 1797 году, он увидел белые ионические капители с большими розами на вершинах, напоминающими сочную распустившуюся капусту. «Воздержитесь от резьбы по камню, – решительно написал он руководителям строительства. – Я уверен, что в наши дни это не является образцом хорошего вкуса, как было прежде»[99]. Для окрашивания деревянных элементов внутри здания потребовалось две тонны свинцовых белил, некоторые из них, по моде того времени, были тонированы желтой охрой, берлинской лазурью и свинцовым суриком. Если новоизбранный президент Джон Адамс и был впечатлен во время своей первой экскурсии по зданию в июне 1801 года, он этого не показал, а пожаловался, что в доме нет ни обоев, ни колокольчиков, что каминные полки безобразно украшены и, что самое главное, – там нет огорода.

Идеальный белый цвет

На картине Уистлера, которая сейчас висит в Лондонской национальной галерее, изображена женщина в белом платье. Она стоит перед белой занавеской и держит в руках лилию. Ее лицо достаточно темное: к счастью, она, скорее всего, не пользовалась модным составом «Цветение молодости». У нее длинные рыжие волосы – этот цвет очень любили современники Уистлера – прерафаэлиты. Эффект от сочетания такого количества белых тонов просто ослепителен, но, когда вы фиксируете взгляд на картине, начинает проявляться очень интересное ощущение снежной слепоты. На холсте начинают проступать два цветовых пятна, как будто два отдельных элемента, обрамленных туманной дымкой. Во-первых, это, конечно, лицо женщины, но у ее ног, как это ни невероятно, можно увидеть волчью или медвежью голову, которая кажется частью ковра из звериных шкур. Почему Уистлер выбрал именно это место?

Впервые картина была показана публике в 1862 году. Сначала она называлась «Женщина в белом», но писатель Уилки Коллинз лишь недавно опубликовал роман о привидениях с таким же названием, и тот был у всех на слуху. Художник сделал вид, что презирает такую путаницу, но впоследствии стало ясно, что это был хитроумный маркетинговый ход: за два года, прошедшие с момента появления романа, возникла необычайная мода на белые платья, белые сумочки, белые лилии и даже на то, что называлось «белыми вальсами». Значит, картина обязательно найдет покупателя.

Через десять лет после того, как первое название вызвало бурю жалоб от людей, утверждавших, что модель даже отдаленно не похожа на героиню Коллинза, Уистлер решил переименовать ее в «Симфонию в белом № 1: Белая девушка». Но картину как сглазили – это вызвало еще больше резких комментариев от представителей мира искусства. Критик Филип Гилберт Хамертон жаловался, что это не совсем симфония в белом, поскольку, как может убедиться любой, кто взглянет на картину, в ней также есть желтый, коричневый, синий, красный и зеленый цвета. «Значит, по его мнению, – заявил Уистлер, – Симфония фа мажор не должна содержать никаких других нот, кроме непрерывно повторяющейся фа, фа, фа? Фантастический дурак»[100].

Во времена Уистлера и в течение многих столетий до него было необычно – почти скандально – для художника рисовать белый фон, особенно когда изображаемый объект тоже был достаточно светлым. Свинцовые белила использовались главным образом для грунтовки или подготовки холста, чтобы сделать его более сияющим[101], а далее – для смешивания с другими пигментами, чтобы сделать их светлее. Кроме того, ими рисовали блики и точки на глазах. Они не так часто использовались в качестве фона. Фон в основном делался темным или изображался в виде пейзажа или интерьера, создающего контекст, в котором существует основной объект картины. Обычно они не должны были быть светлыми. Тем не менее в индуистском искусстве Индонезии было принято выделять главных героев истории, изображая их на светлом фоне. В арсенале индонезийских художников были свинцовые белила и мел, но многие полагали, что они не обеспечивают достаточно нежный и утонченный тон и предпочитали изготавливать собственную белую краску из камней.

В городе Убуд на индонезийском острове Бали имеется множество художественных студий: кажется, что каждый человек в этом городе – художник, а любой турист готов купить нарисованный сувенир с изображением этого рая. В большинстве случаев художники используют акриловые краски и бесстыдно копируют друг друга – и даже некоторые из так называемых «классических» картин на самом деле написаны новыми красками, а затем обработаны, чтобы казаться старыми. Но в одном менее часто посещаемом уголке острова, маленьком городке под названием Камасан, горстка художников все еще сопротивляется натиску акрила. Я отправилась туда, чтобы найти пожилую художницу, которая, с одной стороны, является величайшим традиционалистом балийской художественной школы, а с другой – одним из ее иконоборцев. Но не это было причиной моего путешествия. Я поехала туда потому, что услышала, что у Ники Сучарми есть секретный источник белой краски, и я надеялась, что она мне его покажет.

Ее студия расположена в доме, где живет сама художница, – этого требует традиция. Посреди устланного тростниковыми циновками пола художница аккуратно разложила инструменты своего ремесла. Маленькие цветные камешки – по коробочкам; желтые и красные порошки – в ярко окрашенных чашах. Там же нашелся и небольшой пучок палочек древесного угля, самодельного, сделанного из веток и обмотанного ватой, а также пара раковин каури. Единственными признаками современности были пара карандашей HB, штрихи которыми, как она объяснила, было легче стереть, чем следы угля. Я не увидела ничего белого.

Множество красок составляло основу картин, изображающих демонов и танцующих богов. Ники указала на одну из них, изображающую эпизод из «Рамаяны», когда демон Равана похищает прекрасную Ситу, а ее муж Рама и обезьяна спешат ей на помощь. Добро побеждает зло, свет побеждает тьму, при этом погибает множество демонов. Противопоставление черного и белого передает идею единоборства. Картины Сучарми, где каждый узор продиктован традицией, а каждый цвет имеет свою неизменную символику, были написаны в стиле, который Индия, создавшая его, забыла два столетия назад: белый фон и нарисованные сверху истории, похожие на драматичные картинки или, точнее, на теневое кукольное представление wayan kulit, которое, несмотря на появление телевидения, все еще остается популярным развлечением в Индонезии. В Индии подобные картины можно найти только в музеях, но на Бали это все еще остается частью живой традиции.

Я встала, чтобы получше рассмотреть работу, и она тоже встала, чтобы указать на детали. «Полотна сделаны из хлопка, – объяснила она, – мы используем особый способ их изготовления». «С белой краской?» – удивилась я. «Нет, – твердо ответила она. – Не с белой краской. С рисовым порошком, высушенным на солнце». И я поняла, что в лучших традициях сказительства мне придется подождать объяснений. Сначала я должна была увидеть еще одну белую краску. Она позвала свою сестру, которой было семьдесят, на два года больше, чем Сучарми. Сестра провела меня через центральный двор в темную комнату, которую назвала «кухней художника». Она показала мне, как использовать раковины каури, чтобы втирать рисовую пудру в холст, пока рис не проникнет в структуру ткани и поверхность не станет совершенно гладкой. Белоснежный холст в балийском стиле – это нелегко. По-видимому, потребуется несколько часов такой «каурировки», чтобы поверхность стала идеально подготовленной к нанесению краски.

Мы вернулись к Сучарми, которая сидела на земле и разбивала в миске красный камень. Приготовление пигментов было одним из первых художественных навыков, которым ее научили в детстве, и она отлично умеет это делать. Когда она была маленькой девочкой, ей приходилось доказывать не только свои способности художницы, но и способность женщины вообще заниматься живописью. Это было мужской территорией; ни одна женщина не была художницей и даже не думала о том, чтобы стать художницей, а когда Сучарми высказала подобное желание, ее отец, который был одним из художников, нанятых для росписи потолка во Дворце правосудия в Клунг-Клунге при голландцах в 1938 году, отказал. Твердо. Но, к счастью, дочь его не послушала. «Я молча рисовала в своей комнате. А когда мне исполнилось девять лет, я была готова работать». Первая картина, которую она нарисовала, была «Медитация Арджуны», вторая – «Восемь монахов». «Я показала их своему учителю, и они ему понравились».

«Дома были серьезные скандалы», – сказала Ники. Почему она не может ткать или танцевать, как другие девушки? «Но я не любила ткать, я любила рисовать, – рассказывала она. – Мне нравилась только мужская работа. Я была как мальчишка, всегда дралась». И очевидно, она была хорошим бойцом, раз в конце концов сумела сломить сопротивление ее честолюбивому желанию рисовать. Единственный брат Ники умер, из детей в семье остались только Сучарми и три ее сестры. «Мне пришлось быть как мальчик, поэтому в конце концов они признали, что я могу делать то же, что и они, а еще – узнавать секреты живописи, рисовать и делать марионеток».

Возможно, именно слово «секреты» напомнило о том, зачем я здесь. Она вдруг встала и спросила: «Я думаю, вы хотели бы увидеть белую краску?» «Да», – ответила я, и она повела меня обратно во двор, к деревянному сараю. Послышался звон ключей, и деревянная дверь с грохотом отворилась. Там, в грубых деревянных ящиках, лежали десятки грязновато-кремовых камней. Некоторые куски были размером больше кулака, другие – гораздо меньше. «Это моя самая драгоценная краска», – сказала Ники. Затем мы присели на корточки перед ящиками, чтобы проверить текстуру одного обломка, который был настолько плотным, что казался маслянистым, и она рассказала мне, откуда взялись эти камни.

Сучарми объяснила, что это куски скал, которые были привезены из-за моря много лет назад, задолго до ее рождения. Моряки прибыли с Целебеса, ныне называемого Сулавеси. Одни говорят, что они были рыбаками, другие – что пиратами. Но чем бы эти моряки ни занимались, они использовали эти белые камни в качестве балласта. Когда они добрались до острова Серанган у южного побережья Бали, их путешествие – независимо от того, было ли оно связано с убийством рыбы или людей, – закончилось, и они выбросили камни за борт, чтобы взять новый груз.

«Матросы просто выбросили их, – сказала Сучарми. – Но для меня это самое ценное, что у меня есть. Их очень удобно использовать». Она не знала, кто в ее семье первым узнал о камнях, но, даже когда Ники была маленькой девочкой, она часто ездила с отцом в Серанган, где они брали напрокат каяки, чтобы искать камни. Она занималась поиском обитавших там редких черепах. Затем, в середине 1980-х годов, власти построили приподнятую дорогу, ведущую к храму на Серангане, и эти мягкие камни – а также места размножения черепах – были уничтожены при строительстве. Она рассказала мне, как растерла камень в порошок, смешала его с кальцием, а затем добавила клей, который, по ее словам, – что довольно невероятно – сделан из расслоенной кожи яка, привезенной из Гималаев в Джакарту. Затем Ники сделала паузу, как будто сообщила мне уже достаточно, и ее лицо приняло озорное выражение. «Я тебе сегодня уже много рассказала, – заявила она. – Но есть кое-что, о чем я тебе не сказала. Некоторые секреты я сохранила для себя».

Когда мы вернулись в студию, Сучарми указала на клочок земли под старым деревом. «Я обычно закапывала камни в саду, чтобы люди не могли их украсть. Но потом я с трудом вспоминала, где именно их закопала, и мне пришлось перенести их в сарай». То есть я видела весь ее запас особой белой краски. «Это все, что у меня осталось: я просто молюсь, чтобы мне хватило запаса на остаток моей жизни, потому что я не хочу рисовать ничем другим», – сказала она.

Возможно, именно это и было ответом, который я искала, на вопрос, почему художники упрямо настаивали на использовании свинцовых белил. Уистлер мог бы использовать цинковые белила и не заболеть. Но он этого не сделал. Если бы его спросили, он, вероятно, отверг бы другие краски как недостаточно непрозрачные или дал бы какое-то другое логическое объяснение. Но, возможно, истина была гораздо проще – ему казалось неправильным взять что-то другое, другие краски недостаточно маслянистые или имеют неправильную консистенцию.

Когда мы смотрим на законченную картину, то склонны оценивать ее, используя такие понятия, как композиция, эмоции, цвет, перспектива. Но художник в своей пропахшей скипидаром студии проживает мгновение за мгновением, ощущая царапанье кисти по холсту, нанося каждый мазок, перемешивая одно вещество с другим. Думает ли художник о сливочном масле, тирамису или дизельном топливе при нанесении краски? Или нанесение краски происходит вообще без мысленных образов? Это зависит, конечно, исключительно от личности самого художника. Но, так или иначе, живопись – это полностью осязательный акт, когда время забывается, и иногда решающим фактором, определяющим решение о наличии краски на палитре, является ее способность капать – или не капать – и ее оттенок, а не риск отравиться. Вот что пишет Джеймс Элкинс в книге «Что такое живопись», где исследует параллели между искусством и алхимией: «Художник понимает, что нужно делать, по движению кисти, двигая кистью по смеси масляных красок и глядя на цветные пятна на палитре»[102].

Женщина в белом; постскриптум

На первый взгляд, «Симфония в белом» кажется невинным этюдом. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что невинностью здесь и не пахнет. На картине модель – Джоанна Хеффернан – выглядит скромной, даже неземной, но сам художник называл ее «неистовая Джо», а в то время, когда он писал «женщину в белом» (в мастерской друга в Париже, где провел зиму 1861 года), их бурный роман длился уже несколько месяцев, хотя и мать Уситлера, и другие члены его семьи в Америке старались предотвратить эти отношения. Двадцативосьмилетний художник чувствовал слабость вследствие вдыхания свинцовой пыли, но при этом флиртовал со своей ирландской подругой, так что свирепое существо у нее под ногами вполне могло быть шуткой влюбленных – Красавицей и Чудовищем-Которое-Кусается – и, я полагаю, шансом для Уистлера сказать зрителю: «Вы можете подумать, что все вполне невинно, но посмотрите еще раз. Нам было очень весело на этом ковре».

Французский художник-реалист Гюстав Курбе всегда ненавидел эту картину и презрительно называл ее «une apparition du spiritisme» (”явление духа на спиритическом сеансе”). Но затем, четыре года спустя, выяснилось, что у него самого был роман с «неистовой Джо», так что он, возможно, был несколько предвзят.

4

Красный

«Джентльмены, я посылаю вам с этим же письмом маленькую французскую коробочку так называемых „безопасных” красок. У нас тут есть разные опасения относительно яркой ало-розовой – girofleé – и „гвоздичной огненной”. Дело в том, что я только что совершил смертный грех – дал эту дюжину красок выздоравливающему шестилетке. Не будете ли вы так любезны проанализировать этот искус для ребенка и посмотреть, не принесут ли они больше вреда, чем яблоки и порывы ветра, если их немного полизать? А если все нормально, сделайте мне, пожалуйста, еще одну точно такую же коробку за десять пенсов…»

Письмо от Джона Рескина господам Уинзору и Ньютону, 9 августа 1889 г.

На картине должна была быть изображена цветная полоска на закатном небе, но вместо этого видно просто серое пятно на фоне тусклого дня. Когда Джозеф Мэллорд Уильям Тернер быстро провел соболиной кистью по холсту, на котором было изображено, как «волны разбиваются ветром», там, где последние лучи солнца должны были подкрасить облака, появилось рубиновое пятно масляной краски. Но, глядя на картину сегодня, вы не найдете и следа карминового пигмента[103].

Великие мастера не всегда прислушивались к предупреждениям. Тернеру много раз говорили, чтобы он не пользовался выцветающими красками[104], но в тот день 1835 года, когда он смотрел на коробку с красками и представлял розовеющий закат и буйство моря, он выбрал самый яркий красный цвет, хотя знал, что это нестойкая краска. А может быть, ему даже понравилась эта идея. В конце концов, его картины прославляют перемены – его небо и море представляют собой буйство природы и света, – и мысль о том, что его труд, равно как и пространство холста, будет изменяться со временем, возможно, представлялась ему восхитительной шуткой. По словам Джойс Таунсенд, научного сотрудника и старшего специалиста по охране окружающей среды в Tate Britain в Лондоне, «Мистер Винзор из Winsor & Newton подробно оповещал его о свойствах некоторых пигментов, которые тот покупал, говоря, что точно знает, что они „недолговечны”, но Тернер отвечал ему, чтобы тот занимался своими делами. Ему было все равно».

Доктор Таунсенд провела много часов в студиях и лабораториях Отдела консервации галереи Тейт, изучая под микроскопом холсты и крошечные кусочки краски. «Когда приближаешься к произведению настолько близко, можно узнать о художниках много интересного». В случае Тернера она не только узнала о его неряшливой манере работы, но и обнаружила, что его наследие теперь значительно менее красочно, чем было, когда он оставил его для изучения будущими поколениями искусствоведов. По-видимому, если бы покупатель вошел, потрясая быстро выцветшей картиной, написанной маслом или акварелью, Тернер даже не стал бы заниматься этой проблемой. «Он как-то сказал, что если перекрасит акварель для одного человека, то должен будет делать это для всех. А это означало бы публично признать, что такая проблема реально существует».

Практически любая картина Тернера «уже через месяц не столь совершенна, как в момент завершения работы», – писал искусствовед Джон Рескин, добавляя, что одна картина – «Открытие зала славы «Вальхалла» – потрескалась всего через восемь дней после того, как ее вывесили в Королевской академии искусств на ежегодной выставке, хотя художник закончил работу над ней всего за несколько дней до этого. Если Тернера (который обычно бросал готовые полотна в сырых углах своей студии, где они увлажнялись, а грунтовка, замешенная на яичных желтках, покрывалась зеленой плесенью; который даже порезал одну из своих картин, чтобы использовать обрывок для игры с одним из своих семи котов[105]) мало тревожило, что станет с картиной всего через восемь дней, то вряд ли он стал бы беспокоиться о том, чтобы его полотна оставались неизменными в последующие восемьдесят или сто восемьдесят лет. Печально известный своей беспечностью по отношению к потомкам, считавший самым важным для себя искусство, точнее – время, когда он творил, Тернер использовал краску, которая наиболее точно отвечала образу, сложившемуся в его разуме. А потом – будь что будет.

Этот особый красный цвет – кармин – действительно делался из крови. В течение многих столетий кармин был сокровищем инков и ацтеков, а в течение долгих веков после них эта краска стала ревностно охраняемым секретом, тайным сокровищем испанцев. Его использовали для окрашивания одеяний кардиналов, чувственных губ богинь, нарисованных на ширмах, бурдюков с драгоценной для кочевников водой. Вы также найдете эту краску на полотнах великих художников. И даже если она исчезала на следующий день, многим из тех, кто использовал эту краску, было все равно, потому что в момент нанесения и некоторое время после кармин – или кошениль (у этой краски много названий) – одна из самых ярких красных красок, которые создал мир природы.

Чтобы понять, как эта особая краска оказалась в коробке Тернера, а также в косметических коробках женщин и в холодильниках многих семей по всему миру сегодня, требуется путешествие в пространстве и времени. Поиски кармина приведут нас в доколониальную Америку, к чванливым конкистадорам, которые экспортировали его в Старый свет. Нам придется заглянуть в личные дневники молодого французского авантюриста. Но начнется путешествие, как и положено, с маленького существа, без которого когда-то не было бы всей развитой индустрии. И для меня, к моему огромному удивлению, этот путь начался с очень короткого путешествия на подземном поезде в Сантьяго, Чили.

Мне удалось сесть на правильный поезд, и вот он стремительно помчался по темным туннелям прочь от Лас-Кондеса, гористой окраины Сантьяго. Но нам с друзьями показалось, что мы ошиблись с направлением, и мы начали громко обсуждать названия станций. «Я могу вам помочь?» – донесся до нас голос с ирландским акцентом из толпы одетых в темное пассажиров-чилийцев. У Алана были голубые глаза и свитер в стиле острова Гернси, он работал «в сельском хозяйстве», – он сообщил нам об этом сразу после того, как убедился, что мы едем в верном направлении.

«Полагаю, вы ничего не знаете о кошенили?» – весело спросила я. В тот момент мое путешествие в поисках этой краски еще не началось, но я слышала о древних насекомых инков и знала, что их выращивают в пустынях к северу от Чили, так что любопытство заставило меня задать этот вопрос. По удивительному стечению обстоятельств оказалось, что Алан не просто слышал о кошенили, но его отец десять лет назад принимал участие в восстановлении этой отрасли в стране. «На самом деле, – небрежно добавил Алан, – я как раз собирался на встречу с управляющим завода, занимающегося производством кармина, человеком, ответственным за переработку кошенили в краску того ярко-алого цвета, за который она так высоко ценится. Не хотите ли присоединиться ко мне?»

В тот день я так и не добралась до намеченной цели – я покинула компанию друзей, предоставив им возможность самостоятельно осматривать коллекции морских раковин поэта Пабло Неруды, и вместо этого отправилась мокнуть под суровым зимним дождем Сантьяго с совершенно незнакомым человеком, чтобы услышать об использовании крови жуков. Пока мы шли, он рассказал мне историю о том, что, по слухам, один владелец плантации даже подсыпал яд в партию кошенили из Перу. «Перуанская кошениль дешевле: рабочим там платят меньше, а кошениль растет в дикой природе, так что не приходится возиться с выращиванием. Единственная надежда для Чили – показать, что перуанская кошениль порченая», – сказал он.

Алан провел меня в свой маленький грязный кабинет, где мужчина и женщина в слабом свете сорокаваттной лампочки вглядывались в зеленые экраны древних компьютеров. Они сказали, что управляющий фабрикой по производству кармина отменил встречу. Алан вернулся ко мне, и мы пошли по зимним промозглым улицам без зонта. Позже мы сидели в пустом ресторане и пили холодный кофе, а Алан рисовал в блокноте кошенильного жука: овальное мультяшное насекомое размером с ноготь, с крошечными волнистыми лапками и огромным телом, потенциально – источником прибыли. «Жук опасен?» – спросила я его, интересуясь кошенильной промышленностью в целом. «Только для кактусов: насекомые съедают их целиком».

«Испанский красный, – отметила я в тот вечер в своем дневнике, – обычно рождается там, где туман и мороз, где земля дешева, а опунция, на которой паразитирует жук, в изобилии растет на песке пустыни». Это священные насекомые-паразиты, благородная гниль. Это глубокий, интенсивный органический красный цвет, но его никогда не будут использовать для окрашивания буддийских одежд, потому что в этой краске слишком много смерти. В XXI веке женщины всего мира покрывают губы кровью насекомых, смазывают ею щеки, а в Соединенных Штатах это один из немногих разрешенных красных компонентов теней для век. «И наконец, – записала я с радостной дрожью, – его очень много в вишневой газировке, ведь это красящая добавка Е120».

Плантация

Неделю спустя я совершила короткий перелет на плантацию Колорес де Чили в долине Эльки близ Ла-Серены – очаровательного колониального городка в трехстах пятидесяти километрах к северу от столицы. В Сантьяго было очень холодно и слякотно, а Ла-Серена оказалась сухой и совершенно по-весеннему теплой. Меня встретил управляющий станцией Хавьер Лавин Карруско, прибывший на новеньком внедорожнике. Когда мы направились в горы, воздух был чист и пах эвкалиптом. Казалось, мы проехали несколько миль зонтиковидных папайевых деревьев, садов черимойи и виноградников, когда машина свернула направо на безымянную подъездную дорожку, откуда нужно было идти пешком мимо зарослей утесника. «Там, – сказал Хавьер и резко махнул рукой в сторону пологих склонов холмов, уходящих вдаль, – первая инвазия, своего рода беременность». Повсюду были видны колючие опунции, теснящиеся длинными угрюмыми рядами по сорок пять тысяч штук на гектар. Я представила себе сцену из спагетти-вестерна с поднявшимися на дыбы лошадьми и трусливым ковбоем, говорящим: «Мы не пройдем дальше через эту проклятую страну: давайте повернем назад!»

Хавьер выключил мотор, мы вышли. С солнечной стороны холма все выглядело так, словно в пустыне шел снег: все было покрыто белой мукой. С теневой стороны толстые плоские листья нопала (опунции) выглядели почти здоровыми. Шумная птица колибри перелетала с растения на растение. «Она жадная, ей нравятся цветы кактуса», – сказал Хавьер. Он схватил крошечное белое существо размером с клопа и положил его мне на руку. «Сдави», – сказал он, и я сдавила. Мгновение твердое тело этого существа сопротивлялось, а затем лопнуло, как кусок пузырчатой пленки, оставив на моей ладони густое темно-алое пятно. «Это самки, – пояснил Хавьер, указывая на толстых, покрытых белым пухом существ, одного из которых я только что убила. – А это тот самый жук, самец». Самцы, худые, похожие на призраков существа, живут меньше самок – всего два-три дня, вся их энергия уходит на то, чтобы летать по воздуху и оплодотворять самок своего вида. Мы посмотрели на горы, укутанные в ледяные облака. «Полюбуйся на девственно чистый нос», – сказал Хавьер, и я смешалась, но потом поняла, что он говорит о свежевыпавшем снеге в Андах.

Опунция

Опунцию, или нопал, как ее называют испанцы, при правильном уходе легко выращивать: двадцать пять градусов по Цельсию, небольшой дождь. Однако она довольно капризна – похолодание или потепление всего на два градуса – и она умирает. Растения размножаются без вмешательства человека: листья опадают естественным образом, их крошечные колючки превращаются в корни. Нопал даже сам себя поливает: широкая поверхность листа – это его природная чаша для воды, растение собирает росу ночью и пьет ее днем. Если предоставить растения и жуков самим себе, насекомые убьют растения. Задача управляющего фермой – найти баланс между тем, чтобы жуки вырастали до максимального размера, и тем, чтобы кактусы выжили. «Через две недели мы пройдем по этому полю с воздушным компрессором и соберем кошениль, – объяснил Хавьер, когда мы остановились на другом холме. – Растения отдохнут два-три месяца, а потом мы снова заразим их». Он рассказывал это, показывая мне одну из коробочек с беременными насекомыми, которые прятались под каждым колючим растением. Они проживут еще пять месяцев, прежде чем снова наступит время сбора.

Сбор кошенили – граны, как ее называют местные жители, – это очень тяжелый труд. На гектаре плантации работают четырнадцать человек: мы смотрели, как они молча движутся по рядам опунций со своими компрессорами, наполняя ведра живым «снегом». Это была совершенно сюрреалистическая сцена – люди в капюшонах, перчатках и очках, постоянное шипение компрессоров эхом разносится по полям, как саундтрек к научно-фантастическому фильму. Защита была необходима: попади хоть один из тонких шипов в глаз, и рабочий может ослепнуть; шип трудно удалить, даже если он попадет на кожу. «Мы здесь привыкли к колючкам», – сказал Хавьер, посмотрев на руку.

Владельцем плантации был Антонио Бустаменте. Он появился как будто из ниоткуда как раз в тот момент, когда я делала снимок женщины, собирающей насекомых с листьев. Я огляделась и вдруг увидела обаятельного мужчину с проницательными глазами в щегольской панаме; он выглядел как настоящий искатель приключений. Скорее всего, так оно и было. «Я много лет прожил в Африке», – сказал он мне на безупречном английском. В 1970-х годах он переехал в Перу, начав бизнес по продаже тракторов, но в 1982 году прошел ураган Эль-Ниньо и вогнал всех местных фермеров в ужасные долги. «Я был разорен: мне ничего не могли заплатить», – сказал Антонио. Но один фермер смог заплатить ему – землей. Он передал Антонио участок в перуанской пустыне. Там был только небольшой колодец и солоноватая вода. Единственное, что там могло расти, это кактусы. «Вот так все и началось: я получил совет насчет кошенили от индейцев и больше никогда не оглядывался назад».

Перенести бизнес в Чили оказалось сложнее: там действуют настолько строгие законы об импорте фруктов и овощей, что между некоторыми регионами нельзя перевозить даже яблоки, и их приходится выбрасывать, складывая в специальные пакеты, предоставляемые автобусными компаниями. Поэтому, естественно, власти с особенной бдительностью отнеслись к идее Антонио, опасаясь, что он может принести опасное заболевание в корзинах с жуками. В результате его мешки с кошенилью проторчали у правительства целых два года. В кошенильных терминах это означало семь поколений жуков. «Я был единственным человеком, способным ухаживать за ними, и мне приходилось приходить в перчатках и очках, чтобы делать это», – продолжил он почти нежно. «Я романтик», – добавил он, как если бы это что-то объясняло. Антонио показал мне ковер, который только что заказал у местной индейской общины Мапуче, с полосами разных красных цветов, от пастельно-розового до темно-фиолетового, каждая была окрашена немного другой смесью кошенили с солями металлов. «Красиво, да?» – спросил он. Я согласилась, не покривив душой.

Однако существует и темная сторона кошенильной индустрии. Стальные чаны, которые я видела раньше на фабрике, были полны живых беременных насекомых, которых взбивали в краску «индекс № 4». «Вы вегетарианка?» – вдруг спросил Антонио. Я ответила, что нет, хотя немного опечалилась из-за трех или четырех убитых мной жуков, темно-бордовая кровь которых в тот день брызнула мне на руку. «Я не хочу думать о том, что творится у них в головах», – мрачно продолжил Антонио. Он часто получал письма от групп по защите прав животных с требованиями закрыть бизнес. Но мы сошлись на том, что есть вещи и похуже: пусть сначала эти любители животных избавятся от свиноводства и забоя цыплят, тогда, может быть, настанет время взглянуть на производство кармина.

После дня, проведенного в долине Эльки, казалось, что мои руки запятнаны кровью.

Когда в 2001 году новоназначенный американский кардинал Эдвард Иган вернулся домой после своего посвящения в Риме, он надел красную шелковую шляпу, означавшую, что папа сделал его князем Церкви. «Что символизирует красный цвет?» – спросил его нью-йоркский репортер. Кардинал Иган сказал, что это означает, что вы должны быть настолько готовы защищать веру, что будете готовы пойти на смерть ради нее. Мария Стюарт, королева шотландцев, возможно, согласилась бы с ним. Для дня, когда в 1587 году ей суждено было встретиться с палачом, она выбрала черно-красное платье. Черный цвет означал ее смерть, но красный (без сомнения, эта краска была сделана из крови жуков) символизировал – или, возможно, призывал – мужество достойно встретить ее.

Самки жуков кошенили

Во многих культурах красный цвет – это и смерть, и жизнь; прекрасный и ужасный парадокс. На нашем современном языке красный цвет – это метафора гнева, огонь, бурные чувства, любовь, бог войны, сила. Это понятия, которые прекрасно понимали древние цветовые кодировщики. У команчей одно и то же слово – «экапи» – используется для обозначения цвета, круга и красного цвета[106]. Таким образом, по крайней мере в культуре этого племени, красный цвет рассматривался как нечто фундаментальное, всеохватывающее. Почти двадцать лет назад в Национальном музее Перу в Лиме, в разделе «этнические предметы», я увидела пыльную подборку странных разноцветных шнуров. Они были похожи на сложные ожерелья: выцветшие толстые нити свисали с центральной нитки, а более мелкие нити были привязаны к ним с помощью странной системы узлов. На некоторых нитях разноцветные пучки ниток были перекручены, создавая эффект леденцовой трости. Но то, что казалось макраме, на самом деле было одним из самых сложных элементов цветового кодирования, которые когда-либо знал мир.

На пике своего могущества империя инков контролировала десять тысяч километров дорог. В отсутствие колес и лошадей, не говоря уже о телефонах и электронной почте, правительство управляло подвластной территорией с помощью огромной команды эстафетных бегунов, которые пробегали по двадцать километров, а затем передавали сообщение сменщикам. Механизм усложнялся тем, что у этих людей не было достаточно развитой системы письма, и, когда простому бегуну было слишком трудно запомнить сообщение гражданской службы, что случалось достаточно часто, он брал закодированные шнуры («кипу»), чтобы не потерять информацию. Каждый цвет и узел имел определенный смысл. Черная нить обозначала время, желтая – золото, синяя – небо и, как следствие, богов. Но красный, глубокий пурпурно-красный, символизировал самих инков, их армии, их всемогущество. Жизнь, сила и смерть оказывались связанными одной-единственной нитью. Так, например, красный шнур с завязанными наверху узлами означал великое сражение, а кроваво-красные узлы позволяли понять, сколько людей погибло: это была жизненно важная информация для генералов, готовящихся к стычкам на границах империи.

У инков существовало несколько видов красной краски. Они могли вымачивать древесину бразильского дерева, чтобы получить темно-розовую краску, или сделать оранжевую краску из высушенных семян растения аннато, и, конечно, в их распоряжении была древесина, которую я обнаружила в своих поисках черной краски, хотя из них лучше было получать черную краску, а не красную. Но лучшей из всех красок они все же считали рубиновую, получаемую из кошенильного насекомого. Женщины использовали кошениль в качестве румян, гончары применяли ее для украшения своих изделий, домашние декораторы использовали ее на стенах, а художники – для создания фресок. Но больше всего краски было обнаружено в текстиле, значительная часть которого сейчас разрушена временем и солнечным светом.

Сама по себе кровь жука не прошла бы никаких тестов на стойкость цвета – без каких-либо добавок все окрашенное потеряло бы цвет при первой стирке. Чтобы закрепить краску, древние мезоамериканцы смешивали ее либо с оловом, либо с квасцами. Они делали то же самое, что и колористы фирмы Winsor & Newton на своей первой фабрике в Харроу, то же, что и современные производители карминовых красителей, такие как Антонио Бустаменте, делают сегодня в огромных чанах из нержавеющей стали.

Сегодня квасцы – настолько дешевое и такое узкоспециализированное вещество в промышленности, что на него почти не обращают внимания, ведь большинство людей, которые не являются ни красильщиками, ни химиками, никогда не слышали о нем. Но в свое время оно (на самом деле это несколько веществ, поскольку квасцы могут состоять из сульфата алюминия, а также калия либо аммиака) было одним из самых важных химических веществ в мире, ибо его в огромных количествах использовали кожевники, изготовители бумаги и особенно красильщики[107]. Без него вы вряд ли смогли бы придать одежде какой-либо цвет и обрекли бы себя на тусклый гардероб. Мало какое людское сообщество, начиная с египтян, удовлетворилось бы подобным.

Квасцы также называются «протравой», поскольку это настолько вяжущая субстанция, что она «вгрызается» в краску своими «металлическими зубами» и заставляет ее прилипать к ткани. В 35-й книге «Естественной истории» Плиний описал, как египтяне окрашивали одежду «весьма примечательным способом», согласно которому ткань сначала насыщали протравой, после чего «ткани, все еще внешне ничуть не изменившиеся», погружали в котел с кипящей краской».

В Средние века главный европейский рынок квасцов находился в Шампани: красильщики из Фландрии и Германии отправлялись во Францию, чтобы закупить ценное сырье, привезенное на ослах из Алеппо на востоке и из Кастилии на западе; самое же лучшее сырье привозили из Смирны, что на турецком побережье. При таком выраженном мусульманском контроле над мировыми ресурсами католический мир испытал сильное облегчение, когда в 1458 году человек по имени Джованни ди Кастро обнаружил крупное месторождение квасцов в ста километрах от Рима в городе под названием Толфа. В течение нескольких десятилетий Ватикан практически монополизировал этот ценный товар, и лишь в XVI веке во Фландрии были найдены его залежи (ходили слухи, что Генрих VIII Английский женился на Анне Клевской только для того, чтобы заполучить эти запасы квасцов в свои руки), а примерно в 1620 году йоркширец сэр Томас Чалонер рискнул жизнью, тайно переправив двух папских рабочих в Англию, чтобы узнать секрет добычи этого вещества из сланцев. Как описывает геолог Роджер Осборн в своей книге «Плавающее яйцо», с этого момента все скалы, относящиеся к нижнему юрскому периоду от Уитби до Редкара, «были раскромсаны и свалены на побережье». Когда в середине XIX века лучшие умы научного и религиозного сообществ заинтересовались древней историей земли, именно в усыпанных обломками каменоломнях Йоркшира были обнаружены некоторые из самых впечатляющих находок морских ископаемых, окаменелости, которые, как пишет Осборн, «позволили нам осмыслить немыслимое».

Жук Старого Света

Когда Тернер покупал кармин у поставщиков красок в Англии, эта краска, несомненно, была сделана из кошенили, тоннами импортировавшейся из Америки, а затем превращаемой в пигмент. Но если бы он жил несколькими столетиями раньше, то использовал бы нечто, также называемое «кармин», но сделанное из жука Старого Света, длинного, но тонкого, тоньше ногтя пятилетнего ребенка, и почти такого же твердого. Это насекомое – кермес, двоюродный брат кошенили, химически близкий по составу, но с гораздо более меньшей концентрацией краски[108]. От его санскритского названия krim-dja произошли слова «кармин» и «малиновый» (crimson). И сегодня персы, говоря о красном цвете, используют слово «кермес».

Среди римских солдат, которые двигались по Европе, завоевывая земли для Нерона в I веке н. э., был греческий врач. Несомненно, Диоскорид выполнял свой долг в лагерных госпиталях, лечил раненых солдат с помощью лекарств и острозубых пил, но больше всего его интересовало нечто другое. Он был счастлив, когда ему удавалось вырваться из лагеря на целый день и провести его на склонах холмов, собирая лекарственные растения. О своих открытиях Диоскорид написал учебник: его Materia Medica стала полезным источником информации для ботаников, врачей и историков.

Диоскорид описал, как нужно собирать кермес, тщательно соскабливая его ногтями с шарлахового дуба (Quercus coccinea), на котором тот обитает. Но любопытный факт – он описал его как «coccus», что означает «ягода», и не объяснил, что на самом деле это насекомое. По мнению некоторых людей, это означало, что Диоскорид никогда не видел насекомое на самом деле, но я думаю, что есть и другое объяснение. Одна из прелестей языка – встроенные в него метафоры. Кермес, вероятно, так долго называли «дубовой ягодой», что все знали его именно под этим названием. Возможно, через две тысячи лет кто-нибудь раскопает некую древнюю шпионскую историю и посмеется над нами за то, что мы сами употребили в неверном контексте слово «жучок». «Какими невинными они были в те дни, какими анимистами в своих верованиях, – мог бы подумать будущий читатель. – Подумать только, насекомое может подслушивать разговоры и сообщать о них!» Плиний Старший, живший в то же время, что и Диоскорид, также был либо невероятно смущен происхождением краски, либо использовал общепринятый метафорический язык того времени. В своей «Естественной истории» он называл кермес ягодой, зерном, но также описывал его как небольшого червя – scolecium.

Но как бы оно ни называлось, на этом маленьком насекомом был построен крупный бизнес. С тех пор как древние египтяне начали возить кермес на верблюдах из Персии и Месопотамии, торговля им охватила весь известный мир от Европы до Китая. Римлянам эта краска так понравилась, что они иногда требовали уплаты налогов мешками с кермесом. Когда Испания оказалась под властью Рима, половина налогов в столицу шла в форме кермеса, который там называли «грана», а остальное в основном состояло из более обычных зерновых пород, к примеру, пшеницы. При таком гарантированном спросе производство всегда приносило хороший доход, а сбор кермеса был тем видом бизнеса, который мог быть делом многих поколений одной семьи. В отличие от кошенили, которых умерщвляли путем высушивания на солнце, насекомых кермеса убивали путем медленного воздействия уксусных паров или погружения в ванну с уксусом. Это не всегда срабатывало. Доктор Харальд Бемер, который провел двадцать пять лет в Турции, возрождая производство ковров с помощью натуральных красителей, рассказывал, как собирал диких кермесов на деревьях вокруг деревень ткачей, после чего бросал их в ванну с уксусом, как было описано в книгах. «Однако им это понравилось, и они начали плавать и выпрыгивать. В тот день в задней части моей машины ползало множество живых насекомых», – уточнил он.

В средневековой Европе стало модно носить одежду из нового вида ткани, привезенного из Центральной Азии. Ткань называлась «алая» (scarlet), и это был кашемир того времени – чрезвычайно популярная, часто подделываемая, невероятно качественная и ужасно дорогая материя: она стоила по крайней мере в четыре раза дороже обычной. Но самое любопытное, что «алая» ткань не всегда была красной. Иногда она оказывалась синей или зеленой, а иногда даже черной. Причина, по которой в английском scarlet сейчас означает «алый», а не «шикарный текстиль, который могут позволить себе только светские дамы, но к которому мы все стремимся», заключается в кермесе.

В средние века кермес был одним из самых дорогих красителей в Европе. Художники редко пользовались им: даже более чем за пятьсот лет до того, как Тернер принял опрометчивое решение о нанесении нестойкого пигмента на бушующие небеса, большинство людей знали, что эта краска очень нестойкая. Но красильщикам она нравилась. А что еще они могли бы использовать для окрашивания самого ценного текстиля? Имелась марена – корень относительно дешевого растения (о нем я буду рассказывать в главе, посвященной оранжевому цвету). Она была хороша при окрашивании ковров и одежды обычных людей и достаточно быстро выцветала. Но у этого цвета был коричневатый оттенок и никакого насыщенного малинового тона, за который так ценился кермес. У зеленого и синего цветов были свои поклонники, но ведь самая ценная ткань заслуживала самой ценной краски, и кермес победил. Таким образом, «женщина, одетая в багряницу» на самом деле означает «женщина в дорогой одежде», что было особенно обидно для некоторых членов христианской церкви, привыкших, как и некоторые из разодетых в алое епископов, осуждать «древнейшую в мире профессию».

В 1949 году русский археолог Сергей Руденко проводил раскопки курганов в горах Сибирского Алтая и сделал удивительное открытие: он нашел самый ранний из известных персидских ковров, ныне называемый Пазырыкским ковром, который соткали две с половиной тысячи лет назад. Это оказалась одна из немногих успешных историй грабителей могил. В IV веке н. э. банда грабителей обнаружила гробницу и украла из нее самые ценные сокровища. Они оставили ковер: наверное, он оказался для них тяжеловат. Они торопились, бросили куски шелковой ткани и ушли, оставив дверь гробницы открытой. Той зимой пещеру затопила вода, и, ведь в Сибири очень холодно, ковер замерз, таким образом уцелев для потомков. На ковре изображены олени и персидские всадники, скачущие по красному полю, которое, как полагают ученые, было окрашено тем, что мы теперь называем «польской кошенилью», двоюродной сестрой кермеса. Кстати, археологи также раскопали залежи семян конопли и трубок, которые использовались для употребления гашиша[109], – находка, которая с тех пор будоражит историков галлюциногенов.

Насекомые Нового Света

Первые европейцы прибыли на американский материк в 1499 году, через семь лет после того, как Христофор Колумб и его команда, страдавшая от морской болезни, впервые с облегчением увидели Багамы. Четырнадцать лет спустя, в 1513 году, мечтатель и неудачливый фермер Васко Нуньес де Бальбоа пересек Панамский перешеек и стал первым европейцем, увидевшим Тихий океан с этой точки. На новых землях он и его люди построили себе дома и начали заниматься сельским хозяйством. Так официально началась эпоха конкистадоров, хотя ее запомнили не по домам и и сельскому хозяйству, а по вооруженным нападениям и неумеренной жадности.

Новоприбывшие обнаружили в Новом Свете золото и серебро, но они также нашли и красную краску. Всего за несколько лет они перехватили у местных жителей контроль над кошенильной промышленностью. Как и римляне много веков назад, испанцы серьезно отнеслись к сбору налогов красной краской; вскоре открылось одно из крупнейших в мире предприятий по экспорту красок. В Мексике сбор урожая был оставлен в руках местных индейцев, поскольку те знали, как заботиться о нем, и, более того, хотели это делать, потому что это являлось важнейшим элементом их культуры. На языке сапотеков слово, обозначающее красный цвет, «тлапалли», означает и цвет вообще. Это показывает, как важно было это производство для культуры индейцев.

В одном только 1575 году в Испанию на так называемом «кошенильном флоте» прибыло около восьмидесяти тонн красной краски в виде высушенных коричневых гранул. В течение следующей четверти века ежегодные поставки колебались от пятидесяти до ста шестидесяти тонн – несколько триллионов насекомых в год. Их количество зависело не только от погоды и рыночного спроса, но и от состояния здоровья местных рабочих. Всякий раз, когда грипп поражал Америку, урожай красных жуков значительно сокращался.

Мир моды быстро реагирует на появление новых материалов, поэтому богатые европейцы стали требовать, чтобы их одежда была сшита из ткани, окрашенной в этот темно-красный цвет, который называли либо «грана», либо «из зерна». Женщины также сходили с ума от того, что считалось лучшей косметикой. В «Двенадцатой ночи» Шекспира, написанной всего через несколько десятилетий после того, как кошениль впервые появилась в порту Лондона, есть момент, когда графиня Оливия описывает румяна на щеках своего предполагаемого портрета как «из зерна, сэр! Выдержит ветер и непогоду». Эта формулировка подсказывала аудитории времен Елизаветы, что графиня находится на переднем крае косметической моды. В XVI веке Венеция стала самым важным центром в торговле красной краской. Венецианские бизнесмены отправляли краски на Ближний Восток, чтобы там использовать их для окрашивания ковров и тканей, но венецианки требовали выделения некоторого резерва красителя для них. Примерно в 1700 году, по данным, приведенным Джен Моррис в ее книге, в этом городе было всего 2508 монахинь и 11 654 проститутки: неудивительно, что румяна были столь востребованы!

Когда я начала рассказывать свои истории о кошенили, многие люди пришли в ужас или, по крайней мере, удивились, узнав, откуда она взялась. Если они не знали, что ее делают из насекомых, им было трудно принять правду. У европейцев XVI века возникла та же проблема. Они отчаянно хотели узнать, из чего сделана эта чудесная новая краска, но испанцы хранили секрет. В интересах колонизаторов было охранять тайну красной краски так же тщательно, как они охраняют свое золото, в которое им удалось довольно успешно превратить новый краситель.

Конечно, это не могло продолжаться вечно, и в конце концов двадцатипятилетний француз по имени Николя Жозеф Тьерри де Менонвиль совершил самый дерзкий в XVIII веке набег на кошенильные поля Центральной Америки и поведал миру историю кошенили. И он сделал это в одиночку, вопреки советам друзей и семьи, имея лишь небольшую субсидию от своего правительства, которое позже в награду за его решительность назначило Менонвиля королевским ботаником.

Шпион в Мексике

Когда в архиве Британской библиотеки мне выдали книгу Тьерри де Менонвиля 1787 года Traité de la Culture du Nopal… precede d’ un Voyage a Guaxaca, она была в картонной обложке с пометкой «хрупкая». Когда я осторожно вынула том из хрустящего футляра, на стол упали обрывки кожаного переплета, а обложки отвалились – подозреваю, это результат действий исследователей, работавших с книгой до меня. Сегодня эта книга – большая редкость, ее можно найти только в нескольких частных коллекциях и национальных библиотеках. Если бы в начале XIX века ее не обнаружил и не перевел на английский кабинетный авантюрист Джон Пинкертон, эта история могла бы исчезнуть, по крайней мере в Британии, так же верно, как и карминовый пигмент на картине Тернера. Перевод этой книги в XIII томе Пинкертоновского сборника 1812 года «Лучшие и самые интересные путешествия и путешествия во всех частях света» был помещен между рассказами о путешествиях по Северной Америке, начиная с эпохи, когда Манхэттен состоял из двух тысяч домов, а в водах залива резвились морские свиньи.

Когда де Менонвиль из Лотарингии впервые услышал об испанской красной краске, он был подростком, совсем недавно и совсем немного знающим, что на самом деле представляет собой этот «кармин». Многие люди в XVI веке полагали, что это плод или орех – что угодно, только не жук. В 1555 году британский путешественник Роберт Томсон получил разрешение посетить новые испанские колонии в Северной и Южной Америке. По возвращении он заявил, что «кочинилла – это не червь и не муха, как говорят некоторые, а ягода, растущая на некоторых кустах». Почти пятьдесят лет спустя французский писатель Самюэль де Шамплен уверенно заявил, что кошениль «получается из плода размером с грецкий орех со множеством семян внутри». Эта путаница является отголоском того, как римские ученые описывали кермес пятнадцатью столетиями ранее. Де Менонвиль знал, что это насекомое, хотя и не знал, как оно выглядит. Он также знал, что это насекомое живет на кактусе, хотя и не был уверен, на каком именно.

Его отец и дед были юристами, и казалось, что единственным приемлемым вариантом карьеры в его семье было вступление в ряды духовенства. Но де Менонвиля интересовал другой вариант: ткани и, что важнее, их окрашивание. Сразу после окончания юридического факультета он переехал в Париж, чтобы изучать ботанику. В дореволюционные дни его детства либеральные мыслители научили де Менонвиля верить, что наука не должна быть тайной или элитарной, она обязана приносить непосредственную пользу людям. В результате он с юношеским патриотическим пылом читал политические труды аббата Рейналя, который был не только священником, но и экономистом. «Кошениль, цена которой всегда высока, должна вызвать интерес у тех народов, которые выращивают урожай на американской земле. Она также должна интересовать и других людей, тех, которые живут там, где температура подходит для жизни этого насекомого и растения, которым оно питается», – так писал Рейналь. Он с чувством сожаления отметил, что «тем временем власть над этой богатой промышленностью целиком сосредоточена в руках Новой Испании». Де Менонвиль воспринял эти слова как описание своей миссии и начал планировать великое приключение: он задумал украсть секрет кошенили.

В январе 1777 года взгляды испанцев обратились к результатам войны за независимость тринадцати колоний британцев и, что еще более важно, к Перу и Колумбии, где восстания, происходившие в течение следующих четырех лет, бросали вызов их господству в Южной Америке. Тем временем де Менонвиль высадился на Кубе, в Гаване, прибыв туда на бригантине «Дофин». Когда его корабль следовал вдоль Французского Гаити, он с благоговением смотрел на батареи, цитадели и форты с их «бесчисленными жерлами грохочущих пушек» и воображал, что все они направлены против него, чтобы помешать его плану получения кошенили. Де Менонвиль не понимал, что корабль, вошедший в порт, игнорируя приказы испанцев бросить якорь за пределами гавани, был опасно близок к тому, чтобы получить «несколько неприятных салютов из двадцатичетырехфунтовых орудий».

Он вез с собой «кое-какую одежду, фрукты и другую еду, но особенно много склянок, фляжек, футляров и коробок всех размеров». У него также был паспорт, полученный в Порт-о-Пренсе, письмо, в котором он характеризовался как ботаник и врач («на что я имел справедливое право, имея диплом о врачебной практике», – написал он в своем дневнике, вероятно, потому, что располагал бумагами, а не многолетним практическим опытом в медицине), и благословение французского правительства. Получить наличные было труднее, чем благословение: «Я получил вместо шести тысяч ливров, обещанных мне морским министром, не более четырех: данное обстоятельство было вызвано недостатком денег в казне».

Далее де Менонвилю предстояло добраться до Мексики, но испанцы начали что-то подозревать. «Разве в вашей стране не растут различные растения?» – спрашивали они. Де Менонвиль ответил, что растут, но в Центральной Америке можно найти поистине превосходные образцы. А потом наступило время ожидания: шесть месяцев, в течение которых для нетерпеливого ботаника «время летело на свинцовых крыльях». Затем он избрал новую стратегию, которая, судя по всему, идеально подходила ему по характеру. «Притворяясь, что мною движет переменчивость и непостоянство характера, часто столь несправедливо приписываемое французам, я сделал вид, что меня одолевает скука от долгого пребывания в Гаване». Испанцам, без сомнения, тоже наскучили его галльские вздохи и гарцевания, поэтому, радуясь тому, что их предубеждения получили подтверждение, они помогли Менонвилю получить драгоценную визу в Мексику. Еще больше национализма и стереотипов де Менонвиль встретил в оживленной гавани, когда договаривался о билете. «Хозяин почтово-пассажирского судна просил не меньше ста долларов: требование было непомерным, но рассуждать было бесполезно: его жадность было не сломить. На все мои доводы он отвечал истинно испанской флегмой и хладнокровно сунул в карман мои деньги, ни разу не вынув изо рта сигары».

В Веракрусе, где, кстати, де Менонвилю страшно понравилось ананасовое мороженое, нашелся другой способ добиться желаемого: он буквально влез в испанское нутро. Корень растения халап, оказывающий слабительное действие, был настолько востребован (несмотря на наличие острого перца, который, несомненно, мог произвести аналогичный эффект), что город Джалапа, который снабжал мексиканский мир этим природным лекарством, был назван в его честь. До прибытия де Менонвиля страдающие запорами жители Веракруса приобретали дорогостоящее лекарство в Джалапе, расположенной в ста километрах от города. Молодой ботаник облегчил им жизнь, показав, где поблизости можно отыскать это растение.

Это было не единственное местное средство, которое использовали испанцы. С первых лет после завоевания Центральной Америки они использовали кошениль не только как краситель, краску и косметику, но и как лекарство. Когда Филипп II был болен, ему подавали смесь из жуков и уксуса на серебряной ложке. Врачи накладывали ее на раны, рекомендовали для чистки зубов и, по словам врача Филиппа Франсиско Эрнандеса, использовали ее «для облегчения недугов головы, сердца и желудка». Любопытно, что современная фармацевтическая и пищевая промышленность рассматривают кошениль как безвредный краситель, в то время как на протяжении тысячелетий она ценилась не только за цвет, но и за способность исцелять недуги[110].

Обнаружение слабительного мгновенно сделало де Менонвиля героем, и он воспользовался этим, чтобы продолжить свои тайные исследования, когда узнал, что горный город Гуаксака (ныне Оаксака) является главным центром производства кошенили. Но губернатор, услышав о его расспросах, быстро заподозрил неладное и сказал де Менонвилю, что тот должен покинуть это место на первом же корабле, и на этот раз отчаяние молодого авантюриста было настоящим. «Я вернулся на свою квартиру в смертельном отчаянии: я ходил взад и вперед, бросался то на стул, то на кровать, раскачиваясь из стороны в сторону с такой силой, что рисковал разбить голову». То, что позднее он назвал «голосом страдания», начало критиковать его: «Твой четырехлетний план терпит крах: четыре года потеряны для профессии, которую ты выбрал сам, королевская субсидия растрачена понапрасну и глупо исчезла, ты потерпел неудачу при осуществлении попытки, предпринятой вопреки советам твоего отца, друзей и всех остальных». Но тут заговорил другой голос – то ли рассудка, то ли безрассудства, – напомнив ему, что в ближайшие три недели корабли из Веракруса не выйдут. Возможно, если он поторопится, то сможет преодолеть шестьсот километров до Оаксаки вовремя. Де Менонвиль записал себе в дневник твердую директиву: «Ты непременно должен, – сказал я себе, – проникнуть вглубь страны, несмотря на отсутствие паспорта, и ты должен унести руно, несмотря на всех драконов на пути».

И вот тут-то началось настоящее приключение: днем позже в три часа ночи де Менонвиль перебрался через городскую стену и отправился в невероятное путешествие. Он надел широкополую шляпу, взял четки и несколько «опрятных» предметов одежды, чтобы его передвижение имело вид «прогулки, а не путешествия». Он избегал платных ворот, останавливался у индейцев, делал вид, что постоянно сбивается с пути, чтобы объяснить свой странный маршрут, и назвался каталонцем с франко-испанской границы, чтобы объяснить свой странный акцент.

Плохие дороги, ужасная погода, несколько дней без еды, опасности: испанские солдаты и бушующие потоки – все это случалось с ним во время его путешествия, но де Менонвиль дрогнул только тогда, когда встретил в индейской хижине красивую женщину. «Она была почти обнажена, на ней не было ничего, кроме муслиновой юбки с оборками, отделанной розовым шнуром, и сорочки, оставлявшей плечи обнаженными. Я искал в ней недочеты, но даже самый тщательный осмотр не обнаружил никаких недостатков. Узнав, что она замужем и у нее есть дети, я понял, что это только сделало ее более интересной в моих глазах, а от ее прелестей я просто потерял голову». Француз был близок к тому, чтобы вытащить из кармана золотую монету, чтобы купить ее благосклонность, но тут его бдительный внутренний голос снова заговорил. «Уходи, – сказал он, – или твои планы на четыре ближайших года пойдут прахом». И я вышел из хижины, не сказав ни слова, не осмелившись еще раз взглянуть на нее, и, вздыхая, потащился вперед».

Через несколько дней, найдя лошадь, спутника и узнав точное направление (последнее – от «кругленького и веселого кармелита»), де Менонвиль прибыл в маленькую деревушку Галиатитлан и наконец впервые увидел на листьях кактуса то, что, по его мнению, могло быть сокровищем, ради которого он так далеко забрался и так рисковал. Он соскочил с лошади, делая вид, что поправляет стремена, и юркнул в гущу растений. Увидев, что к нему направляется хозяин-индеец, де Менонвиль завел, как ему казалось, непринужденную беседу. Стараясь скрыть волнение, он спросил его, для чего нужны эти растения. Когда ему сказали, что это для «выращивания граны», де Менонвиль изобразил удивление и попросил разрешения посмотреть.

«Но я удивился уже искренне, когда он принес мне насекомое, потому что вместо красного, которое я ожидал увидеть, было другое, покрытое белым порошком», – писал де Менонвиль. Был ли это ложный конец его поисков? Неужели он забрался так далеко не за тем насекомым? «Меня терзали сомнения, – писал он. – А чтобы их разрешить, надо было раздавить одно из них на белом листе бумаги, и каков был результат? Пятно приобрело оттенок королевского пурпура. Опьяненный радостью и восхищением, я поспешно покинул индейца, бросив ему две монеты за труды, и во весь опор поскакал, догоняя моего спутника». Обнаружив, что красную краску делают из белых насекомых, де Менонвиль «даже задрожал от восторга», как он радостно записал в своем дневнике. В ту ночь, несомненно, его сны были наполнены грандиозными планами создания огромной французской национальной красочной промышленности, заслуги которой в будущих исторических книгах будут приписаны непосредственно Тьерри де Менонвилю. Хотя эти мысли делили свое пространство в его голове с более практическими заботами: «мне придется привезти в безопасное убежище животное такое легкое, такое податливое, которое так легко раздавить: животное, которое, однажды отделившись от растения, никогда не сможет поселиться на нем снова».

Молодой исследователь знал, что не только Франция отчаянно нуждалась в этой краске. Если де Менонвиль сумел бы доставить этих насекомых домой и если бы предприятие увенчалось успехом, кошенильных жуков можно было бы экспортировать в Голландию, Великобританию и еще дюжину стран, покупатели в которых отчаялись покупать красную краску задорого у монополистов. Британия была особенно уязвима в этом плане. К тому времени, как наш молодой ботаник взобрался на стены Веракруса, британские красильщики оказались в затруднительном положении. В Британии имелась развитая хлопчатобумажная промышленность, но континентальные европейцы шутили над английским способом крашения тканей с тем же удовольствием, с каким они веками шутили об английских кухарках. Из трехсот сорока тонн краски в год, которые Новая Испания импортировала в Европу к концу XVIII века, британские красильщики претендовали почти на пятую часть. Этот цвет был не только модным: большая часть крови насекомых предназначалась для того, чтобы скрыть пятна человеческой крови, а после случайного открытия одного голландца, живущего в Лондоне, шла прямо в военные красильные чаны.

В тот день 1607 года Корнелиус Дреббель вообще не занимался красками, а сидел в своей лаборатории и смотрел в окно, вероятно, размышляя о первом в мире «акваланге». В конце концов он продемонстрирует свои идеи, создав первую в мире подводную лодку (или, по крайней мере, речную субмарину), которая под его руководством под восторженный рев толпы переместилась под водой от Вестминстера до Гринвича. Но эти мгновения славы были в будущем. В день, о котором идет речь, его слава была совсем неочевидна. Дреббель был погружен в свои мысли, вследствие чего он небрежно двинул рукой и опрокинул стеклянный термометр, содержавший смесь кошенили и аквафортис (концентрированной азотной кислоты)[111]. Смесь разлилась по всему подоконнику и попала на оловянную раму окна; к удивлению Дреббеля, жидкость превратилась в ярко-красную краску. Он провел еще несколько экспериментов, используя олово, а затем просто олово в качестве протравы, – и в конечном итоге совместно со своим зятем Абрахамом Куффлером основал красильный завод в Боу к востоку от Лондона. К 1645 году Оливер Кромвель оснастил свою армию новой формой от Куффлера, и с тех пор британская армия славилась своими красными мундирами. Алое сукно для мундиров британских офицеров красилось кошенилью до конца 1952 года, так что в 1777 году кошениль была чрезвычайно ценной, и казалось, любому молодому человеку, обладавшему секретом кошенили, были гарантированы богатство и слава.

Вскоре после открытия тайны кошенили де Менонвиль прибыл в горный город Оаксака. Он умолял чернокожего владельца плантации продать ему несколько листьев нопала с жучками, делая вид, что это нужно ему для срочного приготовления медицинской мази. «Он разрешил мне брать столько, сколько я пожелаю: я не стал просить дважды, а сразу же выбрал восемь самых красивых веток, каждая длиной в два фута и состоящая из семи или восьми листьев, но так хорошо покрытых кошенилями, что они казались совершенно белыми. Я сам срезал их, уложил в коробки и накрыл полотенцами… Я дал ему доллар… и пока он осыпал меня благодарностями, я позвал своих индейцев, погрузил их в две корзины и умчался с быстротой молнии».

В этот момент де Менонвиль не мог не думать о страшном наказании, которое он понесет, если груз обнаружат. Испанское правосудие было строгим; контрабандистов строго наказывали, и хотя он не знал точно, как именно, но помнил, что фальшивомонетчиков сжигали на костре. Если за несколько фальшивых монет человека сжигали – что могли придумать испанцы для человека, пойманного на краже ингредиентов их самого прибыльного экспортного товара? «Сердце мое билось так, что это не поддается описанию: мне казалось, будто я уношу золотое руно, тогда как яростный дракон, поставленный в качестве стражи, следует за мной по пятам: всю дорогу я напевал знаменитые строки песни „Наконец-то она в моей власти” и охотно спел бы ее вслух, но ужасно боялся быть услышанным». Де Менонвиль тщательно упаковал коробки, вложив в них множество других растений, и отправился в обратный путь, полный приключений, – власти почти разгадали его обман, да и проводники тоже попробовали надуть иностранца.

«Случайно я оказался перед зеркалом и, увидев в нем себя, грязного и в разорванной одежде, я не мог не удивиться увиденному и не порадоваться тому небольшому затруднению, с которым столкнулся. Во Франции меня, приняв за разбойника с большой дороги, остановила бы полиция; в Мексике у меня даже не спросили паспорта». Он вернулся в Веракрус через шестнадцать дней после побега из города, а его новые друзья сочли, что он наслаждался купанием в близлежащем приморском городке Мадлен.

Неделю спустя на рассвете де Менонвиль был уже в порту. «Меня не отпускал страх, – признавался он, – и, по правде говоря, этот день казался мне решающим. На рассвете я велел вынести из дома все ящики с растениями, а также пустые ящики, все это было доставлено к воротам пристани еще до шести часов утра. Я рассчитал, что в этот час свободные караульные еще спят, солдаты и офицеры ночного караула уже отдыхают в своих гамаках, а все бродяги и любопытные будут на рынке». Он оказался отчасти прав: улицы были почти пусты, но тридцать носильщиков, следовавших за ним, трудно было не заметить. Таможенники спросили, что у ботаника в рюкзаках, и, к своему ужасу, он вдруг оказался в окружении толпы солдат, матросов и торговцев, которые не могли сдержать своего любопытства. Де Менонвиль открыл ящики, словно гордясь тем, что может похвастаться находками, – и, к его огромному облегчению, блеф сошел ему с рук. «Офицер охраны похвалил меня за мои исследования и сбор трав; солдаты восхищались ими в глупом изумлении, но в то же время все были настолько вежливы, что не проверяли ни одного ящика, хотя могли бы это сделать, не повредив моих растений, а начальник канцелярии, удовлетворенный моей готовностью подвергнуться осмотру, сказал мне, что я могу пройти дальше». Путешествие было нелегким – потребовалось три месяца, чтобы добраться до Порт-о-Пренса на Гаити, – но когда он наконец открыл багаж, дрожа от беспокойства за состояние своей государственной тайны, то с облегчением обнаружил, что несколько жуков уцелело. Кроме того, военно-морской флот выплатил 2000 ливров, которые ему задолжали, и де Менонвиль использовал их, чтобы основать плантацию опунции в Санто-Доминго. Должно быть, жестокой иронией судьбы показалось ему то, что, выйдя однажды прогуляться возле своего дома на Санто-Доминго, он обнаружил там кошениль.

Вплоть до своей смерти в 1780 году (всего через три года, когда ему, вероятно, не было и сорока) де Менонвиль продолжал публиковать исследования, касающиеся вопросов, имеет ли значение, живет ли кошениль на опунции с красными цветами или белыми, желтыми или фиолетовыми (не имеет), на скольких различных видах кактусов насекомое может успешно проживать (около пяти или шести), дает ли мексиканская или сантодоминиканская кошениль лучший цвет (он не был уверен). Врачи приписали его смертельную болезнь «злокачественному вирусу», но те, кто знал де Менонвиля, говорили, что его смерть была вызвана разочарованием. Король, которому было суждено умереть на гильотине в 1793 году, сделал его королевским ботаником, но героем де Менонвилю стать не удалось. Сначала ходили слухи – он все отрицал, – что кошениль была им украдена. Затем отправленный им в Париж груз был потерян вместе с затонувшим почтовым кораблем. Он также не пользовался популярностью среди коллег; об этом деликатно упомянул через пять лет после смерти де Менонвиля президент Королевского медицинского общества месье Арто. «Некоторые упрекают господина Тьери (sic!) за его жестокость, позерство и жесткость характера… Но это слова равнодушного человека, который не хочет либо не может признать достоинства этого превосходного мужа, не желая приглядеться к нему повнимательнее», – сказал Арто, дипломатично добавив, что де Менонвиль был французским героем, хотя и с определенными недостатками в характере. Сад кактусов, за которым ухаживал де Менонвиль в Санто-Доминго, – по иронии судьбы там сохранились только дикие кошенили – позволил французской кошенильной промышленности процветать в течение нескольких лет, пока появившиеся в 1870-х годах новые синтетические красители для тканей не лишили эту краску значимости.

Сегодня кошенильная промышленность Оаксаки почти исчезла[112], хотя в каменистой местности все еще есть и жуки, и кактусы. Колониальное наследие города остается нетронутым, а многие из самых величественных зданий городка, включая огромную церковь Санто-Доминго и соседний монастырь, ныне один из лучших провинциальных музеев Мексики, можно сказать, построены на телах жуков. Но в городских библиотеках нелегко найти письма и записи мексиканских «красных баронов». С помощью библиотекарей я нашла лишь одну книгу – школьный учебник, где всего одна страница посвящена промышленности, позволившей построить этот город, и даже эта информация основана на исследованиях не мексиканца, а английского ученого – Р.А. Донкина из Кембриджа.

Индийская красная краска

Де Менонвиль считал, что его путешествие было неудачным. Возможно, он и нашел свое руно, но оно не принесло то золото, на которое он надеялся. Тем не менее его работы вдохновили других людей на попытку познакомить кошениль со Старым Светом. Прочитав труды де Менонвиля, руководители британской Ост-Индской компании пришли в восторг от возможностей, открываемых этими насекомыми. В конце концов, рынок сбыта имелся: если бы компании удалось добыть краситель, то, по их расчетам, его можно было бы продавать не только европейцам, но и китайцам, которые импортировали кошениль из Америки посредством манильских галеонов по крайней мере в течение ста лет. Центральная Азия также была обширным рынком красной краски: красильщики ковров давно экспериментировали с кошенилью, так что к концу XVIII века она начала вытеснять более традиционные красные краски для ковров.

В 1780-х годах в Мадрасе доктор Джеймс Андерсон пытался стать королем кошенили Британской империи. Он привез несколько видов опунции из Ботанического сада Кью, так что смог с нескрываемым восторгом написать домой в Англию о визите некоего капитана Паркера: «Он был немало удивлен, обнаружив себя в роще из более чем двух тысяч растений из Ботанического сада Кью; многие из них были покрыты плодами, некоторые из них он, не подумав, начал жевать [sic!], после чего его губы вспухли, потому что в них вонзилось множество мелких колючек». Доктор Андерсон, чьи письма свидетельствуют о его поистине миссионерском рвении к разведению кошенили, также отправил растения на отдаленные колониальные фермы, включая остров Святой Елены в Атлантике, более известный как последнее пристанище Наполеона, губернатор которого, Роберт Брук, объявил, что они «растут пышно… и у нас теперь произрастает здесь множество видов этих растений, и нам нужно только насекомое».

На самом деле насекомое было нужно всем. Доктор Андерсон продолжал писать письма, безуспешно пытаясь убедить британское правительство предложить денежную премию тому, кто сможет привезти в Индию живых кошенильных жуков. В 1789 году в отчаянии он написал в Англию достопочтенному Джону Холланду, сообщив ему, что «из печати вернулось пятьсот экземпляров “Инструкций по уходу за насекомыми в море”». Андерсон настаивал, чтобы Холланд получил бюджет для перевода документа, «поскольку очевидно, что французы потеряли плоды усердия мистера Тьерри из-за нехватки времени для создания укорененных растений и для транспортировки насекомых».

Казалось, ситуация изменилась, когда в 1795 году капитан Нильсон вошел в порт Калькутты. У него было несколько насекомых кошенили – и история, которую он готов был рассказать. Несколько месяцев назад судно встало на стоянку в Рио-де-Жанейро, и капитан Нильсон отправился на загородную прогулку в сопровождении «обычной» португальской охраны. Он увидел плантацию кактусов с насекомыми на листьях (пять лет назад он служил в Мадрасе с 52-м полком), поэтому и вспомнил призывы доктора Андерсона. Притворившись натуралистом-любителем, он попросил у местных жителей несколько образцов. К тому времени, как он добрался до Индии, все насекомые умерли – за исключением нескольких дюжин болезненных мелких насекомых на одном листе, в которых сосредоточилась вся надежда Британии на новое и грандиозное промышленное предприятие.

Несмотря на скудость образцов, высшие руководители Ост-Индской компании решили, что богатство уже находится в их руках. Роксбургу, управляющему Королевским ботаническим садом в Калькутте, поручили выращивать насекомых, и письма снова начали летать по всему субконтиненту. «Представьте себе, – писал доктор Андерсон губернатору области лорду Нобарту, – возможность извлечь из самых пустых, бесплодных и сухих земель, находящихся в вашем распоряжении, огромную пользу, поощряя выращивание этого растения». Потребовалось несколько десятилетий экспериментов, чтобы понять, что насекомые из Бразилии были куда хуже ценных grana fina, что уход за ними был очень дорогим делом – и что, по словам одного наблюдателя, писавшего в 1813 году, «в этих насекомых было довольно мало красящего вещества, и они во всем уступали гране, привезенной из Новой Испании»[113].

Таким образом, английский эксперимент, который мог бы привнести отечественный индийский кармин в палитру Тернера, был в основном заброшен, хотя во время прогулки по буддийским руинам Таксилы в Пакистане я заметила на дикой опунции болезненного вида жука, так что распространение этих насекомых все еще происходит естественным путем. Кошениль была успешно завезена только в одно место за пределами Америки – на Канарские острова у берегов Африки, где в небольших количествах ее собирали с XIX века. Острова принадлежат Испании, которая, таким образом, фактически сохранила монополию на красную краску, к тому же момент уже был упущен. Некоторые художники все еще использовали эту краску – Рауль Дюфи, Поль Сезанн, Жорж Брак и другие изредка применяли кармин, – но к 1870-м годам эта краска почти полностью исчезла из продажи: большинство художников перешло на более новые, более яркие красные краски, поэтому на современном рынке предназначение кошенили – делать лица более розовыми, а обработанную ветчину – менее бледной.

Дракон и слон

Многочисленные коробки с красками, принадлежавшие Тернеру, хранятся в британской галерее Тейт, в музее Эшмола в Оксфорде и в Королевской академии художеств в Лондоне, а также в частных коллекциях. По ним ясно, что, как и у других художников того времени, в его арсенале было много видов красных красок. Помимо быстро выцветающего кармина, который, если и сохранился на полотнах, теперь имеет вид темного багрянца, в палитре Тернера было много натуральных оттенков красной охры, взятой из земли, и более коричневых оттенков красного цвета. Также его палитра включала по меньшей мере двенадцать видов мареновой красной краски, получаемой из экстракта корня дерева рубия, но большинство из них были такими же нестойкими, как кошениль. Даже в 1900 году, почти через пятьдесят лет после того, как Тернер отложил кисть, торговцы могли предложить художникам всего два сорта мареновых красок. У него также был красный свинцовый сурик (minium) – краска, получаемая при нагревании свинцовых белил, но тот был почти оранжевым. Миниум был настолько востребован у персидских и индийских художников, что их работы стали известны как «миниатюры», причем название не имело ничего общего с размерами картин.

Но одной из любимых красных красок Тернера вполне могла быть киноварь, которую он использовал в том виде, в котором ее предлагала ему промышленность; киноварь, которую Плиний описал как результат эпической борьбы слона и дракона. Плиний рассказывал, что эти два смутьяна постоянно сражались, и битва в конце концов закончилась тем, что дракон, напоминающий огромную змею, обвился вокруг своего массивного врага. Но когда слон упал, он придавил дракона своим весом, так что оба умерли. Слияние их крови создало киноварь: чудесная метафора для этой дорогой краски, которая получается из соединения тяжелой ртути и горящей серы. Ее химическое обозначение – HgS, что указывает на равное присутствие в соединении обоих элементов. Вместе серебряный слон и желтая огнедышащая рептилия чудесным образом создают нечто кроваво-красное.

Римляне любили природную киноварь. Они рисовали ею героев гладиаторских боев; богатые женщины жертвовали здоровьем ради красоты, используя сделанную на основе киновари помаду; она использовалась для окрашивания статуй богов и богинь в праздничные дни. Большинство деталей красного цвета на фресках в Помпеях были выполнены красной охрой, но дизайнеры интерьеров, нанимаемые самыми богатыми и влиятельными людьми, предпочитали киноварь. В начале XIX века химик сэр Хэмфри Дэви обнаружил, что бани Тита в Помпеях были покрыты этой краской, что, как он утверждал, «является доказательством того, что они предназначались для императора». Римляне добывали киноварь из самого крупного ртутного рудника в классическом мире – Альмадена, расположенного примерно в десяти километрах к югу от Мадрида. И сейчас, две тысячи лет спустя, это все еще самый продуктивный ртутный рудник в мире.

Я посетила его туманным осенним утром. Альмаден окружен холмами причудливой формы, покрытыми блестящей слюдой. Я подумала: в Австралии это было бы священное место. Но даже в Испании, в городе, а особенно в шахте, с живописными развалинами церкви XVI века, окружающими современную ржавую технику, возникает ощущение чего-то потустороннего.

Мне показывали шахту два инженера – Хосе Мануэль («Пото») Амор и Сатурнино Лоренцо. Из соображений безопасности мы не опускались вниз, но в любом случае нынешние выработки наверняка сильно отличаются от древних, и мне было более любопытно, что происходит наверху. Конвейерные ленты переносят камни из подземных глубин через воздух в печи. Мы смотрели, как камни поднимаются из-под земли. Повсюду чувствовался слабый запах серы, напоминающий тухлые яйца: там, внизу, он, должно быть, был очень сильным. Шахтная компания сейчас перерабатывает всю породу на поверхности, а не сортирует камни под землей, потому что так дешевле. Большая часть того, что мы видели на ленте, была бесполезна, но примерно каждую минуту на поверхности появлялись камни глубокого серебристо-розового цвета. «Красные камни – настоящая киноварь, – подтвердил Пото, – в них больше всего ртути».

Как известно, в XVI веке существовало два вида наказаний для заключенных: галеры или Альмаден. Счастливчиков отправляли на тюремные галеры. Всего за пару лет добычи красной краски, по двенадцать часов в сутки без защиты и кондиционера, в тело заключенного попадало такое количество жидкого металла, что он умирал отвратительной смертью. Писатель Матео Алеман опубликовал ужасный рассказ о цыганах и пленниках, которых заставляли работать в туннелях Альмадена до тех пор, пока они больше не могли ходить. Сегодняшним шахтерам, которые работают на глубине семьсот метров (почти на шесть сотен метров глубже, чем прежние, структурно коварные выработки), повезло больше. Они трудятся по шесть восьмичасовых смен в месяц, у них есть респираторы и вентиляция, а после двадцати лет работы они могут рассчитывать на пенсию.

Улыбаясь так, словно они знают какой-то секрет, проводники предложили мне взять в руки двухлитровую бутылку ртути. Мне пришлось заметно напрячься и сделать это обеими руками: ртуть в семнадцать раз плотнее воды. Когда поселенцы в Новом Свете нашли месторождения золота и серебра, первым поставщиком, с которым они связались, был Альмаден: ртуть – один из главных ингредиентов для очистки драгоценных металлов. Пото и Сатурнино показали мне ванну, похожую на бетонный детский бассейн, наполненный этим странным веществом, одновременно жидким и твердым. «Ты можешь опустить в него руку, – сказал Сатурнино, показывая, как это сделать. – Но сначала сними украшения. Ртуть с энтузиазмом съест твои кольца». Я погрузила руку в жидкость и повращала кистью, создавая водоворот чистой ртути: это было чудесное ощущение. Когда я погружала руку в бассейн, ртуть напоминала воду, но когда я начала вытаскивать ее, то ощутила почти непреодолимое сопротивление.

Хотя сырая киноварь имеет наиболее богатый цвет, что и заставило римлян использовать именно ее, большинство наследовавших им средневековых художников предпочитали делать более чистый вариант киновари, смешивая очищенную ртуть с серой. «Возьмите одну часть ртути и одну часть белой серы, столько же одной, сколько другой, – советовал миниатюрист XV века Симон де Монте Данте дела Дзадзера. – Положите все в стеклянную бутылку, тщательно обмазанную глиной, и поставьте ее на умеренный огонь, накрыв горлышко бутылки плиткой. Закрывайте бутылку, когда видите выходящий из нее желтый дым, пока дым не станет красным, почти алым». Тернер, конечно, как и его современники, был слишком занят, чтобы возиться с черепицей и бутылками, поэтому он покупал краски у красковара в Лондоне. Киноварь была тем привлекательнее, что была довольно устойчива к почернению или выцветанию (до тех пор, пока не попадала под яркие солнечные лучи[114]), особенно в виде толстых цветных пластин, которые Тернер любил наносить при помощи мастихина[115].

В XIX веке художники были не единственными, кто страдал от выцветания красных красок: у почты тоже были проблемы. Поначалу столбы в Британии были окрашены в зеленый цвет, но люди жаловались, что натыкаются на них, поэтому между 1874 и 1884 годами их перекрасили, используя ярко-красную силикатную эмаль. Тем не менее в архивах почтового отделения центрального Лондона имеется несколько писем, сообщающих, что это был не лучший выбор пигмента. В 1887 году один человек пожаловался, что почтовые ящики в его городе стали «розово-белыми», и предложил почтовому отделению попробовать использовать малиновый краплак (кармазин). Почтовое ведомство столкнулось с проблемой: требовалось найти красную краску, достаточно яркую, но при этом выдерживающую суровые морозы и прямой солнечный свет. В 1919 году житель Ноттингема написал, что заметил, что верхушки ящиков на столбах «выглядят так, как будто покрыты снегом», а в 1922 году бывший морской офицер предложил почтовому отделению последовать примеру флота и сменить используемые краски на что-то более тусклое, но более долговечное. Он сказал, что все знают, где находятся почтовые ящики, так что больше нет необходимости делать их такими яркими. Его предложение не было принято, а появление более качественных синтетических красных красок в конце концов устранило проблему. К концу ХХ красные почтовые ящики стали таким символом Британии, что, когда в 1997 году Гонконг вернулся в состав Китая, сотрудники почтовых отделений в течение нескольких дней перекрашивали почтовые ящики в изумрудно-зеленый и фиолетовый цвета. Вот так новый слой краски стал символом конца господства империи.

Тернер умер в 1851 году в Челси, всего за восемь лет до того, как новые анилиновые краски, изготовленные из бесполезного в других отношениях нефтехимического экстракта каменноугольной смолы, продолжили революционный процесс изменения палитры художников, начатый в некотором смысле тогда же, когда зародилась сама живопись. Поэтому ему не довелось попробовать искусственный пурпур и сольферино, изобретенный в 1859 году английскими химиками и названный в честь сражения в Италии, которое австрийцы проиграли в том году французам и итальянцам. Но и при жизни Тернера появлялись новые краски, и он почти всегда пробовал их применять.

Одно из многочисленных писем, отправленных Почтовому ведомству Британии, на тему выцветания почтовых ящиков

В Национальной галерее в Лондоне находится полотно, которое, вероятно, сегодня является самой известной картиной художника, которую он называл «моя дорогая». Картина «Последний рейс корабля „Отважный”, написанная в 1838 году, – это изображение девяностовосьмипушечного боевого корабля, спущенного на воду в 1798 году, самым большим достижением которого стала победа в Трафальгарской битве совместно с флагманским кораблем Нельсона «Виктория». Когда Тернер писал картину, корабль уже стал призрачной жертвой более чем трех десятилетий относительного покоя. Сегодня картина висит напротив потрясающе реалистичного портрета Уистлиджейкета кисти Джорджа Стаббса: жеребец изображен в натуральную величину и издали выглядит как образец искусства таксидермиста, а не художника.

В то время как Стаббс, создавая свой шедевр, обошелся без неба, Тернер сосредоточился на нем и для своей «дорогой» желал самого лучшего, самого капризного неба. Согласно записям сотрудников музея от 1859 года, через три года после того, как картина поступила в галерею, она уже разрушалась. «Находясь под стеклом, картина в хорошем состоянии, но поверхность парохода слегка [битум] треснула; пигмент меняется под воздействием солнца», – написал один куратор. Дело в том, что, когда Тернер потянулся за подходящей красной краской, чтобы написать умирающее солнце над умирающим кораблем, он, как обычно, проигнорировал все знакомые ему цвета – киноварь, марену, охру и даже старого друга – быстро выцветающий кармин, – и его мастихин зачерпнул новую краску – алый йодид ртути[116].

Йод алый, или йодид ртути, был изобретен Бернаром Куртуа, сыном того Куртуа, который работал над цинковыми белилами, как раз перед битвой при Ватерлоо. Несколько лет спустя его доработал друг Тернера, химик Хэмфри Дэви, хотя нестойкость краски была известна изначально. Даже Дэви, описывая в 1815 году свои эксперименты, признал, что цвет, «похоже, сильно изменяется под действием света». Джордж Филд сказал: «Конечно, ничто не может сравниться с этим цветом алой герани; но его красота почти так же мимолетна, как и красота цветов»[117].

Но свежая краска выглядит поразительно яркой, и Тернер с радостью воспользовался ею, нарисовав коралловые облака того цвета, который, как он знал, они должны были иметь и который, посетив галерею сегодня, мы можем только вообразить. Для Тернера, как и для пользователей красок всего мира, поиск идеальной красной краски – со всеми рисками, с которыми он порой сопряжен, – никогда не заканчивается.

5

Оранжевый

Танец апельсина.

Райнер Мария Рильке

2 августа 1492 года Христофор Колумб отплыл из Испании, чтобы найти Новый Свет. Но когда три корабля – «Санта-Мария», «Нинья» и «Пинта» – вышли из гавани Палоса, им пришлось двигаться очень осторожно, чтобы не столкнуться с несколькими покачивавшимися на волнах маленькими лодками, заполненными перепуганными мужчинами, женщинами и детьми. Всем евреям – а это почти четверть миллиона человек – было дано четыре месяца на то, чтобы покинуть страну, а указ был издан уже четыре месяца и два дня назад. Неудивительно, что они спешили: им было слишком хорошо известно, что произойдет, если они не покинут страну. Еще до того, как Фердинанд и Изабелла издали прокламацию, что Бог желает видеть только католиков, против евреев совершались акты ужасного насилия – поджоги, жестокое обхождение и как минимум конфискация имущества. Год назад сефардские общины по всей стране вздохнули с облегчением, поскольку столетний юбилей ужасной резни 1391 года не ознаменовался новыми убийствами, но они чувствовали, что что-то должно произойти. В Испанию пришла инквизиция, заполыхали костры.

На маленьких лодках, отплывавших через два дня после назначенного срока, вероятно, было полно ремесленников – кожевников, красильщиков и ювелиров, а также врачей, музыкантов и других людей, которые просто не могли покинуть места, где их семьи жили веками. Их последняя Пасха в Испании должна была отмечаться через несколько недель или даже дней после королевской прокламации 31 марта, и они, должно быть, сидели за семейными столами до поздней ночи, обсуждая, каким будет последний исход. И возможно, в одной из этих лодок сидел молодой человек, державший на коленях, словно ребенка, какой-то предмет, завернутый в ткань. Его карманы были бы набиты металлическими инструментами с деревянными ручками: они впивались ему в ноги, когда лодка раскачивалась, и он не мог понять, была ли эта боль невыносимой или успокаивающей.

Этот человек тоже собирался создать новый мир. Но, как и Колумб, в тот теплый день 1492 года Хуан Леонардо не имел ни малейшего представления, движется ли он к смерти или к открытию. На самом деле, как оказалось, путешествие великого итальянца привело Испанию к открытию красной краски, а путешествие еврея – к постижению секрета оранжевого красителя.

Кремона

Путеводители очень грубо отзывались о Кремоне. «Приятный городок, но скучный», – таково было общее мнение. Он был не таким впечатляющим, как Милан на западе, и не таким живописным, как поселения у озер на севере. Но я направлялась в этот маленький городок на севере Италии с особой миссией. «Танец апельсина», – написал немецкий поэт Райнер Мария Рильке в замечательном вальсирующем стихотворении о фрукте и цвете, которые притворяются сладкими, но на самом деле являются буйными и вызывающими. И я вспоминала эти слова, почти напевала их про себя, когда ехала в Кремону теплым августовским днем, желая узнать, как один конкретный апельсин может заставить петь музыкальные инструменты. В Кремоне были созданы некоторые из величайших инструментов в мире, и все же состав лаков, которые заставляют их сиять почти так же сладко, как играть, все еще остается загадкой. Примерно в 1750 году секрет изготовления оранжевого лака Антонио Страдивари был утерян – и по сей день никто не знает, из чего он его составил. Создатели музыкальных инструментов годами пытаются найти рецепт, для некоторых этот поиск стал навязчивой идеей, они почти уверены, что, едва секрет лака будет открыт, откроется и секрет его души, и ничто не помешает им самим сделать что-то очень похожее на творения Страдивари[118]. Некоторые даже высказывали предположение, что лучшие скрипки Страдивари настолько наполнены жизнью и трагедией, что они, возможно, были окрашены кровью. Однако засохшая кровь скорее коричневая, чем оранжевая, поэтому годится в качестве метафоры, а не как расходный материал.

Кремона находится на берегу реки По. Когда-то этот город был настолько большим, что мог стать врагом Милана; сегодня же это всего лишь один из его многочисленных городов-спутников. И все же в этом городе ощущается определенное очарование – в его слегка обветшалом облике и том, что он словно бы удивляется прибытию посетителей, есть что-то очень настоящее. Сердце города – Пьяцца дель Комуне, площадь, расположенная рядом с собором XIII века. Когда я сидела там в первое утро пребывания в Кремоне, попивая латте на солнышке, я увидела велосипедиста, за спиной которого висел черный футляр для альта. Он соскочил с велосипеда и зашагал в магазин. Позже я заглянула в окно помещения, которое оказалось скрипичной мастерской, и увидела, как этот человек увлеченно беседует с мужчиной средних лет. Владелец инструмента был взволнован – с ним явно было что-то не так, и мастер пытался его успокоить. Это поразило меня, поскольку показалось квинтэссенцией итальянской жизни; безусловно, разыгравшаяся на моих глазах сцена происходила в этом городе многократно, ведь с этим городом связаны три величайших имени в истории скрипки: Страдивари, Гварнери и семейство Амати. Это место, где люди создавали скрипки со всей страстью.

И что удивительно, здесь по-прежнему занимаются ими. Сегодня, если вы пройдете по некоторым улицам Кремоны, то сможете уловить сосновый аромат скипидара, увидеть лавки ремесленников, которые работают с тонкими кленовыми дощечками. «Но почему Кремона? – спросила я. – Что такого особенного в этом городе, что он взрастил такой талант?» – «Не знаю – ответила женщина из туристического бюро. – Возможно, потому что нам повезло?» – предположила она.

Эта традиция не всегда почиталась особенно счастливой; на самом деле в течение многих лет, кажется, Кремоне было вообще безразлично. К концу XIX века скрипки были в значительной степени забыты: как и лак Страдивари, умение их изготавлиавть было почти полностью утрачено. И тут вмешался фашистский диктатор. Возможно, это было одно из немногого хорошего, что он сделал в своей жизни, хотя его мотивы, безусловно, были сомнительно националистическими; но в 1937 году Бенито Муссолини основал школу, где обучали созданию скрипок, а также открыл музыкальный музей, в котором рассказывалось о славном прошлом Кремоны.

Музей Страдивари в Кремоне был построен быстро, и это заметно. Его унылые витрины со старыми плотницкими инструментами, разбросанными между обломками музыкальных инструментов (ни одна скрипка не пострадала!), квалифицируют этот музей как один из самых скучных в Европе, а ведь он посвящен столь интересному предмету. В нем хранятся уникальные формы, которые мастер использовал для изготовления инструментов, – но в музее даже не пытаются объяснить их значение неспециалисту. Однако была одна вещь, которая, по крайней мере для меня, окупила стоимость билета: письмо, написанное рукой Страдивари, в котором говорилось о лаке. «Самый прославленный, самый почтенный и достойный покровитель, – писал он 12 января 1708 года. – Я прошу вас простить мне задержку со скрипками, вызванную лакировкой больших трещин, чтобы солнце не могло снова проникнуть в них». Почерк выдает человека, который был скорее ремесленником, чем ученым; он даже очаровательно украсил буквы F и Р завитушками, напоминающими изогнутый завиток на передней части каждой скрипки. Письмо Страдивари заканчивается его восхитительно дерзким счетом: «За мою работу, пожалуйста, пришлите мне филиппо (миланскую монету)[119], она стоит больше, но ради удовольствия служить вам я удовлетворюсь этой суммой».

За прошедшие столетия фраза о «лакировке больших трещин» была многократно изучена в попытках понять, какие ключи она может дать при разгадывании тайны Страдивари – и Амати, который работал до него. Похоже, лак был очень мягким, раз он так долго сохнет. Было ли иссушающее солнце частью секрета? – задавались вопросом исследователи. И был ли рецепт Страдивари похож на рецепт Яна Ван Эйка, который обычно выставлял свои алтари снаружи, чтобы сушить их на солнце, – и однажды оставил один так надолго, что картина растрескалась?[120]

В приемной музея сидел студент. «Почему Кремона?» – спросила я его. Он пожал плечами и сказал, что не знает. Но он передал мне дорогую цветную книгу на английском языке об истории скрипки. Я пролистала ее, и вдруг один абзац привлек мое внимание. Это было описание того, как зародилась традиция создания скрипок в этом городе: в 1499 году в Кремону прибыл человек по имени Джованни Леонардо да Мартиненго. Он был лютнистом и сефардским евреем, и много лет спустя он обучил своему искусству двух братьев: Андреа и Джованни Антонио. В 1550-х годах Андреа сделал несколько первых скрипок – после того как музыкант из соседней Брешии решил взять смычок и играть с его помощью на лютне-гитаре как на арабском ребабе, а не щипать струны. А два поколения спустя внук Андреа, Никколо, научит этому новому ремеслу Страдивари и Андреа Гварнери.

Письмо Страдивари с упоминанием о лаке

Я поняла, что, возможно, это и было ответом на мой вопрос. Возможно, все началось в Кремоне, потому что однажды у ворот города появился человек, обладавший такими знаниями, что, когда он передал свои навыки двум талантливым мальчикам, те стали гениями. Он, должно быть, также обладал редким секретом лака: никто не знает, откуда взялся рецепт, но, вероятно, они узнали секрет от кого-то, так как лак присутствует на их самых ранних творениях[121].

Мы почти ничего не знаем об этом мастере лютни, кроме года, когда он приехал, а также того факта, что он мог быть одним из многих тысяч евреев, изгнанных из страны в 1492 году, и что ко времени переписи 1526 года у него в лавке работали два брата Амати (Андреа к тому времени исполнился двадцать один год). Мы даже не знаем его настоящего имени: Мартиненго – это город в австрийской Италии, где он, возможно, жил некоторое время; Леонардо могло быть его именем при крещении – если он был одним из тысяч испанских евреев, обратившихся в христианство[122], – а Джованни – это итальянская версия Хуана. Так что имя нашего лютниста само по себе было сборником историй. Он был человеком, составленным из множества различных частей, как и любой из созданных им инструментов.

Я представляю его в первый день в Кремоне не как человека, измученного долгим путешествием, а как рассказчика, гордо шагающего по виа Брешиа к центру города; он, несомненно, привлек внимание местных мальчишек, удивленных странным пузатым чудищем, которое этот человек нес. Наверняка они, играя, приставали к нему. А может, он сел и сыграл им балладу. Не слишком длинную: подобно многим создателям музыкальных инструментов, он наверняка никогда не думал о себе как о музыканте; а еще он мог не желать слишком много думать о потерянном доме – это было бы слишком больно.

Что мог повидать этот человек за семь лет? Возможно, ужасные времена взяли над ним верх, или опыт путешествий по Европе в то время, когда Ренессанс только начинался, вдохнул новую жизнь в него самого и в его искусство? Так или иначе, что-то произошло, потому что навыкам, которым этот беженец обучил двух итальянских мальчиков, раньше никто не обучал. Половина испанских евреев бежала в Португалию. Надеюсь, что Мартиненго не был одним из них. Один богатый человек заплатил португальскому королю по дукату за голову, что давало ему и половине его соотечественников право задержаться на шесть месяцев. Когда их время истекло, португальцы обошлись с ними так же жестоко, как испанцы, лишь немногим счастливчикам удалось уйти. Это был их второй печальный исход за один год.

В конце концов наш лютнист направился на восток через Средиземное море и, путешествуя, неизбежно собирал различные предметы, краски и впечатления, которые впоследствии ему пригодились. Я думаю, он был творческим человеком, экспериментатором и одиночкой. И он неумолимо перемещался в мир, где ценились именно эти качества. Сегодня некоторые художники жаждут заново открыть для себя методы прошлого, отсюда и интерес к оранжевому лаку Страдивари, но в этом поиске чего-то «подлинного» нет ничего нового: история искусства настолько наполнена ностальгией, что в какой-то мере даже сама создала ее. Поиск утраченных знаний был движущей силой многих художественных течений. Они создали неоготику, но создатели того, что называлось готикой, просто возвращались в воображаемое время темных веков. Даже римский стиль был всего лишь возвращением к греческому искусству.

К тому же так случилось, что конец XV века стал временем открытий, но для людей, живших в те времена, это было больше похоже на восстановление утраченных знаний. Художники и архитекторы были заняты попытками возродить дух Древнего Рима, а священники пытались вернуть ощущение чуда ранней церкви. Даже мореплаватели пытались скорее заново открыть известные земли, чем обнаружить новые: первоначальное задание Колумба состояло не в том, чтобы найти новую землю, а в том, чтобы отыскать альтернативный торговый путь в Азию. Таким образом, блестящего молодого ремесленника, путешествующего по Средиземному морю, скорее всего, в духе его времени, очаровывало богатство старинных материалов, так что он вполне мог пожелать перепробовать их все – древесину, краски, масла и лаки – в попытке воссоздать лучшие инструменты прошлого: своего рода Страдивари своего времени.

Ублюдочный шафран и кровь драконов

В мусульманской Северной Африке евреев приняли намного гостеприимнее, чем в католической Франции, так что в своем путешествии Мартиненго, вероятно, поначалу посетил южные порты – Алжир, Тунис, Триполи, где на крытых базарах этот беженец эпохи Ренессанса наверняка обнаружил первый из многих потенциально возможных красящих ингредиентов для своей портативной студии: оранжевый цветок, напоминающий ноготки.

Сафлор – необычное растение: если вы добавляете в отвар этого красителя щелочь, он становится желтым, если кислоту – он обретает красивый малиново-розовый цвет. Именно в такой цвет окрашивали оригинальные «красные» ленты, которыми некогда обвязывали юридические документы в Англии и которые дали имя современным запутанным бюрократическим процедурам. Сафлором торговало бессчетное множество поколений торговцев на оживленных североафриканских базарах: древние египтяне использовали его для окрашивания тканей, которыми обертывали мумии, а также для придания оранжевого оттенка церемониальным мазям. Они так ценили его, что клали гирлянды из цветов сафлора, вплетенных в ивовые листья, в могилы своих родственников.

Но этого растения следует опасаться. На протяжении пяти тысяч лет культивирования сафлора сборщиков этого растения можно было легко выделить в толпе: они всегда надевали кожаные штаны и сапоги, чтобы защитить ноги от шипов. Сегодня, если стебли сафлора попадают в жерло комбайна, вытащить их оказывается практически невозможно. Бытует даже шутка: «остается только сжечь комбайн»[123]. А у одного американского производителя сафлора в 1940-х годах была любимая история о собаке, которая гналась за кроликом: как раз в тот момент, когда казалось, что все закончено, кролик метнулся в сафлоровое поле. Собака последовала за ним, но через несколько секунд ее пришлось осторожно вытаскивать оттуда, освобождая по одной лапе за раз.

Покупателям красок также приходится быть осторожным с этим красителем, особенно если им нужно было нечто иное. Это растение так часто заменяло другой, более дорогой желтый краситель, что одним из его названий стало «ублюдочный шафран». На самом деле никто не знает точно, где его родина, произрастал ли он поначалу в Индии или в Северной Африке. Его чтят и там, и там, а в Индии и Непале его желтый цвет считался священным, возможно, из-за сходства с цветом золота. Помню, я посетила великую буддийскую ступу Бодхнатха, недалеко от Катманду, и увидела на ее чистом белом корпусе ржавые пятна-кляксы. Сначала я подумала, что кто-то оскорбил святыню, но потом мне сказали, что это знак того, что какой-то верующий сделал подношение храму. Выплескивание нескольких ведер сафлора на такую важную ступу равносильно зажиганию тысячи масляных ламп, что очень полезно для кармы.

Но никакие жертвоприношения их собственному Богу не помогли евреям в те трудные дни 1490-х годов. Как мог убедиться Мартиненго, даже Северная Африка не стала для них надежным убежищем. Ходили слухи, что мавры запретили евреям появляться в городах и заставили их жить в сельской местности, где те голодали. Так что, если у нашего беженца были деньги, он наверняка продолжил путь вдоль побережья, ища место, где мог бы жить достаточно спокойно, поэтому следующей крупной остановкой – избегая Сицилии, части испанской империи, и других мест, откуда изгоняли евреев, – была Александрия. На рынке в оживленном порту этого города, названного в честь Александра Великого, бродячий мастер-изготовитель лютен наверняка обнаружил множество заманчивых материалов.

Одним из них была «драконья кровь», которую везли по Красному морю на кораблях из Йемена и, возможно, даже с островов, составляющих сегодня Индонезию. Если бы у него было достаточно времени, Мартиненго мог бы посидеть на рынке и послушать рассказы о том, как этот коричневато-красный древесный порошок драконьего дерева получил свое любопытное название. За несколько монет люди рассказали бы ему множество историй о святых, принцах, девах и огромных злых зеленых зверях. Возможно, он был бы разочарован, услышав в конце концов, что это просто сок особого дерева, а «драконьей кровью» его назвали потому, что смола дерева была настолько темной, что наверняка должна была принадлежать рептилии. Столетием раньше Ченнино Ченнини этот материал не понравился. «Не связывайтесь с ним», – предупредил он читателей. Однако даже сегодня эта цветная смола высоко ценится мастерами, создающими скрипки.

Ассортимент масел из орехов и семян на базарах Северной Африки и восточного Средиземноморья был просто невероятен. Художники лишь недавно открыли для себя льняное масло в качестве связующего компонента краски, заменившей темперу. Но там можно было также купить масла из гвоздики и аниса, грецкого ореха и сафлора и даже из семян опиумного мака[124]. На этих рынках было много видов камеди и смол, которыми наш лютнист мог бы склеивать древесину: сандараковая смола североафриканских сосен, гуммиарабик из Египта, смола бензойного дерева (ныне называемая бензоином) с Суматры, трагакантовая камедь из Алеппо, которую продавали в виде тонких сморщенных червеобразных обломков веток[125]. Камеди и смолы вырабатывают деревья, но при смешивании с водой камеди превращаются в желе, в то время как смолы растворяются только в маслах, спирте и живичном скипидаре.

Растение «Драконья кровь», гравюра на дереве, XVII век

Легенда о том, как османский правитель Безар II посмеялся над изгнанием евреев, возможно, апокрифична, но меж обездоленных людей новости распространяются быстро, и история о том, что он сказал: «Вы называете Фердинанда мудрым, а он сделал беднее свою страну и обогатил мою», – вполне могла дойти до еврейских общин в Египте всего за несколько месяцев. Наверняка они сочли эти слова чрезвычайно утешительными. А для Мартиненго это, возможно, послужило поводом для отъезда из Александрии, на этот раз в Турцию – на родину лютни.

Он, возможно, увез с собой красную древесину бразильской цезальпинии (brazilwood), которая настолько высоко ценилась красильщиками, что, когда несколько лет спустя португальцы обнаружили его в Новом Свете, они даже назвали в его честь целую страну. По иронии судьбы, еще один краситель из Америки сместил цезальпинию с первого места, а когда кошениль вытеснила все остальные органические красные красители, древесина цезальпинии уже почти ничего не стоила, так что порой в доках можно было найти гниющие бревна. И именно тогда, в XVIII веке, когда цена на эту древесину совсем упала, ее открыли для себя мастера, изготовлявшие смычки, и поставлявшийся из Бразилии пернамбук, настолько прочный, что почти напоминает железо, стал излюбленным материалом для хороших смычков. Знаменитый английский мастер Джеймс Таббс стал известен благодаря необыкновенному пернамбуку шоколадного цвета. Кое-кто поговаривал, что он окрашивал древесину собственной несвежей мочой, хотя, когда я попробовала это сделать (не считаю возможным рекомендовать повторить этот процесс), древесина просто стала более липкой, но отнюдь не шоколадного цвета, а лишь немного темнее своего естественного цвета и немного более блестящей. Возможно, имел значение тот факт, что в тот день я не выпила ни одной бутылки виски, а Таббс, как известно, любил выпить.

Мартиненго, вероятно, нашел корабль, идущий на север через все Средиземное море, а затем вдоль турецкого побережья. По дороге он мог решить остановиться на острове Хиос, расположенном в непосредственной близости от материка, поскольку на Хиосе можно было приобрести один из самых важных предметов, необходимых при создании струнного инструмента: смолу лимонного цвета, настолько жесткую, что ее иногда называют мастикой. Ее цена была столь высока, что у любого потенциального покупателя перехватывало дыхание. Но если бы, прибыв в порт, наш странствующий мастер-лютнист попросил бы показать ему Pistacia lentiscus – знаменитые мастичные деревья, – то горожане грустно улыбнулись бы и покачали головами. И если бы он нашел кого-нибудь, кто согласился бы переводить ему, то услышал бы историю, напоминающую его собственные беды: о трагедии человека, наказанного за свою веру.

Согласно легенде, в 250 году н. э. римский солдат по имени Исидор высадился в этих местах. Он был христианином и отказался приносить жертвы римским богам, поэтому правитель острова хорошенько обдумал дело этого эксцентричного человека и решил, что сначала его подвергнут порке, а потом сожгут заживо за дерзость. Но когда римские солдаты привязали Исидора к столбу, пламя окутало его, но даже не обожгло. Тогда они привязали его к лошади и проволокли по каменистой южной окраине острова, после чего на всякий случай еще и отрубили ему голову.

Как гласит легенда, каждое дерево на южной стороне острова оплакивало мученика, их слезы затвердели и превратились в мастику. Так получился не только отличный золотой лак для картин и музыкальных инструментов, но и натуральная жевательная резинка. Мастику собирали и до сих пор собирают каждое лето, делая надрезы на стволах маленьких мастичных деревьев. В течение нескольких часов деревья оплакивают святого Исидора, а их смола стекает на тщательно очищенную землю.

На протяжении всего средневековья генуэзцы, венецианцы и пизанцы боролись за обладание островом и его ценным урожаем. И каждый раз плакать приходилось народу Хиоса. Генуэзцы были самыми жестокими из всех завоевателей, они запрещали кому бы то ни было даже прикасаться к деревьям, и они убивали нарушителей запрета, а иногда отрезали им правые руки или носы. Какая ирония – потерять нос ради освежителя дыхания!

В конце XV века остров контролировала Османская империя, наказания были мягче, но люди стонали под бременем огромных налогов. У матери султана была привилегия – брать для султанского гарема все, что ей захочется. А она хотела многого – за год Хиос должен был поставить Константинополю три тысячи килограммов мастики. Вероятно, дело было не в том, что в гареме много женщин пристрастилось к жеванию мастики. Это вещество имело и другое применение: его использовали для удаления волос. В 1920-х годах французский путешественник Франческо Перилла писал о том, как он с семьей отправился на ужин на Хиос. В конце трапезы ему дали кусок мастики, и он неуверенно положил его в рот. «Старая хозяйка дома попросила меня передать его ей. Мне не улыбалось это, но мне все же пришлось выполнить ее просьбу, – вспоминал Перилла[126]. – Затем женщина взяла жвачку, положила ее себе в рот и серьезно сказала мне, что я жую мастику неправильно. К моему ужасу, она тут же вынула изо рта прожеванный кусок и любезным жестом протянула его мне, настаивая, чтобы я научился „делать это правильно”. Я перепробовал все возможные отговорки, но в конце концов решительно сказать „нет” оказалось слишком сложно, поэтому мне пришлось с закрытыми глазами принять „угощение” и попробовать. Мне даже пришлось улыбнуться».

Именно тягучесть и привлекала художников в мастике. Ченнино использовал его для удаления примесей из лазурита, чтобы превратить камень в синий пигмент, а также для склеивания разбитой керамики. Растворенная в скипидаре или спирте мастика становится прекрасным лаком для картин. Есть только одна проблема: она плохо смешивается с маслом. В XVIII и XIX веках не могли достаточно верно оценить свойства имеющихся материалов, особенно мастики. Точно так же как несколько десятилетий спустя все, кто так или иначе был связан со скрипками, пытались разгадать состав лака Страдивари, в 1760-х годах мир искусства бился над вопросом, что же использовали старые мастера, чтобы придать своим работам столь невероятный блеск, знакомый всем по работам Рубенса или Рембрандта.

В 1760-х годах возник ажиотаж вокруг вещества под названием «мегилп» (мастичный лак) – смеси мастики и льняного масла. Из этого состава получался прекрасный маслянистый лак, достаточно густой и удобный для нанесения; он мгновенно создавал мягкое золотое сияние на поверхности картины. «Мегилп» звучит уродливо и надуманно, вероятно, так оно и есть. Его также иногда называли «маджеллап», что вполне могло быть сокращением от слов «мастичное желе», ведь получающееся вещество действительно напоминало желе. Одним из его самых ярых поклонников был Джошуа Рейнольдс, несмотря на все предостережения ирландского художника Джеймса Барри, который предупреждал об опасности этой смеси[127], хотя по отдельности и мастика, и льняное масло прекрасно выглядят на картинах. В 1789 году Ноэль Десенфанс, основатель Даличской картинной галереи, заказал Рейнолдсу копию картины, написанной им пять лет назад, портрета актрисы Сары Сиддонс в образе трагической музы, сидящей в таком огромном кресле, что оно напоминает балкон. Рейнолдс поторопился или, возможно, позволил своей неприязни к Десенфансу повлиять на выбор материалов – и вместо того, чтобы воспроизвести примерно двадцать слоев краски оригинала[128], использовал мегилп, чтобы создать впечатление густо нанесенной краски. Вероятно, из-за этого картина, выставленная ныне в Даличской картинной галерее, преждевременно потемнела, сделав образ вдвое трагичнее. Рядом находится еще один яркий пример деградации полотна кисти Рейнолдса из-за мегилпа. Считается, что девочка с ребенком – это портрет будущей леди Гамильтон с ее первым ребенком. «По иронии судьбы, картина катастрофически деградировала, превратившись во что-то вроде прото-Ренуара в стиле модерн», – сказал мне куратор галереи Ян Дежарден, добавив, что это любимая картина «пугающего числа людей, которые покидают галерею с убеждением, что Рейнольдс был первым импрессионистом, и жалуясь на подпись к картине, где сказано, что картина «значительно повреждена». Нет нужды говорить, что Дж. М.У. Тернер, всегда небрежно относившийся к выбору используемых материалов, был горячим поклонником этого великолепно покрывающего, но такого подлого по натуре лака.

Без ума от марены

Покинув мрачный остров Хиос и его печальных обитателей, наш путешественник, вероятно, поплыл на север, в Константинополь – ныне Стамбул, – где, как он думал, могли закончиться его скитания. До него сюда прибыли тысячи сефардских евреев, открывая магазины и синагоги, оплакивая тех, кто умер, но и радуясь возможности начать новую жизнь. Это, конечно, была не земля обетованная, но по крайней мере безопасная территория, посчитал он, найдя себе комнату в еврейском квартале и объявив, что готов делать музыкальные инструменты на заказ. Сначала все его мысли были сосредоточены на открытии своего дела, но, думаю, вскоре он не смог удержаться от знакомства с городом. Лютни были завезены в Испанию в IX веке арабами, само название инструмента по-английски происходит от арабского слова «аль-уд». Родина этих инструментов – Персия, но турецкий саз – близкий родственник лютни, так что нашему мастеру, конечно, было интересно посмотреть на местные инструменты.

Сидя в чайхане, потягивая сладкие напитки и слушая прекрасную турецкую музыку, он смотрел на расстеленные повсюду ковры, свезенные со всей Центральной Азии, от Армении до Самарканда, и чувствовал, что плывет по сине-красному морю: в синий цвет ткани красили с помощью растения индиго, для окрашивания в темно-красный цвет использовали кермес, но самые богатые оранжевые тона достигались с помощью небольшого куста с розовым корнем – марены.

Мартиненго понравилось, как эта краска ложится на его инструменты, окрашивая их в прекрасный оранжево-красный цвет. Скорее всего, он не хотел, чтобы его лютни были слишком желтыми, поэтому всегда наносил более темный последний слой, чтобы добиться более теплого оранжевого тона. Возможно, это было его капризом – или влиянием моды. Но, может быть, это было следствием того, что с 1215 года желтый цвет был неприятен европейским евреям, ведь в этом году папа Иннокентий III объявил от имени четвертого Латеранского собора, что евреи обоих полов обязаны носить на одежде желтые бляхи, положив начало тенденции, приведшей к тому, что во время Второй мировой войны нацисты приказали евреям нашивать на одежду желтые звезды. Во времена Мартиненго эти гнусные законы распространились по всему континенту[129]. В Испании, а позже в Италии, Мартиненго был вынужден носить такую нашивку или, возможно, желтую шляпу. Трудно представить, что ему мог бы понравиться такой цвет его изделий.

Турецкий музыкант

Чтобы окрасить лютню прозрачным слоем краски цвета густого яичного желтка, Мартиненго покупал марену – Rubia tinctorum – в виде корня, каждый кусочек толщиной с карандаш, хотя бывали куски и гораздо длиннее. Корни растут такими длинными и так быстро, что, например, в Голландии XVII века, когда голландцы были европейскими лидерами по производству марены, существовал закон, согласно которому фермеры на мелиорированных землях были обязаны собирать урожай корней марены каждые два года, иначе корни слишком глубоко прорастали в дамбы и могли привести к наводнению. Мастер высушивал корень на солнце, что придавало краске богатый оттенок, которого никогда не могли добиться от североевропейской марены, высушиваемой в темноте сушилен, а затем растирал его пестиком в ступке. Поначалу пестик сдирал поверхностный слой – это самая дешевая марена, затем снималась марена среднего качества, и лишь затем дело доходило до сердцевины корня марены, самой лучшей части, порошок из которой голландцы называли «крап», а англичане переделали в «кроп» (crop).

Большинство современных художников были бы озадачены, обнаружив марену в главе, посвященной оранжевому цвету, ведь для художников марена обычно означает ярко-розовую краску. Однако если красильщики поместят белую шерсть в красильную ванну с мареной и небольшим количеством квасцов, необходимых для закрепления краски, то получится яркий цвет рыжих волос. Помню, на выставке в Нью-Йорке, посвященной увлечению Фрэнка Ллойда Райта Японией[130], я видела фрагменты старинного японского халата. Они были найдены «скомканными и грязными, как тряпки для мытья посуды в старом чемодане» через два десятилетия после смерти архитектора. Марена, окрасившая ткань в XVII веке, по большей части выцвела до коричневого цвета, но кое-где по краям, там, куда никогда не попадали лучи солнца, можно было увидеть, как когда-то выглядела эта ткань. Она была ярко-оранжевой, яркой, как осенние листья.

Метод превращения марены в розовую краску с помощью фильтрации под давлением был изобретен красковаром Джорджем Филдом в начале XIX века, и сегодня в компании Winsor & Newton делают практически то же самое. Посетив их фабрику в Харроу, я обнаружила, что «зал марены» на самом деле следовало бы назвать «мареновым сараем»: он был огромным, а все его пространство было забрызгано розовой краской. Она была слишком приятной, чтобы это напоминало сцену резни, хотя, если бы она оказалась темнее, впечатление было бы именно таким. Вместо этого возникало ощущение, что мы провалились сквозь зеркало в гримерной и оказались в коробке с театральной пудрой.

Даже сегодня, несмотря на механизацию, процесс занимает чрезвычайно много времени. С момента прибытия груза из Ирана до того дня, когда тюбики краски с надписью «Аутентичная марена розовая» покидают фабрику, проходит более трех месяцев. «Когда художники жалуются на слишком, по их мнению, высокую цену, я говорю им – вам повезло, что вы не живете двести лет назад, когда вам пришлось бы самостоятельно чистить корень, раздавливать его и выделять необходимую смолу», – сказала Джоан Джойс, которая много лет была гидом на фабрике по производству красок. Я с сомнением посмотрела на огромный двухэтажный аппарат, деловито дробящий, варящий, смешивающий, сушащий и прессующий корень, и подумала, легко ли было готовить марену дома. Согласно биографу Филда Джону Гейджу, красковар, возможно, вдохновлялся открытой в XVII веке Уильямом Харви системой кровообращения, так что в зале Филда было полно трубок, насосов и механического пульсирующего звука мотора[131].

Вкратце процесс Филда включает промывку измельченных корней в дубовых бочках, затем смешивание красителя с квасцами и водой до тех пор, пока жидкость не станет похожей на арбузный сок с плавающей сверху пеной. Затем в течение пяти дней ее сливают через тонкое льняное полотно, после чего получается нечто, напоминающее самый роскошный крем для лица: масса настолько шелковистая, что едва осязаема. Затем из этой массы при помощи патентованного деревянного пресса Филда выжимается вода, а сухой остаток отправляется в печь. При этом смесь ни в коем случае не должна соприкоснуться с каким-либо металлом, так как в результате реакции с ним изменится ее окончательный цвет. Изготовители музыкальных инструментов в основном следовали тому же рецепту – хотя в XV веке создание краски происходило в маленьких стеклянных колбах, медленно нагревавшхся на огне в течение нескольких дней. Возможно, кое-кто даже считал этих мастеров алхимиками, придумывающими странные рецепты, чтобы превратить обычную древесину в золото.

«А можно я посмотрю, что там, наверху?» – спросила я, заинтригованная увиденными котлами и бочками. «Извините, но это секрет», – последовал дружелюбный, но твердый ответ. Любопытно, что даже сегодня, когда так много информации находится в открытом доступе, крупный производитель красок способен хранить рецепт старомодной краски.

И в Турции Мартиненго тоже сказали бы «извините, но это секрет», если бы он попросил показать процесс получения сияющей оранжево-красной краски, которую видел на коврах Константинополя. Хотя, скорее всего, османские красильщики были бы менее вежливы, ведь секрет получения «турецкой красной краски» был одним из самых тщательно хранимых секретов мира красок, и европейским красильщикам потребовалось несколько столетий подкупа, переговоров и, без сомнения, шпионажа, чтобы раскрыть его. В какой-то момент в начале XVIII века молодой химик по имени Анри-Луи Дюамель дю Монсо приблизился к разгадке, обнаружив, что, когда он кормил голубей мареной, их кости становились красными: это согласовывалось с теорией, что именно кальций удерживает цвет. Но первыми в 1730-х годах секрет разгадали голландцы, а французы оказались вторыми – они смогли получить краску из марены только в 1747 году[132]. Англичанам секрет не давался, так что в конце концов им помогли два брата из Руана, Луи и Абрахам Анри Борель, которые прибыли в Манчестер в 1787 году и предложили городскому комитету по торговле купить у них секрет приготовления турецкой красной краски.

Этот рецепт подоспел в Британию очень вовремя, потому что 1790-е годы стали «десятилетием красной банданы». Сегодня эти яркие хлопчатобумажные платки носят лишь изредка, но когда-то в одном только Глазго на их производстве было задействовано полторы тысячи ткацких станков и несколько красильных фабрик. В основном платки шли на экспорт в Индию, на Дальний Восток и в Западную Африку. Часть отправляли в недавно получившую независимость Америку, и их часто покупали для рабов: они использовались как впитывающие пот повязки, а еще в них удобно было завязывать еду для полуденного обеда. Красные банданы носили и британские моряки. В 1806 году, всего через несколько месяцев после Трафальгарского сражения, знаменитый художник Бенджамин Уэст устроил у себя дома показ для широкой публики огромной документальной картины «Смерть Нельсона»[133]. Главный герой гибнет в центре полотна, а по краям изображены обычные моряки, переживающие свои драмы, а позади них бушует битва. У многих можно увидеть красную бандану – на голове, как пояс на талии или, чаще всего, завязанную на шее. Удивительно, что умение производить маленькие куски ткани с белыми узорами на красном фоне может создать компанию, но такова суть модного бизнеса. Узоры делались с помощью очень новой на тот момент техники «вытравной печати»: сначала ткань полностью окрашивали мареной, затем вытравляли рисунок кислотой, после чего уже наносили другие краски. Из древесины кампешевого дерева получали черную краску, желтую делали из крушины ломкой. Также часто использовали берлинскую лазурь.

Бандановый бум закончился в начале XIX века, но к этому времени красильщики, использовавшие марену, успели перебраться из Глазго в долину Левен. Причин переезда было две. Во-первых, Глазго стал слишком грязным, что мешало качественному отбеливанию и окрашиванию тканей. Я так и представляю себе картину: акры маленьких красно-белых платочков, вывешенных для просушки, настолько быстро покрываются черными точками сажи, что никто даже высморкаться в них не успевает. А во-вторых, сам процесс крашения стал слишком грязным для Глазго. Ведь производство «турецкой красной» краски было весьма неароматным, поскольку включало нанесение на нити, пропитанные прогорклым касторовым маслом, квасцов, использование олова, кальция, танина, бычьей крови и, что самое неприятное, овечьего или коровьего навоза. После завершения трех с лишним недель одного из самых сложных из когда-либо изобретенных процессов крашения ткань и краска пахли очень специфически[134]. Европейцам стало ясно, что секрет окрашивания ткани в благородный ярко-красный цвет отчасти заключался в использовании обычного дерьма.

Однако ажиотажный спрос на красный цвет не мог сохраняться бесконечно, даже несмотря на огромный успех оранжевых узоров в виде плодов манго, которыми прославился шотландский городок Пейсли, и на приказ короля Луи-Филиппа, согласно которому солдатские фуражки и брюки должны быть выкрашены в красный цвет, чтобы поддержать французскую мареновую промышленность. Но смертельный удар нанесла марене не изменчивая мода, а наука. В 1868 году в Лондоне английский центнер марены (50,8 кг) стоил тридцать шиллингов. В 1869 году цена упала до восьми шиллингов – двадцать два шиллинга производители марены потеряли в тот момент, когда в немецкой лаборатории Карл Гребе и Карл Либерман нашли формулу ализарина, химического вещества, содержащегося в марене, которое и делает ее красной. Это сделало ненужными все посевы марены в мире. Ситуация не менялась до недавнего времени, когда произошло небольшое, но значительное оживление спроса на марену.

В 1976 году немецкий учитель химии Харальд Бемер отправился преподавать в Турцию. Он был потрясен тем, насколько отвратительно выглядели местные ковры. «Я решил, что не стоит впустую тратить время, производя столь уродливые вещи. Почему они не могут использовать старые краски?» Но потом он осознал, что никто уже не знает, как их сделать. Лишь немного женщин в отдаленных деревнях использовали марену для окрашивания ковров, входивших в их приданое, но, как правило, ковры плохо прокрашивались, да и цвет получался скорее коричневым, чем красным. Бемер самостоятельно проделал огромную детективную работу – выискивал информацию в книгах, экспериментировал и дружески общался с профессиональными красильщиками. Образно говоря, он нашел свой «потерянный лак». Он даже нашел способ сделать фиолетовую краску из марены и долгое время никому не раскрывал свою коммерческую тайну[135].

Через три года Бемер с женой вернулись в Турцию с папками, набитыми рецептами, основали кооператив под названием DoBAG, и с тех пор уже двадцать лет сотня ткачей производит ковры и вдохновляет других производителей применять натуральные красители. Доктор Бемер объяснил причину случившегося: «Синтетические красители дают только один цвет. Но в марене есть не только красная краска, но и синяя, желтая. Окрашенная ткань получается менее яркой, но цвет будет значительно интереснее». Мне вспомнилась фотография, которую я видела на фабрике Winsor & Newton – кусок корня марены, увеличенный в двести сорок раз. Он переливался оранжевым, синим и красным, как крылья зимородка, – казалось, в нем собраны все мыслимые цвета.

Сегодня влияние компании DoBAG распространилось даже на афганские лагеря беженцев в Пакистане, где ткачи учатся делать краски, которыми пользовались их прапрапрабабушки. «Им приходится этим заниматься, – сказал мне торговец коврами в Пешаваре. – Синтетические ковры плохо продаются». Понемногу возрождается мареновая промышленность. Сначала доктор Бемер и его коллеги выкапывали корни диких растений, растущих на обочинах дорог, но через год в Турции начали торговать мареной, просто «чтобы удовлетворить наш спрос», – рассказал он мне. По его мнению, самые серьезные перемены наблюдались в деревнях. «Внезапно у женщин появились деньги, и они наконец обрели хоть какую-то власть». – «А как же ковры в приданом?» Он рассмеялся: «Сегодня главное в приданом – не ковры, а холодильники».

Италия

В конце XV века Европа переживала переходный период, а Италия была его лидером. Он затронул практически все области человеческой деятельности: архитектуру, технику, науку, искусство – и музыку. В 1498 году Оттавиано Петруччи напечатал ноты с помощью наборных литер. Любопытный выверт истории: Фердинанд Колумб, сын великого мореплавателя, стал одним из крупнейших коллекционеров томов с нотами. Османская империя оказалась в тот момент культурно бесплодной, а в Италии музыка начинала бурно развиваться. Конечно, наш мастер-лютнист не мог не поддаться соблазну и, естественно, снова пустился в дорогу. На этот раз он высадился в порту Венеции.

Мартиненго наверняка захватил с собой множество образцов различных материалов, в Венеции тоже было на что посмотреть. Там был знаменитый венецианский скипидар из лиственниц (в те времена Мартиненго покупал его в виде твердой живицы, которую затем сам перегонял), еще большее впечатление на него мог произвести дорогой скипидар с севера – куски янтаря, возраст которых превышал тридцать миллионов лет. Их собирали на дне Балтийского моря и в свое время причинили столько же горя жителям этого побережья[136], сколько бед принесла мастика жителям Хиоса. Янтарь имеет любопытную особенность: если его энергично потереть, он способен притягивать пыль. Греки называли его «электрон», отсюда и наше современное слово «электричество».

В течение двух сотен лет не утихали жаркие споры о том, использовался ли янтарь при создании кремонских скрипок. В 1873 году некий Чарльз Рид написал красноречивое и самоуверенное письмо в «Пэлл-Мэлл газетт»[137], посвященное тайне лака Страдивари и одержимости этой тайной большого числа людей. «Кое-кто даже кричал „Эврика!”, – писал он. – Но в тот момент, когда они обнародовали свою теорию, неудержимый смех сотряс небеса». По его словам, некоторые люди были уверены, что в рецепт входит янтарь, сваренный в скипидаре. «Чтобы убедить меня в этом, они терли рукавом потертый бок кремонской скрипки, а потом подносили ее к носу и нюхали. Тогда я, сгорая от любви к знаниям, очень сильно потер скрипку и поднес ее к носу, но запаха янтаря не почувствовал». Чарльз Рид сделал собственный вывод: секрет лака заключался в том, чтобы положить три или четыре слоя масляного лака, а последним слоем нанести мастику и драконью кровь («маленькие комочки более глубокого цвета, чем у карбункула, прозрачные, как хрусталь, и огненные, как рубин»). И добавил: «Понять это было столь же трудно, как Диогену найти честного человека в городе с гораздо меньшим числом мошенников, чем Лондон».

Но в Венеции мошенников и плутов тоже хватало, к тому же люди там не особенно хорошо относились к евреям и тогда, и даже столетие спустя, когда Шекспир создал жестокий образ Шейлока в своем «Венецианском купце»; поэтому Мартиненго не захотел привлекать к себе внимание и продолжил свой путь. Вот так судьба и привела его в Кремону. Там он нашел достаточно дружелюбный прием и значительный интерес к музыке, поэтому решил, что может остаться.

Найдя хорошую мастерскую, Мартиненго купил или одолжил несколько скамеек, столов и зажимов и, разложив свои драгоценные материалы, приступил к работе. В Кремоне можно было найти многие полезные пигменты и материалы: скипидар из местных сосен, который до сих пор считается одним из лучших в мире, и прополис – липкое вещество, которое пчелы собирают из древесных смол и затем используют для защиты своих ульев от вторжения. Например, если мышь проникала в улей, пчелы убивали ее, но, поскольку ее тушка была слишком большой для пчел и мешала им передвигаться, да к тому же они не хотели, чтобы она воняла в их владениях, они мумифицировали ее в прополисе. Люди применяют прополис как антисептик – или как ингредиент лака, используемый для отпугивания древесного червя. Как и мед, прополис из разных местностей зависит от свойств тамошней растительности. Говорят, что в Кремоне он особенно хорош.

Удивительная особенность раннего кремонского лака заключается в том, что он не только проявляет красоту кленовых и еловых дощечек, но и придает им красивый оттенок. «Можно сказать, что при прикосновении смычком к струнам инструмент вибрирует сильнее и быстрее, вследствие чего играющему на нем музыканту доступна большая палитра тональных оттенков, большее разнообразие звука», – писал об этом почти волшебном лаке ведущий скрипичный авторитет Чарльз Бир. «Если скрипка хорошо выглядит, то, как правило, она и играет хорошо», – подтвердил его слова сын Питер, когда я посетила мастерскую J & A Bears на Энн-стрит, прежде чем отправиться в Кремону. Питер Бир не только создает новые скрипки, но и реставрирует старые. Как и его отец, он имел возможность посмотреть на некоторые скрипки Страдивари вблизи. Он также экспериментировал с лаками – иногда к неудовольствию соседей. «Наш дом снаружи забрызган лаком», – сказал он, объяснив, что однажды он положил в смесь слишком много азотной кислоты (природный восстановитель) и та взорвалась.

Специалисты годами спорили о том, наносил Страдивари два или три слоя совершенно разных лаков. Питер Бир считает, что их было три: слой грунта, проникающий в древесину, изолирующий средний слой, а затем, сверху, красочный слой. «Вы только посмотрите на великие скрипки. Если бы пигмент наносили прямо на древесину, то он проник бы в волокна и был бы виден на торце, но этого не произошло, – сказал он мне. – Трудно сказать, в какой степени необычный тон скрипок Амати и Страдивари является следствием их возраста: дерево стало легче, пигменты окислились. Кто знает, может, так и есть. За триста лет действительно произошло естественное окисление, сравнивать трудно. Но я думаю, что было и еще кое-что».

Сейчас трудно догадаться, какие пигменты использовались при работе над скрипкой. Некоторые готовы поклясться, что применялась драконья кровь. «Но я использую марену», – сказал Бир и описал, как он смешивал канифоль с настойкой марены. «Вы делаете так потому, что этот состав, по вашему мнению, использовал Страдивари?» – спросила я. «Может быть, – ответил он. – Но на самом деле скорее потому, что я потратил достаточно много времени на работу с этим составом. Если вы начнете экспериментировать со всем, что есть под рукой, времени уйдет много, а в конце вам, возможно, придется просто покрыть древесину обычным лаком. У вас нет десяти жизней, приходится на чем-то останавливаться».

В величественном зале ратуши Кремоны, расположенной рядом с кафедральным собором, выставлены пять кремонских скрипок и один альт. Но прежде чем купить билет для осмотра одной из величайших скрипок в мире, я заметила в соседней комнате старую карету и пошла посмотреть на нее. Ее сделали в 1663 году – Страдивари было тогда двадцать лет. Карета принадлежала Кароцца – самой богатой семье Кремоны. Сегодня она выглядит довольно нелепо, этакая приземистая маленькая тыква, в которой Золушка могла бы сбежать с бала; но даже она окрашена в тот же самый красновато-оранжевый цвет. Карета выглядит как лошадиный эквивалент веселого «Фольксвагена-жука», хотя я уверена, что, учитывая ее достоинства и легкость, в свое время это скорее был дерзкий «Феррари». Увидев столь прекрасно отреставрированную маленькую карету, я представила, как она подъезжает к мастерской Страдивари, лакей величественно разворачивает ступеньки с мягкими кожаными чехлами, и дама из семьи Кароцца аккуратно ступает по грязи, чтобы забрать заказанный инструмент.

А потом я представила, как через несколько минут она с ворчанием возвращается в белый кожаный салон, чтобы сообщить своему спутнику, что лак не высох и на скрипке нельзя играть еще месяц. Карета уезжает, на запятках неодобрительно покачиваются фонари в форме тыквы. Но кучер, услышав слова хозяйки, вполне мог улыбнуться в знак сочувствия мастеру, потому что, в отличие от хозяев, он много знал о проблемах с лаком. Возможно, ему даже было что сказать о секретных рецептах лаков: в XVIII веке это было серьезным предметом для обсуждения.

Любой кучер постоянно старался добиться того, чтобы его карета блестела в любое время года – ведь солнце летом и лед зимой серьезно повреждали смолу. Иногда кареты опасно сворачивали с одной стороны дороги на другую, и дело не в том, что кучеру вдруг захотелось пощекотать нервы, – они просто старались держаться в тени, чтобы солнце не попортило лак. Англичане считали такую манеру вождения неправильной, и «в Англии многие прекрасно отлакированные кареты полностью теряют вид вскоре после того, как их начинают использовать; причиной этого является лень и неряшливость кучеров»[138], – писал один француз, ужасаясь кошмарному виду английских карет.

В начале XVIII века возник невероятный ажиотаж, когда парижанин месье Мартен изобрел долговечный лак цвета янтаря. Было известно, что одним из его ингредиентов был копал, дорогая смола из Америки, которую вполне мог использовать и Страдивари (хотя, конечно, Мартиненго мог познакомиться с ней только уже будучи глубоким стариком). Однако остальная часть рецепта держалась в строжайшем секрете. Богатые люди покрывали этим лаком свои экипажи, а английское Общество искусств и наук пообещало выплатить премию любому англичанину, который сумеет сделать такой же. На самом деле они были практически уверены, что им не придется выплачивать обещанные тридцать фунтов, устанавливая невероятно жесткие критерии. Достойный премии лак должен был быть «твердым, прозрачным, светлого цвета, способным к тончайшей полировке и не подверженным растрескиванию». В качестве теста он будет «подвергаться воздействию жаркого солнца, мороза или сырости в течение шести месяцев». Узнав об этом, месье Мартен рассмеялся и заметил, что, если кто-то когда-нибудь сумеет пройти это испытание, «тогда я выкину свой лак».

Перед залом в ратуше Кремоны, где были выставлены скрипки, сидел вооруженный охранник, скучая и щелкая пальцами. Похоже, ему давно надоело сидеть в окружении картин XVIII века с большими толстыми херувимами (с появлением в Европе шоколада и белого сахара они стали значительно пухлее). После того как я заплатила за вход, охранник и его коллега устало поднялись и вошли в зал вместе со мной. Это была соседняя с холлом комната, большая, со множеством канделябров и коринфских колонн. Было выставлено шесть инструментов, каждый в отдельной витрине, так что я могла разглядывать их со всех сторон, каждую деталь. Чтобы они оставались скрипками, а не вернулись к своему естественному состоянию набора из кусков дерева, на них нужно ежедневно играть, ведь инструмент, на котором не играют, быстро теряет способность правильно вибрировать: после серьезной реставрации требуется месяц или больше, чтобы инструмент вернулся к стандарту, необходимому для концертного исполнения; подобно практикующему музыканту, скрипка должна регулярно быть в работе.

Оранжевый – это предупреждающий цвет, опасные детали машин специально окрашиваются именно в него. Считается, что он сильнее прочих притягивает взгляд, поэтому люди, увидев ярко окрашенный предупреждающий знак, обязательно отпрыгнут в сторону. А в ратуше Кремоны оранжевая скрипка сразу бросается в глаза и как бы кричит: «Первым делом посмотри на меня!» Желтые и коричневые скрипки ведут себя значительно скромнее. Почти все знаменитые скрипки получили собственные имена – это помогает создать и поддерживать ощущение их уникальности. В основном скрипки именуют в честь своих самых известных владельцев, но одна, Il Cremonese, названа в честь своей родины. Она была сделана в 1715 году, когда Страдивари был уже семьдесят один год и он находился на пике своего гения. В кремону скрипка возвратилась в 1961 году, после долгих скитаний.

Неделей раньше я бы удивилась при мысли, что деревянные инструменты способны завораживать не только звучанием, но и своим видом. Но сейчас я была хорошо обучена Питером Биром и понимала, что это необыкновенный инструмент. «Посмотри на заднюю панель, – советовал он, – а затем поверни голову, представь, что скрипка движется под лучами света». Когда я подошла к скрипке, у меня перехватило дыхание. Задняя часть инструмента была сделана из цельного куска клена, узорчатого, как тигриная шкура, скрипка была так полна жизненной силой, что казалось, будто она собирается спрыгнуть с постамента и начать танцевать танго. Я подумала: сколько же людей побывало здесь, они стояли, делали записи и гадали, что же сделал великий мастер, чтобы дерево дышало и изгибалось именно таким образом.

Когда я двигала головой вверх и вниз, узоры менялись, двигались: волнистые прожилки древесины улавливали свет, а затем преломляли его под завораживающе разнообразными углами. Неудивительно, что все хотели повторить «тигровую шкуру». Это был самый красивый абстрактный рисунок в коричневых и оранжевых тонах на древесине, который я когда-либо видела. К тому же эта скрипка не имела себе равных и как музыкальный инструмент. В тот момент я впервые поняла, что именно ищу – и что пытается воспроизвести множество людей. На этой невероятной скрипке словно плясали языки пламени, главным образом на тыльной, а не на наружной стороне. Затем я перешла к другим инструментам, думая о том, что мне следовало осмотреть их первыми, поскольку пляшущее на них пламя было более холодным, и увидела, что два охранника подошли к Il Cremonese и тоже начали осматривать ее, сравнивать с другими, двигая головами вверх и вниз. В тот день этот изящный инструмент стал для нас живым.

Отношения между цветом и музыкой странным образом тесно сплетены: иногда люди используют одни и те же термины – «цвет», «тон», «оттенок» и «гармония» – при описании обоих понятий. В книге «О дивный новый мир» Олдос Хаксли рисовал будущее, в котором люди будут ходить на концерты, чтобы ощутить «запах и цвет» инструментов, где каждая нота связана с соблазнительными запахами сандалового дерева и другими ароматами, а при звучании музыки на потолке возникают удивительные картины. Правда, Хаксли не столько смотрел в будущее, сколько насмехался над настоящим. В 1919 году датский певец Томас Уилфред продемонстрировал придуманный им прибор «Клавилюкс» (сочетание слов «клавир» и «свет»), который создавал вокруг себя восхитительные нечеткие цветные блики с помощью вращающихся зеркал. Он мечтал о том, чтобы такой клавилюкс стоял в каждом доме. А в 1910 году русский композитор Александр Скрябин написал для «Цветного органа» целое сочинение – «Прометей». Его технология была еще более примитивной, чем у Уилфреда: сочинение Скрябина в основном писалось для музыкального инструмента, соединенного с доской, в которую было вкручено несколько цветных лампочек, но сравнивать было не с чем, поэтому даже в таком виде цветомузыка восхищала композитора, ведь это дало ему возможность показать связь между цветом и музыкой, очевидной для него, но непонятной большинству людей.

Скрябин был синестетиком – его мозг устанавливал зависимости между понятиями, которые, по мнению большинства людей, вообще не взаимосвязаны. Существуют различные формы синестезии (для одних боль может быть окрашена в разные цвета, для других – буквы алфавита), но Скрябин «видел» музыку и «слышал» цвета. Подобным даром обладал и финский композитор Ян Сибелиус. «В какой цвет вам покрасить печку, господин Сибелиус?» – спросили его однажды. «Фа мажор», – ответил он. В итоге печь была окрашена в зеленый цвет[139].

Кстати, для Скрябина фа мажор был окрашен в темно-красный цвет, а зеленая печка звучала как нота «ля». И это, вероятно, лишь часть проблемы, стоящей перед проектировщиками синестетических музыкальных инструментов: невозможно точно определить, какую ноту с каким именно цветом следует сочетать. Например, если бы я была Скрябиным, то вид Il Cremonese сочетался бы для меня с нотой соль; если бы я была Исааком Ньютоном, этот же цвет ассоциировался бы с нотой ре, а если бы я была Джорджем Филдом, то оранжевый цвет скрипки породил бы в моем сознании ноту фа[140]. Если действительно существует прямая связь между музыкой и цветом, то следует признать, что настройки каждого счастливчика, способного одновременно видеть и слышать цвет, несколько разнятся.

В музее я видела скрипку Страдивари, но я не нашла там ничего о самом Страдивари, потому что, как ни странно, в каком-то смысле его там и не было. Одна из странностей Кремоны заключается в том, что она не очень-то жалует своего самого знаменитого сына. Но это не означает, что она не любит скрипки. Скрипки повсюду: в кондитерских продают пирожные в форме скрипок, вы найдете там множество конфет в виде скрипок, заглядывая практически в каждое окно, можно увидеть ремесленников, мужчин и женщин: прищурившись, они внимательно разглядывают маленькие кусочки древесины. Но, похоже, Страдивари был нелюбимым ребенком Кремоны.

Лишь с третьего раза мне удалось найти могилу Страдивари. Потребовалось три визита, чтобы найти надгробие на пьяцца Рома. Первые два раза никто не мог сказать мне, где оно находится, и лишь в третий раз, когда я попросила женщину, выгуливающую ирландского сеттера, помочь мне в поисках, она привела меня к месту на противоположной стороне площади, помеченному на туристической карте крестиком. «Но тело Страдивари было сброшено в общую могилу. Это просто мемориал», – сообщила она мне.

Когда я стояла перед плоским камнем, залитым мутной водой, осторожно водя пальцем по буквам «СТРА…», ко мне подошел какой-то человек и хрипло произнес: «Это всего лишь копия, оригинал находился в городской библиотеке. А мастерская Страдивари находилась вот на этом месте», – сказал он, указывая на закусочную «Макдоналдс» в уродливом новом офисном здании. Он презрительно посмотрел на постамент из красного мрамора, на котором стоял камень. «Грязно. Магистрат совсем не ухаживает за памятником». Я положила несколько алых гераней, сорванных в городском саду, рядом с лужицей, под которой скрывались буквы «Страдивари», и оставила их сохнуть на утреннем солнце.

При виде первого дома Страдивари на Корсо Гарибальди я почувствовала еще более сильное разочарование. На стене обветшалого городского дома висела небольшая табличка, сообщавшая, что «лютайо Антонио Страдивари жил здесь с 1667 по 1680 год со своей первой женой Франческой Феррабоши». Там не было сказано, что в этом доме родилось шестеро их детей, что когда-то здесь кипела жизнь. Сейчас это было трудно себе представить, равно как понять, что следует признать худшим признаком разложения: голубей, вылетающих из-под порванной сетки на чердаке, или китчевые немецкие деревянные игрушки, продаваемые в расположенном на первом этаже магазине. Какая ирония судьбы: блестящие сосновые котята свернулись уродливыми сердечками в доме человека, чья работа когда-то требовала самого глубокого понимания особенностей древесины и лака.

Всего через пять дверей я увидела вывеску мастерской скрипичного мастера, чье имя было мне знакомо: мог ли Риккардо Бергонци быть потомком того Карло Бергонци, который сделал несколько великолепных скрипок уже после смерти Страдивари? Я вошла. Бергонци был на месте и любезно согласился показать мне свою мастерскую. Если в скрипке действительно есть что-то, что отражает ее создателя, то инструменты, создаваемые Бергонци, должны быть полны смеха и жизнелюбия. В свободное время он играл джаз на саксофоне, и его мастерская со всей очевидностью отражала его художественные воззрения. И дело не только в картинах, ярких, как сама джазовая музыка, – демонстрационный зал на втором этаже поражал своей беззаботной креативностью: оранжевые инструменты эффектно контрастировали с ярко-бирюзовыми стенами. Мартиненго наверняка узнал бы многое из того, что лежало на полках его мастерской: марену и скипидар, сафлор и драконью кровь, куркуму и прополис. Местный прополис, по словам Бергонци, был «желтым, как золото, и гибким, как ива». Там также были гуммигут и шафран, о которых я буду более подробно рассказывать в главе, посвященной желтому цвету. Я увидела много мастики, которую Бергонци даже дал мне попробовать (это было ужасно), и бензоин, который, по его словам, был «гибким и блестящим; лучше, чем мастика». После моего воображаемого путешествия с Мартиненго они показались мне старыми друзьями.

Рикардо отмахнулся от обсуждения предположений о лаке Страдивари. «Возможно, – сказал он, – рецепт был утерян просто потому, что его не было. Моя теория такова: он никогда не делал свой лак, а просто покупал его в лавке». По мнению Бергонци, «хитрость» Страдивари заключалась в обеспечении заданных свойств лака. «Возможно, Страдивари шел к профессиональному изготовителю лака и говорил, что последний купленный им лак был хорош, но сейчас лето, и нужно что-нибудь помягче, – предположил он. – Возможно, „секрет” Страдивари состоял в том, что он подбирал лак под конкретную скрипку, а не придерживался определенной формулы».

Рикардо действительно был потомком Карло Бергонци, но он не знал этого, когда в одиннадцать лет вошел в скрипичный магазин, чтобы купить инструмент, «и влюбился в его запахи, дерево и атмосферу». Казалось, его гены проснулись и заявили: «Мое место здесь». Три года спустя он поступил в скрипичную школу, основанную Муссолини. В течение многих лет там царила тишина, но в 1970-е годы начался бум: «Здесь стало полно калифорнийцев и австралийцев: мужчин с длинными бородами и размашистыми жестами». Он припомнил всевозможные истории, связанные с галлюциногенами: «Мы делали зеленые скрипки, синие, любые, какие только можно вообразить…» Вдруг он замолчал, внезапно посерьезнев. «Но я убежден, что, когда вы создаете инструмент, вы должны уважать тот факт, что вы – часть истории. С этим нельзя играть».

Выйдя из мастерской Бергонци, я спустилась к собору и обнаружила там две вещи. Во-первых, на часовне Наисвятейшего причастия я увидела резьбу на колоннах в виде трех скрипок и нескольких лютен. Это та часть церкви, где хранятся святые дары, где физическое становится возвышенным, а возвышенное становится физическим, поэтому для Кремоны важно, чтобы это было место, прославляющее музыку. А во-вторых, я заметила какую-то любопытную деревянную конструкцию на хорах, изгибающуюся вокруг задней части алтаря. Получив одобрительный кивок служки, я проскользнула под веревку и обнаружила, что позади стоек хора можно увидеть разнообразные картины, созданные из тщательно подобранных контрастных кусочков клена, ели, вишни и чего-то, напоминающего грецкий орех, покрытых сверху лаком, – настоящий гимн умению кремонцев создавать чудеса из дерева.

Там было несколько библейских сцен – изображения страданий Христа, образ снисходительной Девы Марии, хотя в основном тематика картин была сугубо светской: люди, пасущие скот или возвращающиеся домой в средневековые деревни. Самым интересным для меня было изображение одинокой лютни на мифической равнине, ожидающей, когда начнут перебирать ее струны. Скрипок не было: возможно, в момент создания этих картин их еще не изобрели. Мне стало интересно: не были ли эти картины созданы неизвестным мастером-лютнистом, решившим передохнуть от своей обычной работы. А может быть даже, что это дело рук Мартиненго, хотя это, пожалуй, слишком смелое предположение.

Я смотрела на картины из покрытой лаком древесины и вспоминала пылкие строки счета Страдивари в «один филиппо», его удивительную скрипку, похожую на тигра, и странную настойчивость Рикардо Бергонци, утверждавшего, что он – и все они – часть общей истории. А снова взглянув на одинокую лютню на церковной картине, я вспомнила еврейскую легенду о Големе, которого можно создать из грязи, призвав его к жизни особыми звуками. Голем живет и дышит, но всегда сохраняет глубоко внутри себя дух того, кто его создал.

Больше всего мне запомнилось необыкновенное музыкальное выступление в крошечном хосписе в Таиланде, во время гастролей скрипача Максима Венгерова, культурного посла Юнисеф. Он достал скрипку Страдивари («ex Kiesewetter», сделанную в 1723 году) и начал играть перед пятнадцатью зрителями – включая посетителей – с той же энергией и сосредоточенностью, какие я видела у него во время выступления в переполненном Сиднейском оперном театре несколькими месяцами ранее. Он исполнял фугу Баха – и казалось, что музыка живет собственной жизнью. Он плавно перемещался вокруг кровати, на которой лежал молодой солдат: ВИЧ у него обнаружили после того, как сержант избил его так сильно, что у него выпала кишка. На мгновение он остановился около маленького мальчика, который скоро станет сиротой: его отец, представитель горного племени, был также болен. Он мягко кружил вокруг женщины средних лет с фиолетовыми пятнами на руках и вокруг старика, такого слабого, что он даже не мог поднять голову. В его музыке чувствовалась не только тихая драма настоящего момента, но и его собственные воспоминания о том, как он рос в Сибири в настолько маленькой квартирке, что семье пришлось сломать кухонную стену, чтобы разместить рояль; о детях из сиротского приюта, где работала его мать, приходивших послушать музыку; о том, как бабушка и дедушка учили его смирению, когда он, тогда маленький мальчик, хотел похвастаться своим талантом. Удивительный момент истины, возникающий, когда гениальный артист вкладывает душу в свое исполнение.

Никто никогда не узнает, почему Мартиненго оказался в Кремоне, но история, которую я рассказала, чтобы вернуть к жизни некоторые тайны оранжевой краски и лаков, взята из жизни – то же самое, как нам известно, происходило с тысячами евреев, когда они пытались найти свое место в изменившемся мире. И куда бы ни направился наш мастер-лютнист из Испании, везде он мог видеть происходившие ужасные и удивительные события, которые откладывались в памяти ремесленника-беженца, странствующего по Европе. Европа просыпалась; и, может быть, обучая братьев Амати вырезать узоры по образцам, собирать каркас лютни и варить скипидар с драконьей кровью, наш мастер постепенно замечал, что они уже готовы воспринять настоящий секрет – секрет познания самого себя и своих материалов настолько глубоко, что становится возможным вложить собственный жизненный опыт в самое тело инструмента, как настоящий музыкант вкладывает свой жизненный опыт в игру на нем, что и происходило в хосписе. И только тогда оба творца – создатель и музыкант – обретают способность заставить скрипку петь, рыдать и танцевать.

6

Желтый

Есть художники, которые превращают солнце в желтое пятно, но есть и другие, которые благодаря своему мастерству и уму превращают желтое пятно в солнце.

Пабло Пикассо

Что это такое – фиолетовый в земле, красный на рынке и желтый на столе?

Иранская загадка

На полке над моим столом стоит коробка с пятью предметами – довольно странная коллекция, и, если бы кто-нибудь случайно наткнулся на них, я уверена, что он не счел бы их особенно ценными. Но каждый прошел долгий путь, и у каждого из них есть своя история.

Первый предмет я люблю больше всего: это пучок листьев манго, заплесневевших за два месяца пребывания во влажном климате Гонконга. Второй – это маленький цилиндрик из чего-то, похожего на грязный пластик темного цвета; но, когда я капаю на него совсем немного воды, появляется невероятно яркая флуоресцирующая желтая капля. Когда-то мне казалось, что это маленькое чудо, и я показывала этот трюк всем, порой даже используя слюну, если воды не было под рукой. Но теперь, узнав больше об этом веществе, я стала намного осторожнее. Еще там лежит маленькая картонная коробочка размером со спичечный коробок: снаружи она покрыта китайскими письменами, а внутри хранятся маленькие желтые пластинки. Но я редко вынимаю их: с ними тоже приходится быть осторожной. И наконец, два маленьких стеклянных флакончика с самой дорогой в мире пряностью. Содержимое одного из них краснее другого, и причина этого – тоже часть моей истории.

Учитывая название этой главы, неудивительно, что все мои маленькие сувениры можно использовать для изготовления желтых красителей. Но больше всего меня удивил тот факт, что при контакте с этими предметами, окрашенными в столь яркий, счастливый цвет, приходилось соблюдать осторожность. Ни один цвет не имеет четкой однозначной символики, но полярность символики желтого цвета выражена наиболее сильно. Это и цвет пульсирующей жизни – кукурузы, золота, ангельских нимбов, – и в то же время это цвет желчи, серы и, как следствие, цвет дьявола. В животном мире желтый цвет – особенно в сочетании с черным – является предупреждающим. Он как бы приказывает: «Не приближайтесь, или вас ужалят, отравят, в любом случае вы можете серьезно пострадать». В Азии желтый цвет – это цвет власти: китайцы были единственными, кому разрешалось щеголять в одеждах желтого, солнечного цвета. Но это также цвет убывающей силы. Желтоватый цвет лица возникает вследствие болезни, желтизна осенних листьев не только символизирует их увядание и гибель, но и прямо указывает на нее, поскольку такое изменение цвета показывает, что листья больше не могут поглощать тот же объем солнечной энергии, который они впитывали, будучи зелеными и полными хлорофилла. Цвет говорит, что у них больше нет того, что необходимо для их полноценного питания.

Индийская желтая краска

В музее принца Уэльского в Мумбае выставлена акварель XVIII века, на которой изображена сидящая под деревом влюбленная пара. Один из них – Кришна, веселое и беззаботное воплощение Вишну. Ткань желтого дхоти красиво контрастирует с его синей кожей. Он играет на флейте для своей подруги Радхи, которая восхищенно смотрит на него. Они сидят под манговым деревом, которое в индуистской мифологии является символом любви. Но вот чего нет на этой картине, хотя можно увидеть на других акварелях, – на другой стороне сада пасутся коровы, поедающие траву и листья, за которыми присматривают хорошенькие девушки. Позже Кришна будет преследовать их, что разрушит его отношения с Радхой. Но это в будущем, а пока все прекрасно. Миниатюры иллюстрируют популярную индуистскую историю об игривости богов, о трагедии и непонимании и, конечно, о чудесном опьянении романтикой любви, но коровы, деревья и желтые дхоти являются иллюстрацией к истории одной конкретной краски, которой, вполне возможно, была окрашена одежда Кришны.

В течение многих лет как в Англии, так и в некоторых областях Индии никто не знал секрета ингредиентов индийской желтой краски. На протяжении всего XIX века в доки Лондона из Калькутты время от времени прибывали небольшие посылки, плотно обмотанные бечевкой и запечатанные большим количеством сургуча. Адресатами этих посылок были такие красковары, как Джордж Филд и господа Винзор и Ньютон. Те, кому доводилось понюхать вонючее содержимое, должно быть, задавались вопросом: откуда это взялось и из чего сделано, но даже если компании активно интересовались, что именно они покупают, то ответы на их запросы давно утеряны. Кое-кто предполагал, что это змеиная моча, другие считали, что это может быть что-то, что было извлечено из внутренностей животных (например, желчь быка, которая использовалась для получения желтой краски в предыдущем столетии), а в 1855 году немецкий ученый Шмидт авторитетно заявил, что краска была выделена из верблюдов, которые ели плоды манго. Джорджу Филду это объяснение не очень нравилось, причем не из-за странного запаха, поскольку он быстро выветривался, а потому, что и его теория приблизительно совпадала с теорией профессора Шмидта и состояла в том, что «порошкообразные, мягкие, легкие, губчатые» комки со зловонным запахом были получены из мочи верблюдов[141].

И вот однажды, в 1883 году, в Общество искусств в Лондоне пришло письмо от некоего Т. Н. Мухарьи из Калькутты. Этот джентльмен исследовал индийскую желтую краску по просьбе эксцентричного, но очень толкового директора Ботанического сада Кью, сэра Джозефа Хукера, и утверждал, что теперь ему точно известно, из чего она сделана. Господин Мухарья рассказал, что недавно он посетил единственное место в Индии, откуда поступает эта краска, – город Монгхир в штате Бихар – и видел, как ее изготавливают. Полученная от него информация, возможно, оказалась несколько шокирующей: он сообщил, что индийскую желтую краску, также известную как пиури, делают из мочи коров, которых кормили листьями манго. Он заверял читателей, что действительно видел, как коровы ели листья манго и мочились в ведра. Еще он добавил, что эти коровы выглядят нездоровыми и, по слухам, умирают раньше срока.

Но вот еще одна загадка индийской желтой краски. По некоторым сведениям, это письмо, или по крайней мере описанное в нем производство, стали причиной протестов, приведших к тому, что в Бенгалии между 1890 и 1908 годами приняли законы, запрещающие использование индийской желтой краски вследствие жестокого обращения с животными. Но я так и не смогла найти никаких записей об этих законах ни в Индийской библиотеке в Лондоне, ни в Национальной библиотеке в Калькутте. Ни в одном из этих превосходных архивов не было газетных статей или писем о столь интригующем кусочке истории индийского искусства. Четыре исследователя из Национальной галереи, работавшие над созданием великолепной подборки, посвященной пигментам, использовавшимся художниками, о которых я буду рассказывать в этом разделе, также не смогли ничего найти[142]. Похоже, единственным имеющимся документом XIX века на английском языке было письмо господина Мухарьи, направленное им в журнал Общества искусств. Казалось странным, что больше никто ничего не написал, хотя бы в газету, о коровах Монгхира, питавшихся листьями манго. Итак, держа в руках копию письма Мухарьи, я решила отправиться в Индию и пойти по следам индийской желтой краски.

Бихар – это большая, в основном равнинная территория между Гималаями и Калькуттой. Это также самый бедный штат Индии. Я прилетела в столицу штата Патну – город, на пребывание в котором, согласно описанию в одном из путеводителей, вы не захотели бы потратить много времени. В первую ночь в Бихаре мне трижды звонили ночные клерки однозвездочного отеля, где я остановилась. «Сейчас середина ночи», – стонала я. «Да, мадам, но сегодня субботний вечер, и в Патне проходит дискотека». Мое имя было первым иностранным именем в их книге посетителей за месяц и первым женским именем с момента начала записей в этой книге.

Монгхир находится в ста пятидесяти километрах от Патны, в четырех часах езды на поезде по плоской сельской местности, сплошь покрытой зеленью ухоженных полей. Земля, по которой я проезжала, была важна для истории искусства не только потому, что являлась родиной желтой краски, так захватившей мое воображение, но и потому, что, согласно тибетской традиции, это мифологическая родина живописи как таковой.

Как гласит легенда, в VI веке до н. э. там правили два короля. Каждый год они обменивались подарками, стараясь превзойти друг друга выдумкой и ценой, как это часто пытаются делать богатые люди. Однажды один из них решил подарить своему сопернику картину с изображением Будды, который в то время был еще жив и жил в Бихаре. Никто еще не создавал картин, но правителя это ничуть не смущало, и он поручил эту работу человеку, который, как ему казалось, был способен справиться с подобной задачей. Но когда этот человек добрался до места, где медитировал Будда, то был настолько ошеломлен просветленным сиянием Будды, что не мог смотреть на него. Но Будда предложил ему: «Мы спустимся к берегу прозрачного пруда, и ты увидишь меня в отражении на воде». Они нашли подходящий прозрачный пруд, и этот первый художник с удовольствием нарисовал отражение.

Когда король получил подарок и посмотрел на портрет, у него возникло интуитивное понимание реальности[143]. Если говорить в терминах буддийского учения, то он понял, что мир, который мы видим глазами, – лишь отражение реальности, которую мы не в состоянии полностью постичь. Но эта история также демонстрирует силу живописи, повествуя о том, что отражение истинного само может стать истинным и что лучшие образцы искусства позволяют зрителям достичь просветления и понять реальный мир.

Поезд медленно полз среди полей, и мне показалось, что сама эта земля решила подтвердить легенду, что именно здесь зародилась живопись: все было покрыто краской. В Бихаре индийские фермеры праздновали благополучно закончившийся сбор урожая, раскрашивая своих животных. Я увидела огромную телегу, двигавшуюся в сторону железной дороги. Ее тянули два белых вола, вымазанных розовым так, словно ребенок повозил по ним пальцем. Эти краски были синтетическими, но, наверное, подобные сцены происходили во время каждого сбора урожая в течение сотен лет. Возможно, нечто подобное видел Будда на своем пути к просветлению, и уж почти наверняка это должны были увидеть правители империи Великих Моголов, когда в XVIII веке пытались завоевать этот преимущественно индуистский субконтинент. И я уверена, что британские колонизаторы в XVIII–XIX веках каждый сентябрь тоже видели разрисованных для праздника урожая животных.

Я не знала, чего ожидать от Монгхира, ведь у меня была только устаревшая информация. В 1845 году некий капитан Шервилл описал Монгхир как город с «предположительным населением в сорок тыся душ»[144]. Он писал: «Это добротно застроенное, процветающее место, в городе примерно три сотни кирпичных домов и множество рынков, на которых идет оживленная торговля медными изделиями, низкосортными столовыми приборами, ружьями, винтовками, пистолетами и прочими изделиями из железа, очень сомнительными и опасными, если говорить о качестве огнестрельного оружия».

Я с удивлением отметила, что, хотя сам Монгхир был достаточно уютным и располагающим городом, в остальной части этого округа наблюдалось много примеров физических уродств, число которых этот британский офицер находил угрожающим. Он с ужасом, который сквозил даже в его официальном докладе начальству, писал о соседнем городе – Шайкпуре: он «примечателен большим количеством людей, у которых был только один глаз и деформированные носы – последствия сифилиса. Этот город состоит из одной длинной узкой улицы с отвратительно грязными, полуразвалившимися домами, население грязное, торговля еле теплится – зерно и сахар вывозятся к Гангу, а к востоку от города находится опиумный склад».

Статистические данные в отчете Шервилла сопровождаются картой, на которой Монгхир и мерзкий Шайкпур окрашены в розовый цвет, но область Булла по другую сторону священной реки Ганг – в желтый, который до сих пор еще сияет. Мне нравится думать, что она была окрашена индийской желтой акварелью, хотя, когда я понюхала карту, улучив момент, когда другие посетители библиотеки не видели, что я делаю, то не обнаружила даже слабого запаха аммиака, не выветрившегося за сто пятьдесят лет. Независимо от того, наносилась ли индийская желтая краска на эту карту или нет, известно, что эту краску почти наверняка можно было найти у многих геодезистов и картографов, посетивших колонии в последующие годы. Отчет капитана Шервилла обо всех отраслях промышленности этого района был чрезвычайно подробен, он даже описал таинственный и непонятный минерал, найденный на небольшом холме к западу от станции Гья, «используемый для окрашивания одежды в оранжевый цвет, а также для покрытия щебнем дорог на станции. Этот минерал бывает оранжевого, фиолетового, светло-красного или желтого цвета». Поэтому удивительно, что он даже не упомянул о пиури.

Монгхир – это место, не упоминаемое ни в одном из известных мне путеводителей, поэтому у меня не было никакой информации относительно того, где я могла бы остановиться. Я сказала таксисту, что хочу поехать в отель, но он отвез меня в ашрам, убеждая меня, что именно таково было мое желание. Послушники, одетые в оранжевые, желтые и белые одеяния, спокойно прогуливались по пустым улицам – разительный контраст с шумным хаосом расположенных всего в нескольких километрах отсюда городских районов. Я чувствовала, что это место мне не подходит. Я читала в брошюре, что белые одежды носят неопытные новички, соискатели носили желтые, а учителя – «геру». «Можно задать смешной вопрос?» – спросила я худощавого молодого человека с белыми полосками на лбу, дежурившего в конторе. «Вы можете задать забавный вопрос, я дам ясный ответ», – сказал он. «Что такое „геру”?» – «Оранжевая одежда, – сказал он, указывая на свою одежду, которая позволяла ему причислить себя к высшей категории бихарских йогов. – Она символизирует внутреннее сияние». – «А что символизирует желтый цвет?» – «Желтый – это свет в природе. Он призывает и искушает душу так же, как черный защищает душу». Я кивнула и поблагодарила его, но он решил сказать мне еще кое-что. «Видишь ли, дело в том, что желтый цвет следует очистить». Дружелюбный менеджер бихарского банка, только что закончивший обучение, подвез меня и мои вещи в город на своем скутере. «Тебе нужно сходить к старейшему художнику Монгхира, – сказал он, когда я, перекрывая шум мотора, объяснила цель своего приезда. – Если хоть кому-то известно об этой краске, то Чаку Пандит на Мангал-базаре должен знать». Поэтому на следующий день я пересекла железнодорожные пути и отправилась на Мангал-базар. Монгхир – простой город, он очень напоминал мне ту Индию, которую я впервые увидела восемнадцать лет назад.

Все старенькое и захудалое, дома, которые когда-то, вероятно, были дворцами, теперь спрятаны за запертыми на висячие замки воротами, разрушаются виноградными лозами и плесенью. Оружейные магазины исчезли, зато появилось множество скобяных лавок, торгующих «ножами и вилками низкого качества», о которых капитан Шервилл писал еще полтора века назад. Проблема сифилиса, очевидно, тоже никуда не делась: на каждом углу были написаны от руки предложения о проверке на венерические заболевания, а также реклама операций по излечению геморроя, проводимых «без анестезии».

Казалось, что повсюду люди, увидев меня, очень удивляются: они явно не привыкли к гостям. «Мангал-базар?» – спросила я, и все последовали за мной. «Идите вдоль улицы, а затем поверните налево», – сказал старик, показав рукой направо. «Вы имеете в виду направо?» – спросила я. «Да, – сказал он, – налево». В конце концов выяснилось, что ни тот, ни другой поворот не был правильным, но все же мне удалось найти Чаку Пандита, человека с почти слепыми голубыми глазами, жившего в голубом доме с круглыми колоннами. Его сын организовал что-то вроде спонтанной конференции, причем только мы трое сидели на деревянных стульях. Один человек пошел за холодным напитком, другого позвали, чтобы он сел на пол и обмахивал меня опахалом, когда увидели, что пот стекает по моему носу и капает на мои заметки. «Есть много видов пиури, – осторожно сказал друг художника. – Какой из них вас интересует?» Я снова почувствовала оптимизм – я явно была на пути к важному открытию. В конце концов, господин Мухарья утверждал, что существует два вида пиури – минеральный, «импортированный из Лондона», и животный, ради которого я и приехала. «Любой», – беззаботно ответила я, и мальчика отослали с подробными инструкциями на хинди. Я попыталась объяснить, что это желтый цвет Кришны, тот, которым его одежда всегда окрашивается на акварелях, или по крайней мере тот, которым окрашены его одеяния, кода они не оранжевые. Мне с грустью объяснили, что Кришна был голубым, и напрасно было возражать, что я это знаю.

Чаку Пандит принес очень темную картину с изображением оленя, похожего на «Монарха Глена». От сырости холст вздулся и стал неровным. Другие его картины были довольно безвкусными идеализированными пейзажами. Мальчик вернулся с коробкой масляных красок, изготовленных в Бомбее. «Я никогда раньше не слышал о вашей индийской желтой краске. Но зачем использовать коровью мочу, когда у нас есть эти хорошие краски?» – рассуждал Чаку Пандит. Мне пришлось признать его правоту и, поблагодарив его за потраченное время, его сына – за колу, а человека, сидевшего на полу с опахалом, – за прохладу, я вышла на улицу и подозвала велорикшу. На сиденье был написан рекламный слоган: «Удовольствие для влюбленных». «Мирзапур, пожалуйста», – сказала я. И мы отправились за город.

Я думала о господине Мухарья, который шел по той же дороге сто двадцать лет назад. «Что он искал?» – прикидывала я. Может быть, он просто хотел найти краску, сделанную пастухами, или у него был другой интерес? Мой предшественник, вероятно, знал, что пиури был изобретен персами в конце XVI века и в основном использовался для написания миниатюр, сначала художниками моголов, а затем индусами и джайнскими художниками. Было странно, что джайны – вегетарианцы и категорические противники причинения страданий животным – писали картины этой краской, имевшей явно жестокое происхождение. «Мирзапур!» – объявил мой водитель и остановился. Мне показалось, что мы даже не двигались: это был такой же участок дороги, как и все остальные. На мгновение я обрадовалась, увидев похожее на быка существо, писающее на соседнем лугу, но потом поняла, что это буйвол.

Рядом располагался маленький чайный киоск, поэтому я решила сделать то, что обычно делаю, когда надеюсь на приключение. Сесть, выпить – в данном случае чаю – и ожидать, когда приключение само меня найдет. Я подошла к киоску, и какой-то мужчина освободил мне место на краю колодца. Я надеялась, что вода для чая взята откуда-то еще, так как на поверхности воды в этом колодце плавала шапка пены. Обычно в такой ситуации кто-то спрашивает по-английски: «Что вы тут делаете?», что и приводит к цели моих поисков, но на этот раз не произошло ничего подобного. Никто не говорил по-английски. Я злилась, потому что молодой человек, которого накануне вечером я наняла в качестве переводчика, утром так и не явился.

Владелец ларька явно был популярен у местного населения. Он вскакивал, чтобы поставить молоко, а затем снова садился на корточки на своем деревянном насесте, продолжая разговор или протягивая печенье молчаливому ребенку. Я допивала вторую чашку, когда заметила его босые ноги и с удивлением поняла, что у этого атлетически сложенного мужчины был самый тяжелый случай слоновости, который я когда-либо видела у кого-то, кто не был нищим. Я спросила его, знает ли он что-либо о пиури, но он только мило рассмеялся и спросил, знаю ли я хинди. Я допила чай и, гадая, что, черт возьми, я буду делать без переводчика, расспрашивая о поистине глупой и неправдоподобной истории о коровьей моче, встала, пересекла главную дорогу и пошла по тропинке. И тут-то события и начали развиваться.

Навстречу мне шли два мальчика, наверное, они возвращались из школы. «Что ты делаешь?» – спросили они. «Ищу гвалу», – ответила я, употребив слово «молочник», которое узнала из письма господина Мухарьи. Он писал, что единственными людьми, возможно, во всем мире и, конечно, в Индии, которые делали пиури в его время, были члены одной секты гвал в Мирзапуре. «Мой отец – гвала», – радостно сообщил один из мальчиков и указал на свой дом, в который упиралась тропинка. В сарае стояли три коровы, еще одна опустила голову к корыту. Они выглядели сытыми, отец мальчика показался мне достаточно дружелюбным. Я начала рисовать в блокноте. «Буйвол?» – спросили они, когда я нарисовала нечто, что, по моему убеждению, было типичной коровой. «Нет, корова», – твердо сказала я и изобразила нечто, что, как я надеялась, должно было выглядеть как вымя, но слишком поздно поняла, что рисунок получился довольно двусмысленным и мог напоминать иной половой признак. К этому времени вся семья уже была в сборе, и каждый стремился внести свой вклад в критическое осмысление моего творения. «Хвост!» – с энтузиазмом потребовал отец, поэтому я добавила хвост, и он одобрительно кивнул, забыв о моем фиаско с выменем. Манго нарисовать было легко, потом я изобразила листья манго, а потом… Ну, в тот первый раз я не сумела как следует набраться смелости. Я вытащила маленькое ведерко, в котором могло находиться все что угодно, а затем показала на стены соседнего дома, которые как раз были окрашены в желтый цвет. Сын попытался донести до старших мою мысль, но никто из них не слышал о какой-либо связи между коровами и желтыми стенами.

«Идем, идем!» – закричали мальчишки, которым не терпелось показать меня всей деревне, так что мы двинулись по тропинке, а мальчишка энергично распевал: «Где гвала?»

Мирзапур – не особо богатый город, но его нельзя назвать и ужасающе бедным: люди жили в простых домах, к которым вели чисто подметенные дорожки, вокруг простирались ухоженные поля. Пока мы шли, к нам присоединялись люди, из соседнего дома кто-то принес мне стул, и меня попросили снова рассказать историю о пиури. Я как раз дошла до манговых листьев, толпа разрослась до сотни человек, как вдруг наступила непонятная тишина, и я увидела, что к нам приближается очень обаятельный, заразительно улыбающийся молодой человек. Он ехал на трехколесном велосипеде, переделанном в инвалидное кресло. Его колени были прикреплены к креслу маленькими металлическими щитками, он катил велосипед руками, а его двое друзей помогали ему. Вот еще один красивый молодой инвалид из Мирзапура. Он представился как Раджив Кумат, было очевидно, что люди прислушиваются к нему. Итак, мне снова пришлось излагать историю про коров и листья манго, но теперь мне было проще, потому что я знала слово на хинди, означающее лист. А затем наступил момент истины. Корова плюс лист манго плюс… Я вытащила ведро, затем изобразила, что присела на корточки, и издала звук «ш-ш-ш». «Дудх?» – спросил один из мальчиков, употребив слово, обозначающее молоко. «Э-э… нет», – сказала я и с большим энтузиазмом произнесла свое «ш-ш-ш». Недоверчивые взгляды метались между бабушками в сари и молодыми женщинами с младенцами на руках. Даже маленькие мальчишки Мирзапура не могли поверить, что улыбающаяся незнакомка может так неприлично себя вести. Затем в тишине раздался взрыв звонкого смеха. Раджив Кумат весело захохотал, и вслед за ним захохотала вся деревня.

Корова или буйвол?

«Итак, – резюмировал он, – в 1900 году (он указал на дату, которую я записала в блокноте) люди делали желтую краску из этого плюс этого плюс этого?» – он указал на фотографии. «Да», – ответила я. «Где?» – спросил он. «Здесь, в Мирзапуре». Он спросил, где еще это делали. «Только в Мирзапуре и больше нигде в Индии», – сказала я, и мы захлебнулись смехом от абсолютной нелепости всего этого. «Краска называется монгир-пиури, – добавила я, – ее перевозили из Мирзапура в Монгир, а затем из Калькутты в Англию». К этому времени у нас обоих текли слезы от смеха. Раджив обратился к толпе, но даже старики не кивнули, показывая, что не помнят ничего подобного. Если пиури когда-либо и делали в Монгире, то к XXI веку об этом уже никто ничего не помнил.

За несколько месяцев до этих событий я связалась с Брайаном Лисусом, мастером из Южной Африки, занимавшимся созданием скрипок, который в порядке эксперимента решил использовать индийскую желтую краску в качестве лака. Он посоветовался с ветеринаром, который порекомендовал давать коровам листья манго в качестве одного из двух ежедневных приемов пищи, что он и делал в течение двух недель, «после чего несколько раз стоял позади коровы, чтобы собрать „сокровище» в ведро”[145]. Затем он выполнял инструкции, полученные из Национальной галереи в Лондоне, поясняющие, как кипятить мочу в течение нескольких часов: по его словам, этот процесс заставил разбежаться всех посетителей. Однако цвет получился не такой интенсивный, и Брайан предположил, что для достаточного количества красителя в моче необходимо скармливать коровам большее количество листьев манго; однако он не хотел повредить их пищеварительную систему, поэтому отказался от этой идеи. Его рассказ о столь необычной «охоте за сокровищами» заставил меня еще раз перечитать письмо от 1883 года в той части, которую никогда не повторяли при перепечатывании в других источниках. Причина этого была, несомненно, весьма деликатной. Все получается, если вы проводите эксперимент с коровами всего две недели и можете постоять с ведром, не теряя чувства юмора, но как это делали гвалы в то время? Господин Мухарья четко описал процесс: «Коров, накормленных листьями манго, заставляют мочиться три или четыре раза в день, слегка растирая соответствующий орган рукой. Коровы настолько привыкли к этому процессу, что потеряли способность мочиться самостоятельно». Мне показалось крайне подозрительным, что процесс избавления от жидкости в организме может происходить по требованию, как доение.

Мне захотелось хотя бы взглянуть на коров. «Да, конечно, – сказал Раджив. – И тебе надо увидеть манговый сад». Манговый сад? Конечно! Я вдруг поняла, что где-то поблизости должен быть фруктовый сад. В отчете об обследовании этого района, датированном 1905–1912 годами, П. У. Мерфи сообщил о большом количестве превосходного опиума (слегка поврежденного бурей) и нескольких довольно уродливых деревьях манго. «Местное манго нехорошо, а в районе Джамуи оно вообще выродилось в маленький твердый и чрезвычайно кислый плод», – писал он. Он также пересчитал всех взрослых коров (130 799) и буйволов (45 164) в округе, но ничего не сообщил об индийской желтой краске. Он заметил, что «коровы, быки и буйволы в этом районе гораздо меньше размером и менее упитанные, чем в других регионах», но включил всех в свой отчет, ни слова не сказав о некотором количестве животных, чей пищеварительный тракт был поврежден неправильным питанием.

«Да, у нас очень красивый манговый сад», – подтвердил Раджив. Сопровождать нас в кресле ему было не под силу, и вместе с разношерстной компанией маленьких мальчиков и девочек, распевавших «Манговый сад, манговый сад», я пересекла дорогу, которая всего час назад показалась мне такой бесперспективной. Посмеиваясь над собой за то, что кажусь себе смелым исследователем, я вдруг обнаружила, что нахожусь у возможного источника индийской желтой краски Winsor & Newton. «Конец моим поискам», – подумала я отстраненно и радостно, перелезая вместе с детьми через обломок стены. И хотя снаружи было пыльно и жарко, в манговом саду Мирзапура оказалось зелено и тихо. Мы зашли достаточно далеко, но нам так и не удалось дойти до стены, отмечавшей границу сада с другой стороны. Мы с детьми маршировали и пели, и всякий раз, когда я решала сфотографировать знаменитые листья манго, они бросались к выбранному мной дереву и взбирались на него, усаживаясь на ветвях, как скворцы. По саду прогуливались несколько молодых пар. Бог Шива женился на Парвати под манговым деревом, и даже сегодня листья этого дерева часто используются для украшения брачных павильонов.

Одного ребенка послали за фруктами для меня. Не манго – был не сезон, – а за странными плодами «паниала», лишь незначительно отличающимися от винограда; их едят целиком. Они были приятно сладкими, но имели странное лимонное послевкусие, от которого пересохло во рту. Всякий раз, когда появлялся кто-то новый, меня просили повторить пантомиму, и все присоединялись к «ш-ш-ш». Я представила себе, как через десять лет в ту же деревню прибудет незнакомец, как он будет рассказывать о пиури. Я представила, как этот кто-то будет объяснять: «корова», «листья манго», «сбор мочи в ведро». Этот незнакомец запишет дату, которую я выбрала наугад, 1900 год, и в народной памяти будет жить еще одна легенда.

Я собрала всю толпу для общего фото: к нам подбежали еще пятеро детей, поэтому я отступила, чтобы включить их в общий снимок, и вдруг раздался громкий всплеск. Я посмотрела вниз и увидела, что моя левая нога от пятки до шнурка ботинка была покрыта самым пушистым, желтым и вонючим образчиком бычьего навоза, какой я только могла себе представить. Все в ужасе зажали носы и засмеялись вместе со мной, хотя никто из них не мог понять истинной прелести этой шутки. В конце концов, я ведь поехала в Индию для того, чтобы найти ярко-желтую коровью мочу, и нашла нечто подобное на подошве своей обуви. Очевидно, боги слышали о моих поисках, но они оказались глуховаты.

Местные жители сводили меня на экскурсию к разным коровам, но в каждом доме, когда мы спрашивали, никто не слышал о пиури. Я предложила одной корове лист манго, но она отвернулась. Пастух снова протянул лист – корова продемонстрировала неудовольствие. Он попытался насильно накормить животное, раскрыв ей рот, но я попросила его остановиться: я была рада, что в Мирзапуре, к югу от Монгира, если когда-то и делали индийскую желтую краску, то теперь не занимаются этим.

Возвращаясь в Монгхир, я думала о различных деталях моей истории, а также о господине Мухарья, который проехал тем же путем. В каком мире он жил? В 1880-х годах по всей Азии росло движение за национальное самосознание, а в оккупированной англичанами Бенгалии оно проявлялось в стремлении восстановить и каким-то образом реконструировать древние индийские традиции. Примерно в 1883 году слово «дэш» стало использоваться для описания всей Индии или Бенгалии (часть которой позже, через несколько лет после обретения независимости, станет именоваться Бангладеш), хотя первоначально оно означало просто чью-то родовую деревню. Тогда ранние стихи националиста Рабиндраната Тагора только начинали оказывать влияние на бенгальское мировоззрение. С санскрита были переведены полузабытые Веды, йога снова вошла в моду, а индуизм внезапно стал философией, а не просто пантеистической религией. Зародилось также движение за сохранение священного статуса коровы, потому что во многих местах Индии о ней забыли. Коровы были важны по многим причинам, в том числе – чувство национального самосознания.

Возможно, господин Мухарья и в самом деле был просто честным человеком, решившим разгадать простую тайну истории красок. Но что, если он был националистом, желавшим продемонстрировать всем свою точку зрения или по крайней мере пошутить над англичанами? Разве не было бы заманчиво (когда представилась такая возможность) смешать элементы истины – ведь краска действительно была сделана из какого-то вида мочи[146] и какого-то вида манго – с некоторыми случайными элементами индуистской мифологии и показать англичанам, что их краска не только нечто нечистое, но и, поскольку она связана с коровами, является нарушением догм индуизма?

Возможно, Мирзапур действительно был единственным местом в Индии, где производилась та или иная краска, и, возможно, запрет на производство этой краски действительно никого не интересовал, поэтому никто не удосужился сделать записи на этот счет. Возможно также, что внуки людей, которые снабжали мир этой краской, действительно забыли о ней. Может быть, все это правда. Но, когда я думаю об индийской желтой краске, я всегда задаюсь вопросом: является ли объяснение, которое я услышала, реальностью или просто отражением реальности и не является ли эта история просто примером того, как кто-то мягко прикалывается, буквально «taking the piss» (собирает мочу).

Гуммигут и аурипигмент

Компания Man Luen Choon[147] располагается на втором этаже старого здания в закоулках Западного района Гонконга. Трудно разглядеть дверь за ларьками, торгующими поддельными сумками, пуговицами и боа из крашеных куриных перьев. Всего в двух кварталах от старого переулка высится стеклянный небоскреб, который называет себя Центром, но который местные жители обычно называют «Зданием цвета», потому что каждую ночь он освещает горизонт управляемой компьютером последовательностью постоянно меняющегося бирюзового, розового и зеленого света. Это пример соседства современности и традиционности: в то время как Центр пылает цветными огнями ценой в миллионы долларов, компания Man Luen Choon является самым известным китайским поставщиком произведений искусства в Гонконге. В первый раз, когда я отправилась туда, мне представлялось, что интерьер офиса компании будет темным и старомодным, но вместо этого он ярко сиял неоновым светом и, на мой взгляд, сильно напоминал Центр. Тем не менее такое яркое освещение имело свои плюсы: оно означало, что я с неоновой ясностью смогу увидеть чудесное превращение одной конкретной краски из чего-то коричневого во что-то прекрасное.

Я пришла туда с двумя друзьями – Фонг Со, художником, и его напарницей Ен Вай Ман, писательницей и фотографом. Они предложили познакомить меня с владельцем, Ли Чин Ваном, выходцем из семьи, которая на протяжении многих поколений владела известным художественным магазином в Гуанчжоу. Эта семья живет в Гонконге уже двадцать лет. В магазине имелось несколько обычных тюбиков с краской, но пигменты мистера Ли были гордо выставлены на маленьких белых блюдечках в стеклянном шкафу. Для преданного искателя красок это был своеобразный рай: здесь можно было увидеть щепотку киновари, там – куски азурита и малахита и даже маленькие глиняные квадратики аурипигмента.

Слово «аурипигмент» означает «золотой пигмент». Долгое время это был чрезвычайно востребованный товар для алхимиков. «Если это золотое по цвету, – рассуждали они, – то оно, несомненно, имеет общие характеристики с настоящим золотом и может быть использовано для превращений». Художников это не так волновало, отчасти потому, что если что-то нанести на аурипигмент сверху, то оно чернеет[148], но главным образом из-за того, что аурипигмент содержит мышьяк. Он «действительно ядовит», предупредил Ченнини, – и по общей шкале токсичности превосходит только своего более оранжевого кузена, реальгар, который еще опаснее[149]. «Мы употребляем [реальгар] только при письме прямо на доске, – предупреждал Ченнино, – он не терпит компании». Затем Ченнино все же сменил гнев на милость: реальгар нужно размалывать в большом количестве чистой воды. И беречь себя[150].

Мне не следовало удивляться обнаружению аурипигмента и реальгара в китайском художественном магазине. Китайцы всегда относились к этим двум краскам не так осторожно, как европейцы. В 1705 году в Голландии была опубликована – уже после смерти автора – необыкновенная книга под названием «Амбонский шкаф странностей»[151]. Ее написал немец Георг Эверхард Румпиус, который большую часть жизни трудился на благо Голландской Ост-Индской компании, вследствие чего его прозвали Индийским Плинием. Отчасти это было связано с его заразительным стремлением к накоплению знаний, но также и с его явным нежеланием разделять мифы и факты.

Румпиус писал: «На Яве можно найти разновидность аурипигмента. Вкус у него не вяжущий, он почти безвкусный или, может быть, немного похож на витриоль», – храбро продолжал он. Он обнаружил, что аурипигмент продается на Яве, а также на Бали и в Китае. Помимо рисования на бумаге аурипигмент также использовался для окраски особого золотого, красного и белого полотна, называемого кринсинг. Нанеся на ткань аурипигмент, изготовители кринсинга обычно вешали ее на несколько дней в задымленной комнате, чтобы закрепить цвет. Китайцы и яванцы не рассматривали его как яд, напротив, они бесстрашно принимали его как лекарство, «но в небольших количествах, хотя, по моему мнению, они недостаточно осторожны». Однажды, в 1660 году, в Батавии – ныне Джакарте – Румпиус видел женщину, которая обезумела от этого «лекарства» «и взбиралась по стенам, как кошка».

Румпиус не был против умеренного применения аурипигмента. Он рекомендовал его в малых дозах для лечения анемии и в качестве тонизирующего препарата для воздействия на нервную систему. По его словам, жители Тироля регулярно употребляли мышьяк, чтобы увеличить свою силу и улучшить цвет лица, и эта практика продолжалась до конца XIX века и привела к появлению термина «мышьякофагия». Более интригующим, однако, для нашего собирателя мифов оказался реальгар или хингхонг. Найти его было нетрудно: достаточно поискать место, «где павлин вил гнездо три года подряд». Павлины, объяснил Румпиус, вероятно, имея в виду самок, кладут реальгар рядом со своими яйцами, чтобы отпугнуть змей. На мой взгляд, это могло бы пригодиться для борьбы с питонами, так что я купила несколько граммов реальгара, лежащего в маленькой картонной коробочке с надписью красными китайскими иероглифами. В магазине мистера Ли были образцы почти всех природных пигментов, упомянутых в этой книге. Он сказал, что все краски и лаки были привезены из Китая, за исключением двух – японских чернил на основе сажи («самых дорогих в мире») и желтого гуммигута. Но я и приехала к нему именно для того, чтобы увидеть гуммигут.

Эта краска использовалась в китайской и японской живописи по крайней мере с VIII века, она также присутствовала на ранних индийских миниатюрах – на самом деле она, вероятно, использовалась для окраски желтых одежд Кришны как менее вонючая альтернатива желтой коровьей моче. Она всегда была привозная – желтый гуммигут в основном привозили из Камбоджи, и его название (gamboge) даже является искаженным названием этой страны[152]. Гуммигут встречается и в других странах Юго-Восточной Азии, и, конечно, в 1880 годах на тайской границе было достаточно гуммигута, чтобы король Чулалонгкорн мог отправить несколько хороших образцов смолы в Соединенные Штаты в качестве «подарка уважения».

В период ужасающего режима красных кхмеров в 1980-х годах, а затем в начале войны во Вьетнаме эту краску было почти невозможно найти. «В военное время гуммигут смешивается с грязью, – объяснил мистер Ли. – Однажды я привез пятьдесят килограммов грязного гуммигута, потому что даже это было редкостью». Он показал мне чистый кусок краски – «кусок мирного времени», как он его называл. Он имел форму брайтонского леденца, хотя и немного придавленного, как будто слишком долго пролежавшего в кармане у ребенка, и отличался гладкой хрупкостью твердой ириски и цветом сухой ушной серы. Но когда мистер Ли окунул кисть в воду и легко взмахнул ею над этим коричневатым камнем неаппетитного вида, на нем появилась капля самого чудесного, яркого желтого цвета, который только можно себе представить, почти флуоресцентного.

Китайцы называют его «желтым плющом» или «желтым ротангом», но гуммигут делается не из плюща и не из ротанга, а из гарцинии ханбери – высокого дерева, родственника мангостина, но не имеющего таких вкусных плодов. Краска, которую держал в руке мистер Ли, представляла собой смолу гарцинии и была получена тем же способом, что и каучук, за исключением одного важного отличия. Полукруглый разрез в стволе каучукового дерева в течение нескольких часов кровоточит белым латексом, который можно собрать на следующее утро, тогда как собиратель гуммигута делает глубокий надрез в стволе, аккуратно ставит кусок выдолбленного бамбука под рану… и не возвращается до следующего года.

Интересно, были ли у господина Ли какие-нибудь образцы гуммигута военного времени? «Где-то есть», – сказал он и исчез в одной из задних комнат. Через несколько минут он появился с грязной пластиковой сумкой одной из крупных сетей супермаркетов Гонконга, полной темных зеленовато-коричневых растрескивавшихся кусочков чистого гуммигута, выглядевших так, будто кто-то сжевал ириску и выплюнул ее на землю, где она и затвердела. «Это то, что мы получили во время войны: гуммигут очень плохого качества, полный примесей. Многие бамбуковые емкости опрокинулись на землю, и люди пошли искать смолу, которая капала на землю». «Я хотела бы найти гуммигут», – мечтательно заявила я, представляя, как в лесной роще, глубоко в джунглях, делаю надрез на стволе кривым ножом, а потом мне рассказывают древние мифы о деревьях, которые кровоточат желтой краской. «Нет, этого не следует делать», – твердо сказал мистер Ли. Мы все удивленно подняли головы. Что он имеет в виду? «Там много мин: люди гибнут за гуммигут», – сказал он.

Как я узнала позднее, эта красивая краска может быть опасна и по-другому. Компания Winsor & Newton с самого начала получала небольшие партии гуммигута от поставщиков из Юго-Восточной Азии, вероятно, с тех пор, как начала свою деятельность в середине XIX века. Когда гуммигут поступает на фабрику, его тщательно измельчают и продают в тюбиках или кюветах как одну из самых дорогих акварельных красок. Но некоторые из посылок, прибывших в 1970-е и 1980-е годы из Камбоджи и, возможно, Вьетнама, были другими: в гуммигуте стали находить пули. Технический директор компании Ян Гарретт выставил пять таких пуль в своем кабинете: напоминание ему и его коллегам о том, что некоторые из материалов, наличие которых они так легко принимают как должное, прибывают из мест, где люди пережили невообразимые страдания. Однажды, в разгар войны во Вьетнаме или, возможно, во время ужасов убийственного режима Пол Пота, солдат или группа солдат, должно быть, вошли в гарциниевую рощу и начали веером палить из пулеметов. Некоторые из пуль засели в бамбуке, а через несколько месяцев попали к красильщикам в Харроу. Где оказались остальные пули, можно только догадываться.

Мне очень нравится кусочек гуммигута, купленный в компании Man Luen Choon. Когда я капала на него воду, создавая ярко-желтую краску, то чувствовала себя волшебницей и показывала этот трюк всем знакомым детям. Однажды в поезде в Англии я сидела напротив девятилетнего мальчика, который так же, как и я, любил странные артефакты. Он путешествовал с бабушкой и только что был в гостях у родственника, который подарил ему барабан, привезенный из Индонезии, которым мальчик очень гордился: он знал, что это волшебная вещь. Я показала ему трюк с гуммигутом и рассказала историю этого вещества, объяснив, что такое война и почему люди даже в военное время иногда готовы идти на риск. Он заинтересовался, поэтому я отдала ему кусочек гуммигута. Теперь я жалею об этом.

Через четыре дня я уже была в Америке и разговаривала с Майклом Скалкой, специалистом из Национальной галереи Вашингтона. Я упомянула, что купила гуммигут в Гонконге. Он заметил, что из него получается очень красивая краска. «Но это же яд», – отметил он. Как я узнала позже, к своему облегчению, гуммигут, скорее всего, не убьет владельца, как аурипигмент, хотя, возможно, его можно использовать как орудие убийства, по крайней мере, так было написано в одном китайском детективе, где его впрыснули в персик[153]; но тем не менее он может как минимум доставить неприятности. Это одно из самых эффективных мочегонных средств, которые знает природа: если вы случайно положите его в рот, то потом целый день не будете вылезать из туалета. Другой желтый природный краситель, облепиха, оказывает такое же действие. На самом деле это характерно для других желтых природных объектов: тыквы, незрелые ананасы, желтый корень щавеля и желтый ирис, все они оказывают одинаково действие. Возможно, не случайно индийская ведическая традиция окрашивает третью чакру, расположенную на уровне пупка, чуть выше толстой кишки, желтым цветом.

Через несколько недель я позвонила своей подруге Ен Вай Ман. Знала ли она, что гуммигут действительно ядовит? «О да, – весело ответила она. – Я знала… На самом деле именно поэтому тараканы не едят картины Фонг Со. Он раскладывает их по ночам на полу, и сначала я боялась, что их съедят насекомые, потому что они поедают все на своем пути». Она позвала Фонг Со, который рисовал в соседней комнате, чтобы тот подтвердил ее слова. Он согласился, что отчасти его творения сохранились для потомков потому, что желтая краска отпугивала голодных ползучих тварей. «Люди охотно использовали бы гуммигут как средство от насекомых, но это слишком дорого», – сказал он.

Шафран

Последние два сувенира на моей полке – баночки с самой дорогой и яркой пряностью в мире: шафраном. И как и гуммигут, он полон парадоксов. Он красный, но и желтый; он дорогой, но доступен; он может высушить вашу печень, но может заставить вас выть от смеха; он почти вымер, но производится в большом количестве. Однако, в отличие от гуммигута, шафран часто подделывают. За это знание мне пришлось заплатить из своего кармана.

Моя первая встреча с шафраном, по крайней мере с продуктом с таким названием, произошла в Кашмире в середине 1980-х годов. В студенческие годы я трижды побывала в этом северном индийском штате – задолго до того, как там началась борьба за независимость. Я ждала, когда откроются перевалы, ведущие на север, и однажды снег задержался дольше ожидаемого, поэтому мне пришлось провести несколько дней в плавучем доме на озере Дал в столице Шринагара, где я наслаждалась домашней кухней и наблюдала за продавцами-лодочниками, занимавшимися доставкой пассажиров к шикхаре и рекламировавшими свой товар. «Хочешь марихуану?» – кричали они, когда я отказывалась от колы и сладостей. «Нет, спасибо». – «Опиум?» – подшучивали они. «Нет, правда». – «Ага, я знаю, – торжествующе говорили они, вытаскивая последнюю карту в покере западного декаданса. – Тебе нужен тампакс?»

У служителя в шикаре я купила только одну вещь – грязную пачку чего-то желтого. «Хочешь шафран?» – спросил он. Мне стало любопытно, и я попросила показать товар. Этот человек использовал гораздо больше уловок, чем его коллега, который деловито продавал скрутки с гашишем более находчивым путешественникам, остановившимся в соседнем плавучем доме. Позже я поняла, что его поведение было подозрительным. В пакетике был сафлор – та дешевая красная пряность, с которой я столкнулась при работе над главой «Оранжевый», не имеющая ни очарования, ни горькой землистости настоящего шафрана. И я, невежественный подросток, впервые отправившийся в самостоятельное путешествие, охотно купила его. Возможно, не имело значения, что это был не шафран: в конце концов, я и не знала, что с ним делать.

Мне было известно, что это самая дорогая в мире пряность, я знала, что она желтая (хотя в пакете, который я купила, она выглядела оранжевой, и на самом деле, если бы она была подлинной, она должна была быть малиново-красной), я знала, что это цветок. Я также знала, что индийское правительство ограничило экспорт кашмирского шафрана в рамках той же протекционистской политики, согласно которой я пила напиток под названием «кампа-кола» вместо любых известных американских брендов. Но мне не было известно, что две щепотки шафрана, разведенные в горячей воде с медом, могут мгновенно поставить меня на ноги, не знала, что, если добавить эту пряность к длиннозерному рису, он обретет цвет солнца; не знала, что цветок, из которого его делают, называется крокусом. Я также не знала, сколько времени пройдет, прежде чем я узнаю все это.

Несколько лет спустя мне показалось, что я снова нашла настоящий шафран: на этот раз им окрашивали тибетские монашеские одежды. Я читала множество текстов, в которых желтые (а иногда даже красные) одежды описываются как «шафрановые», и с радостью приняла этот образ, даже использовала его сама. Но где, спросила я однажды, они берут шафран для крашения одежды? В конце концов, хотя пряность выращивалась в соседнем Кашмире по крайней мере с 500 года до н. э. и, вероятно, даже дольше, Тибет все же расположен слишком высоко для того, чтобы выращивать что-то столь нежное. Моя подруга-монахиня рассмеялась. Буддийские одежды носят, чтобы показать, насколько человек скромен, объяснила она, а не для того, чтобы показать, что у него есть доступ к самой дорогой пряности в мире.

На Тибете одежды обычно окрашивали куркумой – дешевой пряностью цвета бедной земли. А в Таиланде одеяния монахов часто окрашивают сердцевиной джекфрута (хлебного дерева), и раз в год, в ноябре, проходит официальный День окрашивания, когда рано утром монахи спускаются к реке с фруктами и горшками и заново красят свои одеяния. Нет, конечно, одежды многих окрашены синтетическими красителями, но даже если и используется натуральный краситель, то это не шафран. Чтобы найти эту яркую желтую краску, мне нужно было поискать в других местах. Имело смысл отправиться туда, где шафран выращивают.

Но не в Кашмир, решила я, хотя кашмирцы и утверждают (вероятно, ошибочно), что именно там родина шафрана. После многолетнего кризиса промышленность оказалась в полном упадке – производилось менее тонны шафрана в год. Но шафрановые крокусы растут во многих местах. Самое известное из них – Испания, родина паэльи, но их также можно найти в Иране, Македонии, Франции и Марокко, а также в Новой Зеландии, на Тасмании, в Северном Уэльсе и во многих других местах[154]. После того как я обнаружила в Македонии, на родине Александра Македонского, город под названием Крокос, получивший название в честь цветка шафрана, я некоторое время обдумывала идею посетить Македонию. Потом я подумала об Иране – ведь, в конце концов, персы славились своим желтым рисом – и позвонила в ближайшее иранское посольство, расположенное в Канберре. «Нет проблем», – ответили они и велели мне отправить паспорт на визу. «Я англичанка», – добавила я, подумав. «Очень жаль», – последовал ответ.

Вот так в конце октября, в самый разгар сбора урожая, я отправилась в Ла-Манчу – центр производства испанского шафрана. «Конечно, там я обязательно найду свою настоящую желтую краску», – думала я. Но когда в первое утро после приезда я поехала по окрестностям, зорко высматривая в утреннем тумане что-нибудь ярко окрашенное, то поняла, что не только не в состоянии найти шафрановое поле без посторонней помощи, но и что испанская шафрановая промышленность находится в глубоком кризисе. Не то чтобы я не знала, что искать, – мне был известен тот поразительный факт, что эта идеально желтая специя получается из фиолетового цветка. Обладая этой важной информацией, я полагала, что даже самый несведущий в ботанике искатель шафрана может обнаружить поле, сплошь покрытое фиолетовыми цветками. Но мне это не удалось.

Я взяла с собой книгу Джона Хамфриса The Essential Saffron Companion – безусловно, очень интересную, со множеством замечательных рецептов, но, хотя она была издана всего восемь лет назад, было видно, что она совершенно устарела. В 1993 году Хамфрис провел несколько дней в сельской местности к югу от Мадрида во время сбора урожая шафрана. Он не только нашел «пурпурное покрывало, шафрановое море, покрывавшее и омывавшее испанский пейзаж», но также познакомился с современными «пещерными жителями», живущими всего в нескольких сотнях метров от его отеля в маленьком городке Мансанарес, и живо описал, как они на рассвете собирали урожай, утаскивая его в свои пещеры для сушки. Хамфрис нарисовал романтическую картину традиции, которая почти не изменилась за тысячу лет. Итак, первую остановку я намеревалась сделать в Мансанаресе: мне не терпелось увидеть пещеры.

Когда я добралась до места, описанного Хамфрисом, было около восьми часов утра, только рассвело. Но как бы тщательно я ни осматривала окрестные поля, мне не удалось найти ни одного пурпурного лепестка. Не говоря уже о «пурпурных покрывалах» или «одетых в черное пещерных жителях». В глубоком расстройстве после моего предрассветного старта я зашла в кафе, чтобы выпить эспрессо и посоветоваться. «Да, никто больше не выращивает шафран в окрестностях Мансанареса, – добродушно сказал бариста. – Это не приносит денег».

Я утешала себя тем, что не я первая отправилась на поиски шафрана и не нашла его. Уверена, что и не последняя. Например, в середине XIX века эксцентричный преподобный Уильям Герберт покинул свою паству в Манчестерском соборе, где он был настоятелем, и отправился в путешествие по Европе в поисках крокусов. Он пытался найти родину Crocus sativus, который пытался вырастить в своем йоркширском саду, хотя за тридцать лет видел его цветение всего три раза. В Греции и Италии он тоже искал «пурпурные покрывала», но вместо этого нашел всего несколько луковиц. «Я подозреваю, что родную землю Crocus sativus давно покрыли виноградники», – печально заключил он[155].

В шафрановом крокусе есть нечто волшебное. В один из вечеров солнце садится на голое поле, затем, словно ниоткуда, ночью появляется цветок, который утром расцветает, а к концу дня его уже нет. Шафрановый бизнес сродни этим цветам: сегодня утром он вовсю работает в каком-то месте, днем его уже сворачивают – все зависит от прихоти рынка и погоды. Ни мне, ни добрейшему преподобному Герберту не следовало удивляться, что эта европейская культура часто меняет места обитания: опыт выращивания английского шафрана, каким бы невероятным он ни казался сегодня, должен был наглядно показать нам, насколько сильно эта отрасль подвержена переменам.

Саффрон-Уолден

Миф гласит, что шафран привез в Эссекс средневековый пилигрим. Возможно, ему даже пришлось рискнуть жизнью, чтобы выкопать растение на Святой земле и привезти на меловую почву Уолдена: он ловко спрятал его в своей шляпе. Более вероятно, конечно, – если этот человек вообще существовал, – что он просто подобрал клубнелуковицы шафрана (так называют луковицы, похожие на лук-шалот) в поле в Северной Греции во время своей долгой дороги домой, но история всегда выглядит гораздо более драматичной, если речь идет о смертной казни. Неважно, были шляпы и пилигримы или нет, было бы действительно удивительно, если бы клубнелуковицы шафрана не завезли в Британию в Средние века, – настолько велик в то время был интерес к любым пряностям.

Это было любопытное время для поваров: чем больше перца было в первых блюдах, тем богаче выглядели хозяева. У большинства людей не было денег даже на то, чтобы попробовать эти специи: в те времена они были очень редкими и очень дорогими (отчасти потому, что везли их в основном с отдаленных островов Юго-Восточной Азии, но также и потому, что венецианские купцы имели монополию на их продажу и могли взвинчивать цены)[156]. Поваров в знатных и богатых домах охватило настоящее безумие – они увлеклись изобретением экзотических рецептов. Гвоздика, мускатный орех и корица из далеких Индий добавлялись в блюда в невероятных количествах; если бы к тому времени была придумана реклама, мы могли бы представить рекламные слоганы: «Вкусите щедрость… приготовьте куропаток с щепоткой рая». И «сафрун» – как звучало одно из многочисленных вариантов именования этой пряности – был в числе самых популярных ингредиентов роскошных кушаний. В 1380 году Чосер писал о доблестном рыцаре сэре Топасе: «heer, his berd was lyk saffroun» – его волосы и борода были цвета шафрана.

Помимо рецептов в Средние века шафран использовался главным образом для раскрашивания цветных иллюстраций в рукописях как дешевая альтернатива сусальному золоту. Бедный средневековый художник[157], желая изобразить золото на рукописи с библейским сюжетом, положил бы несколько дюжин рылец шафрана в маленькое блюдо, покрыл взбитым яичным белком или «глером», и дал настояться. Однажды я попробовала сделать такую краску: за ночь состав застыл и стал кроваво-оранжевым. На бумаге краска просто светилась: не столько как золото, сколько как будто с помощью шафрана яичный белок успешно восстановил свой желток. Шафран редко использовался без дополнительных компонентов – считалось, что он недолговечен. И действительно, через полгода результаты моих домашних экспериментов уже потеряли часть своего сияния, но уже во времена средневековья художники часто смешивали шафран с другими пигментами, чтобы получить яркие оттенки зеленого цвета. Он никогда не был очень популярен в качестве красителя, хотя американский консультант по шафрану Эллен Шита сообщает, что женщины Сардинии до середины ХХ века использовали его для окрашивания передников. Сегодня он в основном применяется в кулинарии: его ценят за цвет и опьяняющий аромат.

Возможно, когда шафран начали выращивать в Британии, он немного утратил свою экзотичность, но все же этот бизнес оставался весьма прибыльным, и к XVI веку город Чиппинг Уолден официально сменил свое название на Саффрон-Уолден. Возможно, это решение ознаменовало тот факт, что Уолден стал одним из самых богатых городов в округе благодаря желтой пряности. Или, возможно, это был ловкий ход городских советников, пожелавших заявить права Уолдена на звание столицы шафрана, как только они увидели, что многие жители окрестных деревень начали подражать им и засевать поля шафраном. Власти города также сменили герб на официальный и нарочито шутливый рисунок из трех крокусов, окруженных четырьмя стенами и решеткой – шафрановой стеной[158].

Но состояние города то росло, то приходило в упадок, как это обычно и бывает в городах, занятых производством шафрана. В 1540 году спрос резко упал, так как благодаря европейским войнам импортируемая пряность стала дешевле. Затем, в 1571 году, наступил кризис, когда фермеры обнаружили, что их крокусы стали вялыми тенями того, чем они должны были быть. Наблюдая за происходящим, преподобный Уильям Гаррисон вознес молитву, сообщая Богу, что его соотечественникам «следовало бы быть более осторожными с этим товаром. Нет сомнения, что он принесет нам больше денег, чем изготовление шерстяных одежд»[159]. В 1681 году спрос упал настолько, что некий Томас Баскервиль в отчаянии заметил, что «шафрановые головки теперь выращиваются так дешево, что в этих краях можно купить бушель их за 1 шиллинг и 6 пенсов».

Были и хорошие годы: в 1556 году урожай был просто замечательным, когда некоторые из «крокеров» или фермеров, выращивающих шафран, восклицали, что «Бог навалил шафрана», а 1665 год был особенно хорошим годом для горожан: цена на это растение взлетела выше четырех фунтов стерлингов за четыреста пятьдесят граммов (несколько лет назад шафран стоил чуть дороже двух фунтов стерлингов за тот же вес), поскольку поползли слухи, что шафран – отличное лекарство от чумы.

Но, к сожалению для шафрана, снижения цен происходили чаще, чем повышения. Это продолжалось до 1720 года, король Георг I прибыл с официальным визитом в соседнее знатное поместье Одли-Энд: для торжественного пира не нашлось отечественного шафрана. Могу себе представить, каково было смятение владельцев поместья, когда знатному семейству пришлось потихоньку посылать за припасами в Бишоп-Стортфорд, за несколько километров от имения[160]. Они попытались сохранить все в тайне, но как это было сделать, когда все знали, что в Уолдене уже в течение многих лет не выращивают крокусы? Жителям некогда английской столицы шафрана никогда не давали забыть об этом унижении. К 1790 году шафран уже не выращивали ни в Бишоп-Стортфорде, ни где-либо еще. Сrocus sativus почти полностью исчез в Англии.

Как я нашла Иисуса

Надеясь, что Crocus sativus еще не совсем исчез в Испании, я заказала еще кофе. Бариста посоветовался с несколькими местными мужчинами, сидевшими в дальнем конце бара, почти скрытыми за утренней дымкой. «Попробуй заехать в Менбрилло, дальше по дороге», – посоветовали они, а один из них нарисовал в моем блокноте схему, похожую на леденец. Я последовала его указаниям (по пути внимательно высматривая шафрановые поля), а когда я освоилась с местной круговой системой движения, до деревни Менбрилло оказалось около четырех километров. Дважды я останавливалась и со всем старанием спрашивала на испанском «campos de azafrán» – в ответ только дружелюбно качали головой и пожимали плечами. Но одна пожилая пара, одетая в темную испанскую крестьянскую одежду, начала показывать направление и быстро что-то говорить. Наверно, я выглядела весьма озадаченной, потому что внезапно мужчина, сидевший на переднем сиденье, показал мне на место за спиной. Он сказал мне, что его зовут Хесус Беллон, и я улыбнулась при мысли, что сам Иисус приведет меня к шафрану. Мы ехали по ухабистым грунтовым дорогам, а мой спутник рассказывал на прекрасной смеси разных языков, включающей немецкий и французский, а также сельский испанский говор, что он всю свою жизнь занимался сбором урожая. В прежние времена он ездил куда угодно – в Италию, Германию, на юг Франции, – чтобы собирать оливки, дыни, а позже – виноград. «И загорать, – пошутил он, замечательно изобразив пантомимой отдых в купальном костюме. – В Сен-Тропе».

Мы все еще смеялись, когда он показал, что мы прибыли на место. И там я увидела сияющее в лучах раннего солнца мое первое поле Crocus sativus. Огороженное оградой поле было небольшим, а ограда усиливала ощущение ценности выращиваемого урожая. К моей радости, поле было сплошь покрыто фиолетовыми цветами, которые я так долго искала. Мы открыли калитку и вошли. Я наклонилась и сорвала ближайший цветок, а Хесус указал на тонкие алые рыльца, которые и были чистым шафраном.

Цвет лепестков был просто опьяняющим, вибрирующим на границе между синим и фиолетовым. В утренней росе они сияли и сверкали, но больше всего меня поразила их хрупкость: ни в одной книге, где я читала о крокусах, об этом не упоминалось, поэтому я представляла себе нечто более прочное. Всего за несколько секунд на тех участках лепестков, которых касались мои пальцы, появились темные вмятины, а после того, как цветок больше года пролежал в моем карманном испанском словаре, он стал почти прозрачным. «Он как подвенечное платье проститутки», – сказал однажды один испанец, и я с ним согласилась. Есть что-то нескромное в этом ярком цветке, который с такой показной гордостью щеголяет своими гениталиями – тремя красными женскими рыльцами и тремя желтыми мужскими тычинками, устремляющимися ввысь из центра цветка. Но у рылец есть своя печальная тайна, хотя я узнала о ней много позже. Кроме того, шафран – очень нежное растение, и если он не получает столь необходимой ему нежной и любящей заботы как от людей, так и от стихий, то увядает, как те цветы XVI века в Шафран-Уолдене, когда фермеры перестали тщательно ухаживать за ними. Я положила одно рыльце в рот. На вкус оно было горьким и влажно хрустящим, как стебель свежего кресс-салата. Я влюбилась в эту необыкновенную пряность, при этом мой язык (что я поняла немного позже) полностью окрасился в желтый цвет.

Поле принадлежало Висенте Мораго Карреро и его жене Телефоро. Их предки по обеим линиям выращивали крокусы в течение многих поколений, и пара желала продолжить дело предыдущих поколений, хотя оно постепенно становилось все менее прибыльным. На неделю сбора урожая они пригласили своих сыновей – инженеров Хосе и Мануэля, двадцати пяти и тридцати лет от роду. Когда мы приехали, Висенте и сыновья, согнувшись пополам, проворно наполняли соломенные корзины цветами. Они выглядели так, как будто занимались этим всю свою жизнь, и, вероятно, так оно и было – здесь нормально начинать помогать семье примерно с восьми лет. Соломенные корзинки выглядели очаровательно, но это также была необходимость: шафран – цветок привередливый. Он не любит нейлон или пластик.

Поле размером восемьдесят на тридцать метров не впечатляло с точки зрения «пурпурного покрывала» в испанском пейзаже, было красивым визуально, но требовало массы усилий при работе на нем. Хесус заметил, что оба сына Висенте ищут себе хороших жен, и мы покраснели, засмущавшись, однако вскоре я показала себя неподходящей девушкой: всего за десять минут ощипывания крокусов моя спина запротестовала[161]. Телефоро присоединилась к нам, и я спросила ее, собирается ли она на праздник шафрана в Консуэгре, городке в сорока километрах отсюда. «Нет времени, – ответила она, – у нас здесь столько дел!» Парадокс выращивания шафрана заключается в том, что все приходится делать в спешке (если вы не сорвете цветы к полудню, то упустите нужный момент, а цветут они только один раз в году), и все же это настолько кропотливый процесс, что торопиться тоже нельзя.

Я подвезла Хесуса обратно в деревню. Он галантно расцеловал меня в обе щеки, словно в награду за помощь. Затем он пожелал мне удачи на обратном пути. «Будь осторожна. В Мадриде тебе перережут глотку за несколько песет, – предупредил он, изобразив пугающую мимику бандита. – Я беспокоюсь об этих мальчиках», – продолжил он. «О бандитах?» – недоверчиво спросила я. «Да нет, об этих. Они уже такие взрослые, но еще не женаты, – ответил он. – Тут это всех волнует».

В ту ночь я осталась в Консуэгре. Когда я спросила в испанском консульстве в Гонконге о Консуэгре, мне ответили: «А где это?», а когда я приехала туда, то поняла, почему об этом городе ничего не знали. У города было только два повода прославиться: живописное множество белых ветряных мельниц, рассеянных по холмам позади городка, и проводящийся каждый октябрь праздник Rosa del Azafrán (шафрановая роза). Консуэгра – небогатый и ничем не выдающийся городок. Когда я заглянула внутрь многообещающего бара на главной площади и обнаружила лишь жаропрочный пластик и фильм со стрельбой на видео, мне захотелось, чтобы горожане были хоть немного более амбициозными. Одна половина города плоская, в ней полно гаражей и мебельных магазинов с дешевой продукцией. Другая половина пронизана извилистыми улочками, поднимающимися вверх по большому холму к тринадцати ветряным мельницам, каждая из которых получила название из романа Сервантеса «Дон Кихот». Книжный дон Кихот – это человек, который живет в эпоху Возрождения, но отчаянно хочет быть романтическим средневековым рыцарем. Все, а особенно Сервантес, смеются над ним и его желанием сохранить старые рыцарские обычаи, хотя наступили совсем другие времена. Суть знаменитого инцидента с нападением на ветряные мельницы, заподозренные (в надежде) в том, что это великаны, означает, что не следует держаться за старые представления, особенно если факты убедительно говорят, что вы ошибаетесь. Множество обитателей Консуэгры считает, что, хотя шафран – это чудесный элемент истории, который красиво смотрится на ландшафте и отлично подходит к рису, занятие этой культурой в эпоху тотальной модернизации сродни борьбе с ветряными мельницами. «Шафран умер, – с горечью сказал один из мужчин в баре отеля. – Не знаю, зачем нам этот праздник».

Согласно правилам сочинения легенд, первый Праздник шафрана должен был состояться более тысячи лет назад, а лучше – двух. Есть две теории появления шафрана в Ла-Манче. Первая гласит, что шафран завезли арабы в VIII веке. Но есть еще одна теория, которая мне нравится больше, согласно которой шафран растет в Консуэгре со времен римлян. В крошечном городском музее хранится терракотовая курильница времен Римской империи, на которой выгравированы символы плодородия и полная луна. По-видимому, желая зачать мальчика, женщины сжигали в ней шафран, а затем вдыхали его дым. Мифология шафрана весьма противоречива: есть и истории о том, что употребление большой дозы шафрана приводит к выкидышу, а еще большая доза может и убить.

Определить дату первого Праздника шафрана легче, чем конкретизировать время появления в этой местности самого растения. Все это придумал туристический департамент соседнего Толедо. В 1962 году там решили, что внутренние районы региона нуждаются в большем количестве посетителей, и в итоге несколько тысяч человек приезжают в Консуэгро на последние выходные октября, чтобы посмотреть соревнования и шествия, а также набиться в рестораны. Этот новый праздник дает семьям повод собираться раз в год так же, как в старые времена собирались после уборки урожая шафрана. Это также, вероятно, гарантирует, что хотя бы некоторые семьи сохранят свое поле крокусов.

На следующее утро я познакомилась с Хосе Анхелем Рамоном, инженером лет тридцати. Он был первым человеком в своей семье, кто не стал заниматься выращиванием крокусов. Когда он был ребенком, в его доме постоянно собирались соседи, помогавшие его матери выбирать красные рыльца и сушить их на дровах, пока комната не наполнялась землистым запахом. «Я помню это: множество молодых женщин, музыка. Вечеринки могли продолжаться до полуночи. Но это прекратилось лет десять назад. Смысла больше не было». Что же произошло? «Экономика, – сказал он. – Консуэгра – бедный город, но недостаточно бедный». Хосе познакомил меня с группой международных экспортеров шафрана, и нас отвезли за два километра от города на поле, принадлежащее семье Лозано – крупнейшему производителю шафрана Консуэгры. Эта семья владела семью полями.

«Помимо неприглядных финансовых проблем, что является самым большим неудобством для производителей шафрана сегодня?» – спросила я у сеньора Лозано. «Мыши», – ответил он. Они обожают сладкие клубнелуковицы, а кошки не могут их поймать, потому что мыши Консуэгры быстрее. Это казалось мне комичным, пока я не узнала, что мышей ждет далеко не смешная смерть: фермеры убивают мышей «естественным способом» – выкуривая их красным перцем чили. Прозвучало это как-то ненатурально.

«Дело в том, – сказал один покупатель из Швейцарии, – что Ла-Манча могла бы быть одним из центров европейского производства, но сейчас Европа – не то место, где производится шафран. Основное производство находится в Иране, – сказал он и сделал эффектную паузу. – В Иране поля такие же большие, как в Голландии». Остальные помалкивали. Я посмотрела на гряду невысоких гор к западу от Консуэгры, мерцающих вдали лиловым сиянием, и представила, как все окрестности, от моих ног до этих вершин, покрыты цветочным ковром. Это был поворотный момент в моей истории. «Мне нужно попасть в Иран», – подумала я.

Однако прямо сейчас я находилась в Консуэгре, «сражаясь с ветряными мельницами», а час спустя на площади участники начали готовиться к региональному финалу конкурса по обработке шафрана. Сколько пигмента можно извлечь из цветка, если сбор происходит во время соревнования? Я проделала длинный путь от Гонконга до центра Испании, чтобы узнать это… и до сих пор не знаю. Тринадцать женщин и один мужчина сидели по одну сторону белого стола. Перед каждым из них лежал мешок с сотней цветочных головок и пластиковая тарелка с камнями. Я подумала, что в этом есть какой-то скрытый смысл, но кто-то мягко заметил, что ветер сегодня порывистый, и никто не хочет гоняться за летающими тарелками по всей площади. Последовал призыв к тишине, а затем соревнующиеся по сигналу начали выщипывать рыльца шафрана. Необходимо было выбирать только красные рыльца, наличие тычинок в тарелке означало штрафные баллы.

Мне хотелось бы рассказать о напряжении борьбы, о радостных возгласах, о том, как разные деревни болеют за своих соседей, о возбужденных комментариях с мегафоном, о том, как мужчина из Темблека подтягивается и перестает быть на последнем месте (на котором, честно говоря, он никогда и не был). Или о том, как чемпион Консуэгры тренировался месяцами, выщипывая колючки из ваты или сосновые иголки из меда. Но я так не могу. Это не событие с большим потенциалом, которое с удовольствием будут освещать по телевизору. Все происходило почти в полной тишине, если не считать резкого кашля бабушки, сидевшей справа от меня, и криков скучающего младенца слева. Все было очень спокойно – почти тревожно спокойно для подобного соревнования. Пальцы не то чтобы летали, скорее суетились. Но соревнование показало мне, почему шафран так дорог. Каждое рыльце, которое вы используете, требует чьего-то сосредоточенного внимания. К каждому из них прикасался человек, а не машина. Были попытки механизировать эту часть процесса обработки, но не получилось: цветы слишком хрупкие, рывок из центра каждого цветка слишком трудно откалибровать.

На одной стороне стола лежали ненужные уже цветы: красивые, но бесполезные. Люди веками пытались найти им применение, но, похоже, лепестки крокуса не содержат ничего полезного, и их просто выбрасывают. Одно время в Шафран-Уолдене они были настоящей проблемой, и в 1575 году королевский указ запретил фермерам, выращивающим шафран, «бросать цветы шафрана и другой мусор в реку во время наводнения». Наказание – два дня и две ночи в колодках.

Пальцы соревнующихся разбирали цветы до тех пор, пока не осталось ни одного целого. Победительницей стала Габина Гарсия из Лос-Йебенеса, второй была Мария Кармен Ромеро из Мадридехоса. Они выглядели довольными, но не торжествующими, ведь они не были конкурентами. У меня есть дурацкие часы – у них синий экран с цифрами, которые можно прочитать, только нажав большую кнопку. Детям нравится. Но в критические моменты, такие как соревнования по выщипыванию рылец шафрана под открытым небом, это становится помехой, так как числа плохо видны при ярком солнечном свете. Поэтому я обратилась к организаторам, чтобы узнать официально зафиксированное время. Но мужчина только пожал плечами. Он просто сказал: «Первый есть первый», – и объяснил, что никому не нужно включать секундомер. Таким образом, рекорд следующий: лучшее время октября 2000 года в Испании – сто комплектов рыльцев примерно за восемь минут. Или, может быть, за десять минут. Где-то так.

Персидская желтая краска

В течение года после поездки в Консуэгру я путешествовала по миру в поисках историй о красках, а к октябрю планировала закончить исследования. Однако я не могла перестать думать о пурпурных полях, простирающихся до персидского горизонта, и, не обращая внимания на приближающийся срок завершения исследований, снова подала заявление на иранскую визу. Это произошло на той же неделе, что и теракт во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке, и Тегеран отклонил целую партию заявок из Великобритании. Мою в том числе. Через две недели я сделала еще одну попытку и получила визу. Затем американцы и англичане начали бомбардировки, и северо-запад Ирана внезапно оказался вне списка рекомендуемых мест отдыха.

До меня стали доходить дикие и противоречивые слухи. Одни говорили, что иранский шафрановый центр Мешхед безопасен, другие – что он закрыт для иностранцев, потому что находится очень близко к афганской границе. Министерство иностранных дел Великобритании выпустило предупреждение о поездках, и даже Организация Объединенных Наций запретила своим сотрудникам посещать некоторые районы этой провинции. Я не знала, что делать, поэтому связалась с экспортером шафрана в Мешхеде. «Проблемы есть», – тут же ответил он. На мгновение я представила палатки беженцев, покрывающие цветущие поля, или вооруженное иранское ополчение, удерживающее в плену людей, отправившихся на поиски шафрана, особенно тех, у кого есть камеры и кто задает вопросы. «Ты не можешь приехать через неделю? – продолжил он. – Урожай в этом году поздний». Я не могла медлить и ответила, что надеюсь, что к моему приезду из песчаной почвы высунется хотя бы пара крокусов. «На полях полно цветов, – быстро ответил он. – Но через две недели они станут еще чудеснее».

Через три дня я не только прибыла в Иран, но и ехала ночным поездом в Мешхед за тысячу километров от Тегерана. Взятый с собой ужин был пропитан шафраном: куриные шашлыки, выложенные в миску с желтым промасленным рисом. «Конечно, это шафран, – подтвердил один из моих спутников. – Когда иранец отправляется в путешествие, принято давать ему окрашенный шафраном рис. Это все равно что сказать: „Мы даем тебе все, что можем, иди, и да пребудет с тобой наше благословение”».

Перед сном я прошлась вдоль поезда, выискивая признаки того, что мои попутчики отправились в паломничество. Мешхед – самый священный город в Иране. Именно там Эмам Реза, которого мусульмане-шииты считают восьмым лидером исламской веры, был убит отравленным гранатовым соком. Как мусульмане после посещения Мекки могут называть себя «хаджи», так и шииты могут называть себя «машти» после молитвы в Святилище в Мешхеде. Я не была уверена, что обнаруженные мной люди – именно паломники, хотя, конечно, большинство женщин были закутаны в чадру, рядом с которой мой собственный маленький черный шарф и пальто выглядели совершенно декадентскими. Вместо этого я обнаружила персидскую классическую музыку в вагоне-ресторане. «Вы мусульманка? – прошептал человек рядом со мной. – На время Зияра?» Я знала, что это означает паломничество, поэтому усмехнулась и прошептала, что нет. «А вы? На время Зияра?» – вежливо спросила я в свою очередь. Но у меня, видимо, был сильный акцент, потому что он тут же предложил мне сигарету. Другие люди в вагоне ворчали и сердито говорили нам, что здесь нельзя курить. Мои протесты были напрасны.

Пряность смеха

Прежде чем я увидела в Иране шафрановое поле или приблизилась к тому, чтобы найти ответ на свои вопросы – о том, являются ли они «пурпурными покрывалами» и так же велики здесь поля, как в Голландии, – у меня было время поиграть с двумя контрастными образами. Первый принадлежал кинорежиссеру и представлял собой – в метафоре Дон Кихота – средневековый образ. Второй принадлежал бизнесмену, и уж это была совсем современная история. Я до сих пор не знаю, что было более интригующим.

В 1992 году Эбрахим Мухтари снял документальный фильм «Шафран», рассказывающий о жизни обитателей деревни Баджестан, расположенной в пятистах километрах к югу от Мешхеда. Когда я встретилась с ним в Тегеране, он сказал, что в шафране его больше всего поразила его хрупкость: деликатность, с которой нужно помещать клубнелуковицы в суровую землю, то, как цветы раскрываются и цветут всего один день, хрупкость маленьких высохших ниточек-рылец. Эбрахим не знал тогда, но, когда он снимал фильм в Баджестане, это был один из последних урожаев, снятых по старинке. «Вот деревня, в которой я тогда был», – вдруг сказал он, указывая на изображение в раме у меня за спиной. Я не стала внимательно приглядываться, решив, что это картина английского ориенталиста вроде Лоуренса Альма-Тадемы: романтическая сцена, изображающая женщин, ткущих прямо во дворе, в обрамлении ветвей гранатового дерева, сгибающихся под тяжестью плодов. На самом деле это была фотография в рамке, а такая идиллическая сцена была реальной. Жители деревни, изображенные на снимке, были живы до сих пор и, вероятно, так же ткали.

Второй образ был связан с человеком, которого можно было бы назвать султаном шафрана. Али Шариати – генеральный директор Novin Saffron, крупнейшей компании по производству шафрана в мире. Он продает двадцать пять тонн в год, что более чем в пять раз превышает общий объем производства Испании. Чтобы добраться до его офиса, мы прошли мимо грузовика, доверху набитого белыми мешками, где стоял мужчина, бросавший эти мешки своим товарищам, которые должны были протащить их через дверной проем. Самым замечательным в происходящем оказалось то, что мешки были довольно легкими: на грузовике привезли около пятидесяти килограммов сухих рыльцев с восьми миллионов крокусов, причем каждое рыльце было сорвано вручную этим утром. И это было только начало сбора урожая.

Из-за в семь раз меньшего количества шафрана шесть веков назад в Швейцарии разразилась короткая война. Аристократы пытались отнять у простолюдинов землю и власть, и однажды в 1374 году базельские бизнесмены решили, что с них довольно. Они послали диверсантов на охоту, а в лесах разместили партизанский отряд для нападения на дворян. Аристократы ответили вооруженным ограблением, забрав самый ценный товар купцов – триста шестьдесят килограммов шафрана, только что прибывшего из Греции[162]. Шафрановая война длилась более трех месяцев, а пряность оказалась заложницей в замке. Мне нравится представлять мифического пилигрима из Чиппинг-Уолдена, который шел к себе домой и, встретив по дороге гомонящую толпу, небрежно приподнял шляпу.

Пока я ждала, помощник менеджера Ана Алимардани включила на своем компьютере Mellow Yellow, а певец Донован напевал, что он «просто без ума от шафрана». Было трудно перестать подпевать. А чего я ожидала? Я читала легенды о воинах Дария, одетых в окрашенные шафраном одежды и готовых сражаться с Александром Македонским, я также знала, что раз в год зороастрийские жрецы в Персии писали специальные молитвы шафрановыми чернилами на папирусе, а затем прибивали их гвоздями к домам и около ферм, чтобы отогнать вредителей и злых духов[163]. Так что, найдя живописные сельские пейзажи в Испании, я ожидала увидеть нечто подобное и в Иране, только более ярко выраженное.

Но вот что удивительно: в Испании сбор шафрана заглох, потому что эта отрасль там была традиционной. В Иране она оживилась, потому что оказалась современной. За последние десять лет добыча шафрана в Иране выросла с тридцати до ста семидесяти тонн в год, в Испании же сократилась с сорока до пяти тонн.

Нам подали шафрановый чай. Он был похож на жидкий рубин: сладкий, чистый и очень темно-красный, и все же сверху его покрывал тонкий маслянистый слой золота. «Будь осторожна, – шутливо сказали мне, когда принесли напитки, – а то будешь слишком много смеяться». Калпеппер в его Complete Herbal 1649 года предупреждал, что человек, употребляющий слишком много шафрана, может умереть от неумеренного смеха, и действительно эта трава является чем-то вроде природного прозака. В 1728 году садовник из Твикенхэма Бэтти Лэнгли опубликовал «Новые принципы садоводства», в которых наряду со строгими инструкциями о том, как правильно сажать клубнелуковицы на семь с половиной сантиметров в глубину и на расстоянии с семи с половиной сантиметров друг от другац перечисляет достоинства этого цветка. «Избыточное потребление шафрана мешает заснуть, но если принимать его умеренно, это полезно для головы, оживляет дух, изгоняет сонливость и делает сердце веселым», – утверждал он. Семнадцатью веками раньше Плиний даже предложил использовать рыльца крокуса как средство от слишком большой радости на сердце. «Смешайте его с вином, – писал он, – и получите чудесное средство от похмелья». Я опустила мизинец в стакан и провела по блокноту волнистые линии. Они оставались ярко-желтыми даже спустя несколько месяцев, хотя, если бы я оставила их на свету, они бы наверняка поблекли.

Когда приехал Али Шариати, я почувствовала потребность в калькуляторе, такое множество нулей было в его статистических данных. Но вот некоторые из его больших цифр: 170 000 цветов дают один килограмм шафрана, что означает, что ежегодно в Иране высаживаются (и мы оба начали быстро писать на листках бумаги) двадцать восемь миллиардов растений. Как можно представить себе двадцать восемь миллиардов цветов, кроме как в контексте того, что если бы они были положены лепесток к лепестку, цепочка обогнула бы землю двадцать раз, или что, связанные в цепочку, они достигли бы Луны и протянулись обратно, и еще немного осталось бы неиспользованными? Или что в Иране во время сбора урожая этим занимается полмиллиона человек? Самое главное для шариата то, что каждый из этих килограммов можно продать примерно за семьсот долларов. Но вот тут-то и кроется великий миф о шафране: по цене за килограмм это действительно самая дорогая пряность в мире, и все же ее использование не особенно дорого. Шафран – настолько яркая краска, что в рецептах его измеряют в щепотках, а не в граммах. Большинству поваров одного грамма должно хватать на несколько месяцев и много-много паэльи.

Однако другой великий миф о шафране не так легко развенчать: у меня была история о том, как меня обманули в Кашмире, и кажется, что подобные истории так же стары, как сам шафран. Преподобный Гаррисон еще в XVI веке заметил, что недобросовестные торговцы добавляют масло в шафран, чтобы увеличить его вес (хотя, по его словам, вы можете проверить это, подержав рыльца у огня и оценив, насколько они жирные). В Иране проблема заключается в том, что некоторые торговцы наносят искусственную красную краску: это означает, что к полезным рыльцам добавляются окрашенные бесполезные желтые тычинки. «Да, это проблема, – согласился Али. – Но я хочу тебе кое-что показать». И он повел меня вниз, в лабораторию, где проверяли каждую новую партию. Химик бросил каплю шафрановой краски на металлическую бумагу и пропустил через нее растворитель. Чистый шафран оставляет на бумаге желтые следы, похожие на сигаретные ожоги; добавки, как правило, появляются в виде розовых и оранжевых оттенков.

Я просмотрела лист с образцами. Теперь, когда поставщики знают, что их, скорее всего, поймают, фальсифицированным оказывается менее чем один из ста образцов. Но образец партии А7 6125, поступившей двумя днями ранее, показал ярко-розовый цвет. Рядом с номером партии стояла галочка, означавшая, что у поставщика будут неприятности.

Я спросила у химика, в чем заключается самая трудная часть ее работы, и он со смехом ответил, что «на самом деле это довольно легко». Но он сама напомнила мне о моем вопросе. «Вот это самое трудное, – сказал он. – Шанс совершить ошибку». Если она ошибается и ошибочно идентифицирует партию как фальсифицированную, то может нанести вред чьим-то интересам и лишить кого-то средств к существованию. Ущерб, конечно, частичный – в самом худшем случае торговцы потеряют самого крупного клиента. В довольно мрачном прошлом наказания за подделку шафрана были более суровыми: например, человек по имени Йобст Финдерлерс был сожжен в Нюрнберге на костре.

В другой части склада была расположена длинная комната, где тридцать женщин тихо сидели за столом, отделяя рыльца от тычинок. Это была вторая сортировка, и, возможно, отчасти она объясняла тот факт, что банка иранского шафрана чище и краснее испанского: он проходил через большее число рук, и это помогает убедиться, что он чистый. Применение шафрана широко распространено в арабских странах. «Они едят его для того, чтобы поддержать силы, особенно во время рамадана», – сказал Али. Традиционный месяц поста, когда между восходом и закатом употребление пищи запрещено, требует серьезной высокоэнергетической еды в ночное время. «Иногда в большой самовар кладут десять, а то и двадцать граммов шафрана, добавляют сахар и горячую воду. Я не могу это пить, а они смеются надо мной и говорят, что я – султан шафрана и все же недостаточно силен, чтобы его пить. На самом деле, – продолжал он, – арабы говорят, что шафран особенно хорош для…» – он немного неловко замолчал. «Секса?» – спросила я, забыв об исламской скромности. «Э-э, ну да», – подтвердил он.

Теория, что шафран является афродизиаком, возникла тысячи лет назад: куртизанки-гетеры древней Греции рассыпали его вокруг своих постелей; вероятно, Клеопатра купалась в шафране, прежде чем пригласить мужчину, полагая, что этот раствор будет стимулировать соответствующие части тела. История не рассказывает, что мужчины думали о цвете ее кожи после такой ванны, но, как гласит легенда, рецепт включает примерно десять граммов шафрана на теплую любовную ванну. Во время особенно оргиастического римского пира, высмеянного распорядителем развлечений Нерона Гаем Петронием в книге «Сатирикон», гости едва успели перестать смеяться над грубым убранством стола, когда подали десерт, и, к их восторженному фырканью, «все пирожные и все фрукты, как только их трогали, начали обрызгивать шафраном». Но эта самая сексуальная из специй, изготовленная из репродуктивных органов цветка и пахнущая будуаром греческой проститутки, имеет любопытный секрет. Она стерильна. Эти красные шипы выставлены напоказ, но на самом деле они не работают. Шафрановый крокус приходится высаживать вручную в виде клубнелуковиц.

Пурпурные покрывала

Поля Али еще не были готовы для сбора урожая, но в городе Торбат, расположенном в ста пятидесяти километрах к югу от Мешхеда, уже расцвело множество крокусов, поэтому с помощью молодого выпускника химического колледжа по имени Мохаммед Реза я договорилась поехать туда на следующее утро. Пока мы ехали по пустыне, усеянной зубчатыми холмами, я гадала: что-то я там увижу? Будет ли это представление Эбрахима или Али? Образ древний или современный? Оказалось – и то и другое.

Чуть позже шести мы добрались до Торбата и свернули с рыночной улицы в район с высокими кремовыми стенами и закрытыми дверями. Мы остановились у одной из них, ее открыл молодой человек – он ждал нас. Позади него стояла его жена, закутанная в платок. Мохаммед Реза был одним из самых старых друзей ее мужа, но не являлся членом семьи, а в семье правила соблюдалось очень строго. Махсуд и его жена Назанин были двоюродными братом и сестрой – объяснил Назанин на превосходном английском, когда мы завтракали лепешками, сыром и халвой. Они были обещаны друг другу с раннего детства и унаследовали сельскохозяйственные угодья покойного отца Махсуда: это был способ объединить две ветви семьи, занимающейся выращиванием шафрана. Мы сели в «пежо» Махсуда и поехали за город. Мы ехали между высокими стенами, напоминающими кладбища, но Махсуд заверил меня, что там скрываются шафрановые поля. Его собственный урожай будет готов только через неделю, но вместо этого он отвезет меня на поле местного фермера Голама Резы Этегарди. Интересно, оно будет размером с покрывало или с носовой платок?

На мой взгляд, поле напоминало фиолетовую квадратную салфетку. Но самое удивительное было то, что вокруг было разбросано множество других таких же фиолетовых пятен. Эти поля были меньше, чем в Испании: возможно, двадцать пять на десять метров, но их были сотни, они тянулись вдаль, до горизонта, и лиловая плоскость была разбита на куски миндальными деревьями – еще одним источником дохода местных фермеров. Если это и было покрывало, то лоскутное. Тем не менее с помощью Махсуда я сделала кое-какие расчеты. Все иранские крокусовые поля, если сложить их вместе, не так велики, как голландские, но вместе они должны быть примерно такого же размера, как Амстердам; я не разочаровалась.

Мы пили чай и ели гранаты, я разговаривала с кем-то из сборщиков крокусов. Мехри Никнам было тридцать. Она работала по найму всего пять или шесть лет, но хорошо знала свое дело, поскольку с детства собирала крокусы для соседей. Она использовала шафран на кухне, «как и все остальные – для ма шалазар» – одного из самых демократичных блюд Ирана, рисового пудинга с сахаром, розовой водой, миндалем и, конечно же, шафраном. Его готовят на каждой кухне этой страны, независимо от того, богата семья или бедна.

Я огляделась: я так долго ждала возможности оказаться там. Я видела пурпурные поля и женщин в платках, как я и представляла, но там был и Махсуд – он стоял на поле, склонившись над своим мобильным телефоном. Конечно, в Испании тоже можно было увидеть сочетание современности и традиций, но для меня, как ни странно, разница между этими двумя странами заключалась в том, как там обращались с мышами. «Вы используете чили?» – спросила я, вспомнив рассказы, которые я слышала в Испании, и для ясности нарисовала в блокноте маленькую картинку. «О нет, – ответил Махсуд. – Мы затыкаем мышиную нору, а потом пускаем туда выхлопы мотоциклетного двигателя. Это намного эффективнее».

В тот же день мы помчались обратно в Мешхед мимо низких гор, мимо деревень, таких же однообразно бежевых, как и окружающая пустыня. И там, в том месте на дороге, где мы не смогли безопасно остановиться, я всего на несколько секунд увидела в реальности романтическую картину древнеперсидского сбора шафрана. Солнце скрывалось за холмами, три женщины сидели на корточках на фиолетовом поле, а позади них, в бесконечной дали, два мальчика мчались на серых осликах к деревушке с домами из глинобитного кирпича. Цветы, которые они срывали, не обеспечивали наилучшей приправы, ведь час уже был поздний, но они не могли позволить себе бросить драгоценный урожай, дожидаясь следующего рассвета.

7

Зеленый

Рассекая лунный свет, чтобы окрасить горный ручей.

Сюй Инь, поэт Пяти династий, говоря о ми се

Нелегко быть зеленым.

КЕРМИТ, кукла – лягушка с улицы Сезам, о себе

Когда-то в Китае была тайная краска. Она была настолько тайной, что, как говорили, ею могли владеть только члены императорской семьи. Ее можно увидеть на совершенно особом фарфоре[164], который назывался ми се: эти слова означали «таинственный цвет». В течение IX и X веков, когда производился этот фарфор, и в течение сотен лет после этого люди задавались вопросом о том, как она выглядела и почему этот цвет был таким секретным. Они знали, что это был оттенок зеленого цвета, но о большем можно было только догадываться.

В течение многих веков грабители – или иностранные археологи – совершали набеги на могилы, и через несколько недель зеленоватые чаши появлялись в антикварных магазинах всего мира с уверенным описанием, что это действительно ми се. А потом другие, чуть более ответственные археологи раскапывали другие гробницы, и через несколько лет в витринах художественных музеев всего мира появлялись другие зеленые чаши с осторожным предположением, что, возможно, именно это – подлинное ми се. Но только в 1987 году, когда в развалинах рухнувшей башни была обнаружена тайная сокровищница вместе с полным описанием, высеченным в камне, ученые смогли точно утверждать, что нашли подлинные образцы этого легендарного фарфора. Одиннадцать веков назад это был подарок императора, запертый в башне в день вручения; с тех самых пор о них никто ничего не знал.

Когда я впервые услышала о секретном фарфоре, то попыталась представить себе, на что он может быть похож. Сначала мне хотелось, чтобы он был туманного оттенка, как море на рассвете. Я хотела, чтобы слово «таинственный» обозначало нечто неуловимое, намекая на нечто вне поля зрения, как наполовину различимые изображения драконов, которые вы иногда находите вырезанными на некоторых не столь таинственных видах зеленого китайского фарфора. А потом, когда я прочитала, что он был темнее обычного, то с нежностью представила себе этот особый фарфор похожим на яркий жадеит с изумрудным блеском. Но потом я увидела довольно мутную фотографию ми се в музейном художественном каталоге и приготовилась к разочарованию. Изделие выглядело грязным, оливково-коричневым – ничего особенного.

Мой план путешествия изменился. Я поняла, что речь идет не просто о том, чтобы увидеть национальное сокровище в витрине и насладиться изучением его вблизи. Вместо этого речь шла о разгадке другой тайны: почему, несмотря на кажущийся самым обычным, этот таинственный оттенок зеленого цвета поразил воображение самых могущественных и богатых людей династии Тан. И этот вопрос расширился до изучения стремления других людей получить зеленый цвет на протяжении веков, до изучения большего количества селадона – названия, объединяющего весь такой китайский серо-зеленый фарфор[165], – а также до поиска других зеленых красок, секрет приготовления которых был утерян.

Храм Фамен находится в двух часах езды от Сианя – города, который более тысячи лет был столицей Китая. В VIII и IX веках, на пике его расцвета, в Чанъане (так в то время его называли – оптимистично и, как выяснилось, неточно, ведь это означало «Место вечного мира») и вокруг него жили два миллиона человек, наслаждаясь процветанием в период правления династии Тан. Каждый день из обнесенных стеной городских ворот эти люди могли видеть караваны верблюдов, отправляющиеся на запад с грузом шелка, специй, керамики, алкоголя и другими завораживающими продуктами Среднего царства. Фамен находился в трех-четырех днях пути от столицы и был местом отдыха верблюдов и лошадей, местом молитвы тех торговцев, которые верили, что благословение Будды может помочь в пути.

Когда-то это место было одним из самых важных буддийских центров в Китае. С момента постройки храма по крайней мере XVIII столетий назад его расположение оставалось идеальным для сбора крупных пожертвований от суеверных торговцев, отправлявшихся в долгое путешествие. А ко времени династии Тан он превратился в огромный комплекс с десятками храмов и сотнями монахов. Но самое главное – в нем, по слухам, хранилось одно из величайших сокровищ буддизма: кость пальца самого Будды.

Обладание частицей тела Будды имело огромное значение – не в последнюю очередь потому, что, согласно записям, его тело было кремировано. Как уж именно настоятели Фамена сумели заполучить один из немногих осколков Просветленного, чудесным образом выкатившийся из погребального костра, уже никто не помнит, но в VII веке эта история была широко известна. В общей сложности восемь императоров династии Тан приезжали, чтобы посмотреть на реликвию: седьмым был император И-цзун, который посетил Фамен в 873 году и одолжил у монахов палец, чтобы взять его в свое знаменитое годичное турне по империи. Однако это не спасло его от смерти, и когда его двенадцатилетний сын Си-цзун вернул палец в 874 году, его советники и старшие монахи Фамена начали понимать, что благословение Будды не спасет правящий режим, поэтому в попытке умилостивить судьбу юноша пожертвовал китайскому храму одно из величайших своих сокровищ – в том числе часть изделий из таинственного селадона.

Я добралась до Фамена в середине дня. Даже его местоположение звучало поэтично: «к югу от гор Ци и к северу от реки Вэй, в таинственной стране». И действительно, когда мы ехали по мосту через Вэй, то оказались около необычных пещер, вырубленных в песчанике, за которыми высились горы. Казалось, мы каким-то образом пересекли некую границу и миновали первый воображаемый сторожевой пост на долгом пути на запад. «Земля в Цзунгуане так плодородна, что даже горькие растения, вырастая здесь, становятся сладкими», – писал поэт династии Тан. Возможно, он говорил метафорически, то ли о святости, то ли о коррупции, но в любом случае, куда бы мы ни посмотрели, всюду были видны желтые пятна стоек с сушащимися на них початками сладкой кукурузы.

Что я знаю о селадоне? Когда я впервые приехала в Гонконг и увидела его в музеях, антикварных лавках, в домах людей, то совершенно не понимала, в чем его особая прелесть. Казалось, что речь идет о красках, которые меня не привлекали: о нецветах, которые лучше всего описываются концептуально или метеорологически – такими словами, как «туманный», «мечтательный», «призрачный», «бледный». Но потом я полюбила их, полюбила их изящество и с удовольствием рассматривала нарисованные ими узоры – драконов, фениксов или лотосы, – которые мастера фарфора вырезали на подглазурной поверхности, так что те можно было увидеть, если повернуть предмет против света. Некоторые из лучших изделий из селадона имеют дефекты в глубине фарфора – глубокий паутинный узор, или «трещины», что на западный вкус довольно странно; когда я впервые увидела это, мне это ужасно не понравилось. Однако китайцам это кажется невероятно похожим на трещины в нефрите, и они ценят такие темные линии на бледно-зеленом фоне.

Лучшее объяснение того, что «трещины» могут быть красивыми, я получила от Розмари Скотт, научного консультанта отдела азиатского искусства Christie’s. Она объяснила, как тщательно создавался этот эффект, чтобы, как ни парадоксально, чаша стала совершенной, будучи слегка несовершенной. «Вы не можете ошибаться, но вы должны сделать предмет достаточно неправильным», – сказала она. Техническое объяснение заключается в том, что корпус и глазурь фарфора сжимаются и расширяются в печи с разной скоростью, создавая давление на внешнюю поверхность. Поэтическое объяснение заключается в том, что это представляет собой состояние утонченного стихийного напряжения, когда земляное тело выталкивается сквозь водную глазурь стихией огня. «В этих треснувших горшках тоже есть жизнь, – сказала мисс Скотт. – Я разговаривала с современной керамисткой, которая делает глазурь кракле, и она сказала, что после обжига предметы некоторое время продолжают трескаться. Вы можете спокойно сидеть в гостиной, и вдруг раздается тихое “дзыннь”».

Я также знала, что слово «селадон» изначально не имело никакого отношения к фарфору. Существует две версии его происхождения, причем ни одна из них не связана с Китаем. Во-первых, оно связано с именем Саладина, заклятого врага крестоносцев-христиан, который послал в 1117 году султану Нуреддину большой дар в виде изделий цвета зеленого лука. Но кажется странным, что кто-то назвал эти красивые и хрупкие товары в честь крутого мусульманского воина (если, конечно, это не было насмешкой). Более интересная теория заключается в том, что селадон был назван в честь слегка придурковатого романтического героя бестселлера Оноре д’Юрфе, романа Astrée.

Книга вышла в свет в 1607 году, а позже стала популярной театральной пьесой. В ней описываются пастухи и пастушки, эротично резвящиеся на пастбищах Оверни. Главный герой – крестьянин по имени Селадон, который носил бледно-зеленый костюм с зелеными лентами. На протяжении сотен страниц он строил планы по завоеванию своей возлюбленной, но так и не получил ее, что, пожалуй, неудивительно, учитывая его тяжеловесный стиль. Однако цвет, если не ленты, мгновенно стал модным, и внезапно весь Париж был одет а-ля Селадон. Позже, в XVII веке, в Европе стал чрезвычайно модным тонкий китайский фарфор, и – совпадение это или нет – некоторые предметы из этого фарфора были того самого популярного цвета.

Даже сквозь туман я могла видеть восстановленную пагоду Фамена с расстояния в несколько километров. В свое время это, должно быть, было чудом – возвышающийся над поверхностью земли тринадцатиэтажный небоскреб. То, что мы видели, не было образцом оригинального дизайна эпохи Тан. Пагоды Ичжуна были всего четыре этажа в высоту и были изготовлены из дерева. А кирпичное здание было впервые спроектировано в XVI веке, в эпоху династии Мин, но, к счастью для современной науки, оно не продержалось целое тысячелетие, на что, вероятно, рассчитывали архитекторы. В течение многих лет это была китайская версия Пизанской башни, наклоняющаяся все сильнее и сильнее. Затем, во время ливня в 1981 году, половина башни рухнула на землю. Обвал никого не убил, но взволновал всех: дело в том, что, как только завалы были расчищены, строители нашли потайную дверь в секретный проход, и из Сианя приехали археологи, чтобы исследовать открывшийся тайник.

Когда сын И-цзуна Си-цзун вернул палец Будды в 874 году, положение династии Тан, существовавшей с 618 года, начало становиться шатким. С точки зрения искусства его ранняя утонченность превратилась в барочный декаданс. С точки зрения политики к концу IX века крестьян начала серьезно злить безудержная коррупция со стороны евнухов, которые мертвой хваткой держали в руках многие властные позиции и имели огромное влияние при китайском дворе со времен первого императора, правившего в 221 году до н. э., а также огромные налоги со стороны всех, кто сумел получить право их собирать. Династия Тан пала в 907 году, что привело к анархии периода Пяти династий, но уже в 874 году все, за исключением, возможно, евнухов, видели, что перемены неизбежны. Жестокое восстание 860 года вселило в крестьян уверенность в их силах, а на востоке назревало новое восстание, которое должно было увенчаться успехом. Когда кость пальца Будды была возвращена на место в ходе большой церемонии, это было сделано публично, при большом скоплении народа, с воскурением значительного количества благовоний. «Собрались мужчины и женщины, и это было невероятно великолепное зрелище», – так описывалось в летописях того времени это событие. А потом палец тихо завернули в ткань и вместе с ценными подношениями из дворца запечатали в потайном туннеле, чтобы спрятать от корыстных выскочек. Представители династии Тан хорошо умели проектировать и строить гробницы, а это место в глубине фундамента пагоды Фамен было особенно хорошим тайником.

И все же – как это могло быть забыто? Крестьянская память крепка: когда в 1978 году в нескольких сотнях километров от Фамена была обнаружена терракотовая армия, выяснилось, что местные жители с самого начала знали, что там находятся глиняные солдаты, из-под земли охраняющие окрестные холмы. И кажется невероятным, что в XVI веке, когда первоначальное деревянное строение Фамена было снесено, а на его месте построена кирпичная пагода, никто даже не заметил в фундаменте маленькой каменной дверцы. Это особенно странно, если учесть, что по храму веками ходили слухи о сокровищнице. Должно быть, монастырские настоятели намеренно скрывали ее, хотя мне кажется такой же большой тайной, как таинственный цвет селадона, тот факт, что за двенадцать столетий ни один настоятель Фамена даже не заглянул внутрь, чтобы посмотреть, что там хранится.

В 1939 году команда строителей, посланная для укрепления фундамента, увидела потайную дверь. Но на границах Китая сосредоточилась японская армия, и солдаты поклялись никому не говорить об увиденном. Они сдерживали свое обещание во время войны, в период Китайской революции 1949 года, а затем – в ходе культурной революции 1960-х и 1970-х годов. Только в 1980-х годах Китай действительно почувствовал готовность снова прославлять свою историю, и, к счастью, именно тогда тайна Фамена была открыта заново.

Сегодня посетители могут заглянуть в настоящую сокровищницу через уродливое окно в алюминиевой раме, а также увидеть ее полномасштабную копию в соседнем музее. Одна сторона туннеля закрыта стеклом, как гнездо песчанок в телевизионной программе о природе, но легко представить, что увидели археологи, сняв толстый металлический замок и распахнув тяжелые почерневшие от времени каменные двери в один из апрельских дней 1987 года.

Первыми, кто поприветствовал команду, возглавляемую профессором Хань Вэем из института археологических исследований Шэньси, были два замечательных льва-хранителя с зелеными когтями и красными пятнами, как у животных из мультфильма. Поначалу, вглядевшись во мрак, археологи почти наверняка были разочарованы: кроме львов, они ничего не увидели. Никаких сокровищ, просто какая-то черная черепица эпохи династии Тан. Неужели там кто-то побывал до них, спрашивали они себя. Неужели им не удастся ничего найти?

Но затем они увидели дверной проем в конце туннеля, над которым был вырезан барельеф Божественного Привратника, защищающий проход. После того как ученые осторожно вытащили механизм замка и посветили фонарями во второй туннель, они, должно быть, ахнули: перед ними раскинулось пыльное море красных и оранжевых парчовых шелков, сходящихся к маленькой каменной ступе. Позади нее они увидели еще одну дверь, а за ней – потайной шкаф. Повсюду в этой сокровищнице стояли шкатулки и мешки, из которых щедро сыпались золотая филигрань, голубое персидское стекло и скромные зеленые чаши.

Самым главным для историков оказались две черные каменные стелы, на которых был высечен список и описание спрятанного. Если бы они не нашли эти камни, то никогда бы не согласились, что это и есть ми се. До этого момента ученые считали, что ми се в основном был главным экспортным товаром эпохи династии Тан. В конце концов, с точки зрения того, как ми се было сделано и из чего оно делалось, эти предметы в значительной степени напоминают любую другую ценную селадоновую посуду. Но к концу династии Тан в отношении ми се была проведена замечательная маркетинговая кампания – «Это секретная зеленая посуда, которой может обладать только сам император», – так что она продавалась по невероятно высокой цене. Эта инвентарная опись в Фамене отодвинула начало изготовления ми се по меньшей мере на тридцать лет и заставила людей переосмыслить, для чего именно она использовалась, а также – как она выглядела. Возможно, поначалу селадон действительно предназначался только для императора.

Называть подвал под пагодой Фамен «подземным дворцом», как это описывается в местной литературе, – грандиозное преувеличение. На самом деле это всего лишь небольшой туннель длиной двадцать один метр, куда ведут двери высотой менее метра, так что, чтобы попасть туда, взрослому пришлось бы нагнуться, хотя на самом деле, когда археологи поняли, что нашли, некоторым из них, вероятно, пришлось встать на колени, если не по религиозным буддийским соображениям, то по светским, поскольку они присутствовали при одном из величайших китайских археологических открытий конца ХХ века. Вторым, пожалуй, после терракотовых воинов.

Но было одно осложнение, которое я назову Тайной трех лишних пальцев, и я включаю его в эту книгу, потому что оно в конечном счете помогло мне понять «секрет зеленой краски». В 845 году, за двадцать девять лет до того момента, как клад был спрятан в сокровищнице, двоюродный брат И-цзуна, У-цзун, издал приказ, согласно которому в империи начали преследовать буддистов. Настоятель Фамена понял, что должен спасти реликвию – палец Будды – от неистового даосского правителя. Поэтому он создал три фальшивки и приказал изготовить для них прекрасные емкости. Мастера сделали три изысканные шкатулки, которые, подобно матрешкам, открывались, демонстрируя внутри шкатулки все меньше и меньше.

Когда три десятилетия спустя храм был закрыт, было решено, что в качестве предосторожности все «реликвии», а не только настоящие, должны быть спрятаны. Взгляните на эти три фальшивых пальца, и станет ясно, что настоятель, выбирая их, действовал в спешке. Два пальца, скорее всего, не человеческие, а один – толстый, как поросячье копытце. Самая убедительная приманка была помещена в самую последнюю комнату и в шкатулку с самой сложной комбинацией из восьми шкатулок поменьше, в то время как «настоящий» палец был помещен в шкатулку из пяти ящиков в третьей комнате, чтобы она выглядела менее важной.

В небольшой официальной брошюре я нашла незабываемое описание этого открытия. «Чтобы проверить, является ли это реликвией в виде пальцев шакьямуни [Будды] или нет, [профессор] Хэн, получив разрешение, лизнул ее. Потрясающе!» В той же брошюре секретная фарфоровая посуда была описана как изысканная, «по форме, а также внутренней и внешней росписи». С этой дополнительной информацией я просто обязана была найти эти предметы из фарфора и увидеть все своими глазами. Но где же они?

В том, что Фамен сегодня посещают миллионы экскурсантов, видны удивительные параллели с космологией монахов династии Тан, которые так умело прятали свои сокровища, создавая фальшивки, приманки и секретные ящики, распределяя их по четырем комнатам. Сегодняшний музей Фамена, возможно, непреднамеренно, сделал нечто подобное. Сокровища разбросаны по четырем отдельным залам, где демонстрируются копии вперемешку с подлинными предметами. За каждым поворотом я надеялась найти интересовавший меня селадон, но отвлекалась на шкатулки и модели шкатулок, поддельную чайную посуду, фальшивое золото, а также на настоящие сокровища – бронзовых Будд и зверей, на хрустальные подушки и набор малиновых шелков, расшитых золотой нитью тоньше человеческого волоса.

Было уже больше пяти часов – храм должен был скоро закрыться, и я уже осмотрела множество чудес, но совсем не тех, которые искала. Я добралась до того, что, как мне показалось, было последним залом, и все еще не увидела таинственного селадона. Я пошутила, что он оправдывает свое название – «таинственный», – но на самом деле начала волноваться. «Там есть еще один зал», – сказал мне служитель и указал на дальнюю сторону двора, на дверь, которую я раньше не видела. Я показала билет и вошла. Там, на другой стороне зала, среди ста двадцати одного драгоценного золотого и серебряного предмета, стояли семь изделий из зеленой керамики. Местная съемочная группа снимала один из них – маленькую бутылочку. Режиссер упросил охранников, одетых в армейскую форму цвета хаки, подержать за ней большую красную тряпку, и они смотрели вокруг так, как будто принимали участие в народной революционной танцевальной драме.

«Нет времени осматривать золото, – подумала я, решительно проходя мимо охраны. Но меня тут же повели обратно – к режиссеру. «Пожалуйста… осмотрите золото», – настаивал он. Послушно стоя перед телекамерами, я воспроизвела очарованность западного туриста блестящими вещами, восхищение золотыми чашами для милостыни (которые заменили селадоновые чаши во времена позднего периода династии Тан), а также самым ранним из известных императорских чайных сервизов. И только потом мне наконец разрешили вернуться и осмотреть селадоновые чаши.

Они были коричневатыми и невзрачными, и, как я и опасалась, их красота не поразила меня сразу. На самом деле, за исключением красивого граненого флакона, на котором и сосредоточился создатель фильма, они даже не были особенно изящными. Я подозревала, что мне нужно побыть в этом зале какое-то время, чтобы разгадать тайну их красоты. Часть меня хотела взглянуть на другой вид тайного фарфора, более поздний и, возможно, еще более дразнящий своей таинственностью. В 960 году династия Сун положила конец мучениям Пяти династий и оставалась на троне более трехсот лет. Они полностью отказались от ми се – последний раз об этой керамике упоминали в 1068 году в Энциклопедии учреждений Сун, – и одно из объяснений этого странного факта заключается в том, что китайцы нашли еще более интересный фарфор. Он назывался «Посуда для чая» и был назван в X веке в честь императора Си-цзуна (имевшего родовое имя Чай) – он был просветленным человеком, делившим свое время между планированием воссоединения Китая и наслаждением искусством. Однажды он вызвал во дворец уважаемого мастера-гончара. «Что для вас сделать?» – спросил гончар. «Когда буря миновала, сквозь разрыв в облаках проглядывает голубое небо», – ответил император-поэт.

Мастер вернулся к своей печи в горах и сотворил нечто удивительное. Позднее поэты описывали этот фарфор как «голубой, как небо, яркий, как зеркало, тонкий, как бумага, и звучный, как музыкальный инструмент». Завораживающее описание, но на самом деле, к сожалению, нет ни известных, ни даже предполагаемых образцов этого фарфора. Некоторые ученые даже предположили, что таинственная синяя посуда была гигантской мистификацией, увековеченной на протяжении веков серьезными историками, беспрекословно копирующими ее детали друг у друга. Но я думаю, что может существовать и иное объяснение. В конце концов, сама идея синей керамики настолько прекрасна, что она действительно имеет право на существование, даже если в реальности такого фарфора не было. Это почти то же самое, как если бы простым актом описания изделия писатели могли призвать фарфор к жизни[166].

Но изделия из фарфора в Фамене не были синими, и они, вероятно, были слишком толстыми, чтобы стать столь же звучными, как музыкальный инструмент. Несколько вещиц были даже испещрены коричневыми пятнами, и я вспомнила разговор с Розмари Скотт. Когда в конце 1980-х она впервые услышала, что ми се точно опознано, «мы все были ужасно взволнованы: такая романтическая история – ведь как часто вы находите опись IX века и входящие в нее предметы?». Но когда она впервые увидела некоторые из них, то была немного разочарована. «Я посмотрела на них, там все еще были следы бумаги, в которую они были завернуты, мелкие следы повсюду, и, помню, я подумала: а почему они их не убрали?» Затем она поняла, что это была самая лучшая бумага, доступная в то время, и она, возможно, стоила больше, чем горшки. «Это было равносильно тому, чтобы завернуть их в шелк», – сказала она. На одной из чаш, которые я видела в Фамене, все еще можно было различить пятнистое изображение молодой женщины с цветами в волосах – отпечаток рисунка, стершийся с бумаги. Мисс Скотт отчасти объясняет популярность ми се тем, что китайцы склонны мифологизировать искусство, чтобы больше ценить его. «Китайцам нравится идея таинственности и секретности, это делает предметы более поразительными», – сказала она. Она также отметила, что слово «секретность» в китайском языке неоднозначно. Наряду с «тайным» оно может также означать «зарезервированное для императорской семьи».

Зеленый фарфор из Фамена производился в печи Шанлиньху в горах провинции Чжэцзян к югу от Шанхая, где и глина лучше, и мастерство изготовления более тщательное[167]. «В холодный осенний день тысячи предметов из фарфора, зеленых, как вершины холмов, появляются из печей», – писал поэт династии Тан Лу Гуймен о ми се. Эти строки весьма заинтриговали ученых, живших в более позднее время; возможно, они дали ключ к пониманию того, каким был селадон. Особый цвет изделий возникает вследствие наличия небольшого количества железа: чем больше железа, тем зеленее посуда[168], поэтому эти предметы из фарфора особенно тяжелые. Большинство селадонов покрыто глазурью, содержащей около 2 % железа; в ми се железа около 3 %. Все, в чем больше 6 % железа, выглядит черным и не считалось ценным вплоть до гораздо более позднего периода китайской истории.

Я вспомнила историю об этом зеленом колере, услышанную много лет назад от буддийского монаха в Ладакхе в Индии, когда я была еще подростком. Манлио Брусатин рассказывал похожую историю в своей замечательной книге «История цвета», хотя она закончилась иначе и гораздо печальнее – безумием. Я предпочитаю версию монаха, которая всегда оставалась со мной как притча о медитации.

Мы сидели в полутьме, пили соленый чай, и он рассказывал о том, как мальчику во сне явилось некое божество. «Я могу сказать тебе, – заявил бог, – как обрести в этом мире все, что ты хочешь: богатство, друзей, власть». – «Как я могу это сделать?» – нетерпеливо спросил мальчик. «Это легко, – был ответ. – Все, что тебе нужно сделать, это закрыть глаза и не думать о цвете морской зелени». Мальчик уверенно закрыл глаза, но его мысли были наполнены красками волн, нефрита и неба туманным утром. Он пытался думать о красном, о трубах, о ветре в деревьях, но море продолжало бушевать в его сознании, как прилив. С годами, вспоминая свой сон, он часто сидел тихо и старался не думать о зеленом цвете, но ему это так и не удалось. И вот однажды, когда он был уже стариком, он все же достиг этого: он долгое время сидел без единого проблеска цвета в своих мыслях, а затем открыл глаза и улыбнулся… – и когда мой друг-монах дошел до этого момента, он тоже открыл глаза и улыбнулся. – Он улыбнулся потому, что понял, что у него уже есть все, чего бы ему хотелось».

Музей Фамена вот-вот должен был закрыться, охранник убрал красную ткань и вернулся на свой пост, убедившись, что никто не фотографирует экспонаты. Любопытно было представить, что – за исключением, может быть, И-цзуна, но, может быть, даже без такого исключения – этот молодой человек и его коллеги провели с уникальным фарфором больше времени, чем кто-либо другой. Он жил рядом с этими чашами и с этой изящной ритуальной бутылочкой. Возможно, он знал ответ, который был мне так нужен. Понравился ли ему фарфор ми се? – спросила я. «Мне?» – удивленно переспросил он. «Да, вам». Он улыбнулся немного смущенно. «Поначалу нет, – сказал он. – В китайской традиции принято любить золото и серебро. Так что, естественно, мне гораздо больше понравились те штуки, и я подумал, что это – ерунда», – и он указал на другую сторону комнаты, где было выставлено множество изысканных изделий из драгоценного металла, которыми я восхищалась на камеру двадцать минут назад.

«Но потом, – продолжил молодой охранник, которого звали Бай Чунцзюй, – примерно через полгода, я начал понимать, что, возможно, ошибался. Я начал думать, что эти ми се даже более ценны, чем золото и серебро». Что он имел в виду?

«Я имею в виду, что золото такое обычное. И что этот селадон очень простой, он полон природы и гармонии». Баю было двадцать, он проработал в этом зале два года, и я уверена, что он был прав. Когда я снова взглянула на стоявший в витринах таинственный коричнево-зеленый фарфор, я впервые смогла по-настоящему понять его привлекательность.

Представьте, что вы – император, осыпанный золотом, окруженный шелками, высоко поднятый на паланкинах, накормленный при помощи нефритовых палочек самыми изысканными блюдами. Все драгоценное. Разве вы не стремились бы тогда прикоснуться к чему-то земному и реальному? Когда вы можете получить практически все, это в человеческой природе – желать того, что можно потерять. А в случае с танской элитой самым дефицитным товаром была простота. Правители династии Тан были воспитаны на удивительном сочетании космологий. Буддизм учил их идеям изменения и угасания как знакам временной и преходящей природы всего сущего. Но это было также сплавлено с даосским знанием, где зеленые, но туманные горы символизировали чистоту природы и возможность бессмертия. Так что эта увядающая осенняя зелень – туманная, но намекающая на возвращение к природе – могла казаться воплощением простоты и целостности.

Одно из чудесных свойств селадона заключается в том, что все в нем родом из гор – с их земли, их лесов. Конечно, дерево использовалось для обжига, а глина – для изготовления изделия из фарфора, но оба компонента вместе, древесная зола и каолин, использовались для создания глазури, нежной оболочки изделия, придающей ему нефритовый оттенок. Через несколько дней после того, как я покинула Фамен, я поняла, что это за реликвия и в чем смысл ее подношения. Палец человека, который учил о непостоянстве вещей, был напоминанием о природе иллюзии. Оливково-зеленый цвет ми се (как в истории о первом буддийском искусстве, которую я услышала во время поисков желтой краски) – напоминанием об иллюзии самой природы.

Секреты селадона

Существовала «тайна селадона», но существовали и секреты селадона. Возможно, это была всего лишь удивительно успешная рекламная кампания, или же покупатели искренне в это верили, но в любом случае на протяжении веков считалось, что в селадоне сосредоточены тайные, почти магические силы. Например, в Юго-Восточной Азии лучшие китайские кувшины считались воплощением волшебства: природа пронизывала глину до такой степени, что ее можно было просить, как джинна. Лучшие кувшины должны были уметь «говорить» или, по крайней мере, издавать чистый звенящий звук при ударе, и если звук оказывался достаточно хорошим, то люди считали их домами богов. На Борнео полагали, что кувшин, принадлежащий султану, обладает силой пророчества и «жалобно воет» в ночь перед смертью его жены. А на острове Лусон на Филиппинах существовали знаменитые кувшины, имевшие собственные имена, записанные иероглифами. Самый известный из них назывался Магсави. Считалось, что он способен самостоятельно отправляться в далекие путешествия, в частности для того, чтобы повидать свою подругу – женщину-талисман на острове Илокос-Норте. Легенда гласила, что у них был общий ребенок: маленький говорящий кувшинчик или, может быть, сначала это был маленький кричащий кувшинчик[169].

У среднеазиатских покупателей была совсем другая причина желать – и очень сильно – обладать этими чашами. Это не имело никакого отношения к джиннам, причина была намного более прагматичной: считалось, что селадон может спасти жизнь своего владельца. На полках дворца Топкапы в Стамбуле можно увидеть сотни изделий из селадона, собранных турецкими правителями с тех пор, как в 1453 году они захватили Константинополь. По мнению специалиста по исламской культуре Майкла Роджерса[170], наиболее вероятным объяснением этой мании коллекционирования является вера мусульман в то, что чаши могли действовать как противоядие. «Откуда взялась эта идея, я не знаю, но я склонен подозревать, что османы переняли ее из Европы», – сказал он мне. Он слышал об эксперименте, проведенном Моголом Джахангиром в начале 1700-х годов. Согласно записанным воспоминаниям, Джахангир устроил так, что двух осужденных преступников накормили отравленной пищей: один ел с селадона, а другой – с блюда из другого материала. «И, конечно, оба умерли», – добавил профессор Роджерс.

Интересно, что таинственный миф об обнаружении яда продолжает жить, но теперь в нем говорится о совершенно другом фарфоре. Через несколько месяцев после разговора с Роджерсом, изучая эклектичный музей Питт-Риверса в Оксфорде, я наткнулась на веселый красновато-коричневый чайник. Точно такие же я видела в антикварных лавках Кабула и Пешавара и удивлялась, потому что они выглядели неуместными для тех мест. Неудивительно: оказалось, что их сделал англичанин, живший в Москве. Фрэнсис Гарднер переехал в Россию в 1766 году и, обнаружив, что его изделия пользуются большим спросом у русского дворянства, остался, решив сколотить на этом состояние. После 1850 года посуда от Гарднера уже экспортировалась в огромных количествах, особенно в Азию, где она до сих пор высоко ценится. Подпись под чайником в музее гласила: в Средней Азии широко распространено мнение, что этот фарфор защищает семью, так как если в чашу Гарднера поместить какую-либо отравленную пищу, то та разобьется.

Отравитель возвращается

В тот же день в Оксфорде я пыталась увидеть самое старое изделие из фарфора, найденное на Британских островах. Оно принадлежало архиепископу Уорхему и, по-видимому, находилось в его альма-матер – Нью-колледже. Я узнала об этом из книги[171], опубликованной в 1896 году, в которой чаша описывалась как «морская зелень или селадон», и мне было любопытно посмотреть на нее. В колледже были каникулы, но я заплатила небольшую плату за вход и прошла. Уорхэм был архиепископом Кентерберийским с 1504 по 1532 год. В столовой Нью-колледджа висит его портрет – на нем изображен грустный мужчина с мешками под глазами. Позади него свисают богатые ткани, которые, похоже, привезли с Востока, но нет никаких признаков чаши цвета морской волны. Я спросила дружелюбного охранника у ворот колледжа, который служил здесь привратником в течение шестнадцати лет, а теперь, по его словам, наполовину вышел на пенсию, знает ли он о чаше; он ответил, что нет, ему ничего не известно. Я призналась, что книге, в которой я читала об этом, больше ста лет. «Не думаю, что это имеет значение, – сказал он. – Как только у нас в колледже что-то появляется, мы этого не упускаем». Он дал мне адрес архивариуса, и я написала ей.

Привратник был прав: кубок Уорхема все еще находился в колледже, подтвердила она и прислала фотографию, сделанную недавно для страховой компании. Это была изысканная чаша цвета такой морской зелени, что он был ближе к расцветке морских водорослей. Чаша стояла на замысловатой золотой подставке позднего средневековья, что делало ее немного неуклюжей. Составитель первоначального инвентарного списка, написанного в 1516 году, понятия не имел, как классифицировать этот предмет, – он никогда раньше не видел ничего подобного – и в конце концов остановился на описании «ляпис», что по-латыни означает камень.

Что касается архиепископа Уорхема, то он был ведущим британским дипломатом и вел переговоры по таким сложным вопросам, как брак Екатерины Арагонской с принцем Артуром. Медичи правили в Италии, Османская империя набирала силы на пепелище Византии: это было тревожное, волнующее время для всех переговорщиков Европы, по сути – самое коррумпированное и убийственное время, которое когда-либо видела Европа. Неудивительно, что на портрете Уорхем выглядел таким измученным. Будучи дипломатом в те трудные времена, он, несомненно, имел дегустатора для официальных обедов, и вполне вероятно, что кто-то, услышав историю о свойствах селадона как противоядия, однажды передал доброму священнику селадоновую чашу в благодарность за оказанные дипломатические услуги. Более поздняя легенда колледжа предполагает, что этим человеком мог быть эрцгерцог Фердинанд, которого Уорхем поддержал после кораблекрушения у Дорсета в 1506 году. Если эрцгерцог поверил рассказам о селадоне, которые он, возможно, слышал от путешественников с Дальнего Востока, то современным эквивалентом его подарка, возможно, был бы изящно сшитый, почти невидимый, бронежилет.

Азиатские предметы искусства начали прибывать в Европу гораздо раньше, чем чаша Уорхема, – по крайней мере с тех пор, как крестоносцы начали привозить их домой в Средние века, а возможно, даже с VI века. Но когда в начале 1600-х годов начали завязываться обширные торговые связи, «восток» скоро стал модой и в изобилии был представлен в гостиных Парижа и Москвы. Казалось, не имело значения, из Индии или Персии, Китая или Японии поступали ткани, изделия, узоры. Разница между азиатскими культурами для европейцев в любом случае была размытой, и на европейских обоях в китайском стиле часто появлялись мусульманские деревья жизни, на ветвях которых красиво сидели китайские птицы.

Зеленый цвет ассоциировался с индийским мистицизмом, персидскими стихами и буддийскими картинами. Он стал еще более популярным после начала романтического периода в 1790-х годах, когда такие поэты, как Вордсворт, отразили общее ощущение того, что природа внезапно стала чем-то чудесным, а не опасным, и что зеленый цвет хорош во всех отношениях. Однако с точки зрения самой краски это чувство оказалось фатально неверным.

В Чатсуорт-хаусе в Дербишире, в роскошной комнате, названной в честь обреченной королевы, которая семь раз оказывалась там под домашним арестом, можно увидеть яркий пример того, насколько популярным был этот цвет. Декор комнат «Марии Шотландской» был в последний раз серьезно изменен в 1830-х годах шестым герцогом Девонширским, прозванным «герцог-холостяк» и известным не только щегольской одержимостью стильными вещами, но и неутомимой энергией в их создании. За ремонтом присматривал один из ведущих архитекторов того времени, сэр Джеффри Вятвилл, а результат работ демонстрирует моду позднего периода эпохи регентства. Все комнаты, кроме одной, выполнены в зеленых тонах, что создает ощущение прогулки по экзотическому лесу: будуары в чаще. Самые яркие пятна декора – китайские обои ручной росписи – зеленые усики, ползущие по стенам, птицы, цветы, а над ними – банановое дерево. Китайские обои впервые украсили английские стены в 1650 году: удивительно, что даже сто восемьдесят лет спустя они все еще были в моде, удовлетворяя вкусы суетливого герцога-холостяка, хотя его чувство времени было безупречным: в 1712 году парламент ввел налог на обои, намереваясь использовать эти деньги на войну за испанское наследство. Налог не был отменен до 1836 года, и как раз тогда герцог начал ремонт[172].

Это были комнаты герцога Веллингтона: он занимал их, когда гостил в этом доме. Там же висит портрет главного противника Веллингтона – Наполеона, написанный Бенджамином Хейдоном. Мы видим Бонапарта сзади, он в волнении сцепил руки за спиной и смотрит на море. Неудивительно, что французский император расстроен: он только что потерял империю. Его настроение нисколько не улучшило бы внутреннее убранство дома на острове Святой Елены в далекой Атлантике, где он умер. Вполне возможно, обои его не убили, но их зелень в спальне Наполеона в Лонгвуд-хаусе определенно помогла ему добраться до смертного одра.

Правила получения реликвий вызывают недоумение. Например, вполне допустимо было отрезать палец от мертвого тела Будды и даже передать то, что считается крайней плотью Мессии, на хранение поколениям церковных старейшин. И все же думать о том, чтобы сделать что-то подобное с останками тех, кого мы любили больше всего, в большинстве стран мира считалось варварством: пальцы и черепа предков должны храниться вместе со всем остальным. Но есть один вполне приемлемый вид реликвии, которую в XIX веке любой мог взять с тела покойного: прядь волос, которую укладывали в маленькую коробочку и иногда смотрели на нее, гадая, может ли харизма человека сохраниться в кератине.

В течение нескольких лет после смерти Наполеона Бонапарта в 1821 году (в возрасте пятидесяти одного года) пряди с надписью «волосы Бонапарта» (о которых его врач случайно сообщил в рапорте о его смерти как о «тонких и шелковистых») в свободной продаже стоили довольно дорого, но лишь сто сорок лет спустя одна из них вызвала сенсацию. После ее покупки на аукционе в 1960 году она была подвергнута химическому анализу. Возможно, новые владельцы искали хоть какой-то ключ к пониманию величия императора, но вместо этого они нашли ключ к его падению – мышьяк, причем в значительных количествах, что вызвало множество вопросов. Действительно ли бывший император умер от рака, как утверждали его врачи, или за шесть лет изгнания после поражения при Ватерлоо произошло нечто более зловещее?

За подсказками обратились к дневникам, которые он вел на острове Святой Елены. Наполеон ненавидел непогоду и регулярно отмечал сырые дни. Он также презирал нового губернатора, сэра Хадсона Лоу, назначенного туда вскоре после его прибытия. «Прискорбно, – цитировал изгнанника биограф Дж. М. Томпсон,[173] – что тот, кто умеет только приказывать, должен быть пленником того, кто умеет только повиноваться». Лоу знал это и в свою очередь ненавидел Наполеона. Но достаточно ли он ненавидел его, чтобы убить?

Существовал еще один возможный ответ на вопрос о мышьяке, и он связан с краской. Карл Вильгельм Шееле был химиком, работавшим в Швеции в конце XVIII века. В 1770-х годах, когда ему едва перевалило за тридцать, он выделил хлор и кислород, изобрел ярко-желтую краску (которую назвали «Тернеровская патентованная желтая» в честь британского фабриканта, укравшего патент), а затем, почти случайно, во время экспериментов с мышьяком в 1775 году создал самую удивительную зеленую краску. Шееле не собирался повторять свою ошибку с патентом и очень скоро начал сам производить эту краску из арсенита меди под названием «зелень Шееле». Однако кое-что его все же беспокоило, и этой тревогой он поделился в 1777 году в письме своему другу-ученому за год до того, как краска пошла в производство. Он писал, что беспокоится, чувствовал, что пользователи должны быть предупреждены о ее ядовитой природе. Но что такое немного мышьяка, когда у тебя есть отличная новая краска? Вскоре производители стали использовать ее для окрашивания бумаги для обоев, и в течение многих лет люди с удовольствием наклеивали яд на свои стены.

Возможно, подумали историки, это могло бы объяснить тайну неизвестного отравителя на острове Святой Елены. Затем, в 1980 году, британский профессор химии подписал свою научную программу на радио Би-би-си небольшим интригующим анонсом[174]. «Если бы мы только могли увидеть цвет обоев в комнате Наполеона, мы могли бы узнать, было ли это причиной его отравления и яда в волосах», – сказал он. И, к удивлению доктора Дэвида Джонса, он получил письмо от женщины, у которой, по невероятному совпадению, оказался образец обоев из Лонгвуда. Один из ее предков, побывавший в этом доме, украдкой оторвал полоску от стены комнаты, где умер Наполеон, и засунул ее себе в альбом. Доктор Джонс проверил лоскут и, к своему восторгу, обнаружил следы арсенита Шееле в узоре из зеленых и золотых лилий на белом фоне. Когда он узнал, насколько влажным был климат на Святой Елене, он пришел в еще большее возбуждение: плесень, реагирующая с мышьяком, наверняка сделала ядовитой всю атмосферу в комнате.

Теория о зелени Шееле объясняла наличие мышьяка, а возможность испарений в воздухе давала ключ к пониманию того, почему бывший активный воин провел последние месяцы своей жизни, лежа на одной из двух своих походных кроватей (он никогда не мог выбрать между ними) внутри дома. Но, возможно, недостаточно одной только зеленой краски, чтобы объяснить окончательную причину смерти Наполеона. Врачи утверждали, что у него был рак желудка, но знавшие Наполеона люди считали, что его сгубила тоска.

Медицинскому миру потребовалось много времени, чтобы отреагировать на случаи отравления обоями. Еще в январе 1880 года, более чем через сто лет после того, как Шееле изобрел зеленую краску, исследователь по имени Генри Карр стоял перед членами Общества искусств в Лондоне и держал в руках образец милых детских обоев. На ней были напечатаны изображения мальчиков, играющих в крикет на деревенской лужайке. Эта невинная бумага, сказал Генри Карр, недавно убила одного из его молодых родственников и привела к серьезной болезни трех братьев и сестер ребенка[175]. Затем он привел другие ужасающие примеры отравления мышьяком – инвалида, который отправился на море за лекарством и в конце концов чуть не умер от краски в отеле; команду декораторов, у которых начались судороги, даже персидскую кошку, которая покрылась гнойниками после того, как ее заперли в комнате, окрашенной зеленой краской.

Мышьяк содержался не только в зеленой краске, сказал он своим слушателям. В некоторых образцах синей, желтой и особенно недавно изобретенной пурпурной также был найден яд. Помимо краски и обоев он обнаружил мышьяк в искусственных цветах, коврах и тканях для одежды, где тот использовался для удаления химических веществ, участвующих в процессе окрашивания. «Производство мышьяка в этой стране осуществляется в масштабах, которые удивят большинство людей, – сказал Генри Карр членам Общества. – Если учесть, что два-три грана способны убить здорового человека, а совокупное производство составляет 4809 тонн… за один год, похоже, может погибнуть значительное число людей».

Большинство слушателей были шокированы и согласились с его призывом провести расследование. Но доклад доктора Тюдихума[176] позволил всем присутствующим в зале в тот вечер понять, почему, несмотря на все опасности и предупреждение изобретателя, краска на основе мышьяка продолжала использоваться в течение ста лет. Тюдихум заявил, что Карр просто паникует. Он сказал, что его глаза радуются виду «прекрасной яркой мышьяковой бумаги», и, когда он смотрит на «отвратительные серые, омерзительные коричневые и ужасные желтые краски, сделанные без мышьяка», он не может не думать о том, что не такие обои он хотел бы видеть у себя в комнате.

Эту любовь к зеленому цвету, столь безыскусно выраженную доктором Тюдихумом, разделяли многие художники, ведь зеленый во многих отношениях самый «естественный» цвет на свете. В конце концов, большая часть окружающего мира (по крайней мере те ее части, которые не покрыты морем) зеленая. Тем не менее художникам было трудно воспроизвести его в своих работах, и этот самый «органический» из цветов – цвет травы, деревьев и полей – на самом деле часто традиционно делался с помощью металла или, если говорить более точно, с помощью коррозии металла.

В справочнике Ченнино было четыре предложения по созданию цвета молодой весенней зеленой поросли, сияющей под ярким тосканским солнцем. Помимо рецептов смешивания различных желтых красок с различными синими в его палитре был один натуральный, один «наполовину натуральный» и один искусственный зеленый колер, и все они, как и опаснейший рецепт Шееле, содержали медь. Может быть, они и не были ядовитыми, но и совершенными тоже не были.

Естественный землистый зеленый цвет назывался terre-verte и был особенно хорош для создания «европейского цвета кожи»[177] – с последующим нанесением поверх нее известковой белой краски и киновари[178]. «Полуестественной» зеленой краской на палитре Ченнино был малахит – минерал, найденный в медных рудниках вместе со своим двоюродным братом, голубым азуритом, и названный verde azzurro – сине-зеленым. Кажется странным называть этот основной карбонат меди «наполовину» природным: в конце концов, его можно найти полностью сформированным в земле, если знать, где искать. Но Ченнино жил в мире алхимиков, так что для него малахит был алхимическим камнем, полученным с помощью взрыва земли, и, следовательно, не находился в строго «естественном» состоянии. Ченнино предупредил, что малахит должен быть растерт в грубый порошок, «потому что, если вы будете растирать его слишком сильно и долго, он станет тусклого пепельного цвета». Плиний считал малахит чудесным, потому что тот мог защитить от злых духов. Даже до конца XVIII века в Германии его называли шрекштайном или страшным камнем и использовали для устрашения демонов. Вероятно, древние египтяне были первыми, кто использовал малахит в качестве пигмента: они наносили его на свои картины, а также на веки. Из него получались довольно бледно-зеленые тени для век (если только малахит не был слишком сильно размолот), но также считалось, что он – наряду с черной сурьмой – защищает глаза от яркого солнца. Таким образом, малахит стал самыми ранними «солнцезащитными очками» цивилизации, представителям которой просто нравились яркие оттенки.

Китайские художники VIII века грубо растирали малахит для нимбов своих Будд, он был популярен в течение сотен лет на территории от Японии до Тибета. Согласно китайским авторам «Руководства сада горчичных семян по живописи» XVII века, лучшая краска получается из камня «цвета лягушачьей спины». Его следует растереть и растворить в воде. На самом деле в необработанной форме малахитовый камень сам по себе похож на спину лягушки или, возможно, жабы. Он полон бородавчатых наростов, которые, разрезанные в поперечном сечении, создают красивые круговые узоры, которыми этот камень и славится[179].

Третьей зеленой краской Ченнино была ярь-медянка, или венецианская ярь, которая была «очень красива для глаз, но недолговечна». Через сто лет Леонардо да Винчи также беспокоился по этому поводу, предупреждая, что она «растворяется в воздухе, если ее быстро не покрыть лаком». С этой краской была еще одна проблема. Ярь-медянка, или венецианская ярь, была «очень зеленой сама по себе», как отмечал Ченнино, но ни в коем случае не должна была соприкасаться со свинцовыми белилами, «потому что они смертельные враги во всех отношениях». Краску обычно делали так же, как делают свинцовые белила, подвешивая металл – в данном случае медь – над ванной с винным уксусом. Через несколько часов оранжевый металл и красное вино соединялись, оставляя зеленый осадок. Его иногда называли ван-эйковским зеленым[180], потому что этот фламандский мастер использовал его очень часто и весьма успешно, в отличие от итальянцев[181], чья ярь-медянка, или венецианская ярь, имела тенденцию чернеть, как и предупреждали Леонардо и Ченнино. Фламандские художники нашли секрет сохранения зеленого цвета с помощью консервирующего лака – именно поэтому этот цвет в их работах просуществовал в течение нескольких столетий.

Рецепт лечения гангрены с помощью ярь-медянки

Один из самых необычных примеров этого – ярко-зеленая юбка на картине Ван Эйка «Чета Арнольфини», написанной в 1434 году. Это одна из самых обсуждаемых юбок в истории искусства – в основном из-за ее формы или скорее из-за формы молодой женщины внутри нее, ведь она выглядит беременной (хотя некоторые критики утверждают, что это не так). Но почему юбка вообще зеленая? Молодожены в Брюгге XV века, желавшие похвастаться своим богатством, скорее всего стали бы хвастаться своим социальным положением, широко используя дорогой красный кермес. Картина, висящая в Лондонской национальной галерее, является одним из самых противоречивых произведений искусства XV века: мало кто может точно сказать, что она означает и даже – действительно ли это брачный портрет.

На этой картине изображена пара, стоящая в богато обставленной комнате; они держатся за руки, но мне не кажется, что они влюблены. На самом деле совсем наоборот: мужчина в меховом плаще и огромной шляпе выглядит старым и холодным; женщина же смотрит в сторону, а оба они кажутся очень печальными. В течение многих лет считалось, что картина представляет собой брачный портрет богатого купца по имени Джованни Арнольфини и его молодой жены Джованны. Но почему они заказали такую картину? И почему они окружены предметами, которые могут быть истолкованы как символ разрушения?

На деревянном стуле можно заметить крошечную резьбу – изображение святой Маргариты Антиохийской, девы-мученицы, покровительницы родов. Эта резьба подкрепляет предположение, что женщина беременна. Очень большая ярко-красная кровать в комнате скорее говорит о том же. Однако более тревожным является зеркало. Оно украшено сценами из Страстей Христовых, а также имеет десять «зубцов» по краям, напоминающих десятиконечное колесо, которым пытали другую девственную мученицу – святую Екатерину Александрийскую. История святой Екатерины, как и история святой Маргариты, полна жестокости – и комната на картине Ван Эйка наполнена предметами, которые могли бы сказать нечто о жестоких отношениях. Над соединенными руками пары парит горгулья, а кисть, похожая на пародию на мужские и женские интимные органы, подвешена, как трофей. Однажды, глядя на него, я задумалась: а не был ли этот предмет предназначен для того, чтобы символизировать сексуальное насилие, и не была ли эта картина на самом деле аллегорией, а не свадебным подарком?[182]

Эта пара всегда казалась мне похожей на Адама и Еву (в костюмах времен Ван Эйка) сразу после грехопадения. Эта идея подкрепляется изображением фруктов на подоконнике. И если таков был замысел художника, то, возможно, становится понятна тайна женского платья на горностаевой подкладке. Юбка зеленая, потому что символизирует плодородие и сады. И она также окрашена ярь-медянкой, или венецианской ярью, – веществами, которые рождаются в процессе разложения чистого металла. Хотя сегодня краска почти такая же яркая, как во времена Ван Эйка, художник не мог знать наверняка, что его новая техника продержится века, а сама краска будет названа в его честь. Для него ярь-медянка, или венецианская ярь, была привлекательной зеленой краской, которая иногда становилась черной: идеальный пигмент, возможно, символизирующий падение человечества.

Ярь-медянка, или венецианская ярь, часто описывается как привезенная издалека. По-английски эта краска именуется «греческий зеленый», в то время как немцы называют ее «испанский зеленый», Gruenspan, хотя, скорее всего, эта краска попала в обе страны через арабов. Сами греки описывают ее как «медные цветы» или еще более ярко – «меховой язык», возможно, из-за того, что так выглядит осадок на медной пластине. Во Франции эта краска обычно была побочным продуктом работы виноделов; в Англии ее часто делали с помощью яблочного уксуса.

Ярь-медянка, или венецианская ярь, была популярна у художников до середины XVIII века, но ее также с энтузиазмом использовали маляры, а с распространением фантазийного ориенталистского декора богатые семьи в Европе, которым посчастливилось не использовать зелень Шееле, скорее всего, окрашивали ярь-медянкой по крайней мере одну комнату. Мода на все китайское проникла и в Америку, поэтому к XVIII веку многие комнаты в колонии были украшены китайскими обоями и выкрашены красками в восточном стиле. Казалось, все, кто занимал достаточно высокое положение, включая первого президента новой республики, хотели видеть зеленый цвет в своих гостиных и столовых.

Дом в Маунт-Верноне в Виргинии очень мал для президента Соединенных Штатов. На самом деле в своем «первоначальном состоянии» – термин, используемый для описания того, как он выглядел, когда Джордж Вашингтон проводил в нем свое детство, – он был довольно маленьким даже для фермера Соединенных Штатов. Тем не менее в течение девяти лет между избранием президентом Вашингтона в 1789 году и вступлением Джона Адамса на этот пост в 1797 году это было одно из самых важных зданий Америки.

Когда я посетила этот дом в будний весенний день, такое множество людей пыталось втиснуться в него, что очередь змеилась из дома, вдоль сада и до самого жилища рабов. Нас развлекали люди в костюмах XVIII века, притворявшиеся друзьями семьи Вашингтон и рассказывавшие нам семейные сплетни. Спустя час мы смогли войти в дом через боковую комнату, из которой можно было пройти в здание крытым проходом. В старые времена в Маунт-Вернон приезжали совсем не так. В центре дома есть коридор, через который обычно входили гости, «встречаемые самой миссис Вашингтон», как торжественно объявил гид. «Это было также место, где обычно танцевали кадриль после обеда, чтобы согреться зимой», – продолжал он. Мы все с сомнением осмотрели пространство – зал был настолько мал, что сегодня там было бы трудно поместиться даже одной паре, танцующей сальсу, и я представила вечеринку, на которой очень маленькие люди в широких юбках и шляпах игриво толкаются друг против друга и весело восклицают: «О, как много места!» и «Разве это не забавно?»[183].

В начале 1770-х годов, когда фермер-солдат еще жил в основном дома, он часами корпел над аналогом журнала «Архитектурный дайджест» XVIII века. Он назывался «Сокровищница проектов для городских и сельских строителей и рабочих» и был опубликован самоуверенным английским масоном Батти Лэнгли в 1756 году. (Батти – безумный (англ.), – по-видимому, христианское имя, а не описание нелепых идей этого человека, хотя всякое могло быть.) Тяжелый старый том все еще можно найти в библиотеке Маунт-Вернона. Я читала ее там, а за окном важно расхаживали павлины. Я представляла, как Вашингтон сидит в кабинете с белыми стенами и листает страницы, а потом время от времени крутится на стуле (он любил, чтобы стул вращался) и смотрит на реку Потомак, мечтая о том, чтобы в его американском доме были реализованы английские проекты[184]. Не следует недооценивать его интерес к дизайну дома. Он был масоном – одним из первых в Америке – и верил, что архитектурные пропорции определяются божественным законом. Элегантное палладианское окно и тщательные измерения его новых комнат были сделаны не только для того, чтобы создать удобное пространство для приема гостей. Они были – это очевидно – в опеделенной степени реализацией символического конструирования воли Бога.

Но затем, в июне 1775 года, Джорджа Вашингтона призвали на пост главнокомандующего континентальной армией, сражавшейся против англичан и за независимость. В последующие восемь лет он видел свой дом только один раз, и то издалека, с противоположного берега реки Потомак. Он оставил поместье на попечение своего родственника Лунда – и между ними завязалась интересная переписка. В их письмах можно прочесть сагу о столяре, который сумел закончить только грубую плотницкую работу в столовой, хотя от него требовалось выполнить и более тонкую. А потом были подвиги «штукатура», нанятого для оштукатуривания и покраски потолка маленькой столовой, которая теперь, по-видимому, считается одним из лучших образцов колониального декоративного искусства, но в то время казалась ужасной. «Как трудно сегодня найти хороших работников», – жаловался Вашингтон. Особенно в военное время.

Вашингтон был дисциплинированным командиром двадцатитысячной армии, твердым с подчиненными, которые, как однажды сказал его преемник Джон Адамс, ссорились «как кошки с собаками». Но написанные им в разгар битвы, или по крайней мере в дни, предшествовавшие ей, письма показывают, что он думал над красками и древесиной для дома[185]. Поначалу мне казалось, что это нелогично: разве он не должен был заниматься более важными делами? Но потом я подумала о том, как одиноко и скучно было этому человеку. В каком-то смысле приятно представлять Джорджа Вашингтона сидящим в палатке, ностальгирующим по дому и представляющим каждый этап улучшения интерьера, которым он мог бы заняться в своем доме детства, чтобы тот стал пригодным для проживания государственного деятеля, которым стал его владелец.

Вашингтон вернулся домой в канун Рождества 1783 года, чтобы взять под контроль кампанию по ремонту большой столовой. Случались и другие неприятности с рабочими, но в конце концов в 1787 году помещение было готово к покраске. Плантаторская традиция требовала, чтобы мужчина занимался украшением главным образом общих залов, в то время как женский вкус отражался только в личных помещениях. Марта Вашингтон предпочитала желтые и кремовые тона, хотя и проявляла смелость в использовании зеленой и синей резьбы по дереву. Но именно Джордж выбрал фисташковый цвет для большой столовой, чтобы дополнить сверкающую белизну своего нового палладианского окна в стиле бати.

Он и его люди разгромили англичан, но Вашингтон не видел причин не перенять английский стиль для собственного дома, так что – неоклассика – для окна и шинуазри – для стен. Он обнаружил, что ярко-зеленый цвет «благоприятен для глаз» и с меньшей вероятностью выцветет. Без сомнения, он был бы доволен, узнав, что когда-то зеленый был цветом, который любил император, хотя, вероятно, покачал бы головой и сказал, что Америка оставила все старое позади. В сентябре 1787 года произошла небольшая заминка, когда Вашингтон писал родственнику, что «сожалеет о том, что зеленая краска, которая должна была покрыть столовую еще одним слоем, оказалась такой плохой», но, как только этот «зеленый жир» был заменен, результат привел владельца дома в восторг. Вид на сад, которым можно было любоваться сквозь палладианское окно, особенно впечатлял в сочетании с зеленой краской: словно двойной праздник природы. Вашингтону это так понравилось, что он немедленно покрасил маленькую гостиную в тот же цвет, хотя, возможно, ему следовало бы лучше изучить краску, потому что вследствие использования свинцовых белил в отделке не потребовалось много времени, чтобы «…ярь-медянка вступила с ними в химическую реакцию и потемнела».

Два года спустя именно в большой столовой, оформленной зеленым цветом в китайском стиле, в окружении ликующей семьи и соотечественников Вашингтон узнал, что станет первым президентом Соединенных Штатов. И почти двести лет спустя именно возмутительно яркие цвета этой столовой, восстановленные аутентичными красками, вызвали радикальную переоценку представлений о том, как люди в Америке украшали свои дома в XVIII столетии[186].

Потерянная зелень

Европейцы перестали применять ярь-медянку в XIX веке, но персы использовали ее в своих картинах вплоть до начала XX века. Для мусульман зеленый является священным цветом – цветом плаща пророка Мухаммеда, – и часто, когда художники-миниатюристы хотели изобразить особо важного человека, они рисовали ему зеленый нимб. Придворные сцены в персидских миниатюрах символизировали власть, и их могли писать любыми красками, напоминающими о драгоценных камнях. Но сексуальные сцены часто изображались в зеленых беседках. Сад был символом любви, а дикая природа представляла собой среду, где не действуют обычные правила, поэтому зеленые тона были особенно популярны, обеспечивая сцену для мягкой эротики, которую так хорошо передавали персидские миниатюристы. У художников были свои особые рецепты приготовления этой краски, и как минимум один из них до недавнего времени считался утерянным.

Поначалу это было случайное, хотя и интригующее, наблюдение. Работавшая в лаборатории тегеранского университета искусств реставратор Мандана Баркешли была поражена любопытным явлением, замеченным в серии миниатюрных картин XVI века, выполненных могольскими художниками в Индии. Она заметила следы ожогов на участках бумаги, окрашенных определенным оттенком зеленого цвета. Но когда тот же фисташковый оттенок использовался в персидских картинах, повреждений не было. «Я никак не могла этого понять», – сказала она, когда мы встретились в Исламском музее в Куала-Лумпуре. В конце концов, могольская традиция пришла туда непосредственно из Персии всего лишь в 1526 году, когда Бабур завоевал северную Индию, принеся исламские искусство, артиллерию и сады на преимущественно индуистский субконтинент. Поэтому было бы логично, если бы художники обеих стран использовали одни и те же материалы. И все же было ясно, что это не так.

На исследование ушло целых три года. Сначала доктор Баркешли изучила бумагу, но ничего не нашла. Затем она взялась за древние тексты и узнала, что ярь-медянка, или венецианская ярь, известная как «зангар», делалась по рецепту, похожему на тот, который использовался в Европе и Китае, хотя иногда в нем присутствовало кислое овечье молоко. Садики Бег Афшар в XVII веке написал книгу «Канун-аль-совар», больше похожую на «Тысячу и одну ночь», где говорилось, что требовалось повесить «широкие мечи из тонкой меди» над колодцем и оставить их на месяц. Доктор экспериментировала с различными вариантами трактовки этого рецепта (хотя и не с мечами), но ответ, когда она нашла его, обнаружился не в формальном трактате о живописи, а в любовной поэме.

В XVI веке поэт Али Сейрафи написал своей возлюбленной стихотворение, добавив несколько советов тем, кто хотел бы сделать свои чувства неизменными. «Улыбчивая зеленая фисташка, похожая на твои прекрасные губы, нежно шепчет», – писал он, вероятно, с любовью, хотя я сомневаюсь, что леди сочла бы эти слова достаточно лестными. «Смешай шафран с зангаром, – продолжал он более практично, – изящно наноси смесь». Несмотря на беспокоящие образы губ, доктор Баркешли получила ключ, в котором она так нуждалась. «Я была так счастлива, что заплакала», – сказала она[187].

Когда несколько месяцев спустя я побывала в пакистанском Лахорском музее, который когда-то находился под управлением отца Редьярда Киплинга и был известен в их семье как Дом чудес, то увидела там несколько могольских миниатюр со сценами охоты. Зеленые поля, где гарцевали всадники и умирали олени, были окаймлены коричневыми следами коррозии. Эти художники явно недостаточно внимательно читали современную им литературу о любви и не включили в нее важнейший ингредиент – шафран. Интересно, что у Ченнино был очень похожий рецепт. «Возьмите немного венецианской яри и немного шафрана, то есть из трех частей пусть одна будет шафраном», – советовал он читателям, обещая, что «получается самая совершенная травянистая зелень, какую только можно вообразить». Но он, похоже, не знал, что желтая трава может также спасти зеленую краску от разъедания пергамента, а если и знал, то не сообщил об этом.

В Амстердамском государственном музее я видела любопытный пример того, как художник сознательно использовал разрушительную силу зеленой краски. Цветная гравюра на дереве, напечатанная в 1887 году новатором Тагохаро Куничико, изображает актера Кукугоро V, выступающего в роли призрака. Шокирующе бледный, он поднимается из тел двух других театральных персонажей, и его голова покрыта зеленой краской, которая выжгла бумагу настолько, что та стала коричневой и повредилась. Эффект был явно преднамеренным: опасная эктоплазма разрушала даже бумагу, на которой было нарисовано ее изображение.

Краска для одного горшка

Селадон следовал из Китая в Европу, а знания о ярь-медянке, или венецианской яри, поначалу попадали в Европу из Персии. Однако, скорее всего, один из последних случаев, когда технология получения зеленой краски успешно продвигалась в этом направлении, то есть с востока на запад, относится к 1845 году. В том году группа людей из Франции была официально направлена в Китай для исследования потенциала новых рынков. Китай недавно, всего за пару лет до этого, уступил остров Гонконг англичанам, и французы хотели посмотреть, смогут ли они найти в тех краях что-нибудь для себя. Они привезли предметы – земли им не досталось, – но среди образцов фарфора, текстиля и минералов было нечто, что казалось менее ценным: несколько горшков с зеленой грязью. Но через какое-то время оказалось, что это было важнейшее сокровище из всего привезенного: незатейливые горшки помогли революционизировать окрашивание в Европе так же, как триста лет назад это сделала кошениль. Грязь называлась «ло као», китайская зеленая, и она вызвала огромное волнение, потому что оказалась первым натуральным зеленым красителем.

Если у художников были проблемы с цветом зелени, то у красильщиков ситуация была еще хуже. Окрашивание тканей в зеленый цвет никогда не было легким делом, ведь для этого требовалось окунуть полотна в два чана – с синей и с желтой краской. Вместе с проблемой добавления протравы и получения нужных температур и концентраций все это означало, что вероятность получить один и тот же оттенок дважды была достаточно низкой. А когда красильщикам удавалось добиться определенной консистенции, это высоко ценилось. Например, легенды о Робин Гуде и его веселых товарищах описывают их как одетых в «линкольнский зеленый». Я всегда думала, что они надевали такую одежду для маскировки, но на самом деле они носили зеленую одежду для того, чтобы покрасоваться, ведь зеленая ткань была гордостью Линкольншира, ее окрашивали вайдой (растение, дающее синий цвет) и резедой желтоватой (растение, дающее желтый цвет). Этот цвет еще называли «безвкусно-зеленым», он был очень дорогим. Для легендарного разбойника носить его означало возможность посмеяться над противниками из Ноттингема и показать, что он ворует ткани у богатых, чтобы одеть бедных.

Другой пример проблемы с зеленой краской мы видим в работе английского дизайнера Уильяма Морриса. В 1860-х годах Моррис решил помочь возродить средневековое текстильное искусство, а для того, чтобы дать обычным людям ощущение жизни в средневековом замке, он создал обои, которые выглядели как старинные гобелены. Его бумажные обои были в основном синими с небольшим добавлением красного цвета, как и старые гобелены, которыми восхищался Моррис. Но, пытаясь быть точным, он совершил ошибку. В Средние века красильщики добывали желтую краску из растения, называемого красильной резедой желтоватой, а зеленый получали путем перекрашивания желтой ткани синей краской. Но краска из резеды легко выцветает, и после семисот лет пребывания средневековых гобеленов на стенах замка изображение леса, как правило, становится туманно-голубым там, где когда-то обои были ярко-зелеными. Мы можем только представить, как выглядели гобелены в оригинале. Скорее всего, они были удивительно похожи на яркие ткани XIX века, которые Моррис так страстно высмеивал как кричащие и безвкусные.

Так что очевидно – для красильщиков стойкий к выцветанию ло као был двойным благом, а французские торговцы были уверены, что он принесет им целое состояние. Теперь, с этой китайской «грязью», процесс окрашивания в зеленый цвет невероятно упростился. Рецепт выглядел примерно так: положите грязь в горшок. Доведите до кипения. Положите ткань в горшок. Отполощите и высушите. Самым сложным в этом рецепте было изготовление китайскими поставщиками зеленой грязи. Она производилась из двух сортов китайской облепихи: Rhamnus utilis и Rhamnus chlorophorus. Слово utilis в первом названии означает «полезный», слово chlorophorus во втором – зеленоватый. Облепиха была уже знакомым растением для европейских красильщиков. Обыкновенная облепиха, Rhamnus cathartica (cathartica – слабительный эффект, который растение окажет на ваш кишечник, если вы будете есть его желтые ягоды), в течение тысяч лет лишалась листьев, из которых делали желтые краски. Начиная с XVII века ягоды облепихи подолгу варили[188] с квасцами, чтобы получить акварельную краску, носившую название «сок зеленый» и считавшуюся плохим пигментом. Она также имела и другое название – «зеленый пузырь», – которое, несмотря на предположения, описывало не ее желтоватый цвет, а было связано со свиными пузырями, в которых художники хранили краску для того, чтобы она оставалась влажной.

Ло као делали не из листьев и не из ягод, а из коры, о которой европейцы, похоже, не подумали. Возможно, в этом нет ничего удивительного: это был невероятно сложный процесс. Кору кипятили в течение нескольких дней, а затем в смесь бросали кусок ткани. Через несколько дней ткань, теперь уже коричневую, вынимали вечером из отвара коры, а на следующее утро выставляли сушиться на солнце. Когда часы били полдень, ткань вносили в помещение, и в тех местах, где ее коснулось солнце, она оказывалась зеленой. Затем ткань снова кипятили, пока зеленый пигмент не собирался в виде осадка. Осадок собирали, сушили, а затем отправляли на экспорт и продавали по необычайно высоким ценам[189].

Но, как я обнаружила в ходе своих изысканий, касающихся фиолетового цвета, вот-вот должны были появиться красители на базе каменного угля, а китайская зеленая краска была настолько дорогой, что стала одним из первых красителей, полностью вытесненных синтетикой в 1870-х годах. Индиго и марена продержались в мировых чанах с краской немного дольше, но зеленая краска ло као исчезла из них почти сразу. Новые краски стремительно расходились по всему свету: в 1866 году появился зеленый йод, метиловый зеленый – в 1874 году, а синтетический краситель малахитовый зеленый был открыт дважды, по всей видимости, независимо один от другого, в 1877 и 1878 годах. С тех пор все натуральные красители были вытеснены лучшими и более дешевыми синтетическими, хотя люди и сегодня используют малахитовую зелень, чтобы избавиться от плесени на золотых рыбках; хотя это довольно неудачный способ, потому что рыбки на некоторое время из золотых становятся зелеными.

Новые синтетические зеленые красители направлялись в Азию прямиком из европейских лабораторий. Для меня их совокупное влияние проявилось в ковре, увиденном мной в Пакистане, сотканном в 1880-х или 1890-х годах. Большая часть ковра традиционно окрашена мареной и индиго, но в центре находятся три маленьких многоугольника: один дерзкий синтетический лиловый, два других – яркие изумрудно-зеленые. Сегодня они выглядят странно, споря с натуральными красителями, но в тот момент, когда ковер был соткан в палатке кочевников в степях Центральной Азии, эти маленькие яркие участки, вероятно, были всей синтетически окрашенной шерстью, которую ткачиха могла себе позволить. Они были демонстрацией ярких современных красок, которые, должно быть, олицетворяли для мастерицы ее прекрасное будущее. Технология изготовления зеленой краски долгое время двигалась с востока на запад, прославляя природу, но теперь прогресс отправился в противоположном направлении, прославляя технологию.

8

Синий

Нотр-Дам де ла Бель Верьер – единственное окно, насколько мне известно, перед которым в прежние времена люди сотнями преклоняли колени в глубоком почтении и перед которым до сих пор иногда зажигают свечу.

Хью Арнольд. Средневековый витраж

В Лондонской национальной галерее хранится незаконченное панно Микеланджело с изображением Христа, которого несут к гробнице. В этом произведении есть несколько особенно важных деталей. Во-первых, евангелист Иоанн, который готов принять на себя вес тела Мессии, подозрительно похож на женщину: руки и шея у него мускулистые, но под поразительно ярко-оранжевым платьем[190] видна женская грудь. Во-вторых, мертвый Христос, отнюдь не утяжеляя картину, кажется, парит, подвешенный на полосах простой ткани в нескольких миллиметрах над землей. И в-третьих, хотя остальная часть панно кажется почти законченной или по крайней мере нарисованной с достаточным количеством деталей, весь нижний правый угол картины пуст. Похоже, он был оставлен для изображения коленопреклоненной фигуры, но та даже не была начата.

Как-то днем я разглядывала «Положение во гроб», датированное 1501 годом, пытаясь понять смысл этой картины в угасающем свете дня. Краски сбивали с толку, причем не только почти флуоресцентное платье Иоанна, но и уродливые оливковые одежды Марии Магдалины. И хотя все скорбящие собрались вокруг мертвеца, реально смотрел на него только один из них – Иосиф Аримафейский. Одна женщина печально смотрела в сторону, другая рассматривала свои ногти, а Иоанн и Мария Магдалина, казалось, смотрели друг на друга почти как соперники. Композиция выстроена таким образом, что ее персонажи кажутся не столько собравшейся вместе командой, сколько отдельными личностями, вдруг осознавшими, что они снова одиноки.

Внезапно вокруг меня собралась целая толпа, и ответ на некоторые вопросы я получила из объяснений, которые слушали посетители галереи. Гид подтвердил, что андрогинность Иоанна вызывает недоумение, хотя позже я узнала, что странно выступающие соски могли быть вызваны тем, что алая краска со временем почернела и создавала тени там, где художник хотел создать блики[191]. Что касается вопроса о плывущем по воздуху теле мертвого Христа, то картина повествовала о таинстве вознесения – теме, ставшей модной в Риме в начале XVI века. Но самым интересным для меня в этом странном произведении был рассказ о коленопреклоненной фигуре.

Вероятно, это место было предназначено для Девы Марии, но единственной голубой краской, которая в Италии времен Возрождения считалась достойной для окрашивания ее священного одеяния, был ультрамарин – самая дорогая из красок, за исключением золота. Этот угол, вероятно, был пуст, потому что заказчик не предоставил краску, а двадцатипятилетний художник никогда не смог бы позволить себе самостоятельно приобрести ее. Какое-то время он ругался и посылал гонцов к заказчикам и поставщикам, чтобы те ускорили доставку и позволили ему закончить алтарный образ[192], который, как полагали, предназначался для церкви Святого Агостино в Риме. Но весной 1501 года Микеланджело покинул Рим, чтобы во Флоренции высечь из мрамора Давида, и полотно осталось незаконченным, поскольку он так и не вернулся с голубой краской для одеяния Девы.

За морями

Однажды, много лет назад, кто-то сказал мне, что вся настоящая ультрамариновая краска в мире поступает из одной шахты, находящейся в самом сердце Азии, и что прежде чем ее можно было бережно вложить в палитру любого европейского художника (смешанную с льняным маслом или яйцом, как экзотический голубой майонез), она путешествовала в грубых мешках на спинах ослов по древним торговым путям. Я не была уверена, что следует верить этому возмутительно романтическому описанию, но затем мне приснилась гора с синими прожилками, населенная людьми с яркими глазами в черных тюрбанах, и когда я проснулась, то поняла: когда-нибудь я обязательно отправлюсь туда.

Поиски именно этой голубой краски должны были привести меня и к другим голубым и синим красителям. Я узнала, как, пытаясь подражать красоте ультрамарина, художники и ремесленники экспериментировали с красками из меди и крови. Я узнала, как рудокопы открыли кобальт – странный и довольно неприятный минерал, который китайцы использовали для изготовления самого ценного фарфора и с помощью которого средневековые стекольщики заставляли небесные огни плясать внутри соборов. Это заставило меня задать вопрос о цвете неба – детский вопрос, на который мало кто из взрослых знает ответ, хотя мы считаем, что должны его знать. Но все названное случилось позднее: моей первой задачей было отправиться за краской, которую Микеланджело с таким нетерпением ждал в начале 1501 года.

Ультрамарин – это слово, в котором, как мне всегда казалось, чувствуется вкус океана, гладкий, соленый призвук, наводящий на мысль о более синем цвете, чем тот, которым сияет Средиземное море в солнечное утро. Но средневековые итальянцы не собирались создавать конкретный образ красок моря, когда давали морское название своей самой драгоценной краске. Oltramarino – технический термин, означающий «из-за моря», он должен был обозначать несколько предметов импорта, а не только заморскую краску. И этот особенный ольтрамарино, несомненно, прибыл из-за моря: краска делается из полудрагоценного камня – ляпис-лазури, – который встречается только в Чили, Замбии, в нескольких небольших рудниках в Сибири и, самое главное, в Афганистане.

За исключением нескольких русских икон, которые, возможно, были написаны голубой краской из сибирской ляпис-лазури, весь настоящий ультрамарин как в западном, так и в восточном искусстве поступал из одной группы шахт в долине на северо-западе Афганистана, называемых Сар-и-Санг – Место Камня. Это было место, где люди придумали носить на голове пучок, как у Будды; место, где монахи – иллюстраторы манускриптов нашли свои небеса; место, откуда взялась бы мантия Богоматери Микеланджело, если бы он смог ждать достаточно долго. И именно туда я твердо решила отправиться.

Путешествие по афганской коробке с красками

Однако при первом взгляде на карту все оказалось не так просто. На самом деле, когда я впервые обратилась к атласу мира, то вообще не смогла найти Сар-и-Санг. Деревушка была такой маленькой, зажатой между маленьким городком Фейсабадом на севере и еще меньшим городком Эсказир на юге, что даже не была отмечена на карте. Так и должно было быть. В конце концов, часть тайны лазурита заключалась в том, что, хотя на протяжении тысячелетий он путешествовал по Европе и Египту, всегда было известно, что он прибыл из мифической страны, настолько далекой, что ни один европеец или египтянин там не смог побывать. Даже Александру Македонскому, когда он завоевал этот регион две тысячи триста лет назад, не удалось бросить жадный взгляд на рудники, а Марко Поло в 1271 году только кивнул в его сторону с другого, более северного, горного хребта. «Есть также горы, в которых встречаются жилы лазурита – камня, который дает лазурный цвет ультрамарину, здесь он самый лучший в мире. Рудники серебра, меди и свинца также очень производительны. Это очень холодная страна»[193].

В 2000 году, когда я впервые наводила справки, это было одно из самых труднодоступных мест на планете, поскольку всего за четыре года до этого талибы в черных тюрбанах въехали в Кабул. Они установили свою абсолютную власть, агрессивно навязывая правила, что женщины не должны ходить по улицам, мужчины не должны брить бороды, девушки не имеют права учиться, никто не должен слушать музыку или рассматривать фотографии. Эта страна буквально вернулась в XV век – по мусульманскому календарю это был 1420 год, – и туристам здесь были не рады. И все же я была полна решимости отправиться туда.

Несколько недель спустя мне неожиданно позвонили. Пришло письмо от подруги, которая только что обнаружила, что у нее есть свободный месяц между работами, а также завязалась электронная переписка с итальянским врачом, с которым она познакомилась, катаясь на велосипеде по Шелковому пути. «Ты хочешь поехать в Кабул?» – спросила она с небрежностью, с которой большинство людей предложили бы устроить пикник. Доктор, Эрик Донелли, был там по поручению ЮНИСЕФ. Он сказал, что может организовать визы для нее и ее подруги. Я сразу же согласилась, с условием, что мы постараемся добраться до рудников, если сможем, хотя и знала, что горы Бадахшана далеко и что там очень холодно.

Хайбер

В Пакистане мы ждали визы одиннадцать дней. Мы провели это время за чаепитием в цветущих садах Исламабада, купаясь в мутном озере в сумерках, а в один памятный день, разгрузив тюки с душистой травой, погонщики верблюдов отвезли нас посмотреть древние руины Таксилы. Когда-то здесь находилась столица Гандхаранской империи, простиравшейся от Пакистана до Индии, в которой были сосредоточены самые искусные буддийские мастерские. Каждый день мы ждали разрешения от посольства талибов, и каждый день нам говорили: «Еще нет». «Вам вряд ли повезет, – скептически говорили жители Исламабада. – Там нет туристических виз». Другие реагировали более обнадеживающе, а мы продолжали надеяться. Когда раздался звонок, мы ужинали. «Талибы сообщили мне номер вашей визы, – сказал Эрик по трескучей спутниковой линии из Кабула. Мы потянулись за ручкой. – Номер пять», – торжественно объявил он. Казалось ироничным, что мы так долго ждали числа, которое легко могли бы выдумать сами.

Тридцать шесть часов спустя мы уже ехали в такси к Хайберскому перевалу. На переднем сиденье сидел обязательный вооруженный охранник – ему было восемнадцать лет, и он небрежно держал в руках автомат Калашникова. Как только мы въехали на «территорию племени», перед нами открылась целая галерея оружейных магазинов. Чуть дальше виднелись могилы, покрытые парчой, напоминающие о том, что в землях по ту сторону Хайбера действуют другие правила, чем в любой когда-либо посещенной мной стране. В Торхаме, на границе Пакистана и Афганистана, пока мы оставались в машине, зачарованно наблюдая за работой пограничников, наш водитель улаживал формальности. Если не считать нескольких грузовиков и одного-двух пластиковых ведер, Редьярд Киплинг не увидел бы там ничего такого, чего не увидел бы сто тридцать лет назад, когда собирал материалы для своей книги «Ким». Мужчины в тюрбанах несли таинственные связки чего угодно, от ткани до патронов. Оружие было повсюду, как и Кимы – грязные мальчишки в коричневых жилетах, шарахающиеся от людей, гонявшихся за ними с палками. Для Киплинга все эти люди были бы потенциальными шпионами, работающими на Британию или Россию, пытающихся захватить контроль над этой страной. Для нас, приученных к телевизионным изображениям разбомбленного Кабула, они были оказавшимися в осаде жителями несчастной земли. Однако, несмотря на это, большинство из них выглядело на удивление беззаботно.

«Будь скромнее», – напомнили мы друг другу, поправляя недавно купленные шарфы и пересекая границу пешком. Однако улыбчивый талибский чиновник иммиграционной службы пригласил нас выпить пахнущего корицей зеленого чая – и мы без колебаний согласились. Через несколько минут он – по нашей просьбе – проштамповал наши руки, а также наши паспорта драгоценным афганским въездным штампом, и мы – с его разрешения – сфотографировали этот процесс. Мы решили, что Голубая земля, возможно, будет не такой консервативной, как мы себе представляли. Потом мы запрыгнули в другое такси, чтобы добраться до Кабула за день потрясающе смелой езды по ужасным дорогам.

Если когда-либо какой-то город и пел блюз, то это был Кабул в те странные туманные дни правления талибов. Не то чтобы это место было совсем уж мрачным. Отнюдь. Несмотря на то что мы видели по телевизору, там работали уличные рынки, игрались свадьбы и люди старались жить обычной жизнью. Более того – в рефлексивном джазовом смысле слова «блюз» – люди в Кабуле были склонны разбавлять свою меланхолию мрачным юмором. Не так давно это была столица вечеринок Средней Азии, и этот дух еще сохранился. Однажды мы отправились на пикник в горы вместе с афганской семьей. Никто из детей никогда раньше не был на пикнике, хотя до войны это было обычным национальным развлечением. «Здесь есть мины?» – спросила я отца семейства, сорокапятилетнего университетского преподавателя, который чуть не потерял работу при режиме талибов. Это был резонный вопрос: СССР и другие разбросали бомбы замедленного действия по всей стране. «Не волнуйся, – серьезно ответил он, когда мы пробирались сквозь цветущие вишни и разбомбленные деревенские дома. – Просто иди за мной, по моим следам». На следующий день талибы схватили его и связали запястья проволокой. Они сказали, что это из-за видеоплеера, но мы опасались, что из-за пикника. Увидев его через два дня, мы сказали, что очень сожалеем. «Оно того стоило», – ответил он.

Самым популярным фильмом в этом не имеющем выхода к морю месте был «Титаник»: кабульцы даже прозвали рынок «Базаром Титаника», потому что чувствовали, что весь город погружается в глубину. «Хотел бы я побывать на “Титанике”», – сказал однажды один из местных сотрудников ООН. «Но он затонул!» – в ужасе воскликнули мы. «Да, но там были спасательные шлюпки. А у нас нет спасательных шлюпок», – ответил он с типичным для его соотечественников мрачным юмором. Никто не мог предположить, что через полтора года появятся какие-то «спасательные шлюпки» в виде бомб из США и Великобритании и освободят «Титаник-Кабул», хотя и дорогой ценой.

Любопытно, что в английском языке слово «голубой» (blue) обозначает также нечто депрессивное и трансцендентное, а также что это не только самый священный тон, но и цвет порнографии[194]. Возможно, это происходит потому, что голубой бледнеет, удаляясь, – художники используют его для создания пространства в своих картинах, а телевидение применяет его как фон, на который можно накладывать другие кадры, поэтому голубой цвет олицетворяет собой место вне нормальной жизни, за пределами не только морей, но и самого горизонта[195]. Фантазия, депрессия и Бог, как и голубой цвет, находятся в самых таинственных уголках нашего сознания. До XVIII века это слово писалось как blew («перемещенный дуновением»), и мне порой кажется, что оно связано с экваториальной зоной штилей – областями между тропиками Рака и Козерога, где морякам иногда приходилось неделями ждать, когда подует ветер и они смогут возобновить свое путешествие. Мысленно возвращаясь в Кабул тех дней, я думаю о простых людях, которых встретила там, ожидающих тихо, но мятежно, что наконец что-то произойдет.

В витринах магазинов на Чикен-стрит мы нашли множество образцов ляпис-лазури, некоторые из которых весили по полкило или даже больше. Когда-то это был один из самых оживленных антикварных базаров Центральной Азии; даже в 1970-е годы он был известен среди путешественников как место, где можно было купить ковры из Узбекистана, бирюзовое стекло из Герата и другие сокровища со всего континента. Когда мы пришли, там было тихо, хотя большинство магазинов уже были открыты. Я купила грубый синий камень у человека, в витрине у которого пылилось много кусков лазурита. «Сколько это стоит?» – спросила я. «Да ничего не стоит, – он пожал плечами. – Мне просто нужны деньги, мои запасы не имеют для меня никакой ценности». Я заплатила ему справедливую цену, и он дал мне еще один кусок бесплатно.

Было странно получить такой камень бесплатно, когда причина моих поисков заключалась в том, что когда-то это был самый ценный материал для изготовления красок в мире – и в некотором смысле таким и остается. Как и Микеланджело, художники Европы эпохи Возрождения должны были ждать, пока их покровители предоставят им ультрамарин. Они не могли позволить себе купить камень за свои деньги. Дюрер в 1508 году написал яростное письмо из Нюрнберга, жалуясь, что на сто флоринов можно купить не больше фунта ультрамарина. Сегодня краска, сделанная из афганских камней по рецепту эпохи Ренессанса, стоит две тысячи пятьсот фунтов стерлингов за то же количество[196].

Чтобы закончить свою картину, Микеланджело, если бы захотел, мог использовать более дешевый голубой минерал под названием азурит. Он ведь использовал его, чтобы нарисовать странное коричневое платье Марии Магдалины. Азурит иногда называли «цитрамарином», указывая, что он пришел с этой стороны моря, и к Микеланджело, вероятно, он поступил из Германии. Но азурит – побочный продукт медных рудников, это родственник малахита, поэтому он, естественно, склоняется к зеленой стороне спектра, тогда как ультрамарин склоняется к фиолетовой его стороне. Разницу можно почувствовать в том, как художники использовали обе краски: ультрамарин – для того, чтобы придать высоту небу, а азурит – чтобы придать глубину морям. Более дешевый пигмент был также гораздо менее устойчивым: одеяние Марии Магдалины в «Положении во гроб»[197] не должно было быть такого неуловимого оливкового оттенка; оно просто выцвело – от цвета моря до цвета водорослей.

Сейчас мне это кажется наивным, но я была удивлена, когда впервые увидела кусок необработанного лазурита и рассмотрела, насколько сочный его синий цвет. До этого я видела только отполированные камни, да и то не самые лучшие, и они всегда казались мне довольно тусклыми. Другим сюрпризом были искры. Весь лазурит содержит вкрапления железного пирита – «золота дураков», – и это делает лучшие камни похожими на небесный свод. Неудивительно, что некоторые люди считают лазурит святым – это изображение вселенной в камне, так что, взглянув на него, я вспомнила не картину Микеланджело, а другое, более поразительное полотно, которое находится в соседнем с «Положением во гроб» зале.

Это «Вакх и Ариадна», написанные венецианским художником Тицианом в 1523 году. Я люблю эту картину отчасти за цвета, которые заставляют вспоминать шкатулку с драгоценными камнями, а не коробку с красками, но в основном за то, что она – изображение чистой похоти, которое всегда заставляет меня улыбаться. На полотне изображен бог Вакх, возвращающийся из Индии с пьяной свитой; позади него его толстый наставник Силен. Он развалился на осле, а некто из распутной команды размахивает остатками существа, которое только что съел на обед. Вдруг полуобнаженный бог видит Ариадну, скорбящую о том, что ее никчемный дружок Тесей уплыл от нее вдаль. Одним похотливым движением Вакх бросается к ней, а она полуоборачивается, увидев, как меняется ее судьба. «Забудь об этом негодяе, – восклицает Вакх. – Я здесь, и я подарю тебе весь мир: и небо, и звезды на нем».

На небо нанесен тончайший слой ультрамарина, а в левом верхнем углу изображено созвездие из семи звезд. Этот кусочек картины лишен перспективы; он почти как натюрморт из диснеевского мультфильма, и мне нравится думать, что это не потому, что реставраторы слишком сильно протерли холст, а потому, что Тициан хотел показать небо как фантазию, мираж того, что могла бы иметь Ариадна, если бы последовала за страстью туда, куда та ее вела. В 1968 году, когда картина была восстановлена, изменившийся цвет неба вызвал бурю эмоций, гораздо более свирепую, чем любой лауреат премии Тернера в области современного искусства. Широкой публике этот вид неба не понравился. Зрители сочли его слишком ярким, отдавая предпочтение темно-зеленым и коричневым оттенкам полинявшего лака. Они утверждали, что Тициан был человеком со вкусом: он никогда не смог бы выбрать столь ярко мерцающий голубой цвет.

Критики оказались в весьма представительной компании – даже Микеланджело считал краски Тициана чересчур яркими. По словам биографа Джорджио Вазари, в 1546 году пожилой мастер посетил молодого художника в его мастерской в Риме. Впоследствии Микеланджело заметил, что ему понравилось чувство цвета, но «жаль, что его с самого начала не научили хорошо рисовать». Это было проявлением важного художественного спора в Италии XVI века – спора между disegno и colore, то есть между мастерством рисовальщика и живописца. Но на более фундаментальном уровне речь шла о том, как прожить свою жизнь. Там, где в «Положении во гроб»[198] Микеланджело планировал каждый элемент композиции и наносил краски только тогда, когда точно знал, что и для чего делается, композиции Тициана развивались по ходу работы, когда он стоял перед своими холстами с палитрой. Это противопоставление тщательного планирования и спонтанности, спокойного Аполлона и опрометчивого Диониса (или Вакха, конечно, для римлян и для Тициана) – и преимущества каждого подхода страстно обсуждались на протяжении многих лет в какой-то степени потому, что это был спор о природе страсти и сути самого творчества.

Мы сидели в лавке торговца, среди тех самых мерцающих синих кусков лазурита, цвет которых так любил Тициан и боялись британские галеристы 1960-х годов, и разговаривали. В конце 1970-х годов лазурит был популярным камнем среди среднего класса Кабула. Люди делали из него блестящие украшения и хранили камни в качестве сбережений вместе с серебряными монетами. В последние несколько лет лавочник наблюдал, как ляпис-лазурь и серебро появляются на Чикен-стрит – все чаще, все дешевле. «Семьи распродают ценности, – сказал он. – Мы в Кабуле становимся все беднее и беднее». Он рассказал нам о голубых рудниках и о том, как женщинам запретили посещать Сар-и-Санг. Когда-то шахты были продуктивными, рассказывал он нам, и в них работали тысячи людей. Но потом в течение нескольких месяцев лазурит из Бадахшана почти не появлялся. Почему – лавочник не знал. Я вспомнила историю, услышанную накануне вечером от иностранного корреспондента: ходили слухи, что при безалаберной власти моджахедов в начале 1990-х годов ляписовые жилы пересыхали, «потому что, как говорят люди, сама шахта была против их режима».

Внезапно мегафон из мечетей начал призывать верующих – или, по крайней мере, послушных людей – к послеполуденной молитве. Купец быстро опустил ставни, и мы сидели в полутьме, не говоря ни слова. «Если кого-то застают за делами во время молитвы, его избивают, – сказал он. – И этого достаточно, чтобы человека стали считать подозрительным». Когда молитва закончилась, он открыл ставни. Около магазина был припаркован пикап «Тойота» – неофициальная машина талибов. Лавочник с облегчением увидел, что в машине никого нет: правительственные головорезы, очевидно, отправились искать кого-то другого.

Так что теперь у меня были мои камни – хотя, вероятно, их не хватило бы на окрашивание целого халата, только на платочек. Что мне с ними делать, чтобы превратить в краску? – поинтересовалась я, советуясь с Ченнино Ченнини. Он обычно язвительно относится к пигментам: один слишком ядовит, другой слишком быстро выцветает, третий бесполезен на фреске. Но от ультрамарина Ченнино был в восторге: «Это прославленная, прекрасная и совершеннейшая краска, превосходящая все другие цвета; о нем нельзя сказать или сделать с ним ничего такого, с чем бы не справилась краска такого качества». Однако достать краску из камня было почти так же трудно, как выжать из него кровь.

Ляпис-лазурь – это сложный комплекс минералов, включающий в себя гаюин, содалит, нозеан и лазурит. В лучших сортах ляпис-лазури больше серы, и этот желтый элемент делает камень более фиолетовым, а в худших сортах больше карбоната кальция, превращающего его в серый булыжник. Чтобы сделать краску, все эти примеси, включая сверкающие звезды пирита, которые мне так нравились, необходимо убрать. Чтобы добиться необходимого результата, красильщик должен был уподобиться пекарю и в течение трех дней любовно замешивать тесто из мелко измельченного ляписа, смолы, воска, камеди и льняного масла. Чтобы вытянуть голубой пигмент, наш художник-повар должен был положить тесто в миску со щелоком (древесной золой) или водой, а затем перемешивать его двумя палочками в течение нескольких часов, пока вся синяя краска не перейдет в жидкость. Затем он переливал голубой пигмент в чистую чашу и оставлял его высыхать до порошкообразного состояния, после чего примешивал свежий щелок к оставшемуся комку «теста». Первая выжимка была самой лучшей. Последние выжимки (из того, что превращалось в шар, состоящий в основном из пирита и кальцита[199]) назывались «пеплом» и были куда менее красивыми и соответственно гораздо менее ценными.

Бамиан

Я все еще жаждала добраться до шахт, которые уже начала называть «мои шахты». Однако теперь я хотела выяснить, почему прекратились поставки. Но мои знания афганской географии были практически ничтожными, а линия фронта постоянно меняла положение. Сар-и-Санг находился в тысяче километров от меня и – что еще важнее – на другой стороне от зоны активных боевых действий, в том уголке страны, который контролировался оппозицией, персидскими моджахедами. В тот год я никак не могла попасть туда, чтобы найти краску для полотна Микеланджело, – каждый день полевые переходили со стороны на сторону, так что ехать было слишком опасно. Следующая попытка предстояла через год.

Но по эту сторону границы у меня было еще одно дело, связанное с красками. Самое раннее использование ультрамарина было зафиксировано в горах неподалеку, в городе Бамиан, где, по слухам, вокруг голов двух гигантских скульптур Будды имелись ауры, нарисованные лазуритом на фресках. Нам очень хотелось отправиться туда и посмотреть на это. И нам повезло, мы успели как раз вовремя: через несколько месяцев произведения искусства превратились в пыль.

Первой трудностью было добраться туда. На этой неделе талибы не давали пропусков сотрудникам ООН, и поэтому наш друг не смог поехать с нами. Поэтому мы приняли приглашение от французской благотворительной организации «Солидарность». Представители «Солидарности» оказывали два вида помощи: они предоставляли продовольствие в обмен на рабочую силу и раздавали деньги. Пачка обесценившейся афганской валюты, эквивалентная всего десяти британским фунтам, была толщиной с эту книгу. Самая большая банкнота была равна приблизительно пяти пенсам; деньги были громоздкими и уязвимыми для атак дорожных грабителей. Мы вскочили в машину, горячо надеясь, что это не фургон с деньгами.

Когда война была просто чем-то, что происходит где-то далеко в других странах, а дороги были покрыты асфальтом, город Бамиан находился в нескольких часах комфортной езды от столицы. Но после двух десятилетий боев дорога превратилась в день пути через два перевала и мимо такого количества брошенных танков, что афганцы смеялись, когда мы хотели остановиться и сфотографировать их. «Если вы будете фотографировать каждый разбитый танк в городе, то никогда не покинете нашу страну», – пошутил один бывший боец, теперь занимающийся благотворительной деятельностью. Именно на этой дороге меня настигло самое опасное событие в жизни, причем случилось это не из-за талибов с опасными глазами: они с разной степенью любезности проводили нас через каждый пост. Но когда я сидела на корточках в канаве в первой «точке уединения», попавшейся нам за четыре часа (на вершине перевала), я заметила всего в метре от себя неразорвавшийся снаряд. Неожиданная встреча!

Мы проезжали мимо множества нищих, мужчин и мальчишек, весь день без особого энтузиазма передвигавших камни по дороге в ожидании, что водители автомобилей бросят им несколько банкнот; за ними они бросались в погоню. На той же дороге я увидела и пару путешественников: он шел пешком, она ехала верхом на осле, а ее паранджа – тяжелое одеяние, закрывающее лицо и тело и позволяющее женщинам смотреть на мир только через шнуровку перед глазами, была небесно-голубого цвета. Это был самый модный цвет сезона – паранджи могли быть голубыми, оливковыми, черными, золотыми и белыми, но голубой был самым красивым. Но мощная символика этого цвета в применении к женщине в платке, едущей на осле, очевидно заставила меня думать об этих путниках как о Марии и Иосифе, отправившихся за многие мили от дома, чтобы дать рождение Иисусу.

Дева Мария не всегда носила голубое. На русских иконах она чаще всего изображается в красном, а византийские художники примерно VII века обычно изображали ее в фиолетовом[200]. Иногда ее даже изображают в белых одеждах – в общем, у нее большой гардероб. Проблема цветового символизма или, возможно, его прелесть заключается в том, что он не является величиной постоянной. Красный может быть связан с родами, фиолетовый – с тайной, голубой позволяет одеть Царицу Небесную в цвет неба; белый символизирует невинность, а черный – горе. Если бы художники захотели, они могли бы одеть ее во все цвета спектра, хотя я не знаю никого, кто бы это сделал. Вместо этого они предпочли выбирать прославляющие Богоматерь цвета – и часто решали этот вопрос с позиции стоимости и редкости материала. В Голландии XV века Мария часто носила алое, потому что это была самая дорогая ткань; аналогичным был выбор пурпурной одежды в более ранний византийский период, потому что это был ценный краситель, достойными которого были лишь немногие. Поэтому, когда примерно в XIII веке в Италии появился ультрамарин – самая дорогая краска на рынке, – было логично использовать его для украшения самого драгоценного символа христианской веры.

И с этого момента ультрамарин стал в христианских церквях цветом, предназначенным только Марии. Даже сегодня католические священники меняют свои облачения в зависимости от события: они могут быть черными, красными, пурпурными, зелеными или белыми, но только в Испании и только на один день в году – в праздник Непорочного Зачатия – они одеваются в голубое. Черный явно символизирует смерть; красный – огонь, любовь или кровь мучеников; фиолетовый – покаяние; зеленый – вечную жизнь; белый символизирует чистое соединение всех лучей света. Но с тех пор, как папа Пий V в XVI веке стандартизировал литургическое цветовое кодирование, голубой цвет навсегда был зарезервирован для матери Христа, а не для мужчин, которые служат ей. С другой стороны, в некоторых областях Франции даже до ХХ века родители больного ребенка обещали Деве Марии, что если ребенок выздоровеет, то в знак благодарности его оденут в голубое с головы до ног. По-французски это называлось «enfant voué au bleu».

Прибыв в Бамиан, мы мысленно возблагодарили всех богов, которые, возможно, присматривали за нами. Накануне вечером представители ООН предупредили нас, что дороги небезопасны, но, оглядевшись, мы поняли, что риск был оправдан. Мы попали в восхитительное место: долина в тени горы Ко-и-Бабу была окаймлена песчаником, а охраняли ее двое огромных Будд – высотой 55 и 35 метров. Арочные проемы под ними были похожи на сторожевые посты. Тринадцать или четырнадцать веков назад, когда они только были созданы, эту долину наводняли не только паломники и ремесленники, но и торговцы из Турции и Китая. Это был конец гандхарского периода, а Бамиан являлся средоточием богатейшего собрания буддийского искусства в мире. Там жили тысячи монахов, а украшенные фресками горные гроты служили святилищами, в которых постоянно курились благовония.

Но в 2000 году, когда мы приехали туда, от былого великолепия остались только статуи Будд, да и те были в плохом состоянии. За несколько месяцев до этого один из полевых командиров атаковал их, утверждая, что это языческие идолы. Его люди начали пускать ракеты в лицо и пах маленького Будды. Более крупной статуе повезло: бойцы только-только успели положить на голову исполинской фигуры горящие тракторные шины, когда из штаба талибов в Кандагаре пришел приказ прекратить разрушение. Но к тому времени глаза статуи успели почернеть – как будто Будда страдал, слепо глядя на долину, где когда-то ему поклонялось множество людей.

Сейчас статуи были просто покрыты штукатуркой, хотя когда-то – согласно местным легендам – один Будда был выкрашен в синий цвет, а другой – в красный. Раньше у них были деревянные руки, которые на закате поднимались для молитвы: должно быть, грохот цепей и блоков каждый вечер заглушал шум базара. Но в XVII или XVIII веке, по мере распространения ислама, статуи потеряли свою значимость. «Мы знаем только, что когда-то у большого Будды были глаза, которые можно было увидеть с другой стороны долины, так ярко они сияли», – сказал в тот вечер за ужином афганский благотворитель. «Они были синими?» – поинтересовалась я. «Кажется, они были зеленые, – ответил он. – Возможно, это были изумруды».

На следующее утро нам дали разрешение посетить большого Будду. Вторая статуя располагалась всего в нескольких сотнях метров, но эта территория находилась под контролем другого полевого командира. Мы прошли мимо военного поста, а потом поднялись по крутым тропинкам, вырубленным в ярко-оранжевом песке. Наверху мы проследовали по низким туннелям, а затем вышли к большой – при желании на ней можно было устроить пикник – голове Будды. Люди тушили о голову Будды сигареты, а в центре – в точке, которую буддисты называют коронной чакрой, – было сделано отверстие для закладки динамита.

Невероятно, сколько художников лежало там на спине, рисуя картины для медитации на стенах и защитной сводчатой крыше, молясь, чтобы шестидесятиметровые леса просто раскачивались, но не падали? Мы же увидели, что фрески выцвели, а некоторые даже рассыпались. Но гандхарское искусство, находившееся под влиянием греческих представлений о прекрасном, было необычайно изящным, изображенные мастерами того времени драпировки ниспадали ровными классическими складками. По сторонам, на обеих стенах над нами, сидел ряд Будд, руки каждого были сложены особым неповторимым образом в разных позах медитации, и каждый был заключен в радужный круг. Там, между желтой охрой, белыми свинцовыми белилами и красной киноварью (у гандхарцев были своеобразные представления о порядке цветов в радуге), располагался лазурит, ради которого я и приехала. Ультрамарин все еще сиял на фоне разрушенных стен, и я подумала: ведь это первое известное применение этой краски в мире[201]. Египтяне использовали лазурит как камень, но не как пигмент – а собственную синюю краску создавали из растертого в порошок стекла. В тот момент, сидя на голове великого Будды Бамиана, я задумалась: не в этой ли долине, раскинувшейся далеко под нами, кто-то четырнадцать веков назад экспериментировал с голубым порошком и коричневым клеем и открыл, возможно, добавив древесную золу, как превратить ляпис-лазурь в краску?

Одиннадцать месяцев спустя Будды и фрески были уничтожены. На этот раз – никаких сверл и динамита. Талибы два дня обстреливали статуи ракетами и даже нарушили собственный запрет на фотосъемку, распространив фотографии обнаженных арок, над которыми когда-то стояли два хранителя забытой веры. В течение недели люди со всего света смотрели на разрушенные статуи и обсуждали случившееся: люди, которые никогда не слышали о Буддах Бамиана, были потрясены тем, что теперь они не смогут увидеть их своими глазами. Для большинства это была ужасная культурная трагедия, но лишь с одной позиции это было не так. Буддизм – это вера, допускающая непостоянство. Когда еще за свою долгую историю эти две огромные безрукие каменные фигуры в пустыне могли напомнить стольким людям в стольких странах, что ничто не вечно?

Голубой гремлин

По-видимому, половина мирового ультрамарина прошла через Бамиан, а затем – по параллельным дорогам на север и на юг. Но был и другой пигмент, который перевозили через этот город в другую сторону, то есть из Персии в Китай. Он не был настолько ценен, но оказался почти так же значим. Его добывали в Персии, нынешнем Иране, и по-английски он назывался «кобальт»; называть его так – все равно что обозвать «гоблином»: согласно немецкой легенде, Кобальтом звали злобного гнома, который жил под землей и ненавидел незваных гостей. Сам по себе это неплохой металл, но он притягивает к себе неприятного спутника – мышьяк, – поэтому европейские рудокопы, работавшие в серебряных рудниках и часто с ним сталкивавшиеся, ненавидели его, обзывали «гремлином» и выбрасывали в течение долгих веков, лишь бы он не разъедал им ноги и легкие. Но не только мышьяк наделял кобальт таинственной силой: в XVII веке люди обнаружили его способность менять цвет при нагревании и использовали кобальт в качестве невидимых чернил: когда вроде бы пустой лист бумаги нагревали над огнем, он волшебным образом зеленел там, где были нанесены знаки секретного послания.

В течение многих лет кобальт использовался в качестве ингредиента смальты – пигмента, который делался из измельченного синего стекла с 1500-х годов. В такой форме кобальт использовался как краска, но в более чистом виде он попал в европейские коробки с красками только в XIX веке, когда ученый Луи-Жак Тенар сумел превратить его в пигмент. Если бы Микеланджело жил сегодня, ему бы больше прочих понравился бы этот голубой цвет, очень богатый, смещающийся в сторону фиолетового. Персы первыми обнаружили, насколько хорош кобальт в качестве глазури: они использовали его для создания голубых плиток своих мечетей, изображающих небеса, в то время как применявшаяся ими медь давала бирюзовый оттенок, напоминающий зелень одежд Пророка. Когда в 1930-х годах путешественник Роберт Байрон посетил город Герат (до которого мы добрались бы, если бы продолжили путь на запад от Бамиана), он описал голубой цвет плиток на могиле Гаухаршад Шада как «самый прекрасный образец цвета в архитектуре, когда-либо изобретенный человеком во славу Бога и самого себя»[202].

Китайцы жаждали получить такой краситель и в течение четырехсот лет меняли зеленый на синий: они посылали зеленую селадоновую посуду в Персию и получали взамен «магометанский синий». В национальной библиотеке искусств в музее Виктории и Альберта я прочитала, как менялось качество кобальта на протяжении периода династии Мин. Самый лучший голубой цвет был в середине XV века, во времена правления Сюаньде, а через сто лет, при Чжэндэ и Цзяцзине, мастера по изготовлению фарфора использовали уже превосходную фиолетовую глазурь. Между тем – и будьте внимательны к датам! – «голубой и белый» из царств Чэнхуа (конец XV века) и Ваньли (конец XVI века), после того как там ввели торговые санкции против Центральной Азии[203], превратились фактически в «серый и белый». Нацарапав эти подробности в своем блокноте, я с некоторым волнением отправилась в китайский зал галереи, чтобы проверить полученную информацию. К моей радости, теперь я могла на расстоянии определить, ориентируясь только на цвет, когда, скорее всего, была обожжена та или иная ваза эпохи Мин. Цвет обеспечил безграничные возможности для точной экспертизы.

Вторая попытка

На следующий год я твердо решила добраться до Сар-и-Санга. Прошло ровно пятьсот лет с тех пор, как Микеланджело дожидался необходимой ему голубой краски. Мне приятно было получить возможность отправиться в путешествие той весной и забрать то, в чем он так нуждался, хотя я и опоздала на половину тысячелетия. Сейчас тоже необходимо было правильно рассчитать время. В 2001 году сезон для получения голубой краски тоже был очень коротким – недолгий период между апрелем, когда с перевалов наконец сходит снег, и июнем, когда будет собран урожай, всего месяц или около того. После этого снова начнутся бои, и кто знает, где пойдет линия фронта?

К Рождеству политическая ситуация в Афганистане стала еще более неустойчивой, поэтому в феврале я сменила тактику. Я прыгнула в самолет, летящий на Гавайи, чтобы повидаться с «Охотником за драгоценностями» – американским дилером, который в течение тридцати лет приезжал в Афганистан и благополучно покидал его. Если кто и мог мне помочь, так это Гэри Бауэрсокс. Мы встретились на Мауи, где он устраивал ювелирную выставку, и проговорили несколько часов. Это был крупный дружелюбный мужчина, который много смеялся и рассказывал занимательные истории о встречах с лидерами моджахедов и о том, как он тайно проникал в страну, пролезая под проволочной сеткой. Он дал хороший совет, как попасть в горный район, нацепив паранджу (найди проводника, которому ты доверяешь, и держись за него), и что делать, если тебе угрожает орущий человек с АК-47 (улыбайся). На второй день я спросила его прямо: «А можно в вашу следующую поездку отправиться с вами?» Он помолчал. «Мне очень жаль, – сказал он. – Но этот год будет трудным; я хотел бы, но ничего не могу поделать». Когда через несколько дней я летела обратно в Гонконг, то чувствовала себя безутешной: мне придется отправиться в путь самостоятельно.

Первым препятствием на моем пути была виза. В Исламабаде у меня были друзья, которые могли помочь мне сесть на самолет ООН, летавший дважды в неделю в Фейсабад, ближайший к шахтам город. Но, согласно правилам, действовавшим внутри страны, я могла подняться на борт только при наличии талибской визы, – на случай, если мы совершим аварийную посадку. Я не могла не чувствовать, что если это произойдет, то наличие правильных документов будет наименьшей из моих проблем, но правила есть правила, и мне пришлось им следовать. Конечно, я могу получить визу, – последовал любезный ответ от этого обычно не особо любезного правительства, – все, что мне было нужно, это сопроводительное письмо от моего собственного правительства.

«Естественно, вы не можете получить такое письмо, – пришел ответ из британского посольства. – Мы не признаем талибов законным правительством». Я была в затруднительном положении, поэтому решила поехать в Исламабад, чтобы разобраться во всем, и, к своему удивлению, я ворвалась в Афганистан, как пробка из бутылки безалкогольного шампанского. В первое же утро мне позвонила подруга, работавшая в ООН. «Они решили взять тебя без визы, – сказала она. – Я отправила за тобой машину, сможешь быть готова через десять минут?» Я запихнула в рюкзак три шальвар-камиза с длинными рукавами, мешковатые брюки, длинные рубашки и шарфы, а также блокноты, ботинки и книгу Гэри («Драгоценные камни»), после чего сломя голову выбежала из дома. Через два часа я уже летела в девятнадцатиместном «Бичкрафте» на запад.

Пакистанский журналист Ахмед Рашид в своей книге об Афганистане[204] рассказывает историю, услышанную им от одного старика. «Когда Аллах заканчивал создавать этот мир, Он увидел, что там осталось много мусора, обломков и вещей, которые больше никуда не годятся. Он собрал все вместе и бросил на землю. Так получился Афганистан». Когда мы пересекли высокий Памир, это описание показалось мне справедливым. Мы летели над заснеженными горами; где-то под нами были легендарные рудники Бадахшана и деревня, где разрешалось жить только мужчинам. Глядя вниз на негостеприимную местность, было почти невозможно поверить, что там может жить хоть кто-то.

Бадахшан был регионом, попавшим в осаду: большая часть страны находилась под оккупацией самых темных сил. Устоял лишь небольшой участок, который с каждым годом становился все меньше. Это напомнило мне деревню в комиксах об Астериксе. В Бадахшане жили неукротимые бойцы, возглавляемые несколькими могущественными людьми, а самым могущественным из них был Ахмед Шах Масуд, чья более чем двадцатилетняя карьера превратилась в местный миф. Люди верили, что его нельзя убить, хотя в сентябре 2001 года он все же погиб, когда бомба смертника, заложенная в телекамеру, взорвалась прямо у его лица. Причиной столь долгой удачливости было не волшебное зелье, а главным образом жесткая тактика, приправленная его харизмой и отчаянием людей, не желавших стать расходным материалом для талибов. Но успехи стоили денег, а война не приносила особого дохода. Нашлось два источника средств – изумруды из Панджшерской долины и лазурит из Бадахшана. Я знала, что шахты будут работать вовсю: правительство нуждалось в деньгах.

Через два часа земля выровнялась, превратившись в плоскогорье, и самолет со скрипом приземлился на бетонную взлетно-посадочную полосу. Добро пожаловать в международный аэропорт Фейсабада, по краям которого ржавеют обломки прежних войн – танки и куски авиационных двигателей. Никаких иммиграционных формальностей, даже охраны. В окружении сюрреалистического пейзажа прибывших пассажиров встречали, а вылетающих пассажиров отправляли в полет. Этим занимались в основном бородатые мужчины в джипах, на которых красовались логотипы «Врачи без границ», «Оксфам», Afghan Aid, а также логотип ООН с ее дымчато-голубовато-белым флагом. Цвета были выбраны в 1945 году, потому что считались самыми неагрессивными и нейтральными: небо над всеми народами одно.

В течение нескольких месяцев я переписывалась по электронной почте с Мервином Паттерсоном – представителем Управления ООН по координации гуманитарных вопросов. Он ободрял меня с самого начала. «Рад получить подтверждение, что есть кто-то такой же сумасшедший, как я», – ответил он, извинившись за то, что меня может разочаровать легкость дороги к шахтам. Он встретил самолет, с энтузиазмом представился, а затем объявил, что сейчас же вылетает этим же самолетом в Исламабад, однако передал меня с рук на руки своему коллеге, Халиду, который обещал заботиться обо мне. Я собиралась нанять джип и переводчика, но мне повезло, что я повстречалась с Халидом. Его дядя был полевым командиром той части восточного Афганистана, где находился Сар-и-Санг, и он уже дал разрешение посетить шахты.

В первый же день я отправилась на старый базар. Ко мне подошла белая паранджа, я поздоровалась с закутанной женщиной. Она вдруг откинула шарф – кажется, я уже говорила об этом элементе одежды, когда рассказывала о своих поисках голубого, – и я увидела хорошенькую двадцатилетнюю девушку. «Идем домой пить чай», – скомандовала она. Пока мы шли, она прикрывала лицо всякий раз, когда появлялся мужчина, а потом, как только видела сквозь кружевной экран паранджи, что тот прошел, откидывала ткань от лица. Позже я заметила, как то же самое делают и другие женщины. Это было своего рода кокетство: ждать до последней секунды, а потом раз – и исчезнуть. «Мы с детства знакомы с соседскими девчонками, – объяснил мне потом афганец. – Знаем, кто из них красив, можешь узнать их по туфлям. Вуаль – это возможность пофлиртовать, – добавил он. – Может быть, она даже увеличивает такую возможность».

Когда через несколько часов я вернулась в гостевой дом ООН, Халид и двое мужчин лежали на подушках и пили чай. Тони Дэвис и Боб Никельсберг были сотрудниками Time, и – о совпадение – на следующий день они отправлялись в лазуритовые шахты, чтобы больше узнать о том, как Масуд платит своим бойцам. Если бы они тогда знали, что их работа как военных корреспондентов будет включать в себя обмен рецептами бобов с поварами и остановку для запрессовывания цветов, они бы дважды подумали, стоит ли им ехать, но все это было еще в будущем. Мы договорились разделить расходы по найму того, что оказалось очень потрепанным советским внедорожником, который ожидал нас в семь часов утра следующего дня. «Выглядят они дерьмово, – сказал Тони, – но эти русские автомобили очень крепкие». Нам следовало бы запомнить его слова.

Мы направились на юг, к горам и городу Бахарак, расположенному на перекрестке дорог. Кочевое племя вело свои стада на летние пастбища. Курдючные бараны Бадахшана запасают энергию в своих задах, и перед нами на протяжении полукилометра не было видно ничего, кроме бойко раскачивающихся жирных бараньих тылов. Кочевники без особого энтузиазма отогнали стада влево, чтобы пропустить нас, – они не сочли нас особо важными персонами, так что на это ушел почти час. Из Бахарака, встретившись с полевым командиром и познакомившись с Абдуллой, улыбчивым солдатом, ставшим фермером, а теперь переводчиком, мы двинулись вдоль реки Кокча на юг. После богатого города Юрма, где поля опиумного мака успешно соревновались размерами с полями пшеницы, дорога сузилась до сумрачного ущелья.

Мысленно я возвращалась во времена Тициана и прослеживала обратный путь нанесенного им на небо туманного штриха. Я представляла, как этот маленький кусок серой штукатурки возвращается на деревянную палитру, потом в ступку с гранитным пестиком, которым орудует угрюмый ученик, затем в мешки и далее, в быстрой мультяшной обратной последовательности кадров, в порт Венеции, на корабле через Средиземное море в Сирию и караваном по Шелковому пути, возможно, этой же самой дорогой…

«Что там за шум?» – внезапно спросил Боб, сидевший впереди. Я очнулась от своих мечтаний. Ирония судьбы: старые «шелковые» пути – это самые ухабистые дороги в мире. В иерархии каменистых дорог они вполне могут занимать верхние позиции, и наш советский внедорожник в течение нескольких часов протестовал на языке лязга и хруста против такого обращения с ним. Некоторые перепады, против которых двигатель зверски ругался на дизельном русском, казались просто непреодолимыми, так что это было чудо, что нам каждый раз удавалось справиться с ними. Поскольку за ревом двигателя все равно ничего не было слышно, я сонно откинулась на спинку кресла и мысленно вернулась к краскам Тициана. Водитель, однако, пришел в сильное возбуждение и быстро заговорил на дари – языке, в котором слово «ось» звучит так же, как на английском. «Мне это не нравится», – зловеще сказал Боб. Уже час как стемнело, когда мы миновали последнюю крупную деревню перед Сар-и-Сангом. Мы решили, что остановимся там и преодолеем последние сорок километров на следующий день. Дорога была настолько плохой, что заняла бы не менее трех часов, а в темноте это было небезопасно.

Вот так на обеде у господина Хайдера, скромного учителя математики в школе для девочек в Хазрат-Саиде, оказались пятеро нежданных гостей. Мы приехали в темноте и съели одну из его последних кур, которая, естественно, тоже не ожидала гостей. Мы просидели до полуночи – бородатые лица, освещенные фонарями, мальчишки, сидящие на корточках в углу, глаза, блестящие от любопытства. Да, их тревожила возможность боев этим летом, и да, они будут сражаться. Шахта жизненно важна для экономики. «Это узкая долина», – объяснял господин Хайдер. И когда нет «голубого потока», все беднеют. Сами они ляписом не пользовались: камень даже не входил в состав приданого у местных жителей. То же самое происходит во всем мире: когда мы упоминаем нечто особо ценное для нас, мы склонны выискивать нечто экзотическое. Мы редко выбираем вещь, какой бы необычной она ни была, которую можно привезти на осле всего за день.

В тот вечер мы много шутили насчет автомобильной оси – что, если нам придется бросить машину? Про себя я подумала, что это будет весело: я была разочарована, узнав, что в течение последних пяти лет в Сар-и-Санг можно было запросто доехать на внедорожнике. Мне не хотелось, чтобы мое паломничество было таким легким, как обещал Мервин. На следующее утро, посетив школу для девочек, – никаких скамеек, мало книг, яркие лица, выглядывающие из незастекленных окон, – мы величественно помахали всем на прощание, и моя мечта стала реальностью. Джип сдался со взрывом горящей пыли. Деревенские мужчины попытались затолкать его на холм, но безуспешно. «У этих голодных людей нет сил», – сочувственно сказал Абдулла.

Час спустя в сопровождении двух погонщиков ослов – мужчины и мальчика в рваных рубашках и рваных пластиковых ботинках – мы вышли из города. В моей сумке лежала ксерокопия главы, написанной путешественником по имени Джон Вуд, который совершил аналогичное путешествие в 1851 году. Вуд тоже провел ночь в Хазрат-Саиде и посетил могилу бадахшанского святого и поэта Шах Нассура Кисрова. В его стихах Вуда интересовало, как и меня через сто пятьдесят лет, содержимое двух строк, где тот советовал: «Если не хочешь погибнуть, избегай узкой долины Корана».

Сначала дорога была еще достаточно широкой – мы шли под солнцем вдоль автомобильной колеи и пили воду с гор. Во времена Вуда местные крестьяне жаловались, что на их земле не растет пшеница. Они полагали, что святой «спрятал от них пшеничный хлеб, чтобы им легче было держать в узде свои страсти». Похоже, в 2001 году святой превзошел сам себя: на тех сельскохозяйственных угодьях, которые полагались на дождь, вообще ничего не выросло. Из некоторых деревень сообщали, что в это время года от голода умирало до восьмидесяти детей: для них долина Корана действительно означала гибель. Вершины в этом районе были похожи на детские рисунки гор, или даже еще проще – они напоминали каракули на бумаге, которые получаются, когда проверяют, работает ли ручка; над горизонтом посверкивали невозможные зубья скал. Обычно при виде подобных гор я с болью представляла, что по ту сторону стоят уютные дома, растут абрикосы, а люди живут долго. Но на этот раз я поняла, что нахожусь на той стороне, на которой хотела быть, и через несколько часов, если на то будет воля Аллаха, я увижу шахту, о которой мечтала.

Глядя на эту сложную геологию, мы задавались вопросом – как, возможно, кто-то еще задавался вопросом о древней шахте, – каким образом люди обнаружили ее сокровища? Там, на этих серых известняковых склонах, земледельцы бронзового века жили простой жизнью – охотились на дичь, пасли животных, тревожились из-за снега зимой и засухи летом. А потом вдруг они начали обмениваться небесно-голубыми камнями с людьми, жившими за тысячи километров от этого места, в Египте. Но как впервые нашли лазурит в глубине этих скал?

К полудню жара стала невыносимой: по настоянию Абдуллы я вскарабкалась на осла, и он рысью пробежал пару перевалов. На осле ехать было удобнее, чем я представляла, и в какой-то момент, клянусь, я даже задремала на пути к лазурному камню под лазурным небом.

Цвет неба

Британский ученый XIX века Джон Тиндалл утверждал, что, бродя по горам, он делал все возможное, чтобы понять природу света и красок. Он часто проводил отпуск в Альпах. Тиндалл рассказывал, что это место, где его ум становился особенно ясным, а в солнечные дни само небо становилось достаточно ясным для того, чтобы можно было думать обо всем, что с ним связано. Он был педагогом – и одним из лучших. Он был способен стоять перед аудиторией в Королевской горной школе и учить людей, как использовать воображение для того, чтобы постичь науку. Чтобы объяснить цвет неба, он использовал образ моря.

«Думай об океане, – говорил он, – думай о волнах, разбивающихся о берег. Если бы они наткнулись на огромный утес, то это бы остановило все волны; если бы они наткнулись на небольшую скалу, то пострадали бы только небольшие волны, в то время как галька изменила бы направление только самых крошечных волн, омывающих берег. Вот что происходит с солнечным светом. Проходя через атмосферу, волны самой большой длины – красные – обычно остаются неизменными, и только самые короткие – синие и фиолетовые – рассеиваются в небе крошечными, похожими на гальку молекулами, из-за чего человеческий глаз воспринимает небо как окрашенное в синий цвет».

Тиндалл считал, что синие и фиолетовые лучи рассеиваются частицами пыли; лишь позже Эйнштейн доказал, что даже молекулы кислорода и водорода достаточно велики, чтобы рассеять голубые лучи и оставить остальные неизменными; но обе теории приводят к одному и тому же. А на закате, когда воздух загрязнен молекулами пыли, или над морем, где в воздухе реет множество частиц соли, которые действуют как «камни», а не как «галька», рассеивая световые волны различной длины, небо может казаться оранжевым или даже красным. Когда в результате извержения вулкана Пинатубо на Филиппинах в 1991 году в небо устремились струи вулканической пыли, ставшие причиной гибели трехсот человек, закаты по всей Южной Азии были багровыми. Помню, как я улыбалась, не зная причины происходящего, – настолько это было красиво.

Потеря обуви

Поднявшись на невысокий гребень, мы увидели стоящий красный джип: он сломался. Человек, оставленный охранять машину, сказал, что это машина короля Мунджона. Я сфотографировала его, уныло стоящего у двери с прикрепленным на ней лозунгом: «ни одна машина не удовлетворяет меня, кроме этой», и мы спустились к «сераю» – одноэтажной гостинице, затерянной в этой глуши. Внутри обнаружился молодой король в шоколадном шавар-камизе, такой загадочный. Он унаследовал титул от своего покойного отца всего пять лет назад и изо всех сил старался быть хорошим и харизматичным лидером для своей исмаилитской паствы – шиитских мусульман, затерянных в стране постоянно крепнущего суннитского талибана. Машину должны были починить через день или два, а пока ему пришлось задержаться вместе с семьей его тети в этом захолустном ресторане. Крошечное окошко в стене со скрипом отворилось, и женская рука, темная, украшенная тремя кольцами, выставила нашу вареную козлятину с рисом. Погонщик осла оптимистично похлопал себя по животу и обрадовался, увидев, что мы заказали еду для него и для его мальчика. Мы сумели съесть лишь малую часть того, что нам подали, а они съели всю свою порцию, а потом и остатки нашей.

Покидая «серай», я сделала два открытия: во-первых, у меня появились симптомы амебной дизентерии, а во-вторых, каблук ботинка при ходьбе начал противно хлопать, и если в первом случае я могла надеяться, что сумею продержаться, то второе в этой каменистой стране могло оказаться поистине гибельным. Я обмотала несчастный каблук резинкой, надеясь, что она выдержит, – или, по крайней мере, что другие этого не заметят и я смогу брести сзади, не отставая. «У тебя подошва башмака болтается», – любезно заметил Боб уже через три минуты. В итоге я привязала подошву шнурками, обмотав их вокруг ботинка, и ежечасно поправляла узлы, когда шнур истирался. У Джона Вуда тоже были проблемы с обувью. Ему пришлось обменять свои вышитые сапоги на шнурованные кожаные сандалии, как только он понял – примерно в том месте долины, где тропа была практически уничтожена землетрясением, – что остаток пути придется проделать пешком. Для него марш был «долгим и трудным», а один афганец из его отряда лег на дорогу, поскольку «слишком сильно ушибся, чтобы идти дальше». Для нас путешествие было, особенно в прохладный поздний вечер, скорее впечатляющим и ошеломительным: мы двигались поверх скал и пролезали под взорванными динамитом арками.

Стало ясно, что мы не доберемся до шахт до наступления темноты: шнурки, которыми была подвязана подошва моего ботинка, становились все более истрепанными, мы продвигались очень медленно. Мы воспряли, увидев одинокую деревушку с каменными домами – первое жилье, которое мы обнаружили на нашей стороне реки после обеда, – и понадеялись, что сможем передохнуть там. Нам повезло: один из домов принадлежал Якуб-хану, человеку, отвечающему за правительственные операции. Он предоставил нам обед и ночлег, а на следующий день отвез на рудники. У Якуба было две жены, и он только что заключил третий брак с тринадцатилетней девочкой. Он несколько раз интересовался, не хочу ли я сама остаться в долине. Хотя мы с Бобом очень мало понимали язык дари, мы замечали каждый случай, когда Якуб обсуждал эту возможность с Тони, потому что тот вдруг начинал дергать бровями.

Утром оказалось, что впереди пути – всего на полтора часа хода. За несколько поворотов дороги до шахты нам пришлось пересечь поток из талого снега, и вдруг я в восторге остановилась: насколько хватало взгляда, вдали в боковой долине белые скалы были испещрены синими крапинками. Великолепное зрелище! Я оставалась в ледяной воде, сколько смогла вытерпеть, наслаждаясь видом разноцветных камней, мерцающих в лучах утреннего солнца. Так я получила ответ на вопрос, как люди бронзового века впервые открыли месторождение. Это было легко: все, что им нужно было сделать, – это пойти к цветным камням. Когда-то вся эта боковая долина была садом голубых камней, который только и ждал, чтобы люди насладились этим зрелищем. А когда они узнали об их ценности, добывать камни ринулись сотни людей. Деревня Сар-и-Санг была построена семь тысячелетий назад, и, проходя через нее, я спрашивала себя: а насколько сильно она изменилась? Деревня напоминала ковбойский городок: одна пыльная улица со множеством маленьких магазинчиков, а остальная часть селения – беспорядочное нагромождение глинобитных домов, соединенных дорожками, усыпанными лошадиным пометом. Афганских женщин туда не пускали – правительство считало, что семьи будут отвлекать шахтеров от работы, поэтому я была первой женщиной, посетившей шахту за последние полгода. «Наслаждайся», – подумала я про себя: мне никогда более не доведется стать объектом такого восхищенного внимания со стороны стольких мужчин.

Мы пили чай, а Якуб показывал нам образцы лазурита первого сорта. Он сказал, что есть три основных цвета камня, но для нас сначала все камни выглядели почти одинаково, так что мы в замешательстве вглядывались в такие похожие куски. «Лучшее время для оценки камня – восход или закат, – услужливо подсказал Якуб. – Когда лучи солнца ложатся на руку, вы можете видеть истинный цвет». Наиболее распространенным цветом является rang-i-ob, что означает просто «цвет воды». Это общий термин для обозначения голубого цвета. Этот цвет камня самый темный, цвет водной толщи, под которой нет ничего – ни песка, ни земли, только вода. Второй цвет – rang-i-sabz или зеленый. Я не смогла отличить его от rang-i-ob. Лишь две недели спустя, в Пакистане, когда мне в руки попали отполированные камни, я увидела зеленый цвет; камни выглядели так, как будто яркие клочья салата застряли в синих зубах.

Но самым ценным цветом является surpar – это необычное название означает «красное перо». Прекрасно и удивительно, что лучший голубой цвет описывается как красный. Самое поэтичное объяснение названия дал бывший шахтер. «Это цвет самого сердца огня», – сказал он. Сначала мне показалось, что я не могу отличить его от других оттенков, но потом я обнаружила, что если меня особенно сильно тянет к одному из неровных кусков камня, то он всегда оказывался окрашенным в самый лучший оттенок голубого цвета. В нем присутствует неотразимый фиолетовый тон, какой иногда заметен в синем стеклянном сосуде, когда пьешь из него воду, сквозь которую струится свет. Это трудно понять, потому что западные искусствоведы не различают типы лазурита, но я думаю, что необыкновенную синеву неба Тициана создали именно камни оттенка surpar.

Внезапно над горой разнеслось эхо взрыва. Никто не вздрогнул, как это могло бы случиться в остальной части страны: просто шахтеры использовали динамит в поисках богатой лазуритом жилы. Якуб-хан пообещал, что мы сегодня же отправимся на рудник, но сначала нужно было принять теплую ванну или хотя бы воспользоваться ведром нагретой воды в темной ванной. Абдулла сказал, что именно здесь купался полевой командир Масуд, когда посещал Сар-и-Санг. Командир заказывал шесть ведер горячей воды и оставался там в течение четырех часов. Выйдя через полчаса, я обнаружила, что мой ботинок починить уже невозможно. В городе не было сапожного клея, а ботинок этой марки был слишком жестким, чтобы его можно было сшить. «Слишком твердый, чтобы можно было зашить, но слишком мягкий, чтобы порваться», – подумала я, когда Абдулла и Якуб-Хан всунули меня в ненавистный ботинок и привязали его к моей ноге нейлоновым шнурком.

Чтобы добраться до рудника, нужно было быть достаточно сильным человеком. Мы поднимались медленно, постоянно поскальзываясь на сером сланце. Шахта № 1 располагалась ближе всего к городу, дорога до шахты № 4, где традиционно находили самый лучший лазурит (хотя, как и во всех остальных, в данный момент там его не было), потребовала бы дополнительно еще два-три часа. А шахта № 23, последняя, находилась еще дальше. Добраться до шахты № 1 для меня было достаточно серьезным испытанием. «Би-би-си побывала здесь пару лет назад, – сказал Абдулла, наш переводчик. – Но чтобы подняться на холм, им потребовалось на несколько часов больше, чем тебе», – подбодрил он меня. Мой шарф соскользнул, а я и не заметила этого, так сильно задыхалась на ходу. Нас нагнал мальчик – он перепрыгивал через камни и, казалось, почти не замечал веса двадцатипятикилограммовой канистры с водой, которую нес на спине. Мы немного облегчили его ношу, и он легко помчался вперед.

А потом мы вдруг свернули – и оказались в том самом месте, которое я так давно хотела увидеть. Входом в шахту было отверстие в скале около трех метров в высоту и ширину. Вокруг него на высоких камнях сидели люди, ожидавшие нас. Они приветственно помахали нам руками. К тому времени, когда мы добрались туда, они уже заварили большой чайник зеленого чая. Мы пили его, сидя на коврах в огромной пещере, освещенной свечами, а вокруг нас собирались все новые люди. Потолок над нами сверкал пиритными звездами, и я подумала: сколько тысяч лет люди зажигали под ними костры и разговаривали? Нам сказали, что хороших камней не находили уже три месяца. Почему? «Да потому что у нас нет соответствующего оборудования», – ответили инженеры. Мы могли понять, почему одна шахта, две или даже пятнадцать могут одновременно истощиться. Но двадцать три сразу? Я припомнила годичной давности разговор в Кабуле, когда мне рассказали о гуляющем в народе слухе, что лазурит ненавидит репрессивные режимы. Но если у этих людей и были свои теории относительно происходящего, они явно не собирались ими делиться.

Длина шахт – около двухсот пятидесяти метров, они прорыты в горе горизонтально или, по крайней мере, почти горизонтально: когда мы шли, иногда выпрямившись, а порой пригнувшись, пол иногда резко опускался вниз, и шахтер предупреждающе кричал нам и поднимал свой керосиновый фонарь.

В наши дни в скалах просверливают отверстия и взрывают камни динамитом. В прошлом шахтеры разводили костры под скалой, а потом плескали на раскаленные камни ледяную воду, которую приносили из реки предшественники того крепкого мальчика, несшего воду для нашего чая. Вследствие перепада температур скала трескалась, и тогда шахтеры получали возможность добраться до лазурита. Первые несколько сотен метров шахты почернели от копоти костров, горевших здесь сто лет назад: тогда все это пространство было пропитано запахом горящего дрока.

Пока мы шли, я представляла, где мог найти свое последнее пристанище камень из каждой части шахты. Первые двадцать метров обеспечивали лазуритом египетские гробницы; чуть дальше начиналась та часть шахты, откуда Бамианские Будды получили свои нимбы. В начале почерневшей части шахты был небольшой боковой проход, содержимое которого, возможно, было отправлено в Армению и пошло на цветные иллюстрации для Библии XII века. Несколькими шагами дальше было место, откуда получили краску для яркого неба Тициана – и не получили лазурит для одеяния Девы Марии Микеланджело; дальше была родина синей краски Хогарта, Рубенса и Пуссена: совсем недлинный тоннель вобрал в себя всю историю искусства.

А за ними, далеко за почерневшим участком, в недавно взорванных впадинах в стенах, недалеко от того места, где мог бы находиться мой собственный камень, располагалась жила, откуда был взят еще один роковой кусок лазурита. Кусок, который был отшлифован и использован голландским фальшивомонетчиком Хансом Ван Меегереном для изготовления фальшивого Вермеера. Но чего Ван Меегерен не знал, так это того, что он, мошенник, пал жертвой другого мошенничества и его ультрамарин был поддельным – то есть замененным на кобальт. Он продал картину нацистскому лидеру Герману Герингу за огромную цену, притворившись, что это часть культурного наследия Голландии, поэтому после войны его заставили предстать перед судом за сотрудничество с нацистами. Поддельный ультрамарин и погубил его, но и одновременно спас: как утверждал адвокат, Вермеер не мог использовать эту краску, поскольку в его времена кобальт еще не был открыт. Ван Меегерена все равно отправили в тюрьму, но это было легкое наказание за подделку картин, и в течение нескольких месяцев, которые он провел в тюрьме до своей смерти, он был национальным героем, поскольку получалось, что он сумел перехитрить врага.

Когда мы вернулись в деревню, то увидели группу возбужденно разговаривавших шахтеров. Абдулла перевел. «Они говорят, что сегодня важный день в Сар-и-Санге, – сказал он. – Еще ни одна женщина не поднималась в шахту; они говорят, ты первая». Мне хотелось расспросить мужчин об их жизни. «Только тихо», – сказала я Абдулле. Однако разговор превратился в бадахшанское ток-шоу: когда мы бродили по улицам, сотни мужчин следовали за нами, пододвигали для нас стулья и завороженно слушали разговоры. Эти издерганные, озабоченные люди скучали по своим семьям, но были вынуждены продолжать жить здесь, зарабатывая жалкие гроши, потому что им больше некуда было идти. Я разговорилась со старым торговцем табаком. У него было шестеро детей, которые жили в горах, и их единственным достоянием были шелковица и трава. Весь запас его товаров состоял из десяти банок табака, которые он мог продать по пять пенсов за штуку. Этого было недостаточно, чтобы купить еду, не говоря уже о том, чтобы послать что-нибудь своей семье. «Каково было самое счастливое время в его жизни?» – спросила я. Он выпрямился во весь свой крошечный рост, умело играя перед толпой, и рассказал свою историю. Слушатели от души смеялись и с интересом смотрели на меня, пока Абдулла переводил. «Он говорит, что самое счастливое время, – с сомнением произнес Абдулла, – это когда он только женился. Он и его жена были как лошади, соединенные вместе».

«Я сломал три шила о твои сапоги», – вдруг пропищал голос из темноты одного магазина, мимо которого мы проходили. Мы с Абдуллой заглянули туда, откуда, как нам показалось, доносился голос, и увидели маленького человечка, сидящего на ящике с огромным старомодным ботинком на коленях. Он напоминал персонажа из сказки Ганса Христиана Андерсена. Сапожнику было сорок девять лет, но, как и многие мужчины, он выглядел лет на двадцать старше. Он рассказал, что у него было восемь детей, но ни один не захотел учиться его ремеслу. «Они слишком высокомерны. Это скромная работа. – Он зарабатывал немного, но дела шли хорошо. – Когда люди бедны, они чинят свои сапоги. В трудные времена они не могут позволить себе покупать новые». Он жил и работал в этой маленькой комнатке, и у него не было друзей. «Да, я счастлив», – сказал он в ответ на мой вопрос.

От Сар-и-Санга узкая долина реки Кокча тянется на юг на тридцать километров, после чего расширяется в плодородную долину Эсказер. Именно здесь, в двух часах езды по ухабистой дороге, лечат раненых шахтеров. Когда мы посетили клинику, она казалась заброшенной, но потом появился улыбающийся человек, показавшийся нам почти святым. Доктор Халид удостоверяет две или три смерти в год, лечит около пяти раненых шахтеров в месяц. «Иногда причиной бывает динамит, иногда камень падает на голову, – сказал он. – А иногда они просто падают с горы: тропинки тут очень крутые». В месяц доктор Халид фиксирует около пятидесяти случаев хронического бронхита. «Они работают без масок, – сказал он. – Конечно, у них повреждаются легкие».

Из Эсказера некоторые из самых ранних караванов из осликов с ляпис-лазурью поворачивают на восток, чтобы пересечь перевал Дора в Пакистане. Затем эти камни везут вниз по реке Инд, а оттуда на дау, одномачтовом плоскодонном судне, минерал отправляют в Египет. Другие, более поздние караваны, везут ляпис на север, а затем на запад для долгого путешествия в Сирию; оттуда через Венецию лазурит попадает на палитры художников. И именно в этом втором направлении – попрощавшись с шахтами и почесываясь от укусов блох – мы и повернули. Мы возвращались тем же путем, что и приехали, но на этот раз наш автомобиль работал.

Европейский художественный мир фактически попрощался с Сар-и-Сангом в 1828 году, когда во Франции открыли синтетическую версию ультрамарина. В 1824 году Общество поддержки национальной промышленности предложило шесть тысяч франков любому, кто создал бы состав, какой мог бы позволить себе даже двадцатипятилетний Микеланджело, стоимостью всего триста франков за килограмм, что составляло менее десятой части стоимости настоящего ультрамарина. На премию претендовали два химика – Жан Батист Гиме из Франции и Кристиан Гмелин из Тюбингенского университета в Германии. Они сражались за приз в течение нескольких лет, но в итоге деньги получил Гиме; с тех пор его детище называют «французским ультрамарином».

Еще один полезный синий пигмент был изобретен более ста лет назад – случайно, когда берлинский красильщик на самом деле пытался получить красный цвет. Однажды, примерно в 1704 году, некий господин Дизбах собирался приготовить кармин по испытанному рецепту: смешать измельченную кошениль и сульфат железа, а затем осадить все это щелочью, но внезапно осознал, что у него кончилась щелочь. Он позаимствовал немного щелочи у своего босса, не зная, что та уже использовалась для очистки животного масла. Внезапно, к своему изумлению, он обнаружил, что получил не красную, а синюю краску. Ключ к разгадке лежит в «животном» элементе: смесь содержала кровь, в которой присутствует железо. Дизбах невольно создал ферроцианид железа, который получил название «берлинская лазурь» и сразу же стал популярным, особенно в качестве краски для дома.

Сто сорок лет спустя берлинская лазурь стала основой того, что навсегда изменило облик архитектуры и дизайна: первого в истории промышленного фотокопирования. Джон Гершель был химиком и астрологом, а также первым англичанином, который занялся фотографией. В 1842 году он понял, что если нанести узор на кальке поверх светочувствительной бумаги и посветить на них лампой, то кусочки бумаги, не защищенные темными линиями, изменят свою химическую формулу: они будут незаметно преобразовываться из железо-аммонийного цитрата в цитрат железа (III) – аммония. Если затем бумагу окунуть в чан с ферроцианидом калия, участки с цитратом железа (III) – аммония превратятся в берлинскую лазурь, в то время как участки с железо-аммонийным цитратом останутся нейтральными. Получившийся призрачный узор из белых линий на синей бумаге был назван «синькой», и значение этого слова стало обозначать любой чертеж, независимо от того, был ли он выполнен в фотокопируемой форме, или нет.

В XIX веке берлинская лазурь стала менее популярной: некоторые художники по-прежнему любили смешивать ее с желтым гуммигутом и использовать в качестве зеленой краски, но большинство чувствовали, что она менее яркая, чем другие варианты синей краски, и, конечно, менее долговечна. Закат эпохи берлинской лазури был обозначен решением американской компании Binney & Smith. В 1958 году компания сменила название производимого ею карандаша с Prussian blue crayola на Midnight Blue. Почему? Да потому что учителя жаловались, что школьники не имеют никакого понятия об истории с прусским синим.

Вернувшись в Лондон, я отправилась в Национальную галерею. В моем кармане лежал мой лучший голубой камень, и вот я, ощущая некоторую странность ситуации, оказалась перед «Положением во гроб» Микеланджело, представляя скорбящую мать, одетую теперь в лучшие одеяния, окрашенные лазуритом оттенка сурпар с фиолетовым отливом, который я привезла для нее. К картине подошла французская пара, чтобы оценить работу. «Для Микеланджело это выглядит ужасно», – сказала женщина своему спутнику, глядя на тусклую Марию Магдалину и странного Иоанна Евангелиста. Они двинулись дальше, я молча согласилась с ними. Это было не самое лучшее его творение – возможно, он правильно сделал, что оставил картину незаконченной.

В течение многих лет считалось, что эта картина вообще не принадлежит кисти Микеланджело, а каждая атрибуция картины сопровождалась большим знаком вопроса. Кураторы Национальной галереи недавно назвали это произведение «одной из самых тревожных тайн в истории искусства»[205], добавив, что, хотя научные тесты показали, что эту странную сцену личных страданий создала именно рука великого мастера, «все же остаются определенные вопросы». Британский фальсификатор Эрик Хебборн любил рассуждать о том, что «Положение во гроб» было «работой какого-то труженика эпохи Возрождения», человека, который, возможно, читал книгу Ченнино и имел талант к рисованию, но которому краски не давались. «Если это так, то он молодец!»[206] – одобрительно написал Хебборн.

Синий цвет Шартра

Во время путешествий в Афганистан я часто вспоминала другую мою встречу с синей краской – ту, которую я описала в начале этой книги, ту, когда я в восьмилетнем возрасте увидела синий свет, танцующий в соборе, и пожелала последовать за ним, куда бы он меня ни привел. В детстве я хотела, чтобы рецепт этого голубого сияния был утерян и чтобы я могла его вновь найти, но потом, много позже, я узнала, что «история потерянного рецепта синего стекла Шартрского собора» была мифом. Мы не теряли рецепт голубого стекла, строго поведали мне современные стеклодувы, и я, получив ответ на свой вопрос, даже почувствовала себя глупо. Добиться хорошего оттенка синего стекла достаточно просто: нужно лишь добавить правильно подобранное количество оксида кобальта в расплавленную массу кремния. И все же есть еще один аспект, из-за которого в этом мифе есть доля истины. Мы не потеряли рецепт готического синего цвета, просто мир изменился, поэтому мы больше не можем его создавать.

Когда в 1200-х годах было задумано строительство Шартрского собора, для организации процесса требовалось очень многое. Жизненно важным элементом плана было финансирование. Важно было правильно подобрать участок земли – ровный, но доминирующий над средневековым городом. Требовалось найти и пригласить хороших ремесленников, заказать и привезти дерево и камни. На это могли уйти десятилетия. Как только были возведены стены и крыша собора, наступало время художников (все соборы были окрашены в яркие цвета) и стекольщиков. В целом это были последние штрихи гигантского плана работ.

Люди, которые делали витражи, были странным народом: странствующими ремесленниками, путешествовавшими от собора к собору, перемещаясь туда, где требовалась их работа; в разгар увлечения строительством готических соборов, похоже, они были нужны повсюду, и лучшие из них могли брать за свой труд высокую плату. Они разбили лагерь на опушке леса. Это было очень символичное место – граница между цивилизацией и беззаконием. Леса считались темным местом, где обитали странные духи и куда обычным людям заходить не рекомендовалось. Таким образом, это было идеальное место, космологически подходящее для осуществления трансформационной магии, связанной с созданием стекла. Но лес выбирался стекольщиками и с позиций практичности. Древесина использовалась в огромных количествах, она была основным сырьем, ею не только топили печи, но она была наряду с песком одним из двух основных компонентов стекла.

Монах-металлург XII века Теофил писал[207], что стекольщики использовали три печи: одну для нагрева, другую для охлаждения и третью для плавки стекла и раскатывания его в листы. Цвет, как правило, получался за счет добавления оксидов металлов (марганца, железа и других), которые естественным образом присутствовали как в буковом дереве, так и в глине кувшинов, в которых варилось стекло, так что окончательный оттенок было трудно предсказать. «Если ты увидишь, что какой-нибудь горшок вдруг станет рыжевато-коричневым, используй это стекло для получения телесного цвета и выливай столько, сколько захочешь, а остальное нагревай в течение двух часов… и ты получишь светло-фиолетовый. Нагрей его снова с третьего по шестой час, и он будет изысканным красновато-пурпурным», – писал Теофил, хотя Витрувий во времена Римской империи сделал записи о том, как стеклодувы изготавливали голубое стекло (и получали из него порошкообразный небесно-голубой пигмент), используя соду, смешанную и расплавленную вместе с медными опилками[208].

Никто точно не знает имен мастеров-стекольщиков – они редко подписывались своими именами, хотя нам известно о некоем Роже, которого привезли из Реймса в Люксембург для работы в аббатстве Сен-Юбер д’Арденн; также осталась запись о человеке по имени Валерий, который упал с помоста, устанавливая витражи в аббатстве Сент-Мелани в Ренне, но поднялся невредимым. Но в основном о них знали только то, что они приходили, когда их призывала Церковь, что иногда они говорили со странным акцентом и что, когда они уходили, в новом соборе танцевали разноцветные лучи. Возможно, матери предупреждали детей, чтобы те держались подальше от лагерей стекольщиков, потому что эти люди сильно напоминали цыганский табор и могли заразить детей своей тягой к странствиям. Но если бы, будучи средневековым ребенком, вы все же потихоньку подкрались к огню, где они превращали песок в драгоценные камни, выдувая прекрасную субстанцию на конце железных трубок, и прислушались к разговорам, то могли бы услышать удивительные истории о других мирах. Эти люди могли обсуждать святых, красочными образами которых заполняли свинцовые рамы, и их истории. Но, скорее всего, они делились воспоминаниями о любопытных вещах, которые видели, о странных людях, которых встречали.

Сегодня стеклодувы не ночуют на опушке леса, и у них есть эффективные способы защитить свои чаны от плавающего на поверхности пепла и пролетающих птиц. Возможно, именно наличие этих крошечных дефектов – а это значит, что теплый солнечный свет неравномерно рассеивался, переходя от одной стороны стекла к другой, – заставило меня почувствовать в тот умытый утренним дождем день, что в Шартре есть нечто святое. Но, возможно, в медленно плавящийся котел попали все истории, рассказанные у огня, они как следует перемешались с синей и красной красками, таким образом незаметно перенеся готическое стекло из области ремесленничества в область искусства.

Одеяние Девы Марии

Шартр дал еще один неожиданный постскриптум к истории голубой краски. Во время моих путешествий в Афганистан я выяснила, откуда должна была взяться краска для покрывала Девы Марии, и мне казалось, что я знаю, почему оно так часто бывает голубым. Но я никогда не думала, что мне удастся узнать, какого цвета одеяние было на самом деле, и в Шартре я нашла своего рода ответ. Причина, по которой этот город является таким важным центром паломничества, заключается в том, что примерно в 876 году Карл Лысый, внук Карла Великого, сделал Шартру особый подарок. Он передал городу покрывало, которое, как говорили, носила Мария, когда она со слезами стояла у креста[209].

Собор, который мы видим сегодня, – пятый из построенных на этом месте: предыдущие были сожжены или разграблены, и каждый раз, как гласит история, люди прагматично решали, что Богородица, видимо, хотела бы получить что-то получше, поэтому они собирали деньги и восстанавливали здание. Последний большой пожар случился в 1194 году, и из огня спасли только набор витражей с изображениями трех святых, витражный образ Богородицы с младенцем, созданный в 1150 году, известный теперь под названием «Нотр-Дам де ла Бель Верьер» («Богоматерь из Прекрасного стекла»), – и знаменитую реликвию[210].

Покрывало, изображенное на витражной картине la Belle Verriere, бледного цвета, достаточно светлое, чтобы солнце могло проникать сквозь него, идеально демонстрирующее чистоту молодой женщины. Но оно, несомненно, светло-голубое и изображено наброшенным поверх голубой туники. У стеклодувов 1150 года наверняка было перед глазами «настоящее» покрывало, под которое они могли бы подогнать цвет, поэтому особенно любопытен следующий факт: когда вы видите драгоценную реликвию, хранящуюся в золотой шкатулке XIX века, – скромный кусочек ткани, во славу которого был выстроен весь этот собор, – то понимаете, что он вовсе не голубой. Он скорее грязно-белый: это выцветшая одежда меланхоличной матери мученика. Если бы Микеланджело видел его или слышал о нем, если бы он больше стремился к реалистичности, чем к созданию ощущения величия, он с таким же успехом мог бы нарисовать загадочную фигуру в углу свинцовыми белилами, смешанными с небольшим количеством желтой краски. Но если бы он это сделал, я не написала бы эту историю.

9

Индиго

Голук: «Мы забросили почти все наши пашни, а индиго все еще надо возделывать. У нас нет никаких шансов в споре с сахибами. Они связывают нас и бьют, мы страдаем.

Динабандху Митра, Нил Дарпан, 1860

Дело в том, что каждый из этих цветов сам по себе отвратителен, тогда как все старинные краски сами по себе прекрасны; только крайняя извращенность может получить из них столь уродливые цвет».

Уильям Моррис[211]

До того как мой отец встретил мою мать, он в 1950-х годах три года прожил в Индии. Он рассказывал мне истории о бомбейских манго, мадрасских пряностях и щенке по имени Венди, который был великим охотником за кокосами. Но больше всего мое внимание привлек клуб, к которому отец принадлежал в Калькутте и который, как тот всегда говорил, располагался на плантации индиго. В детстве я мечтала попасть в Толлиганг. Поле для гольфа, игра в поло и колониальные бары меня нисколько не интересовали; я думала об индиго. Я представляла высокие деревья, поднимающиеся, словно купола собора, их стройные пурпурные стволы, такие же прекрасные, как актеры театра кабуки, одетые в кимоно. Я рисовала в своем воображении людей, одетых в белые одежды, как Ганди, и в розовые тюрбаны: они прогуливаются по пестрым полянам, чтобы собрать густую синюю краску в обшарпанные жестяные емкости.

Некогда, или даже несколько раз за всю историю живописи, индиго становился самым важным красителем в мире. В какой-то момент он помог поддержать целую империю, а затем дестабилизировал ее. Древние египтяне использовали окрашенные индиго ткани для обертывания своих мумий, в Центральной Азии это был один из основных цветов нитей для ковров, а в Европе и Америке в течение более трех столетий индиго являлся одним из самых противоречивых красителей, знакомым людям многих национальностей. Так что весьма показательно, что в детстве, пришедшемся на 1970-е годы, я понятия не имела, что такое индиго, для меня это было только красиво звучащее слово. И много лет спустя, когда я решила отправиться на поиски красок, я все еще предполагала, что поеду искать деревья.

«Индиго». Это слово, как и «ультрамарин», относится к тому, откуда исторически пришла краска, а не к тому, что на самом деле представляет собой красящее вещество. Таким образом, как «ультрамарин» является переводом итальянского слова «из-за морей», слово «индиго» происходит от греческого «из Индии». Иногда европейцы довольно небрежно относились к описанию всего, что, по их мнению, привозили из Индии (например, «индийские» чернила на самом деле были сделаны в Китае), и охотно относили все, что везли с востока, к категории «индийских» вещей. Но в случае с индиго они практически попали в точку. Поэтому я случайно оказалась права, начав размышлять об индиго, растущем в Индии, пусть даже на то, чтобы там его найти, мне потребовалось некоторое время.

Вероятно, растить индиго начали более пяти тысяч лет назад в долине Инда, где его называли «нила», «темно-синий». Как это часто бывает, индиго распространился на север, юг, восток и запад: в британском музее хранится табличка с рецептами вавилонских красителей XVII века до н. э., которая подтверждает использование индиго в Месопотамии уже две тысячи семьсот лет назад. Так что, когда в погоне за экзотическими товарами европейцы появились в Гоа в начале 1500-х годов, они нашли там достаточно индийского индиго, которым забили трюмы своих кораблей наряду с камфарой и мускатным орехом (из нынешней Индонезии) и вышитыми шелками со всего Востока.

Тележка, полная индиго

Европа уже была знакома с индиго: его импортировали в небольших количествах со времен римского владычества и использовали в качестве лекарства и краски (Ченнино предлагал делать фальшивый ультрамарин для фресок из смеси небольшого количества багдадского индиго и глины), но теперь португальские, а затем британские и голландские торговцы собирались продавать его как чудесный краситель. Они были уверены, что их новая краска станет номером один на рынке. Индиго обеспечивал не только самый лучший синий цвет, который знали европейцы, но и обладал дополнительным качеством: его привозили из экзотической части мира с экзотическим названием, а «таинственный Восток» тогда был в моде. Но прежде чем кто-либо смог заработать капитал, продавая индиго, торговцам сначала пришлось справиться с монополистом на рынке синих красителей. Это было растение вайда, поставками которого занимались другие европейские производители. Из него также получали темно-синюю краску, но в гораздо меньшем количестве, чем из растения, которое называется «индиго».

Трава бойца

Вайда (Woad) – забавное слово, созвучное слову «сорняк» (weed), да и происхождение этих двух слов общее. Семена горчичного растения Isatis tinctoria так легко разносятся ветром и оседают практически на любой почве в таких количествах, что любые нежелательные растения в садах или на полях стали насмешливо называть «вайда»; позже, когда гласные немного изменились, получилось обобщенное слово «сорняк». Это растение настолько плодовито, что даже сегодня оно под запретом в некоторых американских штатах – например, Юта до сих пор наводнена потомками растений, посеянных мормонскими красильщиками в XIX веке, а Калифорния и Вашингтон тщетно пытаются бороться с вайдой с помощью строгого законодательства. Британцы склонны думать о вайде как об источнике боевой раскраски – символе свирепости древних бриттов, доминировавших на островах до того, как римляне завоевали страну почти две тысячи лет назад. Школьники учат, что королева Боудикка наносила краску из вайды перед бесстрашной скачкой на колеснице в бой против захватчиков и что великий воин король Карактак обмазывал вайдой тело перед каждой битвой.

Ноябрьским днем я посетила Каэр Карадок – холм возле церкви Стреттон в Шропшире, где, как говорят, Карактак принял последний бой. Я попыталась представить зимнее утро 51 года н. э. и войско воинов-бриттов с раскрашенными синей краской телами, как позже они проиграли сражение и потеряли власть над Британией. Когда я поднималась на этот крутой холм, ветер хлестал по скалам и по моим ушам, он звучал как отдаленные боевые кличи, и мне было легко представить себе лидера бриттов – обаятельного сына Кунобелина, – подбадривающего свои войска перед битвой. Это было второе вторжение римлян. Столетием раньше, в 55 году до н. э., Юлий Цезарь с пятью легионами с боями добрался до Сент-Олбанса. В своих «Записках о Галльской войне» Цезарь писал о своеобразных обычаях бриттов. По его словам, мужчины питались молоком и мясом, одевались в шкуры, и на одну женщину их приходилось десять или двенадцать. «Все бритты мажут себя „витрумом”, – продолжал он фразой, которую часто разбирали историки, – составом, который дает синий цвет и обеспечивает дикий вид в бою».

Вопрос в том, был ли «витрум» описанием вайды или использовалось нечто совсем другое, например, толченое стекло? Возможно, это была синяя краска, которую использовали древние египтяне? Точно сказать невозможно, но мы можем быть уверены, что две тысячи лет назад вайда появилась в Британии: недавно в доримской могиле в Драконби в Хамберсайде было найдено несколько стручков с семенами, и это факт, подтверждающий, что бритты имели некое дело с окрашиванием тел. Плиний (который был прав почти так же часто, как и ошибался) в «Естественной истории» утверждал, что бритты использовали растение под названием «глаустум», чтобы сделать себя синими[212]. Действительно, продолжал он, молодые женщины окрашивали им все свое тело, а затем, когда те обнажались на религиозных церемониях, их кожа «напоминала кожу эфиопов». Но на этот раз, в 51 году н. э., никакие религиозные церемонии (с обнажением или без) не смогли умилостивить кельтских богов. За восемь лет, прошедших после высадки на берега Британии, римляне доказали, что остановить их медленное, но неуклонное продвижение по стране невозможно. Карактак стал лидером партизанского движения.

Есть два способа, которыми полуобнаженные бритты его маленькой армии могли обмазывать себя вайдой, и в обоих случаях им приходилось сталкиваться с проблемами, известными красильщикам, работающим с вайдой, индиго и родственными им растениями, на протяжении веков. Самое любопытное в этих культурах заключается в том, что их не так-то легко превратить в краситель. Если взять зеленые листья растений первого года роста (на второй год оно почти не содержит краску), раздавить их, вымочить, оставить бродить и сушиться, можно получить синий компост. Однажды я попробовала окрасить свое тело этим компостом, разведенным в спирте. Но та часть, которую я намазала на руки, исчезла вместе с потом после первого подъема на холм – что предполагает, что эта краска, возможно, была слишком неустойчивой для того, чтобы наносить ее перед битвой. Хотя мне не удалось объяснить то, что нанесенная на ноги краска оставалась на коже в течение нескольких дней, вызывая обеспокоенные вопросы о моих «синяках».

Если бы красильщики Карактака действительно хотели сделать вайду стойким красителем, им пришлось бы произвести в своих чанах сложный для железного века и почти мистический химический процесс[213], следы которого все еще видны у подножия холма. Сначала необходимо было удалить из чана кислород – путем ферментации или его «сокращения», – после чего оставшаяся жидкость становилась желтоватой. Магия индиго заключается в том, что синий цвет появляется только после того, как окрашиваемый предмет (ткань или рука) извлекается из емкости с краской и контактирует с воздухом.

Второй способ – размазывание сине-зеленой накипи (она пахнет гнилыми водорослями, и ее нужно снимать сверху горшка) по бледным торсам. Возможно, именно так древние бритты окрашивали себя в полупостоянный синий цвет. Но зачем они это делали? Возможно, просто для того, чтобы напугать римлян? Или этот ритуальный образ имел другие цели? Одна из возможных причин использования воинами вайды вполне практичная: это необыкновенно сильное вяжущее средство, останавливающее кровотечение. Использовать его в бою – как натираться антисептиком перед прогулкой по кактусовой плантации, а иметь его при себе после боя – все равно что заранее подготовить примитивный полевой госпиталь. Самое живое доказательство чудесной целительной силы вайды я получила от специалиста по татуировкам в Санта-Барбаре, Калифорния. С тех пор как Пэт Фиш в начале 1980-х взяла в руки татуировочные иглы, она наколола на человеческой коже тысячи кельтских крестов. На самом деле она сделала большинство возможных изображений, кроме Дьявола («Мне неприятно касаться кого бы то ни было, кто чувствует себя комфортно с Сатаной на своей коже»). Но есть нечто, что она не сделает больше никогда: татуировка вайдой.

«Это было лет пять назад», – сказала Фиш, когда я ей позвонила. У ее клиента была теория, что Карактак и другие кельтские воины были татуированными, и он решил проверить ее на собственном теле. В Калифорнии вайда запрещена как злейший сорняк, поэтому этот человек сделал из нее настойку и отправил ее по почте из своего дома в Канаде. «Он боялся везти ее при себе через границу на машине, вдруг бы его остановили. Было довольно забавно, – отметила Фиш, – что мужчина с телом, покрытым татуировками, боится нарушить местный закон». Фиш вытатуировала кельтский узел на лодыжке клиента, используя настойку в качестве пигмента. В первый день татуировка выглядела хорошо, но через два дня нога начала опухать. «На четвертый день дела пошли еще хуже. Мы пошли к доктору, и он сказал: «О, Пэт, что ты сделала?» – вспоминала она. Именно тогда Фиш узнала, что вайда настолько хорошо лечит раны, что заживляет проколы от игл и помогает коже отторгать пигмент. – На его лодыжке появилась блестящая розовая ткань в форме кельтского узла. Я никогда не видела такого идеального шрама. Но в нем совсем не было голубой краски».

Однако теория клиента тату-салона не была полностью необоснованной: индиго из различных растений использовался в татуировках даже в Нигерии и Персии, хотя, вероятно, не в форме настойки, и некоторые историки предполагают, что Карактаку, возможно, не нужно было разрисовывать себя пастой из бродильного чана, потому что его кожа уже была навсегда окрашена. В 1980-х годах в торфяных болотах Линдоу в Чешире, недалеко от Манчестера, обнаружили несколько тел. Они вызвали немалый ажиотаж – один человек даже признался в убийстве своей жены, – прежде чем ученые идентифицировали их как останки людей, живших в 300 году до н. э. После особенно тщательных исследований – ведь плоть этих людей сгнила, а в трофе содержались его собственные микроэлементы – археологи подтвердили, что на коже по крайней мере одного из найденных были обнаружены металлы, и высказали предположение, что эти кельты, возможно, были покрыты синими татуировками[214].

Татуировки в европейской культуре часто представляли собой выход за пределы общественных установлений или же демонстрировали храбрость и благочестие владельца (армянские христиане делали татуировки, показывающие, что они совершили важное паломничество). Были также позорящие татуировки (на сатирической картине Уильяма Хогарта «Модный брак», хранящейся в Национальной галерее в Лондоне, изображена женщина с татуировкой на груди: все, видевшие ее в XVIII веке, узнали бы в татуировке знак осужденного преступника). Татуировка также могла быть признаком мачо – в Гонконге членов Триады идентифицируют по изображениям дракона – или просто проявлением эксцентричности. Пигменты, которые при этом использовались, были столь же разнообразны, как и социальные сигналы, которые татуировки несли. Таитяне делали татуировки с помощью сожженной кокосовой шелухи; индейские племена использовали паутину и пепел сожженного папоротника, маори для священных mokos применяли сажу от сожженных гусениц, смешанную с рыбьим жиром[215], в то время как европейские моряки для получения темно-синего цвета брали угольную сажу (черный на бледной коже обычно выглядит как синий) или даже порох, который выжигал в человеческой коже неудаляемые отметки.

Появление более ярких красок в арсенале татуировщиков совпало с периодом импрессионизма. Пока художники выстраивались в очередь, чтобы купить новые краски для рисования танцоров или водяных лилий, татуировщики экспериментировали с теми же красками для изображения русалок и роз на коже. Одним из первых татуировщиков в Великобритании, экспериментировавших с новыми красками, был известный художник Джордж Берчетт. История гласит, что Берчетт был одним из первых мастеров, кто попробовал краски Winsor & Newton, – голубой винзор и зеленый винзор. По словам Лайонела Титченера, главы тату-клуба Великобритании, а также основателя Британского музея истории татуировок в Оксфорде (когда я пришла к нему с визитом, он выглядел крайне неопрятно и находился в задней комнате, переполненной экспонатами), когда в 1953 году Берчетт умер, его компания продолжала продавать пигменты, купленные в магазине L. Cornelissen & Sons artists‘supplies. Титченер подтвердил, что к концу 1950-х годов британские татуировщики начали ввозить пигменты из Соединенных Штатов, но все эти краски тестировались в лабораториях, чтобы понять, насколько пигменты безопасны; так что к середине 1970-х очень немногие татуировщики использовали в работе пигменты с палитры художников. «В начале 1970-х годов Рональд Скатт опубликовал книгу Skin Deep, the mystery of tattooing, – рассказал мне Титченер. – Он провел кое-какие исследования пигментов и прислал мне список красок фирмы Winsor & Newton, которые, по его мнению, безопасны для нанесения татуировок». Краски, используемые сегодня, похожи на синюю и зеленую от Winsor & Newton, применявшуюся в старые времена, «но сегодня все они проходят лабораторные испытания, чтобы исключить наличие вредных примесей».

Недавно Титченер стал консультантом Европейского союза, намеревающегося ввести ограничения на пигменты для европейских татуировок. Однако здесь возникают две проблемы. Во-первых, в татуировке есть нечто такое, что не является частью мира, подчиняющегося бюрократическим правилам[216]. Во-вторых, бремя доказывания безопасности пигментов лежит на татуировщиках, «а ни один химик в мире не поставит под заключением свою подпись: они слишком боятся пойти под суд». Что касается Карактака, то если бы у него были татуировки, то они, вероятно, были бы нанесены медными пигментами или, возможно, железом. В любом случае Европейский союз наверняка не одобрил бы этого.

Вайда и средний класс

Протекционистская политика XVI и XVII веков, напоминающая стиль нынешнего Европейского союза, создавала серьезные проблемы для торговцев индиго, желавших везти свою новую краску в Европу. Никто не учитывал мощное лобби производителей вайды, являющихся представителями среднего класса. Средневековый немецкий город Эрфурт, включая его университет, был построен благодаря этой синей краске, многие из самых великолепных домов также были построены на прибыль от вайды. На внешней стороне Амьенского собора на севере Франции изображены два торговца, несущие огромный голубой мешок – свидетельство богатства красильщиков, которые могли позволить себе стать спонсорами строительства собора. Первая часть процесса извлечения краски из вайды включает в себя измельчение в кашицу свежих листьев растения, скатывание ее в шарики размером с крупные яблоки и сушку их на солнце. Французы называют это cocagne, и даже в наши дни «pays de cocagne» (что можно довольно прозаично перевести как «страну шариков») – популярная метафора страны богатых людей.

«У меня были люди и лошади, оружие и богатство. Что удивительного, если я не хотел расставаться с ними?» – вопрошал Карактак через несколько месяцев после своего поражения на валлийских границах в знаменитой речи с просьбой о помиловании (в результате он был помилован и остался в Риме в качестве знаменитого изгнанника)[217]. Но спустя полторы тысячи лет европейские торговцы были бы прокляты, если бы сказали что-то такое продавцам индиго. Конечно, они сопротивлялись, а поначалу казалось, что они побеждают. В 1609 году французское правительство ввело смертную казнь за использование индиго вместо вайды. В Германии красильщики ежегодно заявляли, что не используют «дьявольскую краску», однако у любого, кто хотел запретить индиго, была проблема: по завершении процесса окраски невозможно было определить, какая из синих красок была использована, так что защитникам вайды приходилось полагаться только на честное слово красильщиков и, что, возможно, более надежно, на сплетни соседей.

В Англии лоббистам удалось получить сертификат, объявлявший индиго ядовитым – что не соответствует истине, – из-за чего применение этого красителя было официально запрещено вплоть до 1660 года. Однако никто не обратил на запрет особого внимания: в Англии менее активно поддерживали вайду, чем на континенте, поскольку в принципе большинство красителей было привозным. Дело было не в том, что вайда плохо росла, а в том, что она плохо сохла: на Британских островах преобладал юго-западный ветер, который, судя по всему, приносил с собой большую часть Атлантики[218]. В Британии закон преспокойно игнорировался, по крайней мере с 1630-х годов, когда джентльмены из Ост-Индской компании позаботились о том, чтобы красильщики, занимавшиеся синей краской, были в изобилии снабжены нелегальным индийским импортом. Люди обнаружили, что вайда прекрасно подходит для окраски шерсти, хотя добавление азиатского индиго в чан с вайдой удешевляло краску и делало ее ярче. Но красильщики поняли, что для хлопка, который начинал поступать из Индии, безусловно нужен более мощный краситель, который получается только из импортируемого индиго. В большинстве чанов с синей краской в Европе плескалась смесь двух растительных экстрактов.

Коммерческие сделки членов Ост-Индской компании без особой охоты поддерживались пуританами. В конце концов, что могли сделать эти суровые носители черного и белого, чтобы их темные одежды стали еще темнее, а белые – еще белее? Во-первых, вайда или индиго важны как «основа» для черных красителей (чтобы остановить процесс выцветания окрашенной кампешевой древесиной в черный цвет ткани от быстрого выцветания на солнце), во-вторых, важной была их способность в форме синьки для белья дать белой одежде новую жизнь. В более бедных регионах Индии иногда можно увидеть на улице пожилых джентльменов, шествующих в белых одеждах, которые, кажется, излучают ультрафиолет. Однажды таксист в Дели объяснил мне это явление: «В Индии белую одежду приходится стирать так много раз, что в конце концов она становится совсем синей. Но какой это восхитительный синий цвет, – гордо добавил он, – и гораздо лучше, чем просто выбрасывать старую белую одежду, как это делают в ваших европейских странах».

Несмотря на энергичное продвижение индиго в Европе с середины XIX века, вайда не полностью сошла со сцены. В течение многих лет она часто использовалась в качестве основного красителя в чанах с индиго, помогая процессу брожения: еще в 1930-х годах ее смесь с индиго использовали в Великобритании для окраски полицейской формы, а в последние несколько лет Европейский союз поддержал проект стоимостью более двух миллионов фунтов стерлингов, призванный (как утверждалось) осуществить «агрономический план» по использованию натурального индиго в качестве коммерческого продукта для изготовления красок, окраски текстиля и в чернилах для печати. Десять участников проекта «Спиндиго» – из Англии, Германии, Финляндии, Италии и Испании – экспериментируют с вайдой и другими растениями, содержащими индиго, поскольку сохраняется проблема нестабильности как поставок, так и качества натурального индиго. Это, возможно, является будущим для вайды, пусть даже к концу XVII века она в основном исчезла, а индиго было очень много.

Индиго в других Индиях

Через много лет после того, как отец рассказал мне о плантации индиго, я оказалась в Калькутте и не смогла удержаться от посещения клуба «Толлиганж». Белое здание с колоннадой восстанавливалось. Мужчины, одетые в грязные белые набедренные повязки – дхоти – висели на лестницах и на люстрах, чтобы вернуть этому месту величие, которого оно, по их мнению, заслуживало. С поля для гольфа донесся отдаленный крик «эй, давай!», шеф-повар подал на обед суп маллигатони и баранину с мятным соусом. Но я не видела никаких признаков индиго – вернее, моего детского представления о поле индиго. Возможно, я не видела растений, потому что искала взглядом деревья, а как я узнала позже, растущее индиго выглядит как куст. Вероятно, эти растения просто исчезли, как в начале 1600-х годов индиго исчез из списка основных экспортных товаров Индии.

Причина этого исчезновения была не в том, что синий цвет внезапно стал плохим – совсем наоборот, он никогда не был так популярен, как в то время, – а в том, что другие Индии начали выращивать его и смогли делать это дешевле и лучше. Скорее всего, европейские торговцы нашли способ обойти запреты на импорт индиго, но у него нашлись и другие хитрости в рукаве. Небесно-голубая краска не имела никакого отношения к небу – зато имела дело с пылью. Сажа и пыль были почти такого же цвета, как индиго, и, если покупатели не были достаточно внимательны, они обнаруживали, что их «ниль» (на санскрите) стоит куда меньше, чем они думали. В этом не всегда были виноваты производители индиго, некоторые фальсификации происходили случайно, но к XVII веку индийское индиго приобрело дурную репутацию из-за примесей. Были и другие причины перестройки промышленности – экономические. Ирония судьбы заключается в том, что англичане начали называть этот краситель «индиго», а не «ниль», лишь когда поставки из Индии замедлились. На самом деле, если бы краску собирались переименовать в XVII веке, ее следовало бы назвать «карибиго».

Французы начали производство индиго в Вест-Индии, на островах Санто-Доминго (ныне Гаити), Мартинике и Гваделупе. Климат там был идеальным для индиго, но он не являлся единственной причиной успеха. Индиго – это культура, принесшая много страданий, потому что в основе производства чаще всего лежал принудительный труд. В Вест-Индии это означало рабов. И таким был подход не только у европейцев. Рабы-йоруба, работавшие на плантациях Вест-Индии, возможно, хорошо знали процесс выращивания индиго в родных деревнях в Западной Африке: там тоже выращивали это растение примерно в течение тысячи лет или с тех пор, как его ввезли арабские торговцы; и там индиго тоже растили рабы. Индиго выращивали в честь бога грома и молнии, и даже сегодня нигерийские йоруба славятся своими тканями, окрашенными индиго.

К 1640-м годам карибский индиго затмил индийский: в 1643 году губернатор Ост-Индской компании[219] назвал конкурирующий французский продукт «вводящим в заблуждение и контрафактным», хотя, конечно, реальной проблемой для него было то, что тот товар как раз был довольно хорошего качества. А потом все изменилось. К 1745 году англичане уже вступили в войну с французами, и французы перестали поставлять синюю краску. Английское адмиралтейство начало искать новых поставщиков в другом месте. И чего они никак не могли ожидать, так это того, что их проблемы с поставками будут частично решены небольшим производством, начатым несколькими годами ранее девочкой-подростком, росшей без отца, с больной матерью, и самостоятельно решавшей проблемы с саботирующими работу наемными работниками.

Элиза Лукас – примечательная фигура в истории индиго. Она родилась в Антигуа, где ее отец служил офицером в английской армии. В 1738 году, когда ей было пятнадцать лет, она, ее родители и сестра Полли переехали в Чарльз-Таун, который Элиза радостно описывала в письмах как «самый веселый» город в Южной Каролине (город старательно поддерживал свою репутацию: именно там в 1920-х годах был изобретен скандально известный чарльстон). Семья планировала возделывать три плантации, унаследованные от деда Элизы, и начать новую жизнь вдали от полей сражений. Однако в 1739 году подполковника Джорджа Лукаса призвали обратно на Антигуа, поскольку там шла подготовка к неизбежному, как все понимали, столкновению с испанцами. Мать Элизы была больна или, по крайней мере, крайне истерична, но отказ ее супруга от воинского призыва мог быть расценен как предательство, поэтому он оставил Элизу за старшую в доме. Отец и дочь будут часто писать друг другу, их письма станут частью наследия Америки, но они никогда больше не увидятся – Джордж умрет восемь лет спустя, находясь в плену во Франции, а Элиза станет одной из самых знаменитых женщин в истории первых американских поселенцев. Отчасти это объяснялось тем, что она была матерью важных политиков раннего периода своей страны – Томаса и Чарльза Котсуорт Пинкни. Но индиго также сыграло свою роль.

Элиза Лукас Пинкни изображается в американских книгах по истории как этакая мать нации, пример из XVIII века для ее сестер ХХ. Обычно ее описывают как просвещенную молодую женщину, которая обучала рабов, ставила семейные обязанности на первое место и, что самое главное, со спокойным бесстрашием принимала главные американские добродетели – риск и тяжелую работу. Об Элизе очень часто рассказывают, как она – об этом сама Элиза писала подруге в письме – вставала в пять часов, «читала до семи, а потом гуляла в саду или в поле, следила за тем, чтобы все слуги занимались порученным им делом, а потом завтракала». Первый час после завтрака она занималась музыкой, следующий час – «за тем, чтобы вспомнить то, что я изучила хуже всего [!], потому что без практики даже эти крохи будут потеряны», а остаток дня проводила, обучая сестру и двух рабынь чтению и тому, что она называла «планирование». Скарлетт О’Хара, съешь свое вымышленное сердце: эта женщина была настоящей южной красавицей, которая полностью управляла своей жизнью. Она была столь же энергична, сколь и набожна, и получила предложение руки и сердца от своего мужчины – адвоката по имени Чарльз Пинкни, внука капера, который отправился на Ямайку в 1688 году. Пинкни сделал Элизе предложение в 1744 году, через четыре недели после смерти его первой жены. Четыре месяца спустя, когда невесте исполнился двадцать один год, они поженились.

Но все это в будущем, а знакомство Элизы с индиго произошло в 1739 году – с прибытием из Антигуа конверта, из которого высыпалась горсть желтых семян. Элиза была прагматиком, мать постоянно колебалась и мучилась сомнениями, а отец был мечтателем. В воображении Джорджа Лукаса рождались образы прибыльных урожаев, полностью созревших растений, полученных из семян, которые он посылал в своем письме. Один раз он послал люцерну, в другой раз решил, что имбирь сможет обогатить его семейство. Но единственной идеей, которая действительно зацепила обоих, отца и дочь, оказалось индиго. «Я возлагаю на индиго больше надежд, чем на все остальное, что я пробовала», – писала Элиза.

Первые урожаи были крайне неудачными – по двум причинам. Первой стала погода: «У нас вырос прекрасный урожай из семян индиго… и мороз погубил его прежде, чем растения высохли, – извиняющимся тоном писала Элиза. – Я выбрала самые лучшие из них и посадила, но осталось не больше сотни кустов». Вторая причина была более тревожной: саботаж. В 1741 году Джордж послал к Элизе человека по имени Николас Кромвель, чтобы помочь ей переработать растения в краситель, то есть ферментировать их в чанах и высушить в виде лепешек, чтобы в дальнейшем экспортировать. Однако Кромвель не хотел, чтобы Элиза добилась успеха – в конце концов, почему он должен ставить под угрозу урожай своей семьи дома, взращивая конкурента, – и намеренно разрушил чан. Много лет спустя Элиза вспоминала в письме к своему сыну Чарльзу Котсуорту, что тот «причинил огромный ущерб производству… сказал, что раскаивается в том, что пришел… и влил в чан большое количество известковой воды, чтобы испортить краску». Она написала отцу, что Кромвель – «портач и неумёха», и уволила его.

На следующий год она попыталась снова вырастить индиго и получить краситель: Элиза была полна решимости добиться успеха. К ее ужасу, урожай был съеден гусеницами и сожжен солнцем. Четвертый год был еще хуже, и только в 1744 году Элиза получила первый успешный урожай индиго в Южной Каролине. Позже она раздала саженцы другим владельцам плантаций, исходя из теории, что если они собираются вырастить достаточно индиго Южной Каролины, чтобы удовлетворить потребности английских красильщиков, то им нужно выступить единым фронтом. К 1750 году Англия импортировала из Каролины тридцать тысяч килограммов индиго[220], а к 1755 году общий объем экспорта достиг почти пятисот тонн. И это был не первый случай, когда в Америке выращивали индиго: в Каролине переселенцы и раньше предпринимали подобные попытки, в других южных штатах индиго уже успешно выращивали. Элиза знала об этом, но, возможно, не была осведомлена, что коренные американцы традиционно использовали другие виды индиго, которые могли бы противостоять погоде и насекомым лучше, чем полученные ею импортные семена.

На протяжении веков майя на полуострове Юкатан делали для своих фресок яркую бирюзовую краску, смешивая местный вид индиго со специальной глиной, называемой «палыгорскит». До 2000 года[221] европейцы не могли понять, как получался этот пигмент; оказывается, молекулы индиго захватывались молекулярной решеткой глины и закреплялись на ней. Пигмент был невероятно ярким и таким же интенсивным, как покрытые медной эмалью плитки на самых красивых персидских мечетях, поэтому вплоть до 1960-х годов люди верили, что синяя краска майя делалась из металла, а не из растения. Ацтеки пошли еще дальше, чем майя: они использовали индиго в качестве лекарства, а не только красителя, называли его икилит и поклонялись ему. Также известно, что они обмазывали этим красителем тела своих жертв, прежде чем вырвать их сердца[222]. Когда в Америку пришли испанцы и завоевали ацтеков, они запретили использовать символику смерти, но сохранили сам пигмент.

Синяя краска майя

Доминиканская церковь Сан-Херонимо Тлакочауая – одно из сокровищ долины Оахака в центральной Мексике. Снаружи она кажется формальным образцом раннего испанского барокко, но внутри вас может поразить буйство цветов и завитков, созданных в XVI веке и образующих красочные джунгли на всех внутренних стенах. Это праздничный эдемский сад, резко контрастирующий с более упорядоченными изображениями природы, принятыми в большинстве европейских церквей того времени. Рисунки были созданы местными художниками. Они использовали два основных местных пигмента – индиго и кармин, и даже сегодня оригинальные краски все еще остаются яркими, хотя они практически не реставрировались. Но если внутри церкви краски не поблекли, вне ее они, несомненно, стерлись из памяти людей. В течение практически всего века кошениль, индиго и почти все иные природные пигменты почти не упоминались ни в долине Оахака, ни где-либо еще в Мексике. Но затем, в 1990-е годы, европейская и американская мода возжаждала всего «натурального», и внезапно всем потребовалось отыскать старые краски.

За час я доехала на велосипеде от церкви Сан-Херонимо до деревни Теотитлан-дель-Валье. В долине Оахака, кажется, почти у каждой деревни своя ремесленная специализация: в одной жители в основном занимаются черной керамикой, в другой зарабатывают на жизнь коваными металлическими рождественскими вертепами, а в третьей более скромно отдают предпочтение лепешкам (женщины каждое утро проходят целые мили, балансируя корзинами с сотней тортилий – плоских хлебов – на головах). Но Теотитлан – городок ткачей; там живет три тысячи человек, зато ковров, украшенных голубками Пикассо, зигзагами сапотека или милыми изображениями мексиканских селян в больших сомбреро и с ослами, в четыре раза больше.

Дом Бенито Эрнандеса – первая усадьба, в которую я попала после того, как свернула с главной дороги. День был жаркий, мне захотелось отдохнуть и попить воды, прежде чем отправиться в деревню, расположенную в трех километрах от этого места, к тому же я заметила большую вывеску с надписью «Натуральные красители». Конечно, я не удержалась и зашла послушать его историю. Под деревянным навесом у двух ткацких станков стояла со скучающим видом пара ткачей. Я была разочарована, увидев очень дешевые ковры из толстых нитей, окрашенных синтетическими красителями, однако сараи позади магазинчика обещали совсем другую историю. В одном углу на кактусах сидели жуки-кошенили, готовые отдать свою кровь для окрашивания ковров.

Бенито был в отъезде, он ухаживал за полями, поэтому окрестности показали мне его младшие сыновья, Антонио и Фернандо. «Pase por aqui (проходите сюда)», – вежливо предложил мне двенадцатилетний Антонио с видом опытного гида. Вдвоем мы сунули носы в терракотовые горшки, прикрытые крышками и наполовину зарытые в землю. Они воняли. Антонио взял палку и вытащил из вонючего месива мокрый комок шерсти. Он сказал, что краситель был сделан из диких мангровых растений и что тот окрасит шерсть в цвет кофе. Индиго у них тогда еще не было, но он сказал, что индиго (который его отец, очевидно, и выращивал на своих полях) пахнет почти так же, хотя, конечно, цвет у него другой. Я вспомнила, что год назад видела похожий горшок – терракотово-оранжевый, с тяжелой крышкой – в деревне ткачей на острове Ломбок в Индонезии. По краю горлышка горшка было размазано светло-синее пятно, как будто его застали в ту секунду, когда он втихаря пил небо. Деревенские жители сказали, что они смешивают индиго с пеплом, чтобы сделать состав щелочным. А иногда они окунали шерсть в горшок, вынимали и окунали снова, и так в течение целого года или больше, «чтобы сделать ее как можно более синей».

В одном углу сарая стоял потрепанный деревянный шкаф, наполненный интригующими горшками, мешками и запахами. Антонио достал пестик и показал мне, как его отец растирал сухие листья, сорванные с куста индиго, по плитке из вулканического камня. Теперь пестик был окрашен в синий цвет, но на нем также были видны следы муки. «Это бабушкин, – объяснил мальчик. – Она использует его для приготовления лепешек».

«Использовать индиго очень дорого», – сказал присоединившийся к нам Бенито; под его ногтями была видна грязь – ему пришлось много копаться в земле, ухаживая за красильными растениями. Он объяснил, как десять лет назад понял, что единственный способ заглянуть в будущее – это погрузиться в прошлое. «Иностранцы интересовались натуральными красителями, а мы забыли, как их делать». Сначала он спросил своего столетнего деда, «но тот почти ничего не помнил». Другие старики помнили еще меньше, поэтому Бенито пришлось проводить самостоятельные исследования, и он узнал, что кошениль может дать шестьдесят оттенков красного цвета, что желтую краску можно сделать из корня куркумы из Чьяпаса, а индиго может, при должном соблюдении рецептуры, покрасить шерсть во все оттенки синего, «от бирюзы до сапфира».

Бенито объяснил мне, как это делается. Он брал растение, затем высушивал его, раскатывал листья на этом фамильном камне для приготовления тортилий и ферментировал порошок в соке нопала – того же кактусового листа, на котором живут кошенильные жуки, похожем на натуральный сахар. «На это уходит шесть месяцев, и, когда мы вынимаем состав из горшка, он становится зеленым, как глина», – сказал он. Его, как глину, можно было лепить руками, а если оставить ее на солнце, та становилась синей, как полночь. «Применял ли ты мочу?» – спросила я. Бенито покачал головой. «Старики говорили мне об этом, но нет, я не хочу. – Он помолчал. – Сегодня очень трудно получить мочу». Я рассмеялась, но он был совершенно серьезен.

Ему, конечно, советовали не увлекаться подобным: вонь отпугнет туристов, а в наши дни существует куда больше приятно пахнущих химикатов. Но не так давно несвежая моча, содержащая аммиак, была стандартной добавкой в чан с индиго, где она использовалась в качестве восстановителя. Это был один из самых дешевых способов превращения индиго из пигмента в краситель. И это же, возможно, являлось одной из причин того, что там, где существовала кастовая система, красильщики обычно были в самом ее низу.

В XVIII веке основным источником мочи для всей английской красильной промышленности был Север[223]. История Ньюкасла-на-Тайне была любовно переписана, городу приписали экспорт угля и пива, но двести лет назад его граждане мочились для всей Англии. Теперь кажется невероятным, что, во-первых, Лондон не мог обеспечить собственные естественные ресурсы, а во-вторых, что Ньюкаслу пришлось организовать эффективную систему, при которой его жителям – предположительно – платили пенни за порцию, после чего горшки с мочой перевозились по стране на кораблях.

В других частях света, в том числе в Помпеях в I веке н. э. (там археологи нашли горшок для мочи возле лавки красильщика: прохожие могли сделать в него свои подношения) и в некоторых частях Шотландии даже в конце ХХ века (Дженни Балфур-Пол рассказывала, как домохозяйки на островах постоянно держали горшок с мочой на кострах из торфа, чтобы окрашивать харрисовский твид[224] с помощью вайды), местные жители обычно сами обеспечивали себя всем необходимым. Так что даже если у Бенито когда-нибудь закончатся покупные восстановители, у него есть (если, конечно, он знает об этом) отличный природный ресурс в виде двух его младших сыновей. Лучший щелочной ингредиент для краски, по-видимому, моча мальчика, еще не достигшего половой зрелости; с таким мальчиком мы отправились на велосипеде в деревню, где я обнаружила ошеломляющий выбор историй и ковров. Почти каждая вывеска на доме сообщала, что здесь красят «анилом» (индиго), и у каждого ткача были рассказы о том, как его конкуренты только притворяются, что используют натуральные красители, хотя на самом деле это не так. Я остановилась, чтобы сдать взятый напрокат велосипед, и, по странному совпадению, встретила именно того человека, который мог ответить на все мои вопросы. Джон Форси уже много лет был миссионером методистской церкви в Оахаке, но, что более важно для моих поисков, он только что написал книгу, посвященную красителям[225], используемым отмеченной призами молодой парой, живущей в Теотитлане. Он сказал, что, если я захочу, он может сводить меня к своим друзьям-ткачам. Конечно, я согласилась.

Я была удивлена, узнав, насколько они были молоды. Марии Луизе Крус было двадцать семь, Фидель – годом моложе. Пока Фидель продолжал ткать – из соседней комнаты слышалось тихое «цок-цок», – Мария-Луиза повела нас в демонстрационный зал, где в полумраке мы смогли сесть и поговорить. «Начинать было очень трудно, – рассказывала она мне. – Мы были совсем юными, только поженились». Нормальным здесь было бы работать на родителей, пока не получится самостоятельно себя содержать. «Но мы хотели быть независимыми». Они умели работать и знали, что нужно делать, – Фидель чесал шерсть с пяти лет и ткал с двенадцати – и, конечно, у них были мечты. Но не было денег. Синтетические краски дорого стоят, и супруги не понимали, зачем тратить песо, когда в холмах полно красок. Итак, в начале совместной жизни они рано просыпались и бродили по холмам, так что в конце концов – обладая небольшим количеством древних знаний и массой юношеского энтузиазма – они нашли свою первую «коробку с красками» для ткачества. Им удалось обнаружить лососево-розовые цвета muzgo de roca в лишайниках скал, темно-коричневые тона – в сваренных диких грецких орехах, а черную краску – в ветвях мимозы. Но в гранате – его плодах, кожуре и коре, ферментированных и тушеных, – они отыскали самый прекрасный набор натуральных красителей, от глубокого оливкового до жженого оранжевого и золотого.

Затем тон Марии-Луизы внезапно изменился. «Мир красок очень таинственный, – сказала она, наклоняясь вперед, чтобы продолжить историю. – Если тревожный или рассерженный человек сунет свой нос в комнату, где мы красим шерсть, то… – она сделала эффектную паузу, – индиго не взойдет». Я повернулась к Джону за разъяснениями, но он не только перестал переводить, но и внезапно встал с другой стороны демонстрационного зала, с огромным интересом рассматривая ромбовидные детали ковра. Он неохотно истолковал теорию Марии-Луизы, что присутствие злой человеческой энергии в комнате может изменить стандартную химическую реакцию и остановить закрепление краски. «Сначала я сама в это не верила, – продолжала она, ничуть не смущенная реакцией Джона. – Но в прошлом году в комнату, где мы красили, вошли японские туристы. Они были шумные, их камеры щелкали, и после этого мы ничего не могли поделать, чтобы исправить краски». Я озорно спросила Джона, почему он ощущал неудобство: не может ли это быть следствием упоминания о том, что за пределами нашего мира может существовать чудесная вселенная? «Конечно, я не согласен с этим, – тихо ответил Джон. – Но они мои друзья, и я не хочу их расстраивать».

Когда я писала это несколько месяцев спустя, расположившись в библиотеке Гонконгского университета, кто-то сел за стол рядом со мной. Он с громким звуком вытащил свои книги из шуршащего пластикового пакета, при этом его телефон начал металлическим тоном воспроизводить мелодию Моцарта. Этот человек принес с собой вихри большого города, его шум и энергия мешали мне сосредоточиться. Я могу понять, что чувствовало индиго. В свою книгу «Индиго» Дженни Балфур-Пол включила раздел об «угрюмом чане» – народной теории, которая, похоже, возникала везде, где занимались производством индиго. На Яве говорили, что краситель впадает в депрессию, когда муж и жена ссорятся; в Бутане беременных женщин не подпускали к чану, чтобы нерожденный ребенок не украл синий цвет. Но моя любимая история повествует о том, как женщины в высоких Атласских горах Марокко верили, что единственный способ справиться с плохо работающим чаном – начать говорить возмутительную ложь. Красильщики были известны тем, что намеренно распространяли «чернуху» в обществе. Возможно, это действительно улучшило синюю краску, но это также помогало сообществу справляться с порочными слухами и отвергать негативные истории как всего лишь неудачный чан с индиго.

Индиго часто считался мистической краской. Возможно, причиной этого был миф о сварливом джинне в горшке, или сходство красителя с небом, или, может быть, описание того, как цвет волшебным образом появлялся на ткани, как только она попадала на воздух. И сегодня одна из загадок индиго как синего цвета заключается в том, что он является частью спектра, одним из семи официальных цветов, и все же именно этот цвет не вполне вписывается в спектр. Должен ли индиго вообще быть в этой книге, нужно ли отводить ему отдельную главу? Я рада, что сделала это, рада, что мне не пришлось с извинениями втискивать его в предыдущую главу, посвященную голубому. Но если вы посмотрите на радугу, то вам будет трудно найти полуночно-синюю полосу в том месте, где голубой цвет переходит в фиолетовый. Некоторые даже утверждают, что ее там вообще нет.

Цвет индиго Исаака Ньютона

Индиго ворвался в радугу во время Великой чумы в Англии. И в этом нет никакого совпадения: в период между 1665 и 1666 годами многое изменилось. В одном только Лондоне умерло около ста тысяч человек, все университеты закрылись, и двадцатитрехлетний Исаак Ньютон был одним из толпы студентов, которых отправили домой. Вместо того чтобы учиться в Кембридже, ему пришлось оставаться в Линкольншире, и он проводил время за осмыслением мира в то время, когда в этом самом мире, вероятно, было меньше смысла, чем обычно. Но его сбивала с толку не только чума. Ньютон был воспитан как пуританин, и все же пять лет назад, в 1660 году, коронация Карла II положила начало декадансу Реставрации и эпохе экстравагантности.

В тот год его комната стала источником расширения человеческих знаний. Там, за почти постоянно закрытой дверью, Ньютон начал описывать мир в терминах абсолютных физических правил. Он выкристаллизовал свое понимание гравитации, начал формулировать теории планет и с помощью двух призм, которые нашел на местной ярмарке, обнаружил, что цвета радуги собираются, образуя белый луч. Он не только начал выдвигать теорию о том, что цвета – это лучи света различной длины волн, но и увеличил список цветов в официальной радуге с пяти до семи, добавив оранжевый и индиго, дав мистеру Рою Джи Биву его имя (Roy G. Biv (Рой Джи Бив, также часто ROYGBIV) – англоязычный акроним, являющийся мнемоническим правилом для запоминания основных цветов видимого спектра светового излучения и состоящий из начальных букв названий цветов). Причина, по которой Ньютон выбрал число семь, вероятно, заключалась в том, что это было хорошее космологическое число. Мы помним Ньютона как ученого, человека, открывшего путь к современному мышлению, но на самом деле он был еще и колдуном-алхимиком, самым необычным христианином, чье понимание мира включало как его абсолютную таинственность, так и всеохватывающие правила. Ньютону число шесть казалось незначительным. На небе можно было наблюдать семь небесных тел – Солнце, Луну, Юпитер, Меркурий, Марс, Венеру и Сатурн; существовало также семь дней недели и семь музыкальных нот, и будь он проклят, если не найдет семь цветов спектра. Любопытно, что в Китае считается, что существует пять элементов, пять вкусов, пять музыкальных нот и пять цветов (черный, белый, красный, желтый и синий), поэтому идея совпадения чисел присутствует в обеих культурах, даже пр том что сами числа различны.

Но почему индиго? Что такое индиго для Ньютона, если не считать цвета обнаженных тел покойников, вывезенных из зачумленных домов? Как краска индиго было спорным – об этом много говорили, когда он был мальчиком. За пару поколений до Ньютона основным синим красителем в Линкольншире была вайда; затем из Индии привезли индиго, но обычно его воспринимали как краситель, а не как реальный цвет. Если бы Ньютону понадобился седьмой оттенок для создания мистической гармонии цветов, он мог бы выбрать бирюзовый[226], который отделяет зеленый от синего, или отделить бледно-фиолетовый от темно-фиолетового, следом за которым спектр исчезает в темноте. Но он выбрал индиго – и он выбрал его, чтобы отделить синий от фиолетового.

Сегодня мы думаем об индиго как о полуночно-синем цвете. Это цвет, которым окрашены мундиры военных моряков, или, возможно, цвет джинсов, которые первоначально (после того, как баварский иммигрант Леви Страусс изобрел их во время калифорнийской золотой лихорадки примерно в 1850 году) окрашивались во Франции индиго, выращенным в Вест-Индии[227]. Но, как мы также знаем по джинсам, цвет которых может варьироваться от бледно-голубого до почти черного, индиго может дать достаточное количество разных оттенков. В XVIII веке английские красильщики использовали множество наименований для классификации официальных оттенков индиго (от светлого до темного), например: молочно-голубой, жемчужно-голубой, бледно-голубой, плоский синий, средне-синий, небесно-голубой, королевский синий, зеленовато-синий (Whatchet), синий чулок, мазаринский синий, темно-синий и военно-морской синий, – и всего одно французское слово для обозначения вайды – пастель, предполагающую бледность[228]. Кто знает, какой оттенок индиго был перед глазами Ньютона, когда он решил дать новому цвету радуги это имя? Может быть, у него в комнате было жемчужно-голубое покрывало? Или его друг забыл на столе свой молочно-голубой носовой платок? Возможно, принимая решение, Ньютон просто подумал о каком-то из подобных предметов.

Сидя в мраморных залах библиотек, мыслители XIX века страстно спорили о том, почему у греков, похоже, не было слова для обозначения голубого цвета. Британский премьер-министр Гладстон даже предположил, что оно отсутствовало потому, что те были дальтониками, – поэтому вполне уместно, что именно англичанин включил в современную радугу не одну синюю полосу, а две.

Цвет восстания

В мае 1860 года, через сто шестнадцать лет после того, как урожай Элизы начал оказывать влияние на американскую экономику, человек по имени Плауден Уэстон выступил перед аудиторией, собравшейся в Индиго-холле в Джорджтауне, штат Южная Каролина. Это была скучная речь, которая продолжалась так долго, что его слушатели чуть было не задремали, – сто сорок один год спустя даже я сама на мгновение отключилась, углубившись в ее конспект[229], пока читала его в хорошо отапливаемой Нью-Йоркской публичной библиотеке. Момент интереса (для меня) возник, когда Уэстон заговорил о полной бесполезности Общества Индиго Виньяу, к членам которого он обращался. «Основавшие его замечательные люди, вероятно, думали, что бизнес, благодаря которому они приобрели свою собственность, значительно превысит по продолжительности то младенческое общество, которое они создали», – сказал он. Но что касается их внуков и правнуков, многие из которых присутствовали в аудитории, «ни один из них… даже не помнит, как выращивать индиго».

Аудитория мистера Уэстона в Южной Каролине не стала возражать. В самом деле, это наблюдение, вероятно, обеспечило его словам (редкий) призрак одобрительного смеха. Но всего через два месяца на другом конце света группа людей, которые были вынуждены вспомнить о выращивании индиго, организовала серию беспорядков. В начале XIX века индиго решительно вернулся в Индию. Англия потеряла Америку, а также большую часть Вест-Индии, но ее жители все еще нуждались в синей краске. Какая прекрасная идея, должно быть, подумал кто-то в Ост-Индской компании, вернуться в Индию, чтобы обеспечить основную часть потребностей английских красильщиков.

В индуистской Индии синий цвет часто считается счастливым цветом Кришны – бога, который танцует по всему миру, любя и веселясь. А на острове Ява[230], куда индуизм пришел примерно в IV веке н. э. (и до XIII века не уступал исламу), вы все еще сможете опознать благородного персонажа в театре теней, если у него будет черное или синее лицо; поэтому особенно ироничным является тот факт, что история индиго за последние четыреста лет не была ни благородной, ни счастливой для тех, кто был вынужден принимать в ней участие.

В 1854 году Индию посетил молодой художник по имени Коулсуорти Грант. Перед отъездом он пообещал сестре, что станет регулярно писать ей, – и пять лет спустя его письма были опубликованы вместе со ста шестьюдесятью гравюрами под общим названием «Сельская жизнь Бенгалии»[231]. Я прочитала эти письма в Национальной библиотеке в Калькутте, где под потолком крутились вентиляторы, едва не переворачивая для меня страницы. Сегодня письма Коулсуорти Гранта – важные документы, описывающие жизнь на плантации индиго, хотя я не могу не догадываться, что сестры Грант наверняка были разочарованы множеством страниц, наполненных технической информацией и почти лишенных сплетен о колониях.

Грант надолго (возможно, слишком надолго, по мнению хозяев) задержался в Малнате в доме плантатора по имени Джеймс Форлонг. Его хозяин – так Грант называл его в письмах к сестрам – обычно вставал в четыре, а утро проводил, совершая верховую прогулку вокруг поместья, обычно проезжая миль двадцать или даже больше. Он заранее сообщал слугам, где собирается завтракать, и Грант был очень впечатлен, увидев, что, когда Форлонг приезжал в выбранное место, тосты и чай были горячими, и все было подготовлено для хозяина, – а ведь слуги «шли туда пешком в полной темноте». Грант с большим волнением отметил оживление вокруг фабрики, когда пришло время собирать и обрабатывать индиго. Фермеры приносили индиго на проверку человеку, «который железной цепью длиной ровно в шесть футов измеряет обхват пучка растений. Этот обхват называется связкой». Такая система оставляла много возможностей для злоупотреблений – если измеритель туго будет затягивать цепь, фермер получит меньше денег, – так что случалось немало ссор и взяток.

В каждый чан площадью около семи квадратных метров и глубиной около метра помещалось около ста связок, а затем закачивалась чистая речная вода. «Должна была вытекать жидкость тусклого, а иногда и яркого оранжевого цвета, которая поначалу пахла отвратительно, – писал Грант сестрам с присущим художнику чувством цвета. – Когда жидкость растекается по полу, оранжевый цвет сменяется ярким зеленым, покрытым красивым лимонным кремом или пеной»[232]. Затем листья и ветви удалялись (их высушивали и использовали как удобрение или топливо), после чего начиналась настоящая работа: десять человек, вооруженные большими плоскими бамбуковыми веслами, прыгали в чан, погружаясь в массу по бедра.

Это кажется отвратительной работой, но удивленный Грант обнаружил, что рабочие наслаждаются ею. Они были выходцами из племен, обитавших в двухстах километрах от фабрики, и их задача состояла в том, чтобы энергично прыгать по чану и взбивать жидкость «до тех пор, пока все содержимое не взобьется» и поверхность не покроется сгустками синей пены. Для Гранта это была атмосфера вечеринки, полная песен, шуток и групповых танцев, напоминавшая ему кадрили, которым он и его сестры учились в Суррее. Более того, когда рабочие вылезли из чана после двух часов своей индиго-аэробики, они были так же сильно окрашены, как воины Карактака, – и сопровождали свое необычное появление взрывами смеха. Это были не столько «синие дьяволы», заключил Грант, сколько «веселые дьяволы»[233].

Однако были и другие люди, которые совсем не веселились, когда дело касалось индиго: фермеры. Они не просто не желали давать взятки измерителям и другим работникам плантаций – им вообще не хотелось выращивать индиго. Проблема заключалась в системе. Английским поселенцам разрешалось владеть всего несколькими акрами земли[234] (когда совсем недавно поселенцы в Америке пожелали сами править своими землями, эта потеря оказалась для Англии слишком болезненной), поэтому им пришлось принуждать бенгальских фермеров работать на них. Но фермеры хотели выращивать на своей земле рис, а не индиго, поэтому английские поселенцы (которых называли «плантаторами», хотя по закону им не разрешалось засаживать большие плантации) прибегали к привычной и обычно работающей тактике: они избивали и запугивали.

Рабочие бьют индиго, гравюра, Коулсуорти Грант

Форлонг, основавший школу и больницу и пользовавшийся всеобщим уважением в обществе, в 1850-х годах был одним из двух наиболее либеральных плантаторов во всей Бенгалии. Другие оказались куда суровее: зачастую они были выходцами из низших классов, презираемыми более образованными управляющими колонией. Они, не раздумывая, отправляли фермеров в тюрьму или приговаривали к порке за то, что те не выплатили долги, которые их принудили делать[235]. Одним из самых известных плантаторов был человек по имени Джордж Мирс, который регулярно сжигал дома фермеров, не желавших выращивать для него индиго. В 1860 году он сумел добиться принятия запрета выращивать рис на землях, где когда-либо выращивали индиго. Несколько недель спустя началась серия событий, получивших название «Голубой мятеж» и в конечном итоге приведших к обузданию этой беззаконной системы[236].

Все началось в деревне Барасат – на одной из ближайших к Калькутте плантаций. Фермеры начали шумно протестовать, остальные бенгальцы последовали их примеру. В результате сотни людей были брошены в тюрьмы, камеры которых переполнились. Ходили слухи о заговоре с целью похищения вице-короля лорда Рипона, а газета «Англичанин» сообщала: «мы находимся на пороге кризиса»[237].

Много позже миссионер Джеймс Лонг вспоминал, как однажды апрельским утром 1860 года он занимался санскритом со своим учителем, как вдруг увидел у своего окна толпу в полсотни человек, пытающуюся что-то ему сказать. Лонга (который поддерживал фермеров индиго) попросили перевести пьесу авторства почтового служащего по имени Динабандху Митра. Главные злодеи в «Нил Дарпане» – «Индиговом зеркале» – это неуклюжие и злобные двойники Джорджа Мирса, жестокие и коррумпированные колонисты, которые насилуют, избивают, поощряют проституцию. Они говорят полусловами, приправленными явными ругательствами, а фермеры неизменно бегло и четко высказывают протест против действий жестокой британской системы. «Этого человека избили, и в результате, я думаю, он будет прикован к постели в течение месяца, – упрекает бенгалец Вуда, одного из англичан, после того как тот чуть не убил фермера. – Сэр, у вас тоже есть семья. А теперь скажите, какое горе охватило бы вашу жену, если бы вас взяли в плен во время обеда?» Вуд отвечает оскорблением – чем-то между «пожиратель коров» и «ублюдок». Похоже, для компромиссов уже было слишком поздно.

Пьеса «Нил Дарпан» не была изящной драмой, но она оказалась эффективной и прокатилась по Бенгалии, вызвав всплеск политической активности. Перевод Лонга в сочетании с событиями в Барасате донесли информацию о проблемах с индиго до высших эшелонов британской политической системы. Правда, миссионера отправили в тюрьму за якобы перевод клеветнических материалов. Несправедливый режим на этом не закончился – первый акт мирного гражданского неповиновения Махатмы Ганди был совершен в северном Бихаре[238] в 1917 году, когда тот отправился поддержать крестьян, страдавших из-за посевов индиго, – но это было начало конца.

Я понятия не имела, что ищу в Барасате, находящемся всего в получасе езды на пригородном поезде от Калькутты. Мне нужно было что-нибудь, что могло дать ключ к истории этого места, помочь почувствовать атмосферу, породившую бунты индиго в 1860 году. Но, к сожалению, застройка относилась к ХХ веку, большинство зданий было построено в 1960-х и 1970-х годах. А на полях уже давно растили рис. «Я ищу какое-нибудь старое здание», – сказала я джентльменам, пьющим чай в правительственных кабинетах под ревущими вентиляторами, и почувствовала себя нелепо. Они были дружелюбны и поручили мое дело молодому человеку по имени Сунил, который сначала отвел меня в справочную, а затем в здание суда, где личный помощник главного судьи (который учил своих детей-подростков пользоваться компьютером) сообщил, что мне повезло. В Барасате остался только один старый дом. И вот я иду за Сунилом по маленьким улочкам, вдоль которых выстроились мусорные лавки и обувные магазины. Мы свернули за угол, где меня ожидало самое необычное зрелище: к многоквартирному дому 1960-х годов прижимались призрачные развалины того когда-то величественного дома, украшенного огромным балконом на втором этаже и колоннами, поднимающимися до самого неба. Скрытые плющом, сияющие в лучах послеполуденного солнца эти колонны были великолепного голубого оттенка.

Особняк был построен для Уоррена Гастингса, первого генерал-губернатора Индии, а затем в течение всего XIX века использовался в качестве жилища британских управляющих колонией. В сопровождении собравшейся толпы я перешагнула через потрескавшийся и покрытый пятнами мрамор парадной лестницы и толкнула дверь. Она открылась, и под хруст щебня под ногами мы двинулись в полутьму. Все было разбито, на большой лестнице, где едва ли сохранилась хотя бы одна целая ступенька, росли сорняки. В одной комнате пахло домашним вином. «Алкоголь?» – спросила я. «Нет, канализация», – ответил мужчина. Но оказалось, что я ослышалась: это были конфеты, сделанные из сахарного тростника, остатки которых были брошены здесь и забродили в углу. Намного более приятный запах, чем забродивший индиго.

Стоя там, я могла представить себе вечеринку в 1850-х годах: подъезжающие экипажи, струнный квартет, смеющиеся люди с бокалами в руках, выглядывающие с балкона, чтобы понять, кто пришел. Конечно, там присутствовали окружной судья и армейские офицеры из казарм Барракпора, хлопковые и джутовые короли, мужчины из Ост-Индской компании с женами и дочерьми, шуршащими тонкими шелками по лестнице. Я представила себе коллективный вздох при виде вновь прибывшего: один из плантаторов индиго – «не из нашего круга», могли бы прошептать, прикрывшись веерами, чванливые колониальные дамы. Но затем вечеринка продолжалась, несмотря на высокомерие тех, кто счел возможным поиздеваться над плантатором. Времена изменились, так могли бы сказать жены военных офицеров, вздыхая и отправляясь снова танцевать, перед тем как их безопасный мир действительно перевернулся с ног на голову.

В то десятилетие все начало меняться: в роковой день 1857 года в арсенале Дум-Дум, мимо которого я проезжала на поезде, некий неприкасаемый попросит у брамина чашку воды, и это событие посеет семена индийского мятежа и в конечном счете приведет к падению владычества Британской империи в Индии; мятежи индиго сыграют важную роль в ее упадке. Но перелом наступил и в производстве индиго, причем как в буквальном смысле – изменилось течение речной системы, поменяв структуру сельского хозяйства в этом районе, – но и в метафорическом. В 1856 году, как я узнала в своих исследованиях о фиолетовой краске, один человек нашел способ получения синтетических красителей из смолы: дни природного индиго были почти сочтены.

Последнее растение индиго

Индийский (бывший Королевский) Ботанический сад расположен в стороне от туристических маршрутов, в южной части города, на берегу реки Ховра. Территорию в сто гектаров окружает красная кирпичная стена, а ворота его настолько скромные, что мой таксист нашел их не с первого раза. Совсем недавно, в начале 1990-х, кто-то построил здесь турникеты и билетные кассы, а также небольшие застекленные здания сбоку, которые, предположительно, должны были привлечь посетителей, но теперь, что вполне уместно для ботанического сада, эти строения заросли сорняками. Не было никаких карт, никакого ощущения, что я где-то обретаюсь или куда-то иду, никого, только охранники, улыбающиеся и машущие мне, и скрытые деревьями тропинки, ведущие в совершенно дикую местность. Позже я узнала, что там работают и садовники; но я не увидела, чтобы растения выглядели ухоженными, зато они одичали и вытянулись, как те, что я видела на развалинах особняка Уоррена Гастингса. «А где расположены офисы?» – спросила я, и худой мужчина повел меня за собой. Мы прошли по жаре несколько километров, миновали заросшие и запертые пальмовые домики и озеро, покрытое гигантскими лилиями, плавающими на его поверхности, словно зеленые коробки из-под торта.

Наконец мы подошли к полуразрушенному зданию 1960-х годов. «Я хотела бы задать несколько вопросов об индиго», – оптимистично сказала я мужчинам у двери. О встрече я не договаривалась – и задумалась, не отмахнутся ли они от меня. Вместо этого они попросили меня оставить подпись в регистрационной книге. Когда я остановилась, чтобы заполнить колонку, с кем я встречаюсь, мне сказали: «Доктор Санджаппа», – и я внесла это имя в соответствующий раздел. Я немного подождала в комнате, полной шкафчиков для образцов, пахнущих нафталином, а затем меня провели в кабинет с кондиционером, на двери которого красовалась табличка «Заместитель директора».

Одетый в рубашку из батика с узором из серебряных листьев доктор Муниренкатаппа Санджаппа сидел за своим столом. На стене висела потрепанная гравюра, изображавшая Уильяма Роксбурга, управляющего садами с 1793 по 1813 год. Я читала восторженные письма Роксбурга об экспериментах с индиго и кошенилью и была рада узнать, как он выглядел: маленький человечек с проницательным лицом и яркими глазами, который, хотя и был одет в душный галстук и георгианский сюртук, выглядел так, словно был бы намного счастливее в рубашке садовника. Доктор Санджаппа сказал, что Роксбург является своего рода героем Ботанического сада – он сделал много хорошего для индийской ботанической истории, в частности, заказал в 1780-х годах три тысячи изображений местных растений.

«Было бы удивительно, если бы эти картины уцелели», – подумала я. «О да, у нас есть они все – тридцать пять томов», – сказал Санджаппа и отослал коллегу в архив. Мужчина вернулся с восьмым томом, в котором была глава с описанием индиго. Когда я открыла ее, кожаный переплет выпал из моих рук, и я обнаружила, что смотрю на двухсотдвадцатилетние изображения двадцати трех разновидностей Indigofera. Я уже видела изображения индиго в книгах, но только в этот момент мне стало понятно, насколько разнообразным может быть этот вид растений. Там была моя старая знакомая Indigofera tinctoria – главный коммерческий вид как в Ост-, так и в Вест-Индии, и которую я все еще не увидела, так сказать, во плоти, а рядом с ней была изображена очень удачно названная Indigofera flaccida с ее гибкими листьями. Следующая страница была посвящена Indigofera hirsuta с ее крошечной синей бородкой, а также моему новому любимцу – purpurescens – с его изобилием великолепных пурпурных цветков, охраняемыми батальонами круглых листьев, рядами вытянувшихся вдоль стебля. Краски почти не выцвели за два столетия, хотя, к сожалению, бумага уже давно начала свой путь к разложению в условиях тропической влажности.

«Некоторые люди считают, что tinctoria лучше всего подходит для окрашивания, – сказал доктор Санджаппа. – Но Роксбург всегда говорил, что в coerulia больше синей краски. Это название означает „небо”». Доктор рассказал мне, что Indigoferas могут расти где угодно, от самых жарких пустынь до самых высоких гор, и что существует несколько сотен видов этого растения. «По большей части это кустарники», – сказал он. Но, хотя ни одно из них не дотягивалось до купола собора, как я представляла себе в детстве, одна разновидность могла вырастать на три метра или даже больше, если у нее появлялась такая возможность. Еще одна общая черта Indigoferas, не считая смутного голубоватого тона, состояла в наличии крошечных двойных волосков, которые под увеличительным стеклом выглядели как летящие чайки.

Доктор Санджаппа, казалось, обладал необычайно обширными знаниями в этой области, огромными даже для директора самого важного собрания растений страны. Индиго был предметом его докторской диссертации, объяснил он, и, хотя его работа теперь включала многое другое, его до сих пор привлекал этот вид растений. «Из шестидесяти двух сортов индиго, растущих в Индии, я собрал пятьдесят восемь», – сказал доктор. Среди них он обнаружил шесть неизвестных ранее, назвав почти все в честь окружающей среды, где они росли, хотя один вид – Indigofera sesquipedalis – был назван наполовину шутливо, потому что его листья были длиной в полфута (около 15 см), и доктору Санджаппа понравилось обозначающее это латинское слово. Он рассказывал мне, как во время одной гималайской экспедиции в поисках индиго он и еще трое сотрудников разбили лагерь на высоте пять километров и поднимались в разреженном воздухе еще на километр выше каждый день в течение сорока дней – настолько сильным было их желание пополнить коллекцию растений.

Мне предстояла моя собственная, менее энергичная экспедиция в поисках индиго. Не мог бы доктор Санджаппа сказать, где в его саду можно найти индиго? «Здесь его нет, – сказал он, – и это довольно печально». Мы оба подумали, что печально и удивительно исчезновение культивируемого индиго с его родной земли. И тут доктор Санджаппа кое-что вспомнил. «А на самом деле, может быть, одно растение есть, я видел его несколько месяцев назад, дикий вид». Я попросила указать место на карте, которую доктор мне дал, – примерно в двух километрах от офиса, – а потом снова открыла старую книгу с картинками, чтобы освежить в памяти узор листьев и цветов tinctoria, опасаясь спутать еще не найденный мной индиго с другими растениями. Доктор Санджаппа принял решение. «Ты ни за что не найдешь его сама, – сказал он. – Я вызову машину». Когда мы вышли на улицу, я поняла, что он хромает. «Что с вашей ногой?» – спросила я. «О, это всего лишь полиомиелит, мне тогда было шесть месяцев», – сказал он. И в этот момент я поняла всю грандиозность экспедиций, о которых он рассказывал. Каждое утро подниматься на километр вверх в Гималаях, неся груз снаряжения для сбора образцов, – это подвиг для любого, но для доктора Санджаппы его поиски индиго были настоящим героизмом.

Наша экспедиция состояла из двух водителей и трех охранников, вооруженных лати – традиционными индийскими полицейскими палками, – которые запрыгнули на заднее сиденье машины. «Надеюсь, индиго все еще там», – сказал доктор Санджаппа, когда мы остановились в малоперспективной части лесного массива. «Да, да», – взволнованно воскликнул он еще до того, как мы вылезли из машины. Там рос Indigofera tinctoria, возможный потомок семян, как мне нравится думать, тех растений, которые в свое время оберегал Роксбург. Доктор Санджаппа был совершенно прав: я никогда не смогла бы найти его самостоятельно.

Однажды я брала интервью у швейцарского дирижера Шарля Дютуа, который в 1960-х годах был студентом и еще только начинал свой творческий путь. Ему довелось переворачивать страницы нот для Игоря Стравинского на концерте в Нью-Йорке. «Каким был этот великий композитор?» – поинтересовалась я. «Низеньким, – к моему удивлению, ответил Дютуа. – Я ожидал, что значимость этого человека в музыкальном мире найдет отражение в его физическом облике. Но этого не было», – сказал он, все еще ощущая разочарование, хотя уже прошло много лет. То же самое произошло при моей встрече с этим конкретным растением индиго: очень маленькое. Менее восьмидесяти сантиметров в высоту, оно совершенно терялось посреди буйной растительности Индийского ботанического сада[239]. У него были крошечные нежные круглые листья и еще более мелкие, дерзкие розовые цветки длиной всего в миллиметр или два. Но самым печальным было то, что его душила сорная трава. Когда я упомянула об этом, трое охранников превратились в садовников: они бросились на помощь маленькому растению и очистили его от медленно убивающих его лиан.

Да, это было не великое дерево индиго моей детской мечты, а нечто гораздо более уязвимое, и мне нравится думать, что оно все еще растет там, храбро борясь с сорняками, – крошечное наследие истории Бенгалии[240].

10

Фиолетовый

Сейчас вам расскажу.

Ее корабль престолом лучезарным

Блистал на водах Кидна. Пламенела

Из кованого золота корма.

А пурпурные были паруса

Напоены таким благоуханьем,

Что ветер, млея от любви, к ним льнул.

Уильям Шекспир. Антоний и Клеопатра, (перевод М. Донского)

Рассказ о том, как был обнаружен современный фиолетовый краситель, стал легендой в истории химии: Лондон, весенний вечер, подросток, собирающий вещи после дня, проведенного в поисках простого лекарства от смертельной болезни, случайная капля в лабораторном тазу – и внезапно цвет мира изменился. Менее известен тот факт, что эта история также положила начало цепочке событий, которые привели к повторному открытию двух давно забытых древних красок, которыми были окрашены сексуальные паруса Клеопатры и Храм Соломона.

В 1856 году Генри Перкину было восемнадцать, он был вундеркиндом и учился в Королевском химическом колледже. Вместе со своими братьями по учебе он искал синтетическую альтернативу хинину – лекарству от малярии, – который тогда выделяли из коры южноамериканского дерева. Его преподаватель заметил, что некоторые вещества, являвшиеся отходами газового освещения, очень похожи на хинин, и убедил своих учеников попытаться выяснить, как добавить водород и кислород в каменноугольную смолу. Это открытие должно было принести состояние.

Перкин любил химию и устроил себе лабораторию на верхнем этаже родительского дома в Ист-энде. Именно там, отмывая однажды вечером стеклянные емкости, он заметил черный осадок. Как через много лет он объяснял американскому репортеру, он уже собирался выбросить осадок, но остановился, подумав: «Это может быть интересно». «В результате этого решения получилась удивительно красивая краска, – сказал Перкин журналисту. – А остальное вы знаете»[241].

Раньше я жила буквально в пятидесяти метрах от того места, где вырос Перкин, недалеко от бассейна Шедуэлл в Докленде, и помню, как однажды заметила синюю историческую табличку на стене жилого комплекса. Там было написано, что именно здесь в марте 1856 года в домашней лаборатории был изобретен «первый анилиновый краситель». Я пошла домой и поискала в словаре слово «анилин». Как я вспомнила уже во время поисков, связанных с индиго, это слово было производным от санскритского «ниль», обозначающего конкретную краску, – и я представила такой же синий цвет, как на табличке. И лишь много лет спустя я узнала, что Перкин случайно изобрел лиловую краску.

Правда, поначалу он не назвал его «лиловой»: первоначальная новая краска именовалась «тирский пурпур». Для Перкина это было почти легендарным названием, которое он помнил со времен изучения латыни. Он знал, что это древняя краска, которой давным-давно окрашивали одежду исключительно для мужчин, и он выбрал название, создающее ощущение роскоши и элитарности – без сомнения, для того, чтобы побудить покупателей расстаться с большим количеством денег, чем они хотели бы потратить. Только позже, осознав, что научные исторические ссылки не всегда являются способом привлечь покупателей в области высокой моды, он переименовал краску в честь красивого французского цветка[242].

Каково бы ни было окончательное название, Перкину повезло: он обнаружил краску в нужный момент. В тот год королева Виктория заказала французскому мастеру Эдуарду Крайссеру шкафчик ко дню рождения ее супруга, принца-консорта Альберта. Мастер был вдохновлен возрождением интереса к ярким эмалям севрского фарфора, поэтому дизайн шкафчика представлял собой веселое сочетание бирюзовых и розовых цветов, венком окружающих двух светловолосых дам в прелестных фиолетовых платьях[243]. К 1858 году каждая дама в Париже и Нью-Йорке, которая могла позволить себе подобное, носила «лиловый», а Перкин, открывший красильную фабрику вместе с отцом и братом, стал богатым человеком еще до того, как ему исполнился двадцать один год. Без его открытия промышленные красильщики, вероятно, удовлетворяли бы возникший спрос, смешивая индиго с мареной или используя лишайники. Но ничто не могло сравниться по привлекательности с идеальным фиолетовым цветом синтезированного Перкином красителя. Каменноугольная смола – это органическое вещество, продукт разложения очень древних окаменелых деревьев. Было доказано, что она обладает потенциалом для получения тысяч разных красок, и изобретение Перкина вдохновило химиков на поиск множества других нефтехимических красок и красителей. В течение десяти лет они почти полностью заменили многие краски, о которых шла речь в этой книге. Более того, как показал Саймон Гарфилд в своей книге Mauve, открытие Перкина имело много полезных медицинских и коммерчески выгодных побочных эффектов и привело других ученых к открытию бацилл холеры и туберкулеза, к химиотерапии, к возникновению иммунологии и отчасти сомнительному подарку судьбы в виде сахарина. Некоторые из крупнейших сегодня фармацевтических компаний в Европе, включая BASF, Ciba и Bayer, начинали как небольшие красильные заводики в те сумасшедшие дни, когда химики пытались извлечь все больше и больше красок из угля.

Но неистовство «лилового десятилетия» также возродило интерес к более древней пурпурной краске из таинственного Тира. Через четыре года после открытия Перкина французский император Наполеон III направил археологическую экспедицию, которая должна была попытаться выяснить, где находился этот город и осталось ли что-нибудь от его богатств. А несколько лет спустя некоторые еврейские ученые познакомились с открытием Перкина и начали, как оказалось, очень медленный процесс разгадки тайны самой священной нити в иудаизме.

Тирский пурпур, как было известно образованным людям, делали из моллюсков, которых вылавливали в восточном Средиземноморье. Но каких именно моллюсков и как обработанных – все это в дни повального увлечения лиловой краской, в 1850-х годах, было неизвестно. Старые красильщики пропали после штурма Константинополя в 1453 году (или даже раньше: возможно, последнее упоминание об окрашивании пурпуром как о солидной промышленности было найдено в дневнике Вениамина Туделы и относится к 1165 году – он упомянул, что еврейская община Фив славилась производством шелковых одежд и пурпура), они не оставили никаких свидетельств с описанием секретов своей работы. И никто не знал доподлинно, как именно выглядел их готовый продукт. Была ли пурпурная краска императорского Рима похожа на тот цвет, который обнаружил Перкин, – почти безвкусная версия последней части спектра? Или это был другой, почти мистический оттенок, более подходящий для человека, благословленного богами и потому имеющего право носить одежду этого цвета на публике? И вообще, что – или где – был Тир?

Когда я решила найти пурпур для себя, на последний вопрос ответить было легко. Быстрый просмотр «Атласа Таймс» подтвердил, что Тир – или Соур или Сур, название пишут по-разному, – являлся самым южным портом в Ливане и находился к северу от оспариваемой израильской границы и к югу от столицы страны, Бейрута. Но поиск ответа на другие вопросы – о природе красителя, о том, как он окрашивал ткань, о том, почему их знаменитый продукт так высоко ценился, был ли он красноватым, голубоватым или имел другой оттенок, – я решила начать с поездки на родину красителя или по крайней мере в город, который дал краске название.

Похороны

Когда я прибыла в Бейрут, моей конечной целью было, конечно, найти пурпур. Однако в первое утро главным для меня оказалось найти кофе. В любой другой день это было бы проще, чем найти пулевые отметки на стене в разрушенном войной центре города, но оказалось, что я выбрала самое неудачное время для поездки: в Сирии проходили похороны президента Хафеза аль-Асада, скончавшегося за несколько дней до моего прибытия, и Ливан был закрыт из уважения к более могущественному северному и восточному соседу. Даже те места, где, словно соблазняющий джинн, витал аромат арабики, были закрыты, и владельцы прогоняли меня с озабоченными взглядами. Один владелец кафе сказал, что штрафы за то, что он недостаточно публично выразил свое горе, выше, чем могли себе позволить малые предприятия: если бы в тот день они допустили бы в кафе платежеспособного клиента, то могли бы обанкротиться.

В одном из кафе, где я так и не смогла купить кофе, работал телевизор. Мрачные люди в костюмах сопровождали передвижение гроба по улице Дамаска, вдоль которой выстроились люди в черном. Любопытно, что сейчас во многих странах (за исключением некоторых частей Азии, где люди носят белое) черный и только черный цвет является цветом траура, но еще в 1950-х годах на похоронах в Британии был так же уместен фиолетовый. Как недавно вспомнил обозреватель британской газеты[244], когда в 1952 году умер король Георг VI, в витринах галантерейных магазинов Вест-Энда были торжественно выставлены черные и лиловые панталоны; при этом примерно до этого же времени во второй период траура британские придворные циркуляры включали лиловый цвет в правила, касающиеся одежды[245].

Кажется, черный и белый представляют собой абсолюты – в зависимости от вашей веры это либо полное поглощение света, когда вы покидаете мир, либо полное отражение света, когда вы возвращаетесь в состояние сияния. А фиолетовый – это последний цвет в радужном спектре, символизирующий как конец известного, так и начало неизвестного; возможно, поэтому он также считается вполне подходящим для траура. В XVII веке святой Исидор Севильский, который, кстати, теперь является покровителем интернета благодаря гениальной способности собирать факты, предположил в своей «Этимологии», что слово purpura произошло от латинского puritate lucis, что означает «чистота света». Вероятно, это неверное толкование, но оно играло полезную роль для пурпура вплоть до эпохи Возрождения и, возможно, оказалось важнейшим фактором для сохранения этого цвета, поскольку связывало его с духом[246]. Конечно, к тому времени, когда люди стали использовать лиловую краску Перкина в похоронных процессиях, пурпур в Британии уже несколько столетий был цветом скорби: 16 сентября 1660 года Сэмюэл Пепис писал, что он отправился «в Уайт-Холл-гарден, где увидел короля в пурпурном одеянии, носящего траур по своему брату (герцогу Глостеру, умершему тремя днями ранее от оспы)».

«Интересно, где все?» – думала я, прогуливаясь по бейрутским улицам, где почти не было ни машин, ни даже пешеходов. Когда я добралась до Корниша – окаймленной пальмами эспланады, по которой когда-то бейрутские плейбои хвастливо гоняли на своих спортивных машинах, – то нашла половину ответа: зубчатые скалы под дорогой были сплошь покрыты пляжными полотенцами, а отдыхающие болтали и купались. Обычный отдых на солнышке, но была в нем некая странность: все отдыхающие были мужчинами.

К тому моменту, как мне удалось найти завтрак, подошло уже время обеда, поэтому я наслаждалась полуденным кофе и йогуртом в ресторане на вершине пятизвездочного отеля Sofitel, единственного нашедшегося открытого заведения. Со своего места я видела то, что когда-то, должно быть, было шикарным приморским клубом, и моя маленькая загадка была решена. Там, далеко внизу, в частных бассейнах не было воды, зато в них было множество загорающих женщин, наслаждавшихся солнечными лучами за высокими стенами. Мои поиски императорского пурпура были связаны с потерями и роскошью, со спрятанным и, конечно, с морем, и я спрашивала себя, продемонстрирует ли все это мой опыт пребывания в Ливане так же явно, как первый день в этой стране.

Консьерж сказал мне, что если Бейрут в тот день показался мне мрачным, то в просирийских мусульманских городах, включая Тир и Сидон, будет еще хуже. «Отправляйся на север, в христианские районы, – посоветовал он, когда я рассказала ему о своих поисках, – там траур будет не столь долгим, и ты найдешь много из того, что осталось от финикийцев. И много кофе, конечно».

Финикийцы и были теми, кого я искала, – древними жителями Ливана, прибывшими с Аравийского полуострова в III тысячелетии до н. э. и обосновавшимися вдоль всего скалистого побережья. Это были морские авантюристы, торговцы, художники и плотники, они прославились благодаря умению прокладывать путь по звездам и мастерству работы с цветным стеклом. Говорили также, что именно они изобрели прообраз алфавита, который сделал возможным запись слов, которые вы видите на этой странице. Но, что самое важное для моих поисков, – эти люди также стали настолько широко известны благодаря торговле самой роскошной краской в истории, что даже сохранившееся название этого народа происходит от греческого слова, означающего пурпур, – phoinis. «Так, значит, сначала отыщу то, что осталось от Пурпурного Народа, – решила я, – а уже потом буду искать краску, в честь которого он был назван». Я воспользовалась советом консьержа и взяла напрокат машину.

Ранее, изучая карту Ливана, я была удивлена, увидев, насколько крошечной была эта страна. Жестокая гражданская война с 1975 по 1990 год принесла ей международную известность – по крайней мере среди моего поколения, наблюдавшего за кризисом с заложниками в 1980-х годах, – совершенно непропорциональную ее площади. На самом деле весь Ливан чуть меньше Фолклендских островов и вдвое меньше Уэльса. За час с небольшим я проехала весь Бейрут и оказалась в городе, где родились книги.

Фиолетовый человек

В городе Джбейль (арабское название) или Библос (греческое название) мало следов последней войны в стране, за исключением того, что холмы над ним покрыты уродливыми бетонными виллами. Они принадлежат, как неодобрительно сообщил мне житель Библоса, бейрутцам, по выходным спасающимся от боевых действий. Но, поскольку – или, может быть, вследствие – в нем не так много следов современной войны, этот город является одним из лучших мест в Ливане, где можно увидеть следы деяний всех других группировок, которые сражались за эту береговую линию в течение примерно последних семи тысяч лет, включая финикийцев.

Почти на закате я миновала безукоризненно отремонтированный базар и направилась прямо к мысу. Эта небольшая территория покрыта крупными камнями и руинами, оставшимися от множества древних обитателей Библоса, начиная с неолитических поселенцев, а затем – финикийцев, греков, римлян, византийцев, омейядов, крестоносцев, франков, мамелюков, османов, арабов и туристов. Я принадлежала к последней категории, и поэтому мне был назначен проводник в лице Хайям, археолога, и мы с удовольствием бродили между древними стенами вплоть до наступления темноты, а ее рассказы оживляли пустынное пространство, покрытое щебнем и травой.

Финикийцы были невысокими людьми, рассказала мне Хайам. Красивый мужчина ростом в полтора метра был самой желанной добычей для женщины в Библосе четыре тысячелетия назад – а женщины были еще меньше. В их домах не было ни дверей, ни окон, лестницы вели к люкам в крыше. Они освещали свои темные помещения масляными лампами, которые, кстати, сами же и изобрели. «А что происходило, когда они становились слишком старыми, чтобы подниматься по лестницам на крышу?» – спросила я. «О, они жили недолго, так что это не имело значения», – с улыбкой ответила моя проводница.

Мы остановились. Вокруг было пустынно и тихо. Мне показалось странным, что четыре тысячи лет назад раскинувшееся перед нами пространство заполняла шумная толпа: крошечные торговцы, ведущие дела с крошечными потребителями. Магазины – зубчатый узор там, где они стыковались с городской стеной, еще был виден – были настолько маленькими, что в них просто негде было развернуться. В нынешних зарослях сорняков когда-то лежали сыры и каперсы, веревки и лекарства, а также снаряжение для лодок и путешествий. У некоторых торговцев даже имелись толстые ледяные глыбы, с которых на солнце натекали темные лужи: с близкорасположенной горы Ливан особые работники в течение всего года привозили лед. Это было полезно для сохранения свежести пищи или, возможно, для обеспечения прохладными напитками изнемогающих от жары пассажиров и корабельных команд, когда они отправлялись в путешествие из этого города, увозя с собой связки папирусных свитков, которые и дали Библосу и Библии их имена.

«А на старом финикийском рынке, – продолжила мои мысли Хайам, – наверняка царило многоцветье: похожие на угольки куски индиго, мешочки с душистым шафраном, лепешки свинцовых белил с Родоса, кусочки лазурита из Афганистана и, конечно, ценная пурпурная краска». На протяжении тысячелетий это был один из самых ценных продуктов побережья – он считался символом как мира небес, так и лучшего из мира людей. Пурпур использовался в самом святом из иудейских храмов (Скиния, священный шатер, содержащий Ковчег Завета, который евреи унесли с собой в пустыню, должен был быть сделан «с десятью завесами из тонкого льна, синего, пурпурного и алого»: Исход 26, 1), и в то же время он играл важную роль в мирских жертвоприношениях. В VI веке до н. э. Камбиз Персидский послал в Эфиопию группу шпионов, надеясь, что они вернутся с подробными планами наилучшего способа атаки на эту страну. Они принесли с собой много подарков – благовония, ожерелья, пальмовое вино и драгоценный пурпурный плащ. Согласно римскому историку Геродоту[247], король Эфиопии не поверил ни добрым намерениям Камбиза, ни его дарам и особенно тому, как плащ получил свой особый цвет. Он спросил, что это за пурпурный плащ и как он был окрашен, и когда (дипломаты-шпионы) рассказали правду о пурпуре и способе окрашивания, он сказал, что и люди, и их одежды полны коварства.

Персы и евреи очень любили пурпур, но именно тогда, когда римляне, а затем византийцы присвоили этот краситель, он обрел свою современную репутацию, ведь окрашенные им одежды надевал один император за другим. Поэтому я поехала вглубь страны, чтобы найти римлян – и величайший храм, который они когда-либо строили.

Трепет крыльев бабочки

Возле знаменитых кедров, высоко на склонах горы Ливан, я подобрала двух бельгийских автостопщиков. «Мы только заберем наш багаж», – сказали они и, войдя в отель, вышли оттуда с дюжиной чемоданов и чем-то похожим на огромную шляпную коробку. Мы доверху забили машину. Ален был коллекционером бабочек, искавшим редкую бабочку – голубянку арион, а его жена Кристина, теперь совсем невидимая под сумками, поехала с ним потому, что он обещал, что они будут жить в отелях, а не в палатках. «Собиратели бабочек – весьма своеобразные люди, – так сказал Ален. – Мы любим разбивать лагерь на природе, мыться в горных ручьях и рано просыпаться просто для того, чтобы увидеть еще один экземпляр, который ничем не отличается от остальных». Кристина смиренно согласилась с ним. «Мне не нравится ездить в экспедиции: там скучно и слишком много пьют», – сказала она.

Пока мы ехали по извилистым горным дорогам, Ален, не преставая, рассказывал о своих синих, а я – о своих пурпурных. «Бабочки, – сказал он мне потом, – очень хорошо видят пурпур. На самом деле у них совсем другой диапазон цветового зрения, чем у людей. Обычно они не видят оттенки красного, но они могут видеть весь спектр от желтого до фиолетового и даже до ультрафиолетового». «Как кто-то смог это узнать?» – вслух удивилась я, а он ответил, что некоторые цветы – и бабочки – кажутся человеческим глазам совершенно белыми, но если взглянуть на лепестки или крылья при помощи ультрафиолетового детектора, то можно понять, что они покрыты призрачными отметками, на которые бабочки реагируют как на определенные сигналы.

В этот момент рассказа Алена мы проезжали мимо большого куста с белыми цветами, росшего на обочине, и я подумала: а есть ли у них отметки, которых я не вижу. Впервые я размышляла о том, насколько произволен наш выбор спектра «видимого света». Узоры, нарисованные ультрафиолетом, могли бы превратить эти обычные маленькие цветочки в экзотических павлинов ботанического мира; возможно, мы просто не можем оценить их по достоинству. Если бы мы могли видеть более широкий диапазон световых частот, эти цветы показались бы нам столь же очаровательными, как тигровые орхидеи. Но если бы мы могли видеть более узкий диапазон, тогда кто знает – возможно, я даже не смогла бы увидеть исходный тирский пурпур. Конечно, если мне удастся его найти.

Страсть и сила

Находясь на краю плоской долины Бекаа, мы могли издалека рассмотреть гигантские колонны Баальбека на другой ее стороне: они возвышались над маленьким пыльным городком, названным в их честь. Сегодня Баальбек представляет собой ряд живописных руин, но когда-то здесь находился самый большой храм Римской империи, посвященный Юпитеру, правителю богов. Когда мы проезжали мимо руин, я заметила множество строительных рабочих, поэтому я высадила коллекционера бабочек и его жену вместе с их многочисленными сетями и коробками и пошла узнавать, что там происходит.

Раз в год тысячи людей отправляются в руины Баальбека на современный ритуал – музыкальный фестиваль, куда приглашаются звезды со всего света: Стинг, балет парижской Оперы, группа Buena Vista Social Club. Я оказалась там за несколько дней до начала фестиваля, когда организаторы устанавливали сцену и готовили территорию. Все эти шумные строительные работы только подчеркивали общую картину разрушения древнего здания – храм Юпитера казался не более чем гигантскими развалинами, а ведь прежде он был вдвое больше афинского Акрополя. Теперь от него осталось лишь несколько стен и множество обломков римского периода, включая огромные гранитные колонны из египетского Асуана и ливийского Триполи, – как напоминание о великом прошлом.

Но рядом с нынешним Храмом Песни стоял еще один храм, поменьше, который всегда был посвящен вину. Это было святилище бога вечеринок Вакха (римский эквивалент греческого бога Диониса), и оно оказалось относительно нетронутым – я все еще могла рассмотреть резные изображения яиц и рогатого скота, виноградных листьев и меда, оплетающие колонны, – все это символизировало плодородие и веселье. По словам нашего гида, Гази Игани, это был «ночной клуб» своего времени, а винный погреб предназначался исключительно для священника, возможно, своего рода бармена того времени. По иронии судьбы, этот храм сохранился потому, что он был менее важен, чем официальный комплекс Юпитера, – его фундамент был ниже, что демонстрировало более низкий статус бога в иерархии. Поэтому, когда жрецы ушли и город пришел в упадок, стены храма стали быстрее покрываться слоями почвы, защитившей его. Сейчас, после обширных археологических раскопок, расчистивших это место в 1920-х годах, можно увидеть, насколько поднялась поверхность земли. Высоко на стене, в двенадцати метрах над нашими головами, я смогла увидеть нацарапанные имена немецких визитеров. «Эти граффити были написаны в 1882 году, – сказал гид, когда четыре человека из моей группы столпились на участке тени размером с платок. – Тогда это был уровень земли».

Баальбек. Гравюра XIX века

Интересно, что соперничество между Вакхом и Юпитером – между сексуальностью и властью – так явно проявилось в самих камнях этого места. Дело в том, что символика пурпура столь же неоднозначна. С точки зрения формальной власти пурпур часто был и часто остается цветом королевской власти или облачения высших жрецов. И все же с точки зрения безудержного веселья, если у Бахуса и был цвет, который он мог бы назвать своим, то это, несомненно, был оттенок танина на губах пьяницы – «пурпурного рта» Джона Китса или, возможно, даже опасно темного, как само вино, моря Гомера.

Решающий момент для пурпура как символа сексуальности и власти произошел на знаменитом званом обеде в 49 году до н. э. Юлий Цезарь только что выиграл ключевую битву против Помпея, и Клеопатра устроила пир для своего стареющего героя во дворце, который описывали как «роскошь, доведенная до идиотизма пустой показухой». Пурпурными были не только паруса египтянки – весь ее дворец был облицован пурпурным порфиром, как века спустя будут облицованы дворцы византийских императоров (что привело к появлению фразы «рожденный в пурпуре»). Диваны в парадных залах Клеопатры были покрыты блестящими чехлами: большинство из них «долгое время провели в котлах с тирской краской, в которые их опускали не один раз»[248]. Сто лет спустя в этом не увидели бы ничего необычного. «Кто сегодня не использует пурпур для обивки обеденных кушеток?» – мог бы спросить пресыщенный комментатор по дизайну интерьеров, он же древнеримский историк и биограф Корнелий Непот[249]. Но для Юлия Цезаря все эти восточные излишества были в новинку. Впечатленный, он упал в объятия хозяйки дворца, вызвав негатив у своих генералов, которые предположили, что Клеопатра «блудила, чтобы завоевать Рим». Он не раскаивался и вскоре, вернувшись в Рим, в честь двух своих последних завоеваний ввел новый закон, касающийся расходов: полностью выкрашенную пурпуром, полученным из морских улиток, длинную тогу мог теперь носить только Цезарь[250].

Сегодня странно представить, как честолюбивые государственные служащие и военные офицеры в Древнем Риме вздыхали о запретном удовольствии носить мантии или поднимать паруса одного особого красновато-синего оттенка. Но в какой-то момент истории, если бы я была обычным рядовым человеком и прошлась бы по вымощенным камнем улицам Баальбека, да и вообще любого города Римской и Византийской империй, в одежде, выкрашенной тирским пурпуром, меня бы убили. А в другие моменты истории города мной бы восхищались: я была одета в пурпурную одежду – должно быть, я была весьма важной персоной. Или, по крайней мере (поскольку одеяния, окрашенные этой краской, были настолько дороги, что даже император Аврелиан в III веке н. э. как-то сказал своей жене, что они не могут позволить себе купить ей пурпурное платье), я была ужасно богатой.

На протяжении веков использование этого цвета сопровождалось различными причудливыми и довольно запутанными правилами. При некоторых правителях (одним из них был император Нерон, но христиане V века Валентиниан III, Феодосий II и Аркадий еще яростнее соблюдали эти правила) почти никто не мог носить пурпур, окрашенный моллюсками, под страхом казни. Иногда (как во времена Септимия Севера и Аврелиана в III веке) окрашенную таким способом одежду могли носить женщины, но только очень важные мужчины, например, генералы, имели право составить им компанию. В другие периоды – особенно в период правления Диоклетиана в IV веке – все должны были носить как можно больше пурпура, причем деньги за него текли прямо в императорскую казну. Когда на сцене появлялся новый правитель, влиятельные люди, должно быть, заглядывали в свои гардеробные комнаты и гадали: что им разрешат надеть в следующем сезоне?

Сцена обольщения на диване

Византийцы продолжили римскую традицию исключительности[251], хотя красильные работы с пурпуром постепенно перемещались на север, к Родосу и Фивам. Одна из самых необычных серий мозаик, переживших VII и VIII века, когда византийские христиане уничтожили большую часть произведений языческого искусства, находится в церкви Сан-Витале в Равенне, Италия. На ней изображена жена Юстиниана, Феодора, окруженная слугами, увешанная драгоценностями и в одежде из тканей, окрашенных в глубокий, почти малиновый, оттенок пурпура. Константинопольский патриарх, по-видимому, писал свои официальные документы чернилами этого цвета[252] (теперь используются обычные черные чернила), при этом некоторые из самых роскошных книг VI и VII веков были написаны на окрашенном пурпуром пергаменте из телячьей кожи. В венской национальной библиотеке хранится одна из таких книг, и на одной из самых замечательных ее страниц изображена история Иосифа, почти обнаженного, соблазняемого настойчивой женой Потифера. Надпись над картиной когда-то была серебряной, но теперь потускнела до черного цвета, а фон этой сексуальной сцены нежно-малиновый, как будто по нему размазали ягоды ежевики[253].

Пурпурный – не единственный цвет в истории, использование которого регламентировалось строгими законами: в Англии было особенно строгое правило, введенное Ричардом I в 1197 году, «Ассиза о ткани», фактически закон, ограничивающий низшие классы обычной серой одеждой; в Китае во времена династии Цин (1644–1911) существовал оттенок желтого, который носили только люди, принадлежащие к низшим классам. По контрасту (как оптическому, так и политическому) после маоистской революции 1949 года все китайцы, независимо от их ранга, должны были носить одежду, окрашенную в синий цвет, – я помню, как тибетская монахиня рассказывала мне, что, когда она была ребенком и росла в Тибете, никому, кроме монахов и монахинь, не разрешалось носить оранжевое или красное. Но фиолетовый, безусловно, является цветом, сопровождавшимся наибольшим числом законодательных запретов в течение самого долгого времени. В наши дни не существует реального эквивалента подобной ситуации с красками – любопытство Перкина в лаборатории обеспечило нам возможность красить одежду практически в любой желаемый цвет, кричащий или спокойный, а гуру моды только указывают, в каких цветах нам стоит выходить на люди. Возможно, единственное место, где подобный вид цветового кодирования работает сегодня, – это жесткая структура, армия или школа, где небольшие вариации униформы служат для обозначения положения в иерархии.

Об этом явлении писали многие классические комментаторы, а лучшим источником информации в данном вопросе считается Плиний. Но на него это не произвело особого впечатления[254]. «Это пурпур, дорогу которому расчищают римские атрибуты власти и топоры, – писал он. – Он придает блеск любой одежде и делит с золотом славу триумфа. По этим причинам мы должны простить безумное желание заполучить пурпур, но почему у краски с отвратительным запахом и оттенком тусклым и зеленоватым, как сердитое море, такая высокая цена?..»

Как и Плинию, мне было трудно по-настоящему оценить привлекательность этого пурпурного цвета, и я не понимала, как его можно извлечь из моллюсков. Национальный траур закончился, пришло время отправиться в Тир, чтобы попытаться выяснить, как делали эту краску и как она выглядела.

Тир

В путеводителе сообщалось, что в Тире всего два отеля. Один, как там говорилось, был отвратительным, другой – дорогим. Но когда я ехала по городу, теряясь в темноте, то заметила третий. Он назывался «Отель Мурекс» – использовалось латинское название вида пурпурных моллюсков, Murex brandaris и Murex trunculus, которые я искала[255]. Возможно, это звучит слишком похоже на название, которое придумал бы производитель туалетных принадлежностей, например «Мурекс: мы следим за тем, чтобы ваши бактерии не размножались», но я не хотела, чтобы мои этимологические предрассудки помешали поискам, поэтому я припарковала машину у отеля и зарегистрировалась в нем.

В «Мурексе» проходил музыкальный вечер. Арабский оркестр играл в ресторане, мужчины танцевали с мужчинами, женщины с женщинами – на вечеринке, которая продолжалась до раннего утра. Отель открылся всего за несколько недель до моего приезда и принадлежал богатой семье эмигрантов. Я поговорила с их сыном, которому было лет двадцать пять. Он сказал, что живет в Африке, торгует бриллиантами и мечтает жениться на своей четырнадцатилетней подружке. «Когда она войдет в возраст, конечно». Его родители выбрали такое название отеля, потому что считали его отголоском былого богатства Тира и того времени, когда весь средиземноморский мир слышал об их городе.

В вестибюле стояла витрина с морскими артефактами, в центре которой лежала большая раковина мурекса. Формой и размером она напоминала тройную порцию мороженого, правда, с более тонким закручивающимся конусом, и была цвета ванили. Согласно Плинию, мурексы ловят добычу, пронзая ее своими шипами, – и многие шипы, безусловно, были довольно острыми, хотя я сомневалась, достаточно ли они остры для охоты. Однажды я видела большую коллекцию раковин из семейства мурексов – некоторые из них (например, Murex palmarosae) были столь же зловещими, как рыба-крылатка, а другие походили на странные тонкие скелеты. У большинства мурексов есть определенный потенциал для извлечения пурпура (это вещество вырабатывается железой около анального отверстия: Плиний промахнулся, предполагая, что это рот), но лучшими являются Murex brandaris, которые живут в грязи, и Murex trunculus, которых можно найти на каменистом морском дне.

На витрине лежал Murex trunculus, и его добыл один из нескольких мускулистых мужчин в тельняшках, толпившихся возле стойки администратора. Я спросила, где он нашел моллюска, и он ответил, что может показать это место. Он нашел раковину в нескольких километрах отсюда, но мы решили отправиться на рыбацкой лодке брата моего нового знакомого на поиски живых мурексов, которые, по его словам, хоть и редко, но встречались. Я представляла, как бросаю в море привязанных к веревке моллюсков, чтобы «привлечь пурпурных, которые тянутся к ним с вытянутыми языками», как описывал Плиний. Но на следующее утро, в день, когда мы запланировали плавание, волны были слишком высокими для безопасной экспедиции.

В 1860 году, через четыре года после того, как Перкин изобрел фиолетовую краску, Наполеон III отправил группу археологов в Тир, чтобы те попытались найти островную крепость и выяснили, что уцелело от наследия финикийцев. Когда Эрнест Ренан, руководивший раскопками, увидел, что осталось от города, он сказал: «Тир можно назвать городом руин, построенным из руин»[256]. Сегодня здесь еще больше руин – последняя война оставила следы обстрелов. Там, где старые и новые руины оказываются рядом, возникает странное ощущение соединившейся истории: две тысячи лет войны и мира слились воедино в одинаковости разрушенных стен.

Шагая по современным улочкам мелиорированной земли к оживленному и вонючему финикийскому порту, я с трудом представляла, каким был Тир, когда сюда прибыла группа французов. Он был заброшен – даже двадцать лет спустя заезжий английский путешественник писал, что «улицы тут самые убогие… в то время как лачуги без окон с глинобитным полом приютились среди огромных обломков полированного гранита и порфировых колонн, распростертых в мусоре», из чего он сделал вывод, что пророчество Иезекииля примерно VI века до н. э. сбылось («И разобьют стены Тира и разрушат башни его; и вымету из него прах его и сделаю его голою скалою. Иезекииль 26:4, синодальный перевод). Хотя Бог, должно быть, был милостив, так как к моменту моего прибытия в это место оно было восстановлено, правда, с использованием большого количества бетона.

Когда туда прибыл Ренан, он объявил подобную работу почти невыполнимой. Проклятие города означало, что его много раз атаковали и осаждали; археологи-мусорщики собрали все, что смогли, из греко-римского мрамора и разрушили основные памятники. Выкопав пять траншей и почти ничего не обнаружив, французы решили, что в земле осталось совсем немногое. Затем внезапно им улыбнулась удача: они обнаружили каменные саркофаги 500 года до н. э. и византийскую церковь с чудом сохранившимся мозаичным полом. Но, к разочарованию Ренана, он не нашел останков эпохи, которую искал, и римскому Тиру было позволено проспать немного дольше, до начала ХХ века, когда на юго-востоке был обнаружен целый римский город, включая триумфальную арку (без сомнения, когда-то на ее открытие важные чиновники надевали много пурпурных одежд), а также некрополь со множеством резных гробниц, ипподром, достойный эпической гонки колесниц, и, что самое важное для моих собственных поисков, – чаны с краской из мурекса. Последние могли показаться довольно скромной добычей, но именно они прославили этот город, поскольку принесли деньги на все остальное, что там было.

Я попыталась добраться туда на второй день пребывания в Тире, когда штормовые волны снова сделали ловлю моллюсков слишком опасной. Вряд ли многие туристы отправлялись на места археологических раскопок в поисках древних фиолетовых красильных ванн – так что доступ к ним был ограничен. Стражники, охранявшие разрушенный город, гнали меня прочь из этого заросшего уголка: почему бы мне не прогуляться под монументальной аркой, не осмотреть величественные надгробия, как делают все остальные? Мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы осмотреть то, что меня интересовало. Я притворилась, что мечтательно гляжу на море, а затем, когда охранники стали смотреть в другую сторону, быстро перелезла через упавшие мраморные колонны.

Самое главное в красильных чанах – их расположение. Они находятся на окраине старого города, с той стороны, откуда ветер уносил запах подальше. Как я узнала в своих поисках индиго, марены и многих других органических красителей, красота краски оценивается по результату, а не по процессу. Пурпурный цвет был очень дорогим бизнесом: существует необычайно большая разница между возвышенной природой получающегося роскошного продукта и урино-известкового метода его производства. В чанах краска воняла (хотя лишь через много месяцев я по-настоящему оценила силу этой вони), и не было ничего удивительного в том, что добропорядочные граждане городов, зарабатывавших на этом бизнесе, были непреклонны в желании вынести производство в самый наветренный край их заднего двора.

Чаны для мурекса, которые я видела, были размером с обеденный стол на шестерых, и достаточно глубокими, чтобы человек мог стоять в них, окунувшись в раствор по пояс (или финикиец – по грудь); хотя меня бы туда загнало разве что рабство или очень большое жалованье. Внутри они были выложены белым камнем, который выглядел почти как классический вариант бетона: крошился по краям. Далеко за мной виднелись высокие колонны, которые археологи поставили вновь, чтобы восславить необыкновенное прошлое этого города, а ванны мурекса располагались среди упавших. Несмотря на то что они были тщательно раскопаны, создавалось ощущение – из-за сорняков и преднамеренной изоляции от «хороших» частей города, – что они снова были заброшены, чтобы о них пореже вспоминали.

Люди, пытавшиеся реконструировать процесс окрашивания тирского пурпура в XIX – ХХ веках, сначала обратились к Плинию, который посещал город в I веке н. э., так что, вероятно, знал, о чем говорит. Но процесс получения краски был секретным (и ужасно сложным), и ни Плиний, ни другие писатели не разобрались в его деталях. Плиний писал о том, как вырезали жилу у мурекса, как замачивали ее в воде, к которой добавляли эквивалент килограмма соли на каждые сто литров, через три дня нагревали раствор, а через девять дней процеживали и оставляли шерсть пропитываться краской[257]. Единственная проблема оказалась в том, что это не сработало[258]. Как только оболочка железы разрушается и бесцветная жидкость попадает в атмосферу, она превращается в фиолетовый пигмент, который не растворяется в воде. На самом деле, несмотря на свою репутацию, пурпур моллюска, как и индиго (с которым он химически очень тесно связан), является пигментом, а не красителем. Итак, я хотела бы знать: как древние закрепляли его на ткани?

Однако больше всего меня интересовало закрепление моллюска на леске. В последнее утро в Тире я снова встретила своего друга-рыбака у стойки администратора. «Мы можем сегодня покататься на лодке?» – поинтересовалась я. Он позвонил брату по мобильному и говорил так, словно вел переговоры. «Нет, – наконец ответил он. – Там все еще слишком сурово. Мой брат сегодня не собирается на рыбалку».

Вместо этого я отправилась на пляж. И дело было не в отдыхе от поисков: это был совершенно особенный пляж, место, где впервые была раскрыта тайна технологии получения пурпура. Сегодня пляж в Тире – это идеальная бухта с белым песком, окаймленная пляжными бунгало и барами. Но когда-то, согласно местной мифологии, это было место, где Геракл, которого финикийцы почитали под именем Мелькарта, а римляне знали лучше как Геркулеса, однажды отправился на историческую прогулку со своей собакой.

Я представила, как полубог, одетый в шкуру льва, шагает, тревожась о предстоящей работе, и рассеянно бросает палку на чистый белый песок пляжа, чтобы его полупес ее принес. А потом мне пригрезилось, как животное подпрыгивает, виляя хвостом, с его зубов капает краска, и хозяин, пораженный необыкновенным цветом, осторожно вынимает изо рта собаки экземпляр Murex brandaris. Легендарное открытие могло не только решить любые краткосрочные финансовые проблемы финикийцев, но – учитывая, что каждая тога требовала смерти около десяти тысяч мурексов, – в долгосрочной перспективе помещало несколько видов морских существ в ряды почти вымерших.

Некоторые версии рассказа добавляют любовный мотив в виде нимфы Тирус, которая, увидев, как красива окрашенная слюна собаки, потребовала, чтобы ее парень сделал для нее что-то столь же красивое, а он послушно изобрел особую технику окрашивания шелка. Словно в подтверждение моей фантазии стайка юных тирцев в крошечных разноцветных купальниках вдруг бросилась в воду и начала хихикать и плескать друг на друга водой. В нескольких метрах от них плавали молодые женщины, но они были полностью одеты, их платки и рубашки с длинными рукавами намокли в соленой воде. Они тоже смеялись и плескались, не обращая внимания на странное сопоставление двух стилей жизни на одном пляже.

Есть история, рассказанная местными жителями, о батальоне армии США, штурмовавшем пляжи в 1980-х годах, чтобы спасти эту ближневосточную страну от трагической гражданской войны. Американцы вышли из воды в полном боевом снаряжении, но единственными свидетелями их опасных маневров были несколько ливанских дам, загорающих в бикини. Трудно сказать, кто больше удивился.

Мне, сидящей на идеальном белом песке и смотрящей на почти идеально спокойную воду, было трудно поверить, что море действительно слишком бурное, чтобы ловить рыбу. «Средиземное море здесь такое, – подтвердил мужчина, у которого я купила газировку. – Выглядит красиво, но нужно быть очень осторожным». В тот же день мне пришлось уехать. Я думала, что из-за осторожности упустила своего мурекса.

Краска выцветает

На обратном пути в Бейрут я на некоторое время задержалась в финикийском порту Сидон, что в получасе езды к северу от Тира. Пурпур назывался тирским, но с таким же успехом его можно было назвать сидонским или родосским (в определенный период средневековья англичане могли претендовать на право именовать пурпур бристольским: путешественник XVII века нашел в устье реки Эйвон моллюсков, из которых можно было получать пурпур, а ученые подтвердили, что нечто подобное использовалось на старинных французских, английских и ирландских манускриптах[259], украшенных цветными миниатюрами). Я хотела исследовать любопытную достопримечательность, которую увидела на карте города. Там была надпись «мурекс-хилл» и она обещала быть курганом моллюсков, которых я так безуспешно искала. Я надеялась найти хотя бы одну-две разбитые раковины, чтобы пополнить свою растущую коллекцию пигментных сувениров. Я добралась туда к середине дня и трижды проехала по хитрой системе с односторонним движением: мимо школы, многоквартирных многоэтажек, захудалого кинотеатра и запертого мусульманского кладбища; у последнего я остановилась и заглянула через ограду.

К моему ужасу, не нашлось ни единого признака осыпающихся старых раковин или хотя бы травянистого римского холма. На четвертом круге я все же поняла, в чем дело. Весь этот крутой холм, с его дорогами, зданиями и человеческими надгробиями, был искусственным – гигантским кладбищем миллионов, нет, миллиардов крошечных существ, которые умерли, чтобы позволить древним римлянам и византийцам родиться, а также жить и править «в пурпуре». Неудивительно, что мне нечего было искать, подумала я. Они их полностью извели.

Вернувшись в Бейрут, я добралась до Национального музея всего за несколько минут до его закрытия. Когда-то, не так давно, музей находился на границе, разделявшей христиан и мусульман в этом неспокойном городе. Большинство молодых ливанцев знали его только как место, где начался обстрел: до 1998 года они не видели ни одного музейного сокровища, потому что двадцать три года назад их наспех закрыли бетоном, чтобы защитить от войны.

Там, маленькая по сравнению с могилой короля Ахирама, насчитывающей три тысячи триста лет и являющейся носителем одной из первых в мире буквенных надписей, практически незаметная рядом с коллекцией арабских и финикийских ювелирных изделий, располагалась витрина, где находился предмет моих поисков. На ней было написано «Тирский пурпур». Но когда я увидела его, то чуть не задохнулась от удивления: цвет был совсем не фиолетовым, а скорее прелестным оттенком фуксии. Я едва не рассмеялась, представив римских полководцев, торжествующе воздевающих руки под триумфальными арками – и одетых с головы до ног в розовое!

Может ли эта краска, впитавшаяся в пушистый клубок непряденой шерсти, изготовленной ливанским промышленником Жозефом Думе, действительно быть тем историческим, легендарным цветом? Краской, которую я так искала? Понять было трудно. Плиний упомянул несколько оттенков мурекса, цитируя другого историка: «Фиолетовый пурпур, который стоил сто динариев за меру, был в моде во времена моей юности, за ним, немного позже, последовал тарентский красный. Затем шла тирская краска, которую нельзя было купить даже за тысячу динариев». Последняя, по словам Плиния, «особенно ценилась, когда была цвета свернувшейся крови, темной в отраженном свете и блестящей в пропускаемом свете»[260]. Он предположил, что именно ее Гомер имел в виду, когда использовал слово «пурпур» для описания крови. Позже я обнаружила, что при окраске розовой шерсти из Национального музея использовалось олово – в качестве протравы, чтобы краска прилипала к волокнам, но эта шерсть не была цвета свернувшейся крови или чего-то, даже отдаленно похожего на пурпур. Это очень красиво, решила я, но это не конец моих поисков.

В своей книге «Цвет и культура» Джон Гейдж указал, что причины культа пурпура Рима и Византии «очень трудны для определения»[261], но выдвинул интригующую теорию, объясняющую это явление. Греческие слова, обозначающие пурпур, по-видимому, имели двойную коннотацию – движения и изменения. Возможно, это объясняется многочисленными изменениями цвета в процессе окрашивания, но это также, конечно, было необходимым условием для восприятия блеска и возникновения блеска как такового. Данная теория подтверждается описанием свернувшейся крови у Плиния. А еще я выяснила, пока изучала ценные краски (священную охру Австралии, лучшие из красных и бархатистые черные) и драгоценный металл – золото, что одним из важнейших показателей их привлекательности является то, как они блестят, сияют. Это свойство каким-то образом возвышает цвет или вещество со светского уровня на высоту священного, как будто, когда часть чистого света вселенной отражается от него, в нем воплощается нечто святое. Или, по меньшей мере, исполненное властной силы.

Я не могла не чувствовать себя разочарованной, когда на следующий день летела домой. Несмотря на то что это был «дом» пурпура, казалось, что, за исключением небольшого клочка экспериментальных данных, полученных в музее, в Ливане почти ничего не осталось от этого цвета. Символически это было особенно заметно в Сидоне: казалось, мурекс был включен в историческую структуру этой одновременно древней и современной страны, но на поверхности его не было видно. Но несколько дней спустя я вновь обрела надежду, узнав о другом виде ракушек с пурпуром, возможно, столь же древнем, как и средиземноморский вид, но просуществовавшем, как ни странно, вплоть до конца прошлого века, а если мне повезет, дотянувшем и до наших дней.

Пурпур миштеков

В описании своего путешествия в Центральную Америку, опубликованном в 1748 году, испанцы, братья Хорхе Хуан и Антонио де Уллоа описали, как красильщики из Никои в Коста-Рике добывали пурпур из моллюсков двумя разными способами. Первый заключался в том, чтобы «прижать бедное животное маленьким ножом, выдавив краску из его головы в заднюю часть, которая затем отбрасывается, а потом и его тело». Второй позволял оставить существо в живых. «Они не извлекают его целиком из скорлупы, а выжимают, и он изрыгает краску. Затем они кладут его на тот камень, откуда его взяли, и он восстанавливается, и через некоторое время дает больше гумора, но не так много, как вначале». Однако, по словам братьев, если рыбаки проявляли чрезмерный энтузиазм и проделывали одну и ту же операцию три или четыре раза, «количество добытого становилось очень малым, и животное умирало от истощения».

Предками костариканских красильщиков были знаменитые ловцы жемчуга из Кейпо. Примерно до XVII века они отплывали на весельных лодках в тайные места, а затем, прижимая к груди тяжелый камень, опускались на глубину двадцать пять и более метров, чтобы собрать улов, задерживая при этом дыхание не менее чем на три минуты. В 1522 году Хиль Гонсалес де Давила, эмиссар короля испанских конкистадоров, побывав там, нашел жемчуг и пурпур; эти находки создали репутацию Кейпо как источника удвоенной роскоши. Он привез королю образец пурпурного красителя; король назвал его по-новому, «Королевский пурпур Нового Света», и, возможно, вспомнив римский прецедент, потребовал исключительное право на его употребление.

В 1915 году Зелия Наттолл, археолог, изучавшая серию древних миштекских рисунков, посетила мексиканский приморский город Теуантепек. Ее сразу же поразили пурпурные юбки некоторых богатых женщин, и, хотя она не была экспертом по текстилю, Натолл написала обо увиденном статью[262]. Большинство женщин носили ярко-красные юбки ручной работы с узкими черными или белыми полосками. Но пурпурные юбки, привлекшие ее внимание, были сшиты из двух полос хлопка, «соединенных тонкой вышивкой крестиком оранжевого или желтого цвета», что, по ее слегка снисходительному мнению, свидетельствовало об утонченном знании дополняющих цветов. Такие юбки стоили десять долларов – в три-четыре раза дороже прочих.

Путешествие по мексиканской коробке с красками

Юбки особенно заинтриговали ее потому, что перекликались с некоторыми изучаемыми Зелией рисунками, а точнее – серией доколумбовых изображений на оленьей шкуре, содержащих закодированную информацию о людях и богах, располагающихся по всей плоскости шкуры. Британский художник Джон Констебл, как известно, пренебрежительно отнесся к этим изображениям, но заодно в той же речи (которую он произнес в Академии художеств в 1833 году) объявил, что гобелен из Байе почти настолько же плох.

В то время рисунками владел английский аристократ лорд Зуш из Харинворта – но теперь они известны как Кодекс Зуш – Натолл. Натолл заметила, что цвет пурпурной юбки идентичен цвету красивой пурпурной краски, которую она видела на Кодексе, написанном более четырехсот лет назад. На одной странице «помещены изображения не менее тринадцати высокопоставленных женщин в пурпурных юбках и пяти – в накидках и жакетах того же цвета». Еще более поразителен тот факт, что в Кодексе также присутствовали изображения восемнадцати человек, тела которых были окрашены пурпуром: «В одном случае таким образом изображен заключенный. В другом – полностью окрашенный пурпуром человек дарит молодого оцелота конкистадору – интересный факт, если учитывать, что племена тихоокеанского побережья обычно отправляли шкуры оцелотов в столицу ацтеков в качестве дани». А на еще одной был изображен верховный жрец, вертящий огненные палочки в процессе священного обряда; на его голове была тесная лиловая шапочка.

Одна из ткачих в Теуантепеке показала Натолл корзину, полную скрученных и окрашенных хлопчатобумажных ниток, которые только что привезли из города, расположенного дальше по побережью. Подняв один из толстых мотков, ткачиха надела его на свое левое запястье и принялась рассказывать, что в детстве видела, как рыбаки в Уамелуле добывали краску из каракола, морской улитки. Даже ко времени экспедиции Натолл караколов осталось так мало, что рыбакам приходилось отправляться за ними дальше и дальше, до самого Акапулько. «Хотя матроны из Теуантепека до сих пор относятся к этим юбкам примерно так же, как наши бабушки – к черным шелковым платьям, то есть существует ассоциация с социальной ответственностью и положением, с каждым годом заказывается все меньше и меньше пурпурных юбок, и молодое поколение женщин предпочитает импортные и более дешевые европейские ткани, – писала Натолл. – В прошлом году в Теуантепеке было соткано не более двадцати пурпурных одеяний, и вполне вероятно, что в скором времени эта индустрия исчезнет».

Она была бы рада узнать, что ее предсказание оказалось преждевременным. В Британской библиотеке я нашла краткую академическую монографию[263], в которой описывалась успешная мексиканская экспедиция, отправившаяся десять лет назад изучать краски. Вооружившись несколькими фотокопиями этой статьи, я отправилась вместе со своей подругой на Тихоокеанское побережье Мексики, надеясь, что не опоздаю на десятилетие и мне удастся найти таинственных морских улиток, которые плачут фиолетовыми слезами.

Когда мы летели в Пуэрто-Эскондидо, Мэн, Попокатепетль, вулканический страж Мехико, активно извергал свой красный гнев. Турбулентность, подпитываемая вулканом, имела неприятный побочный эффект: на мою сумку упал груз вонючей рыбы. «Я приехала, чтобы отыскать морских существ, вот они и нашлись», – прагматично думала я, по второму разу пытаясь отстирать свой багаж. Возможно, это было хорошим предзнаменованием для моих поисков – кое-какие морские существа уже сами нашли меня.

Пуэрто-Эскондидо означает «скрытый порт», хотя в последние примерно двадцать лет это место ничуть не скрывалось от орд серферов и искателей солнца, которые налетают сюда каждый сезон и, естественно, служат источником дохода для семей продавцов футболок. Это не самое многообещающее место для поиска старых традиций. Каждый вечер несколько лодок выходят в море, чтобы вернуться на рассвете и устроить на песке рыбный аукцион, но большинство людей прибывает со стороны, чтобы подзаработать на туристах. Кое-кто из местных смутно слышал о пурпуре: Альфонсо, учитель испанского, которого мы каждое утро видели в кофейне «Кармен» в поисках новых клиентов-туристов, сказал, что он слышал, что этих улиток иногда называют «маргариты». Моя подруга – и писательница, пишущая о еде, которая каждый вечер при помощи компаса пытается определить, какое место идеально подойдет для коктейлей с видом на закат, – заметно оживилась, но это, по-видимому, не подразумевало соль по краю емкости, как в одноименном коктейле. Альфонсо пожелал mucha suerte – удачи – в наших поисках и сказал, что она нам наверняка понадобится. Позже Джина из туристического бюро также пожелала нам удачи. «По-моему, теперь почти никто так не красит», – сказала она, но посоветовала нам проследить за двумя местными жителями, Хуаном и Лупе, описав их как «первых серферов Пуэрто-Эскондидо: все еще здесь, все еще хиппи». Ты узнаешь их по черным лабрадорам-ретриверам, сказала она, и по красно-синим волосам, окрашенным, по-видимому, натуральной мексиканской морской краской. Я представляла их себе новоявленными Геркулесами Нового Света, гуляющими c собаками по пляжу и открывающими для себя пурпур, но за те два дня, что мы провели в городе, я их не нашла. «Наверное, спят», – сказала Джина.

На третий день мы взяли напрокат белый «фольксваген-жук» и отправились вглубь страны, подальше от побережья. Может быть, краску и добывали на побережье, но красильщики часто приезжали из глубинки. В прежние времена, когда еще не было автобусов, группы мужчин каждый ноябрь отправлялись из своих горных деревень, чтобы пройти пешком сто пятьдесят километров до Пуэрто-Анхеля. В их рюкзаках лежали мотки беленого хлопка, которые им доверяли женщины из окрестных селений. Мужчины оставались на берегу всю зиму, каждую ночь развешивая гамаки между пальмами на берегу, пока суровая погода ранней весны не делала их поиски слишком опасными. Каждые несколько лет один или два красильщика погибали, унесенные волнами, но большинство возвращались домой и приносили нити, теперь фиолетовые и пропахшие морским чесноком.

Первым городом, до которого нам удалось добраться, был Джамильтепек, расположенный примерно в шестидесяти километрах от Пуэрто-Эскондидо. Согласно прочитанной мной статье, именно там Сантьяго де ла Крус, один из последних оставшихся красильщиков мексиканским пурпуром, держал небольшую ремесленную мастерскую. Но когда мы начали искать его, ни владельцы магазинов, ни таксисты не слышали ни о Сантьяго, ни, что встревожило меня еще сильнее, о каких-либо ремесленных мастерских. Беспокойно спрашивая себя – не зря ли мы пересекли полмира? – мы пообедали в уличной такерии рядом с рынком Хамильтепека. Новость о наших поисках уже разнеслась по рынку, и одна из множества женщин, толпившихся вокруг и глядящих, как мы едим, сказала, что знает кого-то, кто, возможно, слышал о Сантьяго. Она подозвала старика, тот кивнул и повел нас к крошечному магазинчику. Он был примерно такого же размера, как разбитые финикийские чаны, которые я видела в Библосе, хотя эта постройка была из бетона, так что столько же столетий она не протянет. Там обнаружилась женщина, многообещающе закутанная в шали с лиловыми кистями. Она сказала нам, что Сантьяго дома, но будет в магазине ближе к вечеру. Ее звали Офелия, она была его сестрой.

Оставшееся до вечера время мы провели в Пинотепа Насьональ – торговом городке, где проживает большая часть из трехсот пятидесяти тысяч миштеков Мексики. Мы посетили большой крытый рынок, и именно там я увидела одежду, которую искала: те же фиолетовые, красные и синие полосатые юбки, или posahuancos, которые так восхищали Натолл восемьдесят пять лет назад. В основном их носили пожилые женщины. До недавнего времени женщины-миштеки ходили топлес, но теперь они носят яркие фартуки с цветочным узором, закрывающие грудь. Я спросила пожилую продавщицу лука, можно ли сфотографировать ее фиолетовую юбку. Она отрицательно покачала головой, но затем мы обе услышали хор неодобрения из мясной лавки позади нас. Две работающие там молодые женщины поддразнивали ее, говоря: «Давай, не порти настроение», – а еще, кажется, убеждали ее на миштекском языке. Она пожала плечами и улыбнулась в камеру, а ее юные подруги зааплодировали.

В конце дня мы вернулись в Хамильтепек. Сантьяго сидел в кресле и вышивал белую рубашку. Он просиял от удовольствия, когда услышал, что мы приехали из Гонконга, чтобы отыскать его. «Тебе повезло, – сурово сказал он. – Я старый человек. Я мог бы быть уже мертв, и тогда как бы вы нашли караколу?» Он выглядел достаточно молодо в свои пятьдесят один, но последние восемь лет страдал от сахарного диабета. «Una tortilla per dia, – всего одна лепешка в день», – простонал он, качая головой от осознания гастрономической трагедии. Когда-то Сантьяго заинтересовался местными красильными традициями, а шестнадцать лет назад впервые отправился на поиски моллюсков в сопровождении старика, бывшего прежде одним из постоянно странствующих собирателей пурпура. С тех пор он ходил за ними, как только выдавалась возможность. Местные жители считали его эксцентричным, но он не обращал на это внимания. Он согласился на следующий день отвезти нас на пурпурный берег, хотя и предупредил, что может быть сложно нанять лодку. «Это опасно: мы должны отправиться с другими людьми. Один – чтобы найти, и один – чтобы наблюдать. Люди порой погибают, делая это».

Мы встретились с ним сразу после рассвета и отправились на побережье. В дороге Сантьяго рассказывал нам о трех цветах караколы, напоминающих мексиканский флаг, разве что с морской раковиной вместо орла. «Сначала белый, – сказал Сантьяго. – Потом он становится зеленым, а потом – пурпурным или красным, это мы называем morado». Из-за белого цвета сам процесс называется «доение». В 1983 году японская компания Purpura Imperial получила от мексиканского правительства контракт на сбор пурпура для окрашивания кимоно. Но они убивали улиток, а не сохраняли их, как это делали миштеки, и в конце концов, после нескольких лет сопротивления со стороны защитников окружающей среды, контракт был расторгнут, а миштеки получили исключительные права на окраску пурпуром в Оахаке.

В Японии существует долгая история почитания пурпурного цвета: фиолетовый традиционно был цветом победы в соревнованиях, это был цвет ткани, используемой синтоистскими жрецами для обертывания самых драгоценных предметов в храме, цвет одежды и кистей самого высокого судьи сумо. В Японии этот цвет называют мурасаки (что звучит удивительно похоже на «мурекс»), и это слово стало псевдонимом автора великого литературного произведения VIII века, «Сказки о Гэндзи», которая называла себя Госпожой Мурасаки или Госпожой Пурпур. У японцев имелся собственный пурпурный моллюск – рапана безоар, но он встречался очень редко, и по большей части пурпур делался из растения семейства огуречных, murasaki-so, – воробейника лекарственного[264]. Поэтому неудивительно, что японцы были готовы заплатить целое состояние за мексиканский пурпур, хотя, возможно, компания не учитывала дипломатические проблемы, которые это вызовет, и явно не заботилась об экологии.

Возле полицейского поста мы повернули направо, в сторону Сапоталито, большинство жителей которого – потомки беглых африканских рабов, основавших собственные свободные общины на мексиканском побережье Тихого океана. Это пыльная рыбацкая деревня с домами, возле которых свободно бродят свиньи и куры. Сантьяго остановился у одного дома и вышел через несколько минут, пораженный нашей удачей. «У нас никогда не бывает запасной лодки, – сказал он, качая головой, – но сегодня у нас есть mucha suerte (большая удача). Мой друг красил свой катер, поэтому сегодня утром не пошел на рыбалку. Его сын Уилл берет нас с собой после завтрака». За последние десять лет Сантьяго совершил около пяти экспедиций с иностранцами. Он вспомнил одну супружескую пару. Они только заглянули в местный ресторан в Сапоталито и вышли, в унисон сморщив носы и объявив, что не могут там есть из-за нежного желудка жены. «У вас чувствительный желудок?» – спросил он нас. Мы заверили его, что нет, и целый день ели превосходную свежую рыбу – даже на завтрак.

Как только начался прилив, мы встретились с четырьмя мальчиками, которые должны были нас отвезти. На их босых ногах были видны брызги зеленой акриловой краски, которой красили лодку. Мы промчались через лагуну, миновали рыбацкую деревушку Серро-Эрмосо (Красивый холм) и вышли в открытое море. «Держитесь крепче», – сказали они. Море не было особо бурным, но я вежливо ухватилась за сиденье. «Нет, сильнее». А потом, когда мы покачивались на волнах и ждали, и затем, когда качка усилилась, я осознала, зачем это было: позади нас поднялась большая волна, Фабиан, рулевой, включил мотор на полную мощность, и мы проплыли по ее гребню, а потом выскочили на белый песок пустынного пляжа, чем отвлекли стаю стервятников от поедания гигантской черепахи.

Мы направились в сторону скалы, которая, насколько мог видеть глаз, окаймляла берег, и начали всматриваться в воду, хотя я не могла точно сказать, что именно я ищу. Сантьяго первым нашел караколу или морскую улитку: размером со спичечный коробок, она, в отличие от колючих ливанских мурексов, была округлой и темно-серой. Он поднял ее и подул. «Смотри», – сказал Сантьяго, и, когда мы все собрались вокруг, она вдруг покрылась каплями, словно рыдая от ярости, что ее оторвали от скалы. Слезы быстро стали молочно-белыми, и Сантьяго осторожно вытер их о моток белой нити, свободно обернутой вокруг его плеча. Это был самый простой способ показать, что пурпур – это пигмент, а не краска: строго говоря, Сантьяго не пропитывал пурпуром ткань, а наносил его на нее.

Как он и обещал, на нитях появилось флуоресцирующе-зеленое пятно, которое через несколько минут стало желтым, а затем фиолетовым, как синяк. Данный краситель является естественным светочувствительным соединением: фиолетовый цвет появляется в результате реакции на солнечный свет, в противном случае остается зеленым. Любопытно думать, что это природное химическое соединение могло, если бы кто-нибудь нашел способ его фиксировать, быть использовано для создания первых в мире фотографий. Мы могли бы унаследовать созданные этим органическим красителем древние фотоизображения ацтекских ритуалов или тысячелетние детские фотографии, все сумасшедше-галлюциногенно-контрастные. На мгновение, когда я фотографировала Сантьяго, счастливо держащего маленькую раковину, я представила, что изображение проявилось как фиолетовое пятно с лимонно-зелеными пятнышками там, где лежали тени.

С наших каменных укреплений мы могли видеть человека с трубкой, который далеко внизу, в море, нырял, оставаясь, казалось, целую вечность под водой. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я засекла время: каждый раз в среднем он находился под водой больше девяноста секунд. Мне нравилось думать, что он ловит жемчуг, следуя традициям своих предков, хотя Фабиан был менее романтичен и полагал, что тот, вероятнее всего, собирает омаров. Если бы человек поднял голову и заметил нас сквозь свою туманную маску, мы, должно быть, тоже показались бы ему любопытным зрелищем: четверо мальчиков, мужчина и две светловолосые женщины отделились от колючих камней, а затем отступили назад, чтобы коснуться кусочка белой ваты маленькой раковиной; затем снова отошли назад. Иногда нас окатывала волна, и мы вытирали влагу с лица, как будто слезы.

Мы растянулись цепочкой вдоль скал, наслаждаясь триумфом, поскольку нашли особенно впечатляющий экземпляр Purpura pansa, который пришлось подергать, пока это существо не покинуло свою солнечную ванну с неохотным чавканьем. Мы подули на него, а затем с интересом наблюдали, как нитки меняют цвет. Я хотела взять одну – только одну! – раковину домой для коллекции. «Вот одна, – сказал Сантьяго, наугад показывая пальцем. – Ты можешь положить его обратно или взять с собой». «Положу его обратно», – сказала я, думая с жадностью, что это не самый большой экземпляр. «Правильно, оставь его, пусть проживет еще один день, – одобрительно ответил Сантьяго. – Караколы священны: мы считаем, что убивать их – дурная примета». В тот день мне так везло, что я не захотела рисковать. Я оставила их всех.

Не имея мотка ниток, переброшенного через плечо, я вместо этого поставила одну караколу на белый нейлоновый ремешок моих часов. Он быстро окрасился в ярко-пурпурный цвет и сильно пропах острой зеленью. В течение следующего месяца мне пришлось отказаться от тридцатилетней привычки и снимать часы по ночам, чтобы мои сны не слишком сильно пахли морем. Даже сейчас, шесть месяцев спустя, когда я пишу эти строки, я все еще чувствую чесночный запах. Эксперты говорят, что, даже работая с текстилем столетней и более давности, вы можете узнать, был ли он окрашен караколой – или мурексом, в зависимости от континента, – осторожно потерев ткань между пальцами и понюхав. Забавно думать, что даже в облаках аромата жасмина и шафрана древние римляне оставляли за собой облако чесночных и рыбных ароматов. Возможно, в Риме было так много других запахов, что аромат eau de murex славился своей изысканностью. Возможно, это был запах власти.

Я нашла пещеру, где скалы были красиво окрашены в лиловый цвет: должно быть, это были следы улиток, оставляемые ими в течение тысяч лет. Вдруг я услышала звук разламывающихся раковин и огляделась. Пятнадцатилетний Рико, устав от поисков, бросал использованных моллюсков на камни. Сантьяго отругал мальчика. «Убийство караколы – это то, что делали японцы, а не поведение мексиканцев, – сказал он. – Посмотри, эти люди проделали долгий путь из Гонконга, чтобы увидеть наш пурпур: мы должны ценить его».

Мы раскинули моток ниток на лодке. Получилась хорошая фотография: сиреневые нити на фоне зеленой лодки, а сзади с триумфом стоит команда красильщиков-любителей, протягивая вперед испачканные руки. Но это, как я уже поняла, был не тот пурпур, который описывал Плиний: его был почти черный, который при правильном освещении давал проблеск другого цвета, для которого у нас нет подходящего слова. Здесь же были лиловые, сиреневые, лавандовые оттенки, любые, какие только можно назвать, – но явно не бычья кровь. Может быть, произошла какая-то ошибка? Возможно, мы упустили некий критически важный шаг в процессе окрашивания (едва ли это невозможно, поскольку процесс окрашивания, который я только что наблюдала, должен был быть одним из самых простых из когда-либо изобретенных)? Записи XVIII века гласили, что вес и цвет хлопка менялся в зависимости от того, в какой час он был окрашен, это наблюдение посчитали весьма забавным, но в то же верили и красильщики Средиземноморья. «Возможно, – подумала я, – час бычьей крови наступит ближе к вечеру».

Вернувшись в Хамильтепек, Сантьяго пригласил нас осмотреть его дом – однокомнатное здание с глинобитным полом и двумя серыми гамаками, где он и его сестра спали, разделенные занавеской. Единственными предметами мебели были деревянный стул и швейная машинка, приводимая в движение ножной педалью: с их помощью он создавал сувениры для туристов. Я обещала прислать ему фотографии и экземпляр этой книги. «Другие люди, которые приезжали сюда, всегда обещали, но никогда ничего не присылали. Но ведь для них это другой мир, не так ли?» – сказал он задумчиво и мудро.

На следующий день мы посетили горный городок Пинотепа-Дон-Луис. Когда мы добрались туда после сорока километров езды по грязной дороге, это было похоже на физическое перемещение назад во времени: единственное, что выглядело современным, – это мы сами. На выбеленной деревенской площади собрались мужчины в белой одежде и женщины в пурпурной. Все они двигались, болтали и продавали друг другу различные вещи. Мы припарковались и вернулись на площадь с камерами, но за эти пять минут, словно по волшебству, все исчезли. Площадь была пуста, если не считать человека, который спокойно красил чугунные скамьи в белый цвет, и я всерьез задумалась, не померещилась ли мне предыдущая сцена.

Загадка разрешилась через двадцать минут, когда в переулке мы нашли любопытный ресторанчик, состоящий из расставленных под навесом крепких деревянных столов на козлах и скамеек. С одной стороны женщины помешивали в огромных котлах кофе и ужасающе жирную тушеную говядину (наконец-то, подумала я, хоть какой-то цвет бычьей крови!), поджаренную на углях. На другой стороне, в саду, дюжина женщин готовили лепешки, выпекая их на разогретых на огне старинных металлических тарелках. Нас пригласили присоединиться – и мы ужасно насмешили всех дырявыми тортильями. Более общительные женщины пригласили нас сесть за стол и поставили перед нами миски с жирным рагу и кофе. Мы предложили заплатить, но они решительно покачали головами.

На другой стороне крытой улицы стоял старик, одетый в безукоризненно белые одежды. Он вытаскивал из ведра с потрохами бледные, похожие на тряпки, куски внутренностей коровы и растягивал их. Это был деревенский староста; он не говорил по-испански, только по-миштекски. Нам показалось, что либо мы проскочили столетие, либо попали на съемочную площадку. Для преданного искателя пурпурных юбок это был настоящий рай: в них были одеты почти все женщины старше сорока, хотя некоторые предметы одежды определенно были окрашены анилиновыми красителями. Большинство женщин были в фартуках, но у одной семидесятилетней женщины, стоявшей на заднем плане у котла, грудь по старинке была обнажена. «У вас всегда так?» – спросила я у дружелюбно выглядевшего молодого человека за соседним столиком. «О нет, – ответил он с широкой улыбкой. – Это моя свадьба».

После того как мы справились с шоком, он представил меня матери своего друга, Эльвире Лейве, которая, по его словам, могла рассказать о значении полосок на ее юбках. Мне рассказывали, что узоры из нитей синего, красного и пурпурного цвета в плетении могут варьироваться в зависимости от того, в какой деревне оно было сделано. «Нет, – со смехом сказала она. – Полосы не имеют особого значения, просто мы выбираем тот рисунок, который нам нравится». У нее было пять posahuanco», которые она носила по очереди, а одну юбку хранила «для праздника». Она помнила, как ее собственная мать давала пряжу странствующим красильщикам, которые отправлялись на побережье и возвращались через несколько месяцев, «раскрасив» нить. «Это уже не так часто бывает: по большей части нитки синтетические, – сказала она, – жаль, ведь чем больше стираешь старые посауанко, тем лучше становится пурпурный цвет».

Эльвира никогда не носила другой одежды и смеялась, когда я спрашивала, не надоело ли ей это. «Мы – люди, которые его носят, носим его вечно», – сказала она. Она сидела рядом с женщиной в черном, которую представила как consuegra – тещу ее сына. Они были одного возраста и окончили одну школу, но одна носила только испанскую одежду, а другая – только миштекскую. «В Пинотепе всегда так было, – объяснила Эльвира. – Некоторые люди носят пурпур, а некоторые никогда его не носят. Испанцы никогда этого не делают».

Одна из таких людей – ее собственная дочь, которой было чуть за двадцать и которая никогда в жизни не носила фиолетовой юбки, даже в детстве. «Ей не хотелось», – объяснила Эльвира. Считает ли Эльвира позором то, что этот обычай исчезнет вместе с ее поколением? Она рассмеялась. «О нет! Моя дочь независима. Она может делать все, что захочет». Потом она добавила: «Мне не грустно. Такова жизнь, все меняется».

Секрет тхелета

Иногда вы проделываете долгий путь, чтобы найти что-то, и, когда вы находите искомое, оно оказывается гораздо ближе к дому, чем вы думаете. То же самое случилось со мной в истории с «тирским пурпуром». Я думала, что найду его в Тире, но нашла только пустые чаны и крутой холм, сложенный из ракушек, – и даже клочок крашеной шерсти, который я увидела в музее, вовсе не был пурпурным. Затем я думала, что найду пурпур в Мексике, но, хотя я была очарована, наблюдая, как прозрачное пятно становится на солнце лиловым, я точно знала, что римляне использовали другой метод.

В Англии я познакомилась с красильщиком по имени Джон Эдмондс. Я связалась с ним, потому что слышала, что он экспериментировал с двумя сотнями различных рецептов красителей (включая вайду) в рамках проекта Музея под открытым небом Чилтерна, – и в итоге он помог мне в моих поисках индиго. Но что меня действительно поразило, так это его более поздние эксперименты, которые он проделал с совершенно другой синей краской, получаемой из морской раковины и ипользуемой для изготовления священных кисточек на иудейской бахроме цицит. Эта история – история утрат и повторных открытий, причем неоднократных.

Вот в чем была проблема: согласно Торе – первым пяти книгам Библии, тому, что христиане называют Ветхим Заветом, – Бог велел Моисею сказать израильтянам, чтобы они сделали «бахрому по краям своих одежд [и] вдели в бахрому на каждом углу голубую нить»[265]. Талмуд, который является книгой еврейских законов, пошел еще дальше и уточнил, что синий цвет должен исходить из особого источника. Было неясно, каким именно должен быть этот источник, хотя и подчеркивалось, что он должен быть от определенного вида морского существа, имеющего раковину.

Бахрома предназначена для того, чтобы напоминать еврейским мужчинам об их священных обязанностях. Мудрец XII века Маймонид предположил, что синий цвет «подобен морю, которое подобно небу, которое подобно святому престолу Бога». Согласно объяснению другого современного комментатора[266], белый цвет на циците представляет логическое, а синий – мистическое, и только вместе они могут полностью символизировать чудеса вселенной. Какой бы ни была символика, все эти цветные напоминания были забыты примерно в VII веке, во времена мусульманских завоеваний. Вероятно, это было исключительное право еврейских красильщиков – окрашивать священные кисти на циците, поэтому неевреям, вероятно, не было веры насчет того, не применят ли они индиго; и никто не додумался записать формулу для потомков.

Таким образом, в течение тысячи трехсот лет у евреев не было синего цвета на циците, или если и был синий, то неправильный. Но открытие Перкином краски из каменноугольной смолы пробудило давно забытые воспоминания[267]. Вдохновленный новыми красителями, польский раввин Лейнер решил провести некоторые исследования старых красок[268]. Теория Лейнера заключалась в том, что «хиллазон», упомянутый в Талмуде как источник истинного синего цвета для цицита, был кальмаром, и в 1880-х годах раввина привело в восторг то, что химики показали ему: действительно можно было приготовить очень нежную синюю краску из сепии кальмара, добавив при варке немного железных опилок. Уже через несколько месяцев тысячи евреев носили синие священные нити.

Но с рецептом Лейнера была проблема, вскрывшаяся в 1913 году, когда студент лондонского университета решил сделать его предметом своей аспирантской диссертации. Ицхак Герцог не был обычным студентом – позже он стал первым главным раввином государства Израиль, а его сын Хаим – первым президентом этой страны. Герцог был очарован проблемой пурпура, особенно после того, как отправил немного краски Лейнера в лабораторию и, к своему удивлению, обнаружил, что та даже не была органической. В лаборатории ему сказали, что это прекрасный образчик берлинской лазури. Кальмар вовсе не был необходим для окраски; цвет в основном зависел от наличия в растворе железных опилок[269].

На протяжении многих лет еврейские ученые экспериментировали с другими видами животных. Проблема, с которой они столкнулись, заключалась в том, что, каким бы способом они ни помещали пигмент из моллюсков в чан, все обычно выходило фиолетовым, и, хотя еврейское слово tekhelet может означать и фиолетовый, и синий, они были убеждены, что исторический цвет гораздо больше склонялся к последнему. В 1908 году ученый по имени Пауль Фридлендер обнаружил, что имперский пурпур химически очень тесно связан с индиго: неудивительно, что древним евреям было так трудно отличить одно от другого.

Затем, в 1980-х годах, химик Отто Эльснер заметил еще кое-что необычное. Он наблюдал, как ткань, окрашиваемая в солнечный день, получалась синей, а в пасмурный день она становилась фиолетовой. Казалось, это было частью ответа, в котором так нуждались евреи. Эльснер установил, что можно получить синий цвет из фиолетового с помощью фотохимической реакции, – и его открытие имело дополнительную теологическую точность, поскольку включало в себя нечто святое, которое, как и сам мир, было порождено светом. Но Эльснер использовал в своих экспериментах современные химические вещества, поэтому и он, и его коллеги столкнулись с более трудной проблемой: как именно древние превращали пигмент в краситель? Щелочные растворы хорошо справлялись, но они также растворяли и шерсть, а это плохо. Очевидно, что в процессе изготовления ткани нужного цвета отсутствовал какой-то важный этап, но кто мог предположить, что тайну разгадает нееврей с банкой из-под варенья и маринованными закусками?

Израильские исследователи связались с Джоном Эдмондсом после того, как узнали о его экспериментах с вайдой. Они хотели знать, не проводил ли он опытов с фиолетовым красителем? Эдмондс сказал, что хотел бы попробовать, и через несколько недель ему пришла посылка, содержавшая небольшой флакон с пигментом из обрубленного мурекса и шерсть. Эдмондса взволновала возможность проверить теорию о том, что если тирский пурпур содержит индиго, то, возможно, как в случае с вайдой и индиго, нужно просто удалить кислород из чана, чтобы раствор стал красителем. И что может быть более удобным ингредиентом для достижения этой цели, чем гниющее мясо моллюска (которое заставило бы бактерии расходовать кислород)? Израильские исследователи не прислали Эдмондсу мясо мурекса, «поэтому я пошел в супермаркет и купил маринованных моллюсков, напоминающих пурпурных, и, вернувшись домой, просто отмыл их от уксуса».

Он нагрел пигмент и моллюсков на мармите, держа уровень щелочи рН = 9,0. Затем он оставил раствор настаиваться в течение десяти дней при 50° по Цельсию. За это время раствор изменил цвет с фиолетового на зеленый (и жена Эдмондса решила, что ей очень не нравится красильный бизнес из-за отвратительного запаха). В первый раз, когда Эдмондс окунул тряпку в жидкость, она стала пурпурной, но позже обнаружилось, что если зеленоватый раствор выставить на свет, то любая положенная в него ткань становится зеленой, а затем, на воздухе, синей. Он думал, что нашел рецепт еврейской святой синевы, приготовленной из чана с пурпуром. Отсутствующим ингредиентом помимо солнечного света был биологический восстановитель – бактерии в гниющих телах моллюсков мурекса. Сегодня, однако, непуристы могут предпочесть использование дитионида натрия, более известного как «средство для удаления цвета», деколорант. Он выполняет аналогичную работу, но воняет куда меньше.

Все это произошло в 1996 году. Профессор Цви Корен, заведующий кафедрой химических технологий в Шенкарском колледже инженерии и дизайна в Израиле, и его коллеги впоследствии пришли к аналогичным выводам по поводу того, как именно древние евреи окрашивали цицит. На конференции по археологическим красителям, проходившей в Амстердаме в 2001 году, профессор Корен показал слайд, на котором люди собирали Murex trunculus на скалистом побережье Израиля. «Вот мы, – сказал он, указывая на возбужденных ученых. – А вот улитки, – добавил он, указывая на маленькие серые пятна на камнях. И наконец, он указал на бородатого мужчину, сидящего на камнях и наслаждающегося лучами солнца. – А вот раввин, он присматривает за тем, чтобы мы не съели мурекса. Потому что это определенно не кошерно».

Как и лучшие шутки, эта шутка Корена была основана на реальном прецеденте. Странным образом можно сказать, что в еврейской традиции тхелет – это игра с границами дозволенного. Буквально это окраска края одежды, и метафорически – граница того, что разрешено евреям. Тирский пурпур – или, в данном случае, тирский синий – один из наименее кошерных цветов. Моллюски – такая же анафема для еврейского меню, как и свинина, поэтому любопытно, что из них делают один из самых священных видов еврейских одеяний[270].

На той же конференции Джон Эдмондс и художница Инге Боэскен-Канольд продемонстрировали пурпурно-синий краситель. Демонстрация проходила в другой части здания – чтобы попасть туда, мне пришлось спуститься на три этажа, пройти двадцать метров по улице, войти через другую дверь и подняться на три этажа. Но мне не нужны были указания: я почувствовала запах чана еще на улице. Даже оттуда я ловила себя на том, что задыхаюсь, а к тому времени, как я поднялась в зал, вонь стала практически невыносимой. Я поняла, что именно поэтому Тир отсылал красильщиков в самый отдаленный уголок города. Но когда Эдмондс и Боэскен-Канольд развесили маленькие образцы тканей для просушки, я поняла, почему жители Тира терпели обонятельные страдания: ведь в горшке с краской творились маленькие чудеса; там были примеры не только ярко-фиолетового, такого же яркого, как все краски, созданные Перкином, но и небесно-голубого цвета, и все это было получено из одного источника. Там, в этой вонючей комнате, находился легендарный тирский пурпур – символ власти, жадности и роскоши, который я искала по всему свету. А рядом с ним был его голубой близнец, который имел те же составные элементы, но в который было добавлено немного солнечного света, чтобы напомнить евреям о более мистической стороне вселенной.

Необычайное открытие Перкином современных красителей в самый обычный день 1856 года привело к повторному открытию того, как получить два самых старых и самых почитаемых цвета в мире. Как и в случае со многими историями в моем рассказе о коробке с красками, оказалось, что старые секреты не были потеряны: они просто ждали, когда кто-нибудь снова их обнаружит.

Эпилог

Конец радуги

Сколько оттенков может быть у грецкого ореха? Какого цвета здоровая печень? Как вы можете описать идеальную натуральную клубнику покупателю, находящемуся на другом конце света? В какой оттенок вы желаете покрасить свою машину? Или свои волосы? Какого цвета сапфир в вашем обручальном кольце? Как можно измерить цвет пирогов? Написание этой книги и исследования, проведенные в ходе работы над ней, показали мне, как трудно описать цвет – объяснить блеск крови насекомых, естественное свечение драгоценной китайской зеленой посуды или рубиновый резонанс стакана шафранового чая. Поэтому я решила встретиться с человеком, который сделал своей работой именно это: выяснить, как описать точный оттенок цвета кому-то на другом конце земли.

Лоуренса Герберта иногда называют Королем цвета или Магом цвета. Он сообщил мне об этом, когда мы встретились во дворце цвета Пантон, расположенном в обширном промышленном зеленом поясе недалеко от магистрали Нью-Джерси. Миссия Герберта – с тех пор как в 1956 году он устроился на временную работу в небольшую и не особо успешную типографию (которая выпускала цветные диаграммы) и выкупил ее через шесть лет – состояла в том, чтобы создать международно признанный стандарт цветов. «Я мечтал, чтобы кто-нибудь позвонил поставщику в Калифорнию из своего дома в Акапулько и сказал, что хочет купить розовую краску или что-нибудь в этом роде. И что, когда она прибудет, он получил именно то, что хотел».

В мире природы – где цвет охры может зависеть от места, где она была добыта или где краска индиго может иметь десятки различных оттенков, в зависимости от времени погружения ткани в краситель, щелочности среды и даже количества солнечного света в течение дня – подбор цвета традиционно был неточной, хотя часто очень символической деятельностью. Но в Pantone, которая превратилась в крупнейшую в мире компанию по спецификации цветов, цвет идеально точен. Герберт и его коллеги начали с того, что разделили мир на пятнадцать основных цветов, включая черный и белый, то есть примерно на тысячу оттенков. Позже они ввели еще более сложные системы, включая цвета с вызывающими воспоминания названиями: древесный фиолетовый, моховой тон, сернистый источник и лань. Pantone продает базовый «каталог» в виде веерообразных книг – и если у вас есть такая книга и у вашего клиента есть такая книга, то вы оба можете точно представить, о каком оттенке идет разговор. Этот проект начинался как сервис для принтеров, но расширенная система оказалась очень полезной для многих.

Цветовые стандарты Pantone использовались для ремонта плитки в мозаиках Сан-Марко в Венеции, для официального определения цветов, используемых в национальных флагах, включая Юнион Джек и Восходящее Солнце Японии, а также для измерения цвета (а иногда и качества) драгоценных камней. Но одно из самых важных нововведений компании, которым она заслуженно гордится, связано не с искусством, геральдикой или ювелирными изделиями, а с медициной. «Мы только что разработали карточки, по которым можно определить содержание жира в печени по цвету перед трансплантацией», – рассказал Герберт. Эти карточки уже спасли несколько жизней, сократив количество отказов. «Раньше измерение цвета основывалось скорее на искусстве, чем на науке. Теперь мы можем быть точными».

Самой странной работой по подбору цветов, которую он когда-либо брал, было поручение от заводчика золотых рыбок откалибровать различные цвета мерцающих кои, которые так ценятся во всей Азии. «В маленьких мешочках прибыло около двадцати рыбок, я запустил каждую из них в отдельный аквариум и перемещал их, пока не выстроил их в определенном цветовом порядке», – вспоминал Герберт. «Как бы вы назвали двадцать оттенков рыб?» – подумала я, или вспоминала знаменитую историю о канадских инуитах, различающих десятки оттенков снега[271] (эта апокрифичная история поразила воображение очень многих людей, что само по себе является феноменом), или удивительную статистику, сообщающую, что в Монголии существует более трехсот слов для обозначения цвета лошадей. «Мы больше не будем присваивать имена, – сказал он. – В следующем выпуске мы их уничтожим».

Я чувствовала себя немного Джоном Китсом, потрясенным дерзостью Ньютона, сумевшего извлечь из радуги магию. «Но названия цветов – это уже история», – сказала я, подумав, что «коричневый цвет мумии», ультрамарин, зелень Шееле, желтый Тернера и многие другие названия цветов содержат целые истории обмана, приключений и экспериментов. – «Но мы-то имеем дело с наукой и измерениями, – терпеливо объяснил он. – Сейчас мы живем в цифровом мире, а компьютерам нужны не имена, а цифры. Люди говорят „цвет красного сарая”, но они никогда в жизни не видели скандинавский сарай. И вообще, вот что значит „красная помада”?»

Сегодня мы можем окрасить наши дома, машины и одежду в любой цвет, который нам нравится, без каких-либо ссылок на природу или на что-либо более символическое, чем решения мира моды о том, какие цвета «идеальны» для следующего сезона. Поэтому, возможно, нет ничего странного в том, что мы больше не нуждаемся и даже не хотим, чтобы нам напоминали об их истории. Я понимала, о чем говорит Герберт: ему нужно было адаптироваться к новым требованиям рынка компьютеров и интернета, но я испытала облегчение от того, что встретилась с ним ближе к концу моих исследований. И я радовалась, что совершила свои путешествия по ящику с красками, когда еще могла исследовать миры приблизительности и поэзии, и прежде, чем краски начали терять свои названия.

Через два дня после того, как я закончила первый черновик этой книги, мне позвонил друг из Нью-Йорка. Он был очень взволнован. «По CNN пришло сообщение. Говорят, кто-то определил цвет вселенной», – сказал он. – «И какой это цвет?» – «Я точно не знаю, это я пропустил». Пока мы разговаривали, он оставил телевизионные новости включенными, а потом вдруг сказал: «О, вот опять!» Я схватила ручку и записала, что ученые из университета Джона Хопкинса открыли цвет всего света во Вселенной. И что он бледно-бирюзовый. Я понятия не имела, что это значит, но это означало, что мое путешествие еще не закончилось. И что еще предстоит открыть целый мир – нет, целую вселенную! – историй о цвете[272].

Библиография

Albus, Anita. The Art of Arts (Kunst der Kunste). перевод Michael Robertson. New York: Alfred A. Knopf, 2000.

Anderson, James. Correspondence for the of Cochineal Insects from America. Madras: Joseph Martin, 1791.

Angeloglou, Maggie. A History of Makeup. New York: Macmillan, 1970.

Artists’ Pigments: A Handbook of their History and Characteristics, том 1. Изд. Robert Feller. Washington: National Gallery of Art, 1986.

Artists» Pigments: A Handbook of their History and Characteristics, том 2. Изд. Ashok Roy. Washington: National Gallery of Art, 1993.

Artists’ Pigments: A Handbook of their History and Characteristics, том 3. Изд. Elizabeth West Fitzhugh. Washington: National Gallery of Art, 1997.

Ayres, James. The artist’s craft, a history of tools, techniques and materials. Oxford: Phaidon, 1985.

Baer, N.S., A. Joel, R. L. Feller and N. Indictor. «Indian Yellow». In Artists’ Pigments, том 1, стр. 17–36.

Bahn, Paul. The Cambridge Illustrated History of Prehistoric Art. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Baker, Christopher, and Tom Henry (компиляторы). The National Gallery Complete Illustrated Catalogue. Лондон: National Gallery, 1995.

Baker, Ian. The Dalai Lama’s Secret Temple: Tantric wall paintings from Tibet. London; New York: Thames & Hudson, 2000.

Balfour-Paul, Jenny. Indigo. London: British Museum Press, 1998.

Ball, Philip. Bright Earth, the Invention of Colour. London: Viking, 2001.

Bardon, Geoffrey. Papunya Tula: Art of the Western Desert. Australia: JB Books, 1991.

Beare, Charles. Antonio Stradivari, The Cremona Exhibition of 1987. London: J. & A. Beare, 1993.

Berlin, Brent, and Paul Kay. Basic Color Terms; their universality and evolution. Berkeley: University of California Press, 1969.

Berndt, Ronald M., and Catherine H. Berndt. The World of the First Australians, Aboriginal Traditional Life, Past and Present. Canberra: Aboriginal Studies Press, 1987.

Binski, Paul. Painters. London: British Museum Press, 1991.

Birren, Faber. Color; a survey in words and pictures, from ancient mysticism to modern science. New York: New Hyde Park, 1963

Boger, Louise Ade. The Dictionary of World Pottery and Porcelain. London: Adam & Charles Black, 1971.

Bomford, David, and Ashok Roy. Colour. London: National Gallery, 2000.

Bomford, David, Jo Kirby, John Leighton and Ashok Roy. Impressionism. London: National Gallery совместно с Yale University Press, 1990.

Bomford, David, et al. Italian Painting before 1400, Art in the Making. London: National Gallery, 1989.

Boulter, Michael. The Art of Utopia, a new direction in contemporary Aboriginal art. Tortola: Craftsman House, 1991.

Bowersox, Gary, and Bonita Chamberlin. Gemstones of Afghanistan. Tucson, Ariz.: Geoscience Press, 1995.

Bridge, Dave. «Wad». In Beneath the Lakeland Fells, Cumbria’s mining heritage. Cumbria: Red Earth Publications, 1992.

Bridgeman, Jane. «Purple Dye in Late Antiquity and Byzantium». In The Royal Purple and the Biblical Blue: Argaman and Tekhelet. Jerusalem: Keter Publishing House, 1987, стр. 159–165.

Brusatin, Manolo. A History of Colours (Storia dei colori). Boston, MA.: Shambhala, 1991.

Bryan, Michael. Bryan’s Dictionary of Painters and Engravers. New York; Port Вашингтон: Kennikat Press, 1964 (1-е изд. 1903).

Burton, Richard (перевод). The Kama Sutra of Vatsyayana. Benares: Hindoo Kama Shastra Society, 1883.

Bushell, Stephen Wootton. Oriental Ceramic Art. New York: Appleton & Co., 1896.

Byron, Robert. The Road to Oxiana. London: Macmillan, 1937.

Callow, Philip. Vincent Van Gogh, A life. London: Allison & Busby, 1990.

Carvalho, David Nunes. Forty Centuries of Ink, or A chronological narrative concerning ink and its background. New York: Bank Law Publishing Co., 1904.

Cennino, Cennino d’Andrea Cennini. The Craftsman’s Handbook (Il Libro dell’Arte). перевод Daniel V. Томпсон. New York: Dover Publications, 1960 (впервые опубликовано в 1933).

Cennino, Cennino d’Andrea Cennini. A Treatise on Painting. перевод Mrs Merrifield. London: Edward Lumley, 1844.

Chaloupka, George. Journey in Time: the world’s longest continuing art tradition. NSW: Chatswood, Reed, 1993.

Chambers, David, and Brian Pullan (редакторы). Venice, A Documentary History 1450–1630. Toronto: University of Toronto Press, 1992.

Chauvet, Jean-Marie, Eliette Brunel Deschamps and Christian Hillaire.

Chauvet Cave, the Discovery of the World’s Oldest Paintings. London: Thames and Hudson, 1996.

Chenciner, Robert. Madder Red, a history of luxury and trade, plant dyes and pigments in world commerce and art. Richmond: Curzon, 2000.

Ciba Review. Madder & Turkey Red (39), Indigo (85), Black (1,963).

Basle: Society of Chemical Industry, 1937–1970.

Clark, Kenneth. Looking at Pictures. London: John Murray, 1961.

Cole, Уильям. «Purple Fish». In Philosophical Transactions, том 15.

London: Royal Society, стр. I, 278–286.

Corbally Stourton, Patrick. Songlines and Dreamings, Contemporary Australian Aboriginal Painting. London: Lund Humphries, 1996.

Costaras, Nicola. «A study of the materials and techniques of Johannes Vermeer». In Vermeer Studies. Вашингтон: National Gallery of Art, 1998, стр. 145–161.

Cummings, Robert. Art: an eye-opening guide to art and artists. New York: Alfred A. Knopf, 2001.

Dampier, Уильям. Captain Уильям Dampier’s voyages around the world. London: James & John Knapton, 1729.

Darwin, Charles. Charles Darwin» s Beagle Diary. Изд. Richard Darwin and Richard Keynes. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Delamare, Francois, and Bernard Guineau. Colour, Making and Using Dyes and Pigments. перевод Sophie Hawkes. London: Thames & Hudson, 2000.

Diaz-Mas, Paloma. Sephardim. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Dodd, George. The Textile Manufactures of Great Britain. London: Knight’s Weekly Volumes, 1844.

Donkin, R. A. Spanish Red: an ethnogeographical study of cochineal and the opuntia cactus. Philadelphia: The American Philosophical Society, 1977.

Dorment, Richard, and Margaret Macdonald. James McNeill Whistler. London: Tate Gallery Publications, 1994.

Dorn, Roland. «The Arles Period: Symbolic Means, Decorative Ends». In Van Gogh Face to Face. Detroit: Detroit Institute of Art with Thames and Hudson, 2000, стр. 134–171.

Dossie, R. The Handmaid to the Arts. London, 1758.

Downer, Leslie. Geisha, the secret history of a vanishing world. London: Headline, 2000.

Dreyfuss, Henry. Symbol Sourcebook: An Authoritative Guide to International Graphic Symbols. New York: Henry Dreyfuss, 1972.

Eastlake, Charles. Materials for the History of Oil Painting. London, 1847.

Edmonds, John. The History of Вайда and the Medieval Woad Vat. Little Chalfont: John Edmonds, 1998.

Edmonds, John. The History and Practice of 18th century Dyeing. Little Chalfont: John Edmonds, 1999.

Edmonds, John. The Mystery of Imperial Purple Dye. Little Chalfont: John Edmonds, 2000.

Egerton, Judy, with Martin Wyld and Ashok Roy. Turner, The Fighting Temeraire. London: National Gallery, 1995.

Elkins, James. What Painting Is. London; New York: Routledge, 1999.

Emmison, Frederick George. Elizabethan Life: Home, Work and Land. From Essex wills and sessions and manorial records. Chelmsford: Essex County Council, 1976.

Field, George. Chromatography: or a Treatise on Colours and Pigments and of their Powers in Painting. London: Charles Tilt, 1835.

Finlayson, Iain. Denim, an American Legend. Norwich: Parke Sutton, 1990.

Fitzhugh, Elizabeth West. «Orpiment and Realgar». In Artists’Pigments, том 3, стр. 47–80.

Fitzhugh, Elizabeth West. «Red Lead and Minium». In Artists’Pigments, том 1, стр. 109–140.

Flood, Josephine. Archaeology of the Dreamtime. Sydney: Angus & Robertson, 1983.

Gage, John. Colour and Culture, practice and meaning from antiquity to abstraction. London: Thames & Hudson, 1993.

Gage, John. George Field and His Circle: from Romanticism to the Pre-Raphaelite Brotherhood. Cambridge: Fitzwilliam Museum, 1989.

Garfield, Simon. Mauve: How one man invented a colour that changed the world. London: Faber & Faber, 2000.

Gega, Lama. Principles of Tibetan art: illustrations and explanations of Buddhist iconography and iconometry according to the Karma Gardri School. Darjeeling: Jamyang Singe, 1983.

Gettens, Rutherford, and George L. Stout. Painting Materials: a short encyclopaedia. New York: Dover Publications Inc., 1966.

Gettens, Rutherford, Hermann Kuhn and W. T. Chase. Lead White. In Artists Pigments, том 2, стр. 67–82.

Gettens, Rutherford, Robert Feller and W. T. Chase. «Vermilion and Cinnabar». In Artists’Pigments, том 2, стр. 159–182.

Gettens, Rutherford, and Elizabeth West Fitzhugh. «Malachite and Green Verditer». In Artists’Pigments, том 2, стр. 183–202.

Glaser, Hugo. Poison, the history, constitution, uses and abuses of poisonous substances. перевод Marguerite Wolff. London: Hutchinson, 1937.

Goethe, Johann Wolfgang von. Goethe» s Color Theory (Farbenlehre). Изд. Rupprecht Matthauei. New York: Van Nostrand Reinhold, 1971.

Grant, Colesworthey. Rural Life in Bengal, Illustrative of Anglo-Indian Suburban Life. Letters from an artist in India to his sisters in England. London: W Thacker & Co., 1859.

Gulik, Robert van. The Chinese Maze Murders. London: Michael Joseph, 1962.

Hackney, Stephen, Rica Jones and Joyce Townsend (редакторы). Paint and Purpose. London: Tate Gallery Publications, 1999.

Harley, R. D. Artists’Pigments 1600–1835, a study in English documentary sources. London: Butterworth Scientific, 1982.

Hayes, Colin. The Complete Guide to Painting and Drawing Techniques and Materials. London: Phaidon, 1979.

Hebborn, Eric. The Art Forger’s Handbook. London: Cassell, 1997.

Herbert, William. A History of the Species of Crocus. Stamford Street: William Clowes and Sons, 1847.

Hibi, Sadao. The Colors of Japan. Tokyo: Kodansha International, 2000.

Hirst, Michael, and Jill Dunkerton. Making and Meaning: The Young Michelangelo. London: National Gallery, 1994.

Hopkirk, Peter. Foreign Devils on the Silk Road, the search for the lost cities and treasures of Chinese Central Asia. London: John Murray, 1980.

Hulley, Charles E. Ainslie Roberts and the Dreamtime. Melbourne: J. M. Dent, 1988.

Hulley, Charles E. The Rainbow Serpent. Australia: New Holland Publishers, 1999.

Humphries, John. The Essential Saffron Companion. London: Grub Street, 1996.

Hunt, Holman. Journal of the Society of Arts, 23 апреля 1880 года, стр. 485–499.

Januszczak, Waldemar (ред.). Techniques of the World’s Greatest Painters. Oxford: Phaidon, 1980.

Jidejian, Nina. Tyre through the Ages. Beirut: Dar el-Mashreq, 1996.

Jones, Philip. «Red охра Expeditions: An Ethnographic and Historical Analysis of Aboriginal Trade in the Lake Eyre Basin». In Journal of the Anthropological Society of South Australia, 1983, стр. 10–15.

Josephus. Jewish Antiquities, books VII–VIII. перевод Ralph Marcus. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1934.

Kemp, Martin (ed.). Leonardo on Painting. Yale: Yale University Press, 1985.

Kling, Blair. The Blue Mutiny: the Indigo Disturbances in Bengal, 1859–1862. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1966.

Kuhn, Hermann. Zinc White’ In Artists’Pigments, том 1, стр. 169–186.

Kuhn, Hermann. «Verdigris and Copper Resonate». In Artists’Pigments, том 2, стр. 131–158.

Langmuir, Erika. National Gallery Companion Guide. London: National Gallery Publications, 1994.

Lao Zi. The Tao Te Ching. перевод Man-Ho Kwok, Martin Palmer and Jay Ramsay. Shaftesbury: Element, 1994.

Lin, Yutang. The gay genius: the life and times of Su Tungpo. New York: John Day, 1947.

Liu Liang-yu. A Survey of Chinese Ceramics. Taipei: Aries Gemini Publishing Ltd, 1991.

Lucan. Civil War. перевод S. H. Braund. Oxford: Clarendon Press, 1992.

Marohn Bendix, Deanna. Diabolical Designs; paintings, interiors and exhibitions of James McNeill Whistler. Washington: Smithsonian Institution Press, 1995.

Marshall, Ingeborg. The Red охра People. Vancouver: J. J. Douglas, 1977.

Mayer, Ralph. The Artist’s Handbook of Materials and Techniques. New York: Viking, 1991.

McBryde, Isabel. «Goods from another country: exchange networks and the people of the Lake Eyre Basin». In Australians to 1788. Fairfax: Syme and Weldon Associates, 1987, стр. 252–273.

Menonville, Thierry de. Traite de la Culture du Nopal… precede d’un Voyage a Guaxaca. Paris: 1787.

Merrifield, Mary. Medieval and Renaissance Treatises on the Arts of Painting. New York: Dover Publications, 1999 (1-е издание 1849).

Meyuhas, Ginio (ред.). Jews, Christians and Muslims in the Mediterranean World after 1492. London: Frank Cass and Co. Ltd, 1992.

Milton, Giles. Nathaniel’s Nutmeg. London: Hodder & Stoughton, 1999.

Mitra, Dinabandhu. Nil Darpan or the Indigo Planting Mirror. перевод «A Native». Calcutta: C. H. Manuel, 1861.

Moorhouse, Geoffrey. Calcutta. London: Weidenfeld, 1972.

Morgan, TИзд. Wilderness at Dawn: the settling of the North American continent. New York: Simon & Schuster, 1993.

Morphy, Howard. Aboriginal Art. London: Phaidon, 1999.

Morris, Jan. Венеция. London: Faber & Faber, 1983.

Mosca, Matthew. «Paint Decoration at Mount Vernon». In Paint in America, the colors of historic buildings. Изд. Roger Moss. Washington: Preservation Press, 1994, стр. 105–127.

Nassau, Kurt. The Physics and Chemistry of Color, The Fifteen Causes of Color. New York: John Wiley and Sons, 1983.

Neidje, Bill. Australia’s Kakadu Man. Изд. Stephen Davis and Alan Fox. Darwin: Resource Managers, 1986.

Newton, Isaac. Opticks: or, a Treatise of the Reflexions, Refractions, Inflexions and Colours of Light. London: Sam Smith and Benjamin Walford, 1704.

Nuttall, Zelia. «A curious survival in Mexico of the use of the Purpura shellfish for dyeing». In Putnam Anniversary Volume. New York, E. Stechert & Co., 1909, стр. 368–384.

Nuttall, Zelia. The Codex Nuttall: The Peabody Museum Facsimile Copy. New York: Dover Publications, 1975.

Osborne, Roger. The Floating Egg, Episodes in the Making of Geology. London: Jonathan Cape, 1998.

Paint and Painting, an exhibition and working studio sponsored by Winsor & Newton to celebrate their 150th anniversary. London: Tate Gallery, 1982.

Paludan, Ann. Chronicle of the Chinese Emperors. London: Thames and Hudson, 1998.

Parkinson, John, herbalist to the King. Theatrum Botanicum or the Theatre of Plants, or An Herbal of a Large Extent. London: Thomas Coates, 1640.

Perilla, Francesco. Chio. L’ile heureuse. Paris, 1928.

Peterson, Nicholas, and Ronald Lampert. «A Central Australian охра Mine». In Records of the Australian Museum, том 37 (1). Sydney: The Australian Museum, 1985, стр. 1–9.

Petit. The Manufacture and Comparative Merits of White Lead and Zinc White Paints. перевод Donald Grant. London: Scott, Greenwood & Son, 1907.

Petroski, Henry. The Pencil: a history of design and circumstance. New York: Alfred A. Knopf, 1989.

Pinckney, Elise. The Letterbook of Eliza Lucas Pinckney 1739–1762. Изд. Elise Pinckney. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1972.

Pinkerton, John. Collection of the Best and Most Interesting Voyages and Travels in All Parts of the World, volume XIII. London: Longman, Hurst, Rees and Orme, 1812.

Plesters, Joyce. «Ultramarine Blue, Natural and Artificial». In Artists’Pigments, том 2, стр. 37–66.

Pliny the Elder. The Natural History. перевод John Bostock and H. T. Riley. London: Henry G. Bohn, 1842.

Ponting, K.G. A Dictionary of Dyes and Dyeing. London: Bell & Hyman Ltd, 1980.

Rao, Amiya. The blue devil: indigo and colonial Bengal, with an English translation of Neel darpan by Dinabandhu Mitra. Delhi: Oxford University Press, 1992.

Rashid, AhmИзд. Taliban, Islam, Oil and the New Great Game. London: I. B. Tauris & Co, 2000.

Reade, Charles. Cremona Violins. Four letters descriptive of those exhibited in 1873 at the South Kensington Museum. Gloucester: John Bellows, 1873.

Riddell, W. H. Altamira. Edinburgh: Oliver and Boyd, 1938.

Rosetti, Gioanventura. Plictho de Larte de Tentori che Insegna Tenger Pani Telle Banbasi et sede si per Larte Magiore Come per la Comune. Венеция, 1548.

Rowlands, John. The Age of Durer and Holbein, German Drawings 1400–1550. London: British Museum, 1988.

Roy, Ashok (ред.). Artist’s Pigments: A Handbook of their History and Characteristics, том 2. Washington: National Gallery of Art, 1993.

Rudenko, Sergei. Frozen Tombs of Siberia. London: J. M. Dent & Sons, 1970.

Rumphius, Georgius Everhardus. The Ambonese Curiosity Cabinet. перевод E. M. Beekman. Yale: Yale University Press, 1999.

Sagona, A.G. (ред.). Bruising the Red Earth: ochre mining and ritual in aboriginal Tasmania. Carlton, Виктория: Melbourne University Press, 1994.

Sandberg, Gosta. Indigo Textiles: technique and history. London: A. & C. Black, 1989.

Sargent, Walter. The Enjoyment and Use of Color. New York: Scribner, 1923.

Schama, Simon. Rembrandt’s Eyes. London: Penguin, 2000.

Schweppe, Helmut. «Indigo and Woad». In Artists’Pigments, том 3, стр. 81–109.

Schweppe, Helmut, and Heinz Roosen-Runge. «Carmine». In Artists’Pigments, том 1, стр. 255–279.

Schweppe, Helmut, and John Winter. «Madder and Ализарин». In Artists’Pigments, том 3, стр. 109–142.

Seale, William. The President’s House: A History. Washington: White House Historical Association, 1986.

Shackleford, George. «Van Gogh in Paris: Between the Past and the Future». In Van Gogh face to face: the portraits. London: Thames & Hudson, 2000.

Sloane, Patricia. Primary Sources: selected writings on color from Aristotle to Albers. New York: Design Press, 1991.

Smith, Joseph. Safflower. Champaign, Ill.: AOCS Press, 1996.

Smith, Ramsay. Myths and Legends of the Australian Aborigines.

Sydney: Angus & Robertson, 1930.

Spalding, Frances. Whistler. Oxford: Phaidon, 1979.

Spanier, Ehud (ред.). The Royal Purple and the Biblical Blue: Argaman and Tekhelet. Jerusalem: Keter Publishing House, 1987.

Starzecka, D.C. (ред.). Maori Art and Culture. London: British Museum Press, 1996.

Stead, I.M., J. B. Bourke and Don Brothwell (ред.). Lindow Man, the body in the bog. London: British Museum, 1986.

Strehlow, Theodor. Songs of Central Australia. Sydney: Angus & Robertson, 1971.

Taylor, Hilary. James McNeill Whistler. London: Studio Vista, Cassell Ltd, 1978.

Theophilus. On Divers Arts. перевод John G. Hawthorne and Cyril Stanley Smith. New York: Dover Publications Inc., 1979.

Theroux, Alexander. The Primary Colours. London: Papermac, 1996.

Theroux, Alexander. The Secondary Colours. New York: Henry Holt, 1996.

Thom, Laine. Becoming Brave: The Path to Native American Manhood. San Francisco: Chronicle Books, 1992.

Томпсон, Daniel. The Materials of Medieval Painting. London: Allen & Unwin Ltd, 1936.

Томпсон, James Matthew. Napoleon Bonaparte. London: Basil Blackwell, 1988.

Томпсон, Jon. «Shellfish Purple: The Use of Purpura Patula Pansa on the Pacific Coast of Mexico». In Dyes in History and Archaeology, том 13. York: Textile Research Associates, 1991.

Toch, Maximilian. Materials for Permanent Painting. London: Constable and Co. Ltd, 1911.

Townsend, Joyce. Turner’s Painting Techniques. London: Tate Publications Ltd (2-е издание), 1999.

Travis, Anthony. The Rainbow Makers. The Origins of the Synthetic Dyestuffs Industry in Western Europe. Bethlehem, Pa.: Lehigh University Press, 1993.

Turner, R.C., and R. G. Scaife. Bog Bodies, new discoveries and new perspectives. London: British Museum Press, 1995.

Tweedie, Penny. Spirit of Arnemland. Australia: New Holland Publishers, 1995.

Varley, Helen (ред.). Colour. London: Marshall Editions, 1980.

Vasari, Giorgio. Lives of the Most Eminent Painters, Sculptors and Artists. перевод Gaston Duc de Vere. London: Macmillan and the Medici Society, 1976. (1-е изд. 1912).

Wang, Kai. The Mustard Seed Garden Manual of Painting. Факсимиле шанхайского издания 1887–1888 годов. перевод Sze Mai-mai. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1977.

Warner, Langdon. The Long Old Road in China. London: William Heinemann, 1926.

Whitfield, Susan. Life along the Silk Road. London: John Murray, 1999.

Whorf, Benjamin Lee. Language, Thought and Reality. London: Chapman and Hall, 1956.

Willard, Pat. Secrets of Saffron: The Vagabond Life of the World’s Most Seductive Spice. Boston: Beacon Press, 2001.

Wilson-Bareau, Juliet and Manuela B. Mena Marquez. Goya: Truth and Fantasy, The Small Paintings. Madrid: Museo del Prado совместно с Yale University Press, 1994.

Winter, John. «Gamboge». In Artists» Pigments, том 3, стр. 143–156.

Wood, John. A Journey to the Source of the River Oxus. London: John Murray, 1872.

Zollinger, Heinrich. Color: A Multidisciplinary Approach. Zurich: Verlag Helvetica Chimica Acta, 1999.

Об авторе

Виктория Финли изучала социальную антропологию в университете Сент-Эндрю, специализируясь на азиатской культуре, а затем одиннадцать лет работала журналисткой в Гонконге, из них пять – художественным редактором газеты South China Morning Post. Недавно она вернулась в Англию и в настоящее время занимается исследованиями для своей второй книги – истории драгоценных камней.

* * *

Примечания

1

Селадон (керамика). В керамическом производстве селадо́н – особый тип глазури, а также специфический бледно-серовато-зеленоватый оттенок зеленого цвета, который также называют селадоном. Этот тип керамических изделий был изобретен в древнем Китае, точнее – в провинции Чжэцзян. – Прим. ред.

2

Бейкер, «Тайный храм Далай-Ламы», стр. 175.

3

Нассау, «Физика и химия цвета», «Пятнадцать причин появления цвета».

4

Павлиньи хвосты, бабочки и перламутр – все они получили яркие краски благодаря физическим явлениям. Они не содержат пигмента, причиной яркости их окраски является неровность поверхности, покрытой крошечными канавками, которые преломляют и расщепляют световые лучи.

5

Ньютон опубликовал свой труд «Оптика» в 1704 году. В предисловии он объяснил, что отложил печать, «чтобы избежать споров по этим вопросам».

6

Ченнино был учеником у флорентийского художника Аньоло Гадди, который учился у своего отца, Таддео Гадди. Таддео был сыном Гаддо Гадди и тесно сотрудничал с Джотто ди Бондоне. Многие считают Джотто основателем итальянской художественной традиции эпохи Возрождения. Он перенял навыки у своего мастера Чимабуэ, полученные тем от греческих иконописцев, и потряс мир радикальными идеями о том, как смешивать цвета и рассказывать истории в картинах. Мы очень мало знаем о самом Ченнино, за исключением того, что он родился в 1350-х годах и что к 1398 году он выполнял заказ в Падуе. Некоторые из его картин можно найти в Сан-Джиминьяно в Тоскане. Его «Справочник», вероятно, был написан в 1390-х годах.

7

II Libro dell’Arte был напечатан в Италии в 1821 году; на английский язык его впервые перевела в 1844 году Мэри Меррифилд, на французский – в 1858 году, а на немецкий – в 1871 году. Все цитаты, использованные в этой книге, взяты из перевода Томпсона 1933 года, опубликованного под названием «Руководство ремесленника».

8

Меррифилд, Средневековые и ренессансные трактаты об искусстве живописи, стр. XLVII.

9

Имитация красного кадмия – это пигмент на основе нефти: он того же цвета, что и красный кадмий, но не содержит самого кадмия. Согласно Winsor & Newton, оттенок кадмия красного ярче, дешевле и прозрачнее; кадмий красный более непрозрачен, дороже и обладает лучшей укрывистостью. Он менее оранжевый.

10

Журнал Общества искусств, 23 апреля 1880 г., стр. 485–499.

11

Холман Хант был отчасти прав, приписывая эту проблему невежеству, но, как объяснил в 1911 году химик-колорист Максимилиан Тох, другой проблемой для художников XIX века было то, что атмосфера больших городов того времени была сильно загрязнена кислыми газами, возникающими в результате сжигания угля. Toch, Materials for Permanent Painting, стр. 7.

12

Я в долгу перед Bomford et al., Art in the Making: Impressionism, и трудом галереи Тейт, Paint and Painting, за этот раздел о колористах.

13

Ченнино рекомендует художникам, желающим создать эффект бархатной ткани, изображать драпировку пигментом, смешанным с яичным желтком, а для изображения коротких нитей использовать кисть из горностая и пигмент, смешанный с маслом.

14

В своей работе Materials for the History of Oil Painting Чарльз Истлейк цитирует Аэция, описывающего как льняное, так и ореховое масла. «Оно имеет не только лечебное применение, но и используется позолотчиками или художниками-энкаустиками, потому что сушит и сохраняет позолоту и энкаустические краски в течение длительного времени». А Максимилиан Тох ссылается на записи времен Эдуарда I XIII века (возможно, его королевской мастерской), которые включали заказы на несколько галлонов масла, а также краски, золото и лак. Toch, там же, стр. 15.

15

Отношения Пабло Пикассо с продавцом красок Сеннелье (чей отделанный деревом магазин на набережной Вольтера, 3, в Париже, должно быть, был одним из самых привлекательных мест для приобретения предметов искусства в мире) привели в 1940-х годах к изобретению масляной пастели. Обычные пастели – порошкообразные пигменты, смешанные в пасту или «пастель» с достаточным количеством смолы или камеди, чтобы связать их, – были популярны во Франции с начала XVIII века (повальное увлечение ими относится к 1780 году). Но они легко крошились, тогда как новые масляные пастели были более прочными и могли использоваться на самых разнообразных поверхностях.

16

Кэллоу, Vincent Van Gogh, A life, стр. 199.

17

В начале своей карьеры Ван Гог находился под сильным влиянием замечания Теофиля Готье о том, что крестьяне на картинах Жан-Франсуа Милле, казалось, были нарисованы землей, которую они обрабатывали. Ван Гог искал подобный смысл в коричневых красках, которые он выбрал для своей самой известной картины, изображающей крестьян, – «Едоки картофеля», ныне находящейся в Музее Ван Гога в Амстердаме. Дорн, «Арльский период», в книге «Van Gogh Face to Face», стр. 145.

18

Шеклфорд, «Ван Гог в Париже», в книге «Van Gogh Face to Face», стр. 96.

19

Ван Гог понял, что ему жизненно необходима качественная краска. И когда (в течение нескольких месяцев в 1889 году между отрезанием уха и госпитализацией в психиатрическую больницу) он был вдохновлен свежестью весны в Провансе, Ван Гог написал письмо своему брату Тео, попросив его купить в Париже краски и без промедления отправить их ему. «Время цветения так скоро кончается, а ты знаешь, как эта тема всех восхищает», – писал он.

20

Личное интервью. Майкл Скалка, Национальная художественная галерея, Вашингтон.

21

«Вторая лучшая кровать» была той, которую использовала эта супружеская пара. Их «лучшая кровать» предназначалась для гостей. Шекспир сделал это выражение знаменитым, потому что отписал «вторую лучшую кровать» своей жене Анне в завещании. Историки расходятся во мнениях, было ли это указание ироничным или, наоборот, могло быть сексуальным, поскольку он хотел почтить их ночи, проведенные вместе. Та кровать, что находится на родине Шекспира, не является оригиналом.

22

Моррис, «The Lesser Arts of Life», речь, произнесенная перед Обществом защиты древних зданий, Лондон, 1882.

23

В VIII веке святой Иоанн Дамаскин утверждал в своей «Апологии»: «Я поклоняюсь творцу материи, который стал материей ради меня и который пожелал обитать в материи; который осуществил мое спасение через материю».

24

Кларк, Looking at Pictures, стр. 15.

25

Томпсон, Материалы, использовавшиеся в средневековой живописи, стр. 98.

26

Том, Becoming Brave: The Path to Native American Manhood, стр. 43.

27

Маршалл, The Red Ochre People, стр. 41.

28

Сагона, Bruising the Red Earth, стр. 133.

29

Papunya Tula: Genesis and Genius, Art Gallery of New South Wales, август – ноябрь 2000. Это была первая крупная ретроспектива движения искусства Центральной пустыни с тех пор, как оно началось в 1970-х годах. Она проходила в рамках Олимпийских игр 2000 года в Сиднее.

30

Я в долгу перед McBryde, «Goods from another country», Sagona, «Bruising the Red Earth» и Jones, «Red Ochre Expeditions», а также статьями, предоставленными Южным музеем, за этот раздел об экспедициях охры.

31

Петерсон и Ламперт «A Central Australian Ochre Mine», в Records of the Australian Museum, том 37, стр. 1–9.

32

Подобные ритуальные торговые схемы существовали по всему континенту. Рональд и Кэтрин Берндт описали, как в начале ХХ века люди с северо-востока, принадлежавшие к племенам гунвингу из энпелли, торговали копьями с людьми на востоке, сетями с людьми с северного побережья, европейскими товарами и бамбуковыми копьями с теми, кто жил на юго-западе, и двумя сортами красной охры с теми, кто жил на юге, недалеко от реки Кэтрин. Берндт и Берндт, The World of the First Australians, стр. 131.

33

Джонс, там же, стр. 10.

34

Мейси, Port Augusta Dispatch and Flinders Advertiser, 9 июня 1882 года. Цитируется у Джонса, там же, стр. 12.

35

Согласно одной из версий создания акриловых красок, частично разработка этого материала, возможно, была начата в Австралии. Художник Эйнсли Робертс, по-видимому, страдал аллергией как на скипидар, так и на льняное масло, поэтому его друг Сидни Нолан предложил попробовать клей ПВА. Позже это превратилось в акриловые краски, став важным прорывом в истории профессиональных художественных красок и красок для наружных работ. Hulley, Ainslie Roberts and the Dreamtime, стр. 81.

36

Морфи, Aboriginal Art, с. 164.

37

Эта версия адаптирована в книге Смита «Myths and legends of the Australian Aborigines».

38

Газета South China Morning Post от 13 января 2001 года цитирует Ноэля Наннупа, главного исполнительного директора Отдела аборигенного наследия правительства Западной Австралии, который говорит, что, если по тропам сновидений не ходить достаточно долгое время, они впадут в спячку, и, чтобы снова пройти по ним, их придется разбудить камнями, чувствительными к магнитному полю земли, заставляя пути раскрываться. По его словам, гроза считалась лучшим моментом, в который можно «почувствовать» тропы.

39

Правила родства у тиви гласят, что единственный двоюродный брат, за которого вы можете выйти замуж, – это сын сестры вашего отца; все другие – табу.

40

Один миссионер XIX века, живший на островах тиви, по-видимому, пытался запретить традиционные похоронные ритуалы, но, когда он плыл с острова Батерст в Мелвилл, чтобы протестовать против похорон, то выпал из лодки. Народ тиви решил, что это доказательство того, что их предки достойны внимания.

41

Халли, The Rainbow Serpent, стр. 21–22

42

Харли, Artists’ Pigments, 1600–1835 гг., с. 120

43

В наше время диабет и почечная недостаточность – две из наиболее серьезных проблем со здоровьем у пожилых аборигенов.

44

Согласно Шалупке, на северо-западном плато есть три основных места сновидений белого пигмента: Гундджилхджил возле убежища Канарры; Вамануи в земле Манджарвалвал; и – самое ценное из всех – Маджарнгалгун, вдоль реки Гамадир около Мабуринджа.

45

Бардон, Papunya Tula: Art of the Western Desert, с. 45.

46

Neidje, Australia’s Kakadu Man, стр. 48.

47

Вазари, Жизнеописания самых выдающихся живописцев, скульпторов и художников, часть II, стр. 121.

48

Бомфорд, Кирби, Лейтон и Рой, Импрессионизм, стр. 169 и 71.

49

Джулиан Белл, What Is Painting? стр. 11.

50

Бан, The Cambridge Illustrated History of Prehistoric Art, стр. 144.

51

Бан, The Cambridge Illustrated History of Prehistoric Art, стр., с. 109.

52

Шове, Дешам и Хиллер, пещера Шове, Открытие древнейших в мире картин, стр. 57.

53

Bahn, там же, стр. IX.

54

Семья Коут выращивает около полутора миллиона стеблей ивы в год на восьмидесяти пяти акрах земли. Половина сжигается на углях, остальные используются для плетения корзин, корзин для пикника и (в память о старых временах) нескольких традиционных горшочков для омаров.

55

За этот раздел о графите я благодарна Петроски, «Карандаш»; Дейву Бриджу, «Черная охра»; Карвальо «Сорок веков чернил» и информации из Музея карандашей Кесвика.

56

Логовом графитовых воров был отель «Джордж» в Кесвике. На том месте все еще есть паб: вы можете сидеть у камина на старой обшитой панелями скамье с надписью 1737 – как это сделала я, чтобы отогреться, – и представлять, как контрабандисты строят планы доставки похищенной добычи во Фландрию, а солдаты в красных мундирах пытаются поймать их с поличным. «Джордж» – хороший бар для жуликов: кроме входной двери, там есть еще три выхода. Один – через дверь в стиле короля Якоба на кухню, а две другие двери ведут на конюшню на заднем дворе.

57

Соединенные Штаты запустили собственную карандашную промышленность в 1821 году, когда шурин Генри Дэвида Торо Чарльз Данбар обнаружил месторождение графита в Новой Англии. У немцев была небольшая графитовая промышленность по меньшей мере с начала XVIII века – церковная книга в Штайне под Нюрнбергом упоминает о браке между двумя «изготовителями черных карандашей» в 1726 году, – но они не вводили французский процесс Конте до 1816 года, когда в Баварии была основана Королевская мануфактура свинцовых карандашей.

58

CIBA Review, 1963 (1).

59

Эти чернила для перьевых ручек сделаны из темных нефтехимических красителей, которые не обеспечивают истинного черного цвета; для этого добавлены «противоположные» цвета. Анилиновый темно-зеленый смешивается с красным, а анилиновый темно-фиолетовый – с желтым. Это создает видимость черного цвета, но трюк раскрывается, когда вы капаете «черные» чернила на влажную промокательную бумагу и видите, как они разделяются на составляющие их цвета.

60

Художник был также известен как Ся Куэй; примечания к этой картине взяты из Национального дворцового музея.

61

Hebborn, The Art Forger’s Handbook, стр. 22.

62

Карвалью, там же.

63

Почти во всех современных чернилах есть еще один любопытный ингредиент, который редко рекламируется, но который, как и окисляющие химические вещества в чернилах регистраторов, также присутствует в них по юридическим причинам. Каждый год в коммерческие партии чернил вводится новый индикатор. Это необходимый инструмент для судебно-медицинских экспертов, позволяющий определить, когда была сделана надпись. Документ, датированный 1998 годом, вызвал бы подозрения, если бы оказался подписан чернилами, изготовленными в 2002 году.

64

Самая противоречивая черная краска, по крайней мере с нашей современной точки зрения, была, вероятно, черной слоновой костью. Трудно проверить, сколько пигмента на самом деле было получено из слоновых бивней, а сколько из обычных костей животных.

65

Когда социальные антропологи Брент Берлин и Пол Кей исследовали цветовую терминологию в различных культурах (в спорном исследовании 1969 года, которое тем не менее с тех пор цитируется почти во всех работах по цвету), они обнаружили, что каждое человеческое общество по-своему различает свет и тьму, но есть некоторые (они назвали один в Папуа – Новой Гвинее и один в Австралии), которые, по-видимому, вообще не имеют слов для того, что мы называем «цветами». Затем ученые обнаружили любопытную последовательность: языки с тремя цветами неизбежно включали черный, белый и красный; добавочные четвертый и пятый цвета были зеленым и желтым в любом порядке, а шестой цвет всегда оказывался синим. Но до них не возникает никакого лингвистического признака коричневого цвета, который неизбежно должен быть седьмым, – даже в тех сельскохозяйственных обществах, где цвет земли значит куда больше, чем цвет неба.

66

http://www.tintometer.com/history.htm

67

Чарльз Дарвин писал о своем интересе к наблюдению за каракатицами на острове Квазил: не только о том, как они «метались хвостом вперед со скоростью стрелы от одного края бассейна к другому, одновременно окрашивая воду темно-каштаново-коричневыми чернилами», но и об их хамелеоноподобной способности менять свой цвет. В глубокой воде они становились буровато-фиолетовыми, а на мелководье – желтовато-зелеными или скорее «цвета „французский серый” с многочисленными мелкими пятнами ярко-желтого цвета». Дарвин, Дневник «Бигля», стр. 31.

68

Хант, Журнал Общества искусств, 23 апреля 1880 г., стр. 485–499. Максимилиан Тох также грубо отозвался о небрежности Рейнольдса. «За три года своей карьеры он писал в среднем по одному портрету каждые три дня. Иногда он был так же небрежен в своем подражательном стиле, как и в выборе красок, и многие из его клиентов отказывались принимать картины, потому что они не были похожи на натурщика». Toch, Materials for Permanent Painting, стр. 188.

69

Камминг, Искусство, стр. 228.

70

Бомфорд, Кирби, Лейтон и Рой, там же, стр. 33.

71

Salmon, The New London Dispensatory, 1691.

72

Кемп, Leonardo on Painting, стр. 71.

73

Для получения информации об этой картине я консультировалась с книгами Дормента и Макдональда «James McNeill Whistler», Бендикса «Diabolical Designs; paintings, interiors and exhibitions of James McNeill Whistler» и Тейлора «James McNeill Whistler», а также с Джойсом Таунсендом, старшим реставратором в британском Тейте.

74

Меррифилд, Medieval and Renaissance Treatises on the Arts of Painting, и Альбус, «The Art of Arts», стр. 294.

75

Ян Вермеер: «Девушка за вёрджинелом». Информация из путеводителя по Национальной галерее Ленгмюра.

76

Голландцы называют эту краску scheel; англичане часто называют ее чешуйчато-белой.

77

Winsor & Newton, информация о продукции: Health & Safety Leaflet, 1996.

78

Карикатура воспроизведена в книге Ангелоглу «История макияжа».

79

Даунер, «Гейша», стр. 95.

80

Глейзер, Poison, the history, constitution, uses and abuses of poisonous substances.

81

Пети, The Manufacture and Comparative Merits of White Lead and Zinc White Paints.

82

Джойс Таунсенд. Частная переписка.

83

Китайский алхимик Ко Хун в 320 году н. э. писал, что невежественные люди не могли поверить, что красный сурик и свинцовые белила являются продуктами превращения свинца, как они не могли поверить, что мул родился от осла и лошади. Фицхью, Red Lead and Minium, стр. 111.

84

Согласно мнению британского колориста Джорджа Филда, свинцовые белила более подвержены воздействию серы, когда они не подвергаются воздействию света, поэтому наскальные рисунки особенно уязвимы. Филд, Chromatography, стр. 99.

85

И свинцовый сурик, и свинцовые белила изменили цвет в пещерах Дуньхуана. Геттенс описывает, как свинцовый сурик приобретает шоколадно-коричневый оттенок, особенно под воздействием света. На открытом воздухе он также может стать розовым или белым из-за образования (белого) сульфата свинца. Геттенс и Стаут, Painting Materials: a short encyclopaedia, с. 153. Хранители Британского музея описывают, как свинцовые белила становятся черными, вступая в реакцию с сероводородом воздуха. Сажу можно удалить, обработав ее раствором перекиси водорода в эфире. (www.thebritishmuseum.ac.uk/conservation/cleaning3.html)

86

30 мая 1925 года китайские и индийские полицейские под британским командованием открыли огонь по демонстрантам в Шанхае: они убили одиннадцать человек, и эти смерти разожгли антииностранные настроения по всему Китаю. Это была в некотором смысле бойня на площади Тяньаньмэнь своего времени, хотя в тот раз именно англичане дали команду стрелять.

87

Уорнер, The Long Old Road in China.

88

Геттенс также идентифицировал сажу, каолин, красную охру, красную киноварь, синий азурит, красный свинец, индиго, зеленый малахит, разновидность сафлора и органический краситель, который, вероятно, был камедью. Многие из них не были местными материалами. «Только благодаря далекоидущим торговым связям эти вещества могут быть сегодня собраны в любом месте или даже в любой стране», – писал Геттенс взволнованно.

89

На одном из первых рентгеновских снимков была изображена рука женщины по имени Берта Рентген. В 1895 году ее муж Вильгельм только что обнаружил существование рентгеновских лучей и, чтобы опробовать это явление, сфотографировал руку своей жены. Радиация прошла через ее кожу, но была поглощена гораздо более плотными костями и обручальным кольцом, которые выглядят как белые участки на фото.

90

Рентгенограмма картины «Смерть Актеона» воспроизведена в книге Янушчака «Техника величайших художников мира», стр. 36.

91

До 1920-х годов производители красок экспериментировали со смесью цинковых и свинцовых белил, чтобы уменьшить токсичность краски, обеспечив при этом хорошую укрывистость. В 1920-е годы (когда титановая краска производилась промышленностью) и в 1970-е (когда свинцовые белила перестали широко использоваться при окраске зданий) можно было найти белые краски для наружных работ, в которых присутствовали цинк, титан и свинец. Норман Вайс, Колумбийский университет, Нью-Йорк. Частная беседа.

92

Г. К. Честертон рассказывал, как однажды отправился рисовать скалы Ла-Манша. Он понял, что израсходовал свой самый важный мел, белый, и уже собирался, прокляв все, вернуться в город, как вдруг со смехом осознал, что у него под ногами были тонны белого мела. Ему нужно было оборвать траву и из-под нее извлечь то, что было необходимо для продолжения рисования. Hebborn, The Art Forger’s Handbook, стр. 32.

93

Другими вариантами были белые краски на основе олова и серебра. Средневековые писцы использовали для иллюстраций в манускриптах, но те едва ли стоили металла, из которого были сделаны: они плохо выглядели в смеси с маслом, отвратительно ложились и чернели на солнце. После появления в 1456 году печатного станка оловянные и серебряные белила редко использовались, а после XVII века уже практически не применялись.

94

Winsor & Newton, письмо к G. H. Bachhoffner, 1937. Микрофиши, Нью-Йоркская публичная библиотека.

95

Кун, «Цинк Белый», стр. 170.

96

Чтобы превратить кровавую руду в белоснежную окись, французы разработали систему очистки и окисления руды. Но, согласно легенде, в 1854 году американцы изобрели более быстрый и дешевый метод. Рассказывают, что ночной сторож по фамилии Берроуз однажды ночью обходил завод «Пассаик Кемикал Компани» в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и заметил, что один из дымоходов горит. Он не слишком обеспокоился и небрежно заткнул дыру старой колосниковой решеткой. Та оказалась недостаточно тяжелой, поэтому сторож взял несколько кусков руды и угля из емкости цинковой перерабатывающей компании, расположенной по соседству, положил их поверх решетки и вернулся к обходу территории. Несколько часов спустя он с удивлением – и, вероятно, с ужасом – увидел над решеткой белые облака окиси цинка. Сторож рассказал эту историю своим нанимателям, те изучили случившееся и в следующем году получили патент на американский «прямой» процесс, который был настолько эффективнее французского метода, что к 1892 году вся американская цинковая краска делалась именно таким образом. Данных о том, заработал ли что-либо мистер Берроуз на случившемся, не сохранилось. Многие из первых предприятий США, производящих краски, были расположены недалеко от Ньюарка, который извлекал выгоду из своей близости к шахте Франклина – источнику многих полезных минералов для красок – и к порту Нью-Йорка.

97

Ученые расходятся во мнении относительно того, был ли Белый дом белым с самого начала. Анализ краски не дал окончательных результатов, однако к 1814 году он, несомненно, был белым.

98

Биррен, Цвет; обзор в словах и картинках, от древнего мистицизма до современной науки.

99

Сил, The President’s House: A History.

100

У Уистлера были проблемы не только с белой краской: золотая и черная оказались еще хуже. Стоя сегодня перед полотном «Ноктюрн в черном и золотом. Падающая ракета», трудно представить, что эта сцена фейерверка над туманным мостом Баттерси должна была вызвать взрыв в британском мире искусства. Но в 1878 году картина вдохновила Джона Рескина, который однажды заметил, что долг критика – «отличать работу художника от работы обойщика», на язвительный отзыв. «Я уже много раз видел и слышал о дерзости кокни, – писал он. – Но я никак не ожидал услышать, что какой-нибудь хлыщ запросит двести гиней за то, чтобы швырнуть банку с краской в лицо публике». Уистлер возмутился и подал на Рескина в суд, что привело к печально известному «Процессу банки с краской».

101

Как с восхищением отметил Эрик Хебборн, такие мастера, как Рубенс, Веласкес и Рембрандт, делали свои работы ярче при помощи плотной белой грунтовки. Хебборн, там же, стр. 94.

102

Элкинс, What Painting Is, стр. 9.

103

Я в долгу перед книгой Таунсенда «Turner’s Painting Techniques» за этот раздел о Тернере.

104

Джойс Таунсенд. Интервью.

105

Джойс Таунсенд. Интервью.

106

Книга по языку команчей, Комитет по сохранению языка и культуры команчей, 1995.

107

Квасцы также являются эффективным натуральным дезодорантом.

108

15 февраля 1541 года венецианский художник Лоренцо Лотто записал в своей расходной книге, что он взял шесть унций кермеса стоимостью шесть дукатов за унцию (всего 37 лир 4 сольти) у болонского архитектора Себастьяно Серлио «в счет определенного кредита, который я имею у него». Это было более чем в тридцать раз дороже стоимости работы обнаженной модели в течение дня (1 лира 4 сольти). Chambers and Pullan, Venice, A Documentary History, стр. 439.

109

Руденко, «Замерзшие гробницы Сибири», с. 62.

110

Донкин, «Испанский красный: этногеографическое исследование кошенили и кактуса опунции».

111

Эдмондс, «История и практика крашения XVIII века».

112

В долине Оахака в центральной Мексике есть небольшая плантация под названием Тлаппанокохли, что в переводе с миштекского означает «цвет». Я побывала там в воскресенье, когда плантация была закрыта, но смогла разглядеть, что это кустарное производство, не имеющее ничего общего с тем, что я видела в Чили. Это производство началось совсем недавно, в рамках возрождения традиционных ремесел.

113

Андерсон, «Перенос кошенильных насекомых из Америки».

114

Геттенс заметил, что натуральная киноварь менее склонна к потемнению, чем искусственно созданная с помощью «мокрого процесса». Геттенс и Стаут, Painting Materials: a short encyclopaedia, стр. 172.

115

Репутация, заслуженная надежностью, по словам Майкла Скалки из Национальной галереи искусств в Вашингтоне, может объяснить небольшую тайну одной конкретной киновари, не красной, а зеленой, и сделанной не из ртути и не из серы. «Зеленая киноварь», или «циннобар», – это синтетическая смесь желтого хрома (который больше не производится) и берлинской лазури, иногда смешанной с белилами. По словам Максимилиана Тоха, впервые изготовленный хром зеленый производитель назвал «киноварь зеленая», намереваясь передать названием идею, что [краска] была столь же устойчивой, как киноварь красная или натуральная. Торговое название сохранилось. Тох не рекомендовал употреблять его, полагая, что цвет имеет все недостатки обоих ингредиентов. Toch, Materials for Permanent Painting, стр. 110.

116

Эгертон и др. Turner, The Fighting Téméraire.

117

Филд, «Хроматография».

118

Страдивари часто латинизировал свое собственное имя до Антониус Страдивариус и соответственно именно так обозначал свои скрипки.

119

«Красная скрипка» режиссера Франсуа Жирара, 1998.

120

Клаудио Рампини в The Strad, март 1995.

121

Беар, Антонио Страдивари, Кремонская выставка 1987 года.

122

Во времена испанской инквизиции многие маррано, или насильно обращенные, были преданы суду. Если их признавали виновными в тайном исповедании иудаизма, им предоставлялась возможность исповедаться. Тех, кто не признавался, сжигали на костре; тех, кто признавался, сначала душили, а потом все равно сжигали.

123

Смит, Сафлор.

124

Маковое масло производится из семян Papaver somniferum, опийного мака, но оно не обладает такими же опьяняющими свойствами, как молочный сок семенных коробочек. Производство макового масла является побочным продуктом фармацевтической промышленности. В большинстве стран она строго контролируется.

125

Сегодня трагакант (названный так от греческого слова, обозначающего «козий рог», из-за его внешнего вида) используется в косметике и для придания объема некоторым готовым продуктам, таким как мороженое и пироги.

126

Перилла, Chio L’Ile Heureuse.

127

Hackney, Jones and Townsend, Paint and Purpose, стр. 13.

128

Оригинальная картина находится в художественной коллекции Хантингтона в Сан-Марино, штат Калифорния.

129

В 1217 году, всего через два года после того, как папа объявил, что евреи должны носить нашивки, Генрих III Английский приказал евреям носить белые льняные или пергаментные значки, символизирующие скрижали Десяти Заповедей.

130

Frank Lloyd Wright and the Art of Japan. Японское общество, Нью-Йорк, март 2001 года.

131

Гейдж, George Field and His Circle, стр. 29.

132

Французские суконщики наняли нескольких греков из Салоник, чтобы те помогли им с рецептом. Салоники со времен Мартиненго были крупным центром крашения и производства тканей: сефарды часто селились там и открывали свои предприятия.

133

Картина «Смерть Нельсона» находится в художественной галерее Уокера в Ливерпуле.

134

Музей цвета в Брэдфорде приводит слова рабочего начала XIX века, описывающего красильщиков, окрашивавших ткани в «красный индюшачий» цвет: «Я всегда вспоминаю берег реки от моста Бонхилл до Ремесленной мельницы. Это была бурлящая человеческая масса. Люди ходили по четыре-пять человек на работу и обратно. Вы могли почувствовать запах этого ремесла даже ночью, от проходящих мимо рабочих».

135

Это в основном марена с небольшим количеством лимонного сока, смешанного с квасцами и оставленного на ночь. Беседа с Харальдом Бемером, 2001.

136

В XIII веке тевтонские рыцари убивали любого, кто брал в руки янтарь без их разрешения.

137

Рид, «Кремонские скрипки».

138

Подлинный рецепт создания знаменитого верниса Мартина. Париж, 1773, хранится в Британской библиотеке.

139

Информация с сайта музея Сибелиуса.

140

И Ньютон, и Филд описывали цвета музыкальными нотами (Дрейфусс, Symbol Sourcebook: An Authoritative Guide to International Graphic Symbols). Но неизвестно, были ли они синестетиками: при их жизни понятия синестезии не существовало.

141

Филд, Хроматография, стр. 83.

142

Баер, «Indian Yellow», стр. 17–21.

143

Гега лама, «Законы тибетского искусства».

144

Капитан Шервилл, статистика округа Бехар, 1845. Хранится в Британской библиотеке.

145

Брайан Лисус. Личная переписка.

146

Джордж Филд не верил, что теория о манго верна: «Точно так же говорили о буйволах или индийских коровах, питавшихся манго, но последнее утверждение неверно. Как бы ни была получена эта краска, она, по-видимому, представляет собой уриофосфат извести красивого чистого желтого цвета и легкой порошкообразной текстуры; она имеет большую массу и глубину, чем гуммигут, но уступает в этих отношениях желчному камню». Уинзор и Ньютон также не согласны с теорией, что эта краска делалась из выпаренной и сформированной в шарики мочи. Вместо этого в музее (на фабрике Winsor & Newton в Харроу) имеется описание ее как земли, на которую мочились коровы, которых кормили манго или листьями манго.

147

Компания Man Luen Choon находится по адресу 27–35 Wing Kut Street, Sheung Wan, Гонконг.

148

По словам Эрика Хебборна, Ван Дейк с энтузиазмом использовал аурипигмент, но секрет состоял в том, что он наносил его на участки, которые были недостаточно плотно закрашены другими желтыми красками. «Удивительно, как целая область относительно тусклого желтого цвета, такого, как покрытие желтой охрой, может быть сделана блестящей всего лишь одним-двумя правильно расположенными штрихами более яркого желтого цвета». Хебборн, кстати, не знал о легкодоступности аурипигмента в китайских магазинах. Он рекомендовал даже не пытаться подделать картину, которая содержит его: «Если вы действительно не можете закончить свою картину без применения ярко-желтого цвета, лучше повредите область, где должен быть аурипимент, а затем искусно ретушируйте повреждение современной краской из желтого хрома и белилами цинковыми, или хлопьевидной белой смесью красок». Hebborn, The Art Forger’s Handbook, стр. 98.

149

Формула реальгара – AsS, а формула аурипигмента – As2S3. Это фактически означает, что в реальгаре больше мышьяка, чем в аурипигменте.

150

К 1758 году, когда Досси написал книгу «Служанка искусства», и аурипигмент, и реальгар были изгнаны из палитры художников. Если они и использовались, то только «для окраски матовых днищ стульев или другой подобной грубой работы».

151

Румпиус, The Ambonese Curiosity Cabinet.

152

Винтер, «Гуммигут», стр. 144.

153

Ван Гулик, «Убийства в китайском лабиринте».

154

Я в долгу перед специалистом по шафрану Эллен Ситой, которая помогла мне в работе над этим разделом.

155

Герберт, «История видов крокуса», с. 21.

156

Мильтон, «Мускатный орех Натаниэля», стр. 20.

157

Томпсон, The Materials of Medieval Painting.

158

Эти шутки или ребусы были распространены в гербах. Город Оксфорд, например, изобразил быка, пересекающего реку.

159

Эммисон, Elizabethan Life: Home, Work and Land.

160

www.uttlesford.gov.uk/saffire/history/history.html

161

В хороший год с поля можно было собрать пять килограммов шафрана, хотя 2000 год не был хорошим.

162

Уиллард, Секреты шафрана, стр. 98–101.

163

Практика окрашивания домов в красный или желтый цвет продолжается, хотя сегодня зороастрийские жрецы склонны использовать красную краску или чернила, а не шафран.

164

Китайский термин – фарфор; западная терминология склонна называть его «керамикой».

165

Селадон включает те изделия с зеленой глазурью, которые обязаны своим цветом восстановленному оксиду железа, а не те, которые окрашены окисленной медью; цвет гораздо ярче, чем у настоящих изделий из селадона.

166

Китайский ученый, доктор Чен, предположил, что легендарная чайная посуда на самом деле является ми се из-за того, что ее подарили императору Си-цзуну. В этом случае в стихотворении было бы более важным упоминание облаков, чем описание выглядывающего голубого неба.

167

Самая первая зеленая посуда была сделана две тысячи лет назад, хотя ни один предмет не сохранился. Затем, согласно легенде, она была заново изобретена в конце VI века государственным служащим по имени Хо Чоу. Он не хотел сделать именно селадон, а пытался воспроизвести зеленое стекло, рецепт которого был утерян за двести лет до этого. В течение сорока лет первый представитель династии Тан поручал императорским мастерам селадона создавать чаши, которые были «тонкими, прозрачными и блестящими, как белый нефрит». Богачи полюбили селадон, и вскоре производство селадона начало открываться по всей стране, там, где хватало дерева и хорошей глины.

168

Цвет селадона частично зависит от атмосферы в печи: реакция восстановления ведет к зеленому цвету посуды, такой, как ми се, окисление – к коричневому цвету.

169

Дон Руни. Личная переписка.

170

Майкл Роджерс. Личная переписка.

171

Бушель, Oriental Ceramic Art. Эта книга была написана англичанином, который много лет работал врачом британской миссии в Пекине и увлекался восточной керамикой.

172

Стиль шинуазри просуществовал еще около десяти лет, пока англичане не захотели перемен и не решили возродить готические, греческие, помпейские, египетские, византийские, барочные и вообще практически все традиции, кроме восточноазиатских.

173

Томпсон, Наполеон Бонапарт.

174

www.//grand-illusions.com/napoleon/napol1.htm

175

Журнал Общества искусств, 1880.

176

Вполне вероятно, что это был Иоганн Вильгельм Людвиг Тудихум, спорный лондонский ученый викторианской эпохи, который в то время исследовал влияние холеры на мозг.

177

Тело Manchester Madonna Микеланджело, хранящейся в Национальной галерее, подкрашено terre verte – эту практику, по-видимому, ввел Джотто. Она продержалась вплоть до XVIII века. Hebborn, The Art Forger’s Handbook, стр. 105.

178

Иногда розоватые краски исчезают со старых картин, от чего лица становятся болезненно зелеными. Римским и византийским художникам нравился этот эффект, и на их мозаиках при изображении человеческих лиц использовались зеленые камни вперемешку с розовыми, чтобы яркий цвет лица становился прохладнее. Гейдж, Colour and Culture.

179

В XIX веке русский «железный царь» Николай I обладал монополией на лучший в мире малахит, добывавшийся на Урале. В 1830-х годах его жена Александра заказала сделать в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге комнату с оформленной малахитом мебелью, которую царская семья называла Малахитовой и использовала как парадную гостиную.

180

Геттенс и Стаут, Painting Materials: a short encyclopaedia, стр. 170.

181

Даниэль Томпсон, переводчик книги Ченнино, заметил, что ярь-медянка, или венецианская ярь, в речных пейзажах Бальдовинетти и Доменико Венециано, видимо, когда-то была зеленой, но в наши дни приобрела коричневый оттенок красного дерева. Томпсон, The Materials of Medieval Painting.

182

Теория, что эта картина является аллегорией, стала казаться еще более убедительной после того, как было обнаружено, что Арнольфини на самом деле не были женаты до 1447 года: об этом сообщается в документальном фильме BBC2 «Тайна брака», 1999. www.open2.net/renaissance/progI/script/scriptI.htm

183

Зал выложен древесиной с искусно подделанным зерном – желтой сосной, подрисованной под красное дерево, что было модным в 1790-х и даже в 1970-х годах, но выглядело слишком фальшивым для 2000-х. Он, вероятно, впервые увидел это в Филадельфии, и ему, очевидно, понравилась техника фальшивого зернения, потому что она была использована в его кабинете.

184

Иллюстрация, которая, вероятно, привлекла внимание Вашингтона, была Plate 51: она дает точные пропорции большого окна, которое он в конечном итоге выбрал для своей столовой, – палладианского окна, названного так в честь итальянца XVI века Андреа Палладио, впервые создавшего окно в подражание архитектуре Древнего Рима.

185

Письма из собрания библиотеки Маунт-Вернона.

186

Моска, Paint Decoration at Mount Vernon, стр. 105.

187

Позже, когда Мандана Баркешли знала, что искать, она не только обнаружила шафран, смешанный с ярь-медянкой в настоящей коробке с красками XVI века, но нашла и другие подсказки. «Медная зелень, созданная при помощи кислого молока, обугливает бумагу». Совет художника XVI века Мира Али Херави: «Чтобы предотвратить это, добавьте небольшое количество шафрана, чтобы сделать пигмент стабильным».

188

Харли, Пигменты художников.

189

По словам Криса Кукси, британского ученого, изучавшего китайский зеленый цвет и предоставившего большую часть информации для этого раздела, в Париже в 1845 году он стоил двести двадцать четыре фунта за килограмм; через несколько лет цена поднялась до пятисот фунтов. В 1858 году он стоил почти шестнадцать гиней за килограмм. Его популярность возросла, когда люди поняли, как интересно иметь краситель, который дает фиолетовый, а не сине-желтый блеск и который все еще выглядит зеленым. Оттенок был теплее, чем у старой смеси вайды и резеды желтоватой. Конференция «Краски в истории и археологии», Амстердам, 2001.

190

Джон часто одевается в красное, но редко в настолько яркий оранжевый цвет.

191

Аналогичное почернение киноварной краски можно обнаружить на непрозрачном красном поясе ангела в «Манчестерской Мадонне» (также незаконченной), хранящейся в Национальной галерее в Лондоне. Существует апокрифическая история о том, что «Положение во гроб» могло быть использовано в качестве прилавка торговцем рыбой, и в этом случае соленая вода из рыбы ускорила потемнение киновари. Частная переписка, Национальная галерея.

192

Ленгмюр, Путеводитель по Национальной галерее.

193

Поло, Приключения Марко Поло, продиктованные в тюрьме писцу в 1298 году, глава 29.

194

Согласно Brewer’s Dictionary of Phrase and Fable (издание 2000 года), термин «синий фильм» (порнофильм) «является причудливым следствием обычая окрашивать китайские бордели снаружи в синий цвет». Однако, согласно Оксфордскому словарю английского языка, «синий» имеет смысл «непристойный», по крайней мере с начала XIX века.

195

В своей «Теории цвета» Гете писал, что «в голубом есть нечто противоречивое, одновременно возбуждающее и успокаивающее. Точно так же, как мы хотим преследовать приятный объект, который отдаляется от нас, мы наслаждаемся созерцанием синего – не потому, что он навязывается нам, а потому, что он тянет нас за собой».

196

Цена дана по Kremer Pigmente, Германия.

197

Херст и Данкертон, Making and Meaning: The Young Michelangelo.

198

Эрик Хебборн утверждал, что картина иллюстрирует осторожность, с которой старые мастера относились к подмалевку, – не потому, что они были готовы тратить время впустую, совсем наоборот. «Положение во гроб» демонстрирует стадию после предварительного рисунка и перед нанесением окончательного слоя краски, который, вероятно, состоял бы в основном из масляной глазури. Hebborn, The Art Forger’s Handbook, с. 105–106.

199

The Tate, Рисунок и живопись, выставка и воркшоп, спонсируемые Winsor & Newton в честь 150-летия фирмы, с. 14.

200

Гейдж, «Цвет и Культура».

201

Геттенс и Стаут, Painting Materials: a short encyclopaedia.

202

Байрон, The Road to Oxiana. Возможно, автор не догадывался, что Гаухаршад – женщина.

203

Лучшие синие краски существовали в период царствования Сюандэ (1426–1435), затем – при царствовании Чжэнде (1506–1521) и Цзяцзин (1522–1566), когда производились синяя и белая краски, а также насыщенный синий с фиолетовым отливом, отличавшийся своей интенсивностью. Худшими в этом плане были царствования Чэнхуа (1465–1487) и Ваньли (1573–1619). Богер, «Словарь мировой керамики и фарфора».

204

Рашид, «Талибан, история афганских военачальников», стр. 7.

205

Бейкер и Генри, Полный иллюстрированный каталог Национальной галереи, стр. 97–98.

206

Hebborn, The Art Forger’s Handbook, стр. 106.

207

Теофил, «О различных видах искусства», с. 57.

208

Витрувий, книга VII.

209

Некоторые источники предполагают, что «покрывало» на самом деле могло быть туникой, которую Мария носила во время родов.

210

Исследование, проведенное в 1927 году экспертом по текстилю, подтвердило, что покрывало могло быть соткано в I веке н. э. Его запирают на 364 дня в году, а 15 августа каждого года, в праздник Богоматери, торжественно провозят по всему городу.

211

Моррис, The Lesser Arts of Life, речь, произнесенная перед Обществом защиты древних зданий, Лондон, 1882.

212

Одна из теорий, объясняющих название города Гластонбери на юго-западе Англии, состоит в том, что он когда-то был центром крашения глаустумом – вайдой.

213

Эдмондс, The History of Woad and the Medieval Woad Vat.

214

Тернер и Скейф, «Болотные тела, новые открытия и новые перспективы».

215

Старжецка, «Искусство и культура маори», стр. 40.

216

В Соединенных Штатах также приняты ограничения на татуировки. По словам Пэт Фиш, в округе Лос-Анджелес существует закон, согласно которому все татуировки должны быть сделаны с помощью чернил, одобренных Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), и это проблема, поскольку чернил, одобренных FDA, нет.

217

Тацит, «Анналы», глава XIV, стр. 29–30.

218

Джон Эдмондс. Личная переписка.

219

Харли, «Пигменты художников», стр. 201.

220

Морган, там же, стр. 260.

221

Профессор Джакомо Кьяри. Конференция «Краски в истории и археологии», Амстердам, 2001.

222

Балфур-Пол, «Индиго». Я благодарна Дженни Балфур-Пол за многие ссылки в этой главе.

223

Эдмондс, там же.

224

Балфур-Пол, там же, стр. 125.

225

Форси, The Colors of Casa Cruz.

226

Со времен средневековья англоговорящие народы называли бирюзу в честь Турции. Считается, что Турция – родина бирюзы, хотя, скорее всего, она пришла в Европу из Персии, нынешнего Ирана.

227

Леви Страусс хотел сделать максимально прочные комбинезоны для золотоискателей (одежда которых очень быстро изнашивалась, поскольку они набивали карманы камнями и, если им везло, самородками), поэтому он импортировал синюю ткань из французского города Ним (она называлась serge de Nimes, отсюда «деним»). Только много лет спустя брюки были названы «джинсами» в честь генуэзских моряков, которые перевозили ткань. Джинсовая ткань окрашивается анилиновыми красителями примерно с 1900 года.

228

Балфур-Пол, там же.

229

Речь, произнесенная в Индиго-холле, Джорджтаун, Южная Каролина, 4 мая 1860 года, по случаю стопятилетия Общества индиго виньяу Плауденом К. Дж. Уэстоном.

230

С XVII до XIX века англичане переносили индиго с одного континента на другой; голландцы же были последовательны в своей приверженности к яванской голубой краске. В течение всего этого времени местные племена были вынуждены выращивать индиго (а также перец и другие специи), мало что получая взамен. В период между 1811 и 1816 годами, во время Наполеоновских войн, Англия ненадолго взяла на себя управление Явой, и губернатор Томас Стэмфорд Раффлс написал книгу, описывающую его ужас перед жестокой системой принудительного труда. Но, если бы он посмотрел на отношение своей страны к фермерам, вынужденным выращивать индиго, он был бы столь же потрясен.

231

Грант, «Сельская жизнь в Бенгалии».

232

Грант был удивлен цветом жидкости индиго – сначала она была темно-оранжевой, затем становилась светло-зеленой, затем темно-зеленой, «так что я озадачен и не могу сказать вам, какой именно цвет она имеет на самом деле, потому что она как море, отражающее небо… светло-зеленая, которая через множество последовательных изумительных оттенков постепенно темнеет до прусской зелени, и от этого – по мере того как взбивание продолжается и красящее вещество становится более совершенным (пена почти полностью спадает) – обретает интенсивный цвет глубокой синевы океана в штормовую погоду».

233

В 1855 году коренные племена в другой части Бенгалии восстали против ростовщиков, землевладельцев и плантаторов индиго в ходе так называемого «Сантальского восстания». Так что за пределами Мулната сбор урожая индиго явно не был таким уж радостным событием.

234

Закон 1795 года предусматривал, что частные предприниматели будут владеть не более чем пятидесятью бигахами земли (один бигах составляет тысячу шестьсот квадратных футов (150 м^2) – этого достаточно, чтобы вырастить восемь лепешек индиго или обеспечить восемь рупий прибыли по ценам 1850-х годов). Европеец того времени зарабатывал около четырехсот рупий в месяц.

235

В 1860 году Джеймсу было двадцать восемь лет, и он был судьей в районе Надии, где выращивали индиго. Он заметил несправедливость контрактов с индиго, зачастую поддельных, и разработал систему, позволяющую определить, присутствовал ли неграмотный человек при подписании контракта или нет. Это вдохновило его на исследование возможностей дактилоскопии, и, хотя его рекомендации в конечном итоге проигнорировали, это был первый случай, когда отпечатки пальцев были предложены в качестве юридически обязательных элементов договора. Клинг, The Blue Mutiny.

236

Там же. В разделе, посвященном бенгальскому индиго, я широко использовала данные из этой книги.

237

Мурхаус, «Калькутта», стр. 67.

238

Последняя продажа индиго в Бенгалии, до недавнего возрождения индустрии, была в 1894 году. Но это растение продолжало выращиваться, правда, в очень небольших количествах, в Бихаре и в других частях Индии.

239

При тщательном уходе Indigo tinctoria может вырасти в куст высотой до двух метров.

240

С тех пор как я посетила Бенгалию, я многое узнала о схеме выращивания индиго в Бангладеш, существующей для удовлетворения растущего спроса на натуральные красители в Европе и Америке. В 1990-х годах Руби Гуцнави начал реализовывать проект Aranya. К 2002 году он возделывал пятьдесят акров индиго – это не только небольшое, но многообещающее наследие истории Бенгалии, но и надежда на будущее индиго на этом субконтиненте, не подразумевающее принудительный труд и создающее экологически чистую альтернативу синтетическим красителям.

241

«Литл-Рок Газетт», цитируемая в книге Гарфилда Mauve. Я в долгу у этой книги и у работы Трэвиса The Rainbow Makers, поскольку именно там я почерпнула большую часть информации для раздела о Перкине.

242

Название произошло от французского описания этого цвета, напоминающего лепестки мальвы. Любопытно, что в то время, когда англичане называли его «лиловым», французы обычно называли его «пурпурным Перкина». Очевидно, что оба рынка жаждали представить нечто экзотическое и иностранное.

243

Музей Виктории и Альберта, Inventing New Britain: The Victorian Vision, апрель-июль 2001.

244

Джон Сазерленд, Guardian, 6 августа 2001, с. 7.

245

Уорли, «Краски», стр. 218.

246

Гейдж, «Цвет и Культура», стр. 27.

247

Джидеджиан, Tire through the Ages, стр. 281.

248

Лукиан, «Гражданская война», глава 10, стр. 115ff.

249

Плиний, «Естественная история», 9, 63, стр. 137.

250

Для уточнения ссылок на классику и историю красильного ремесла в этой главе я широко использовала книги Эдмондса «Тайна императорской пурпурной краски», Бриджмена «Пурпурная краска в поздней античности и Византии» и Джидеджиана.

251

Юстиниан в VI веке усилил наказания за «запрещенный шелк», который, по мнению ученых, означал, что он был окрашен пурпуром, а Константин в X веке так любил этот цвет, что его прозвали Порфирогенетом, что означало, что он «родился в пурпуре»: это, возможно, относилось к цвету стен родильной комнаты византийцев, но несомненно означало огромные привилегии.

252

Томпсон, The Materials of Medieval Painting, стр. 156.

253

Христианские художники VI века использовали тирский пурпур для иллюстрирования самых драгоценных книг. Однако в книгах попроще использовались более дешевые красители, и один вид лишайника стал настолько популярным для раскрашивания книг, что его до сих пор называют «фолиум» – слово того же корня, что и «фолио», означающее лист бумаги.

254

Плиний, там же, 9, 34, стр. 126.

255

Из третьего вида, Thais haemastema, также получается хороший пурпурный краситель, но данный вид встречается дальше на западе Средиземноморья, и, вероятно, он был менее важен для финикийцев.

256

Цитируется в книге Джидеджиана.

257

Плиний, там же, 9, 62, стр. 133.

258

Эдмондс, там же, стр. 10.

259

В 1685 году натуралист по фамилии Коул нашел на берегах Бристольского канала моллюсков, вырабатывающих пурпур, и заметил, что краситель, помещенный на солнце, меняет цвет. «Рядом с первым светло-зеленым появится темно-зеленый; и через несколько минут он превратится в тусклый морской зеленый; после чего, еще через несколько минут, он превратится в watchet (то есть синий); после этого через некоторое время он будет пурпурно-красным; после чего, полежав час или два (если предположить, что солнце все еще светит), он будет очень глубокого пурпурно-красного цвета, после чего солнце уже ничего не сможет с ним сделать». Коул, Purple Fish, стр. 1278.

260

Плиний писал, что красильщики получали черный цвет с помощью двух различных видов моллюсков: малого buccinum и большого Murex brandaris, или purpura. Букцин придавал пурпуру багровый блеск, а также «строгость», которая была в то время в моде. Рецепт заключался в том, чтобы замачивать шерсть в ненагретом чане с экстрактом пурпура, а затем перекладывать ее в букцин. Там же, 9, 28, с. 134–135. Плиний, похвалив бархатисто-черный эффект старинных мантий, окрашенных мурексом, отметил, что в его время люди, похоже, предпочитают более светлый оттенок пурпурного цвета.

261

Гейдж, там же, стр. 25.

262

Натолл, «Интересное сохранение в Мексике способа использования моллюсков для окраски в пурпур», стр. 368.

263

Томпсон, Shellfish Purple: The Use of Purpura Patula Pansa on the Pacific Coast of Mexico, стр. 3–6.

264

Хиби, «Краски Японии», стр. 3–6.

265

Числа (или Бемидбар), 15: 37–38.

266

Раввин Соловейчик, «Символизм синего и белого». В книге «Человек веры в современном мире» / Под ред. Авраама Бесдина. Израиль: Ктав, 1989. Процитировано на сайте P’til Tekhelet website, www.tekhelet.com

267

Эльснер, «Прошлое и настоящее Тхелета», с. 171.

268

Одна из проблем заключается в том, что еврейское слово для этого цвета, тхелет, может означать как синий, так и фиолетовый; это была метафора моря и неба, которая привела к тому, что евреи поверили, что он был скорее синим, чем фиолетовым.

269

Много лет спустя, когда Радзин был уничтожен нацистами, Герцог оказался единственным человеком, обладающим рецептом, что привело к необычному обстоятельству: он был ответственен как за дискредитацию, так и за сохранение процесса Лейнера.

270

Подобный парадокс можно увидеть в древних еврейских священных рукописях. Если пергамент – это телячья кожа, то он должен быть сделан из кожи животного, которое было убито кошерным способом через истечение крови. Но, похоже, нет никаких правил относительно того, должны ли чернила, которыми написана книга, быть кошерными или нет. Чернила из сепии, по-видимому, вполне приемлемы даже для священных Писаний.

271

История про эскимосов, имеющих большое количество слов для обозначения цвета снега (число варьируется в зависимости от источника), вероятно, началась в 1911 году, когда социальный антрополог Франц Боас предположил, что у них есть четыре корня слова для описания снега (Боас, Справочник североамериканских индейцев). Эта идея была подхвачена и в 1940 году изложена в журнале Массачусетского технологического института, где о ней было написано настолько выразительно, что неудивительно, что будущие поколения лингвистов свободно использовали ее как факт: «У нас есть одно и то же слово для падающего снега, снега на земле, снега, плотно упакованного, как лед, слякотного снега, снега, гонимого ветром, летящего снега, – какой бы ни была ситуация. Для эскимоса это всеобъемлющее слово было бы почти немыслимо; он сказал бы, что падающий снег, слякотный снег и т. д. Для них это чувственно и операционально разные вещи, с которыми нужно бороться; он использует разные слова для них и для других видов снега» (Whorf, Language, Thought and Reality).

272

Об этом выводе было объявлено в январе 2002 года. Три месяца спустя университет Джона Хопкинса сделал второе и слегка смущенное заявление о том, что цвет Вселенной на самом деле не бирюзовый, а бежевый, и сообщение является следствием компьютерной ошибки. «Это наша вина, что мы недостаточно серьезно относимся к науке о цвете», – признал доцент астрономии Карл Глейзбрук, который был соавтором исследования. Он добавил, что сообщение об этом открытии должно было стать забавным примечанием к крупномасштабному исследованию спектра света, испускаемого двумя сотнями тысяч галактик, но «оригинальная история разлетелась в прессе сверх наших самых смелых ожиданий». Это относилось к математическому расчету того, что вы увидели бы, если бы вселенная находилась в коробке и вы видели весь ее свет одновременно. Недавно рассчитанный цвет, описанный более формально как Гамма IIIE, выглядит скорее как грязно-белая краска. Однако любимый тег Глейзбрука – «космический латте». http://www.pha.jhu.edu/kgb/cosspec/

Content

Виктория Финли
Цвет. Захватывающее путешествие по оттенкам палитры

Благодарности

Благодарности правообладателям

Предисловие Начало радуги

Вступление Коробка с красками

1 Охра

2 Черный и коричневый

3 Белый

4 Красный

5 Оранжевый

6 Желтый

7 Зеленый

8 Синий

9 Индиго

10 Фиолетовый

Эпилог Конец радуги

Библиография

Об авторе

Примечания