Константин Ливанов

Записки доктора

Светлой памяти Галины Константиновны Ливановой и всех Ливановых

© Издательский дом «Рыбинскь», 2017

«…И ДАЙ НАМ БОГ ВСЕМ ПОДОЛЬШЕ ЖИТЬ,

ЧТОБЫ ЛУЧШЕ И ЦЕННЕЕ БЫЛ НАШ ПЛОД»

Константин Александрович Ливанов (1874–1942)

Автор «Записок доктора» Константин Александрович Ливанов родился 19 (31) декабря 1874 года в селе Александрова Пустынь Николо-Задубровской волости Рыбинского уезда Ярославской губернии. Он был третьим сыном в семье священника Троицкой церкви родного села, Александра Николаевича Ливанова. Штатными священниками этого небогатого и отдаленного от уездного центра прихода начиная с 1764 года на протяжении полутора столетий были представители рода Ливановых. В храме служили прадед, дед и отец Константина.

Отец, Александр Николаевич Ливанов (1846–1922), окончил Ярославскую духовную семинарию, несколько лет преподавал в рыбинском училище. После женитьбы он был рукоположен в сан пресвитера и занял место своего отца, став настоятелем Троицкой церкви села Александрова Пустынь. Его юность и зрелые годы совпали с отменой крепостного права и другими реформами Александра II. Отец Александр играл заметную роль в деятельности возникших в это время уездных и губернских земств Ярославской губернии, будучи избранным гласным от Николо-Задубровской волости Рыбинского уезда. Он много и деятельно работал над созданием сети земских школ и народных училищ, преподавал в них Закон Божий, заботился об открытии лечебных учреждений для крестьян, а также о социальной поддержке беднейших слоев деревни. По свидетельствам прихожан и всех, кто его знал, это был необычайно сердечный и отзывчивый сельский батюшка. Рыбинское уездное земство, приняв из ведомства государственных имуществ пять убогих сельских школ и один фельдшерский пункт, к концу XIX века содержало более 40 народных училищ, 5 фельдшерских пунктов и 3 врачебно-медицинских участка[1].

С помощью уроженца Николо-Задубровской волости, петербургского купца первой гильдии И. С. Крючкова[2], Ливанов построил и открыл в 1904 году каменное двухэтажное двухклассное Николо-Задубровское училище в селе Александрова Пустынь. На открытие этого учебного заведения приезжал вице-губернатор И. А. Сосновский, городской голова Ярославля И. А. Вахрамеев, предводитель уездного дворянства И. А. Хлебников, председатель Рыбинской земской управы И. И. Лютер, другие должностные лица администрации.

С 1889 года А. Н. Ливанов – действительный член Ярославской губернской ученой архивной комиссии. Священник Александр Ливанов активно участвовал в её заседаниях, публиковал в местной печати статьи и документы по краеведению и этнографии, занимался изучением крестьянских традиций, обычаев и нравов, описывал элементы крестьянского быта. Его статьи, заметки и сообщения регулярно появлялись на страницах ярославских изданий, а также публиковались в периодических изданиях других губерний[3]. С одобрением отзывался об этнографических исследованиях А. Н. Ливанова один из основателей губернской ученой архивной комиссии, известный библиограф, литературовед и юрист Евгений Иванович Якушкин[4]. В 1887 году отец Александр опубликовал в Ярославских губернских ведомостях, которые тогда редактировал известный поэт-демократ Леонид Николаевич Трефолев, серию статей и зарисовок «Из сельской жизни (Наброски сельского священника)». По содержанию и художественной форме они напоминают ранние юмористические рассказы А. П. Чехова и крестьянские очерки Г. Н. Успенского.

Отец Александр в начале XX столетия одним из первых в епархии провел научную реставрацию памятника архитектуры XVII века – древнего трехшатрового Троицкого храма в селе Александрова Пустынь, построенного в 1678 году. Проект реставрации по просьбе настоятеля храма разработал известный ярославский краевед и реставратор, секретарь губернской архивной комиссии Илларион Александрович Тихомиров[5]. За годы своего священнического служения о. Александр собрал два тома документов, материалов и записок по истории Александровой мужской пустыни в честь Успения Пресвятой Богородицы, существовавшей до XVII века, и Троицкого храма села Александрова Пустынь. К сожалению, эти материалы оказались утрачены, и место их хранения в настоящее время неизвестно.

Когда Константину исполнилось четыре года, в семье скончалась мать, и четверо детей остались на попечении овдовевшего отца. После окончания Рыбинской мужской гимназии в 1892 году, Константин Ливанов по семейной традиции поступает в Ярославскую духовную семинарию. Успешно окончив ее через три года, он избирает для себя светскую профессию врача. Вчерашний семинарист едет на шесть лет в Сибирь, в Томск, где недавно открылся университет. Его ректором был врач-терапевт, профессор Михаил Георгиевич Курлов, родом из Ярославля. Константин Ливанов, а затем и его младший брат Николай[6], тоже выпускник Ярославской семинарии, становятся студентами медицинского факультета. Вместе с братьями Ливановыми поступает в университет выпускник Вологодской семинарии, будущий организатор системы здравоохранения в Ярославской губернии и знаменитый хирург Николай Васильевич Соловьёв (1874–1922).

В то время в России светское и духовное образование не были отдалены друг от друга. Восемь первых профессоров Томского университета являлись воспитанниками духовных академий. Однако семейные хроники глухо повествуют о том, что участие братьев Ливановых и Н. В. Соловьёва в студенческих беспорядках в Томске привело троих ярославцев к необходимости оставить Сибирь и университет. Но они сумели добиться разрешения на перевод для завершения образования на медицинский факультет Дерптского университета[7].

Старейший в Европе университет был известен тем, что из его хирургической школы вышел блистательный ученый, выдающийся русский хирург, основатель отечественной экспериментальной хирургии Н. И. Пирогов. Чуть позднее к ярославцам в Тарту присоединился другой студент-медик, исключенный из Томского университета, – будущий знаменитый российский нейрохирург и первый президент Академии медицинских наук H. Н. Бурденко (1876–1946). Так же как и братья Ливановы, их ровесник H. Н. Бурденко был выпускником духовных школ – до поступления в университет он окончил духовное училище и семинарию.

В декабре 1901 года уроженец Ярославской губернии Константин Ливанов, как сказано в выданном ему дипломе, «исполнил все требования, установленные Высочайше утвержденным 18 декабря 1845 года положением об испытаниях, и обнаружил на испытаниях удовлетворительные знания, как теоретические, так и практические, на основании чего он и признан Медицинским Факультетом Императорского Юрьевского университета достойным степени лекаря со всеми правами и преимуществами, сопряженными по закону с этой степенью».

На оборотной стороне диплома – обещание-клятва врача:

«Принимая с глубокой признательностию даруемые наукой права врача и постигая всю важность обязанностей, возлагаемых на меня сим званием, я даю обещание в течение всей жизни ничем не помрачать чести сословия, в которое ныне вступаю. Обещаю во всякое время помогать, по лучшему моему разумению, прибегающим к моему пособию страждущим; свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия. Обещаю продолжать изучать врачебную науку и способствовать всеми силами её процветанию…»

Этой клятве доктор Ливанов оставался верен всю жизнь.

Молодой врач возвращается на родину и поступает на службу в Ярославскую губернскую земскую больницу. После сравнительно небольшой практики в губернском центре его направляют на самостоятельную работу в самую что ни на есть ярославскую глубинку – врачом земской больницы села Середа Даниловского уезда. Для Ливанова начинается та многолетняя плодотворная деятельность, о которой он так долго мечтал. Через четверть века он вспомнит об этих днях и скажет, что это была «кипучая работа с готовностью жертвовать собой для блага народа…»

Еще в 1900 году Константин женился на дочери ярославского священника Надежде Васильевне Богородской, с которой познакомился во время учебы в семинарии. Накануне свадьбы вместе с невестой они совершили паломничество в знаменитую Оптину Введенскую пустынь в Калужской губернии. Этот монастырь занимал особое место в духовной жизни России ХІХ-ХХ вв. Здесь зародилось такое явление, как старчество и прием мирян для духовного наставления.

Будущие супруги получили благословение на свой брак у одного из старцев обители и ушли согретые его словами правды и любви. В дневнике он вспоминает об этом времени: «С благословения святого старца Оптиной пустыни мы начали совместную жизнь, с согласия наших общих родителей – свободные в своем выборе. Среди всяких тревог и скорбей не распался наш союз и не остыл огонь нашего очага». Надежда Васильевна пережила мужа на семнадцать лет, работала до глубокой старости, помогала детям, растила и воспитывала внуков. Она скончалась в 1960 году в 80-летнем возрасте.

В самом начале нового, двадцатого века у Ливановых складывается крепкая и дружная семья, где родились сыновья Вадим (1901–1977) и Герман (1903–1970), дочь Галина (1904–1987).

В 1903 году Константин Александрович переходит на работу в рыбинское земство. Его назначили врачом 4-го участка, куда входили Николо-Задубровская, Сретенская, Чудиновская и Николо-Кормская волости. Это были родные края доктора Ливанова.

Как раз в эти годы уездные земства стали открывать детские сады-ясли для крестьянских детей. При этом преследовались цели правильного ухода за детьми, санитарного просвещения родителей, уменьшения детской смертности. У матерей появлялась возможность принимать участие в полевых работах в разгар страдной поры. Первые детские ясли на территории Рыбинского уезда были открыты с помощью доктора Ливанова в деревне Новое Гостилово[8].

«Отношение деревни к яслям было на первых порах очень недоверчивое, – писал об отзывах населения доктор К. А. Ливанов на страницах журнала “Вестник Ярославского земства”. – Немалого труда стоило убедить крестьян, что никаких налогов не будут с них брать; но еще и теперь среди них живет мнение, что “рано или поздно, а земство своё возьмет; с нас ведь только берут, а нам даром ничего не дают. Нуда пусть возьмут, всё-таки это дело (ясли) хорошее!”»[9].

В 1905 году молодой земский врач принял участие в создании местной ячейки Всероссийского крестьянского союза – массовой организации крестьянства, возникшей во время революционных событий 1905–1907 гг., работавшей в тесной связи с петербургским Советом рабочих депутатов и фракцией депутатов-трудовиков Государственной думы. Константин Ливанов в немалой степени содействовал привлечению крестьян Рыбинского и соседнего Романово-Борисоглебского уездов к активному участию в делах местной ячейки Крестьянского союза, пропаганде целей и задач этой организации.

К концу 1905 года начались преследования членов Союза, а в 1906 году – репрессии против самого Союза. Были арестованы организаторы Крестьянского союза – депутат-трудовик С. В. Аникин, профессор Е. В. Аничков, эсер С. П. Мазуренко и другие. После этих арестов деятельность Союза постепенно замирала, и к концу 1908 года прекратилась окончательно.

Был арестован и Константин Ливанов. В 1907 году за принадлежность к запрещенному Крестьянскому союзу Московская судебная палата приговорила его к годичному заключению «в крепость». Он отбывал этот срок в одиночной камере рыбинской уездной тюрьмы.

После выхода из тюрьмы Ливанов уже не вернулся на работу земского врача в деревню. Он числился под надзором у полиции как неблагонадежный и не мог трудиться в земских учреждениях. Семья переехала в Рыбинск, и доктор Ливанов занялся частной лечебной практикой среди городских жителей. Большой поток пациентов шел к молодому врачу из Рыбинского уезда, где его хорошо знали. Практика складывалась довольно успешно и плодотворно. По-прежнему он никому не отказывал в приеме, медицинской помощи или квалифицированном совете. В семье появился некоторый достаток. В 1911 году «вольнопрактикующий» доктор Ливанов покупает дом-дачу в деревне Михалёво Панфиловской волости, за 12 верст от Рыбинска. На этой даче вырастут младшие Ливановы. Здесь проведет последние годы жизни их дедушка – священник Александр Николаевич Ливанов, вышедший к тому времени за штат.

Друзья семьи назовут впоследствии дачу «Ливановкой» и будут тепло вспоминать, называя её «республикой Либерией на берегах средней Черемхи». Это был довольно вместительный деревянный дом, украшенный причудливой резьбой, с мезонином, стеклянной вышкой на крыше, с флигелем, с разными хозяйственными постройками. К дачному участку примыкали огород и небольшой лесок – ели, березы, осины, которые можно было использовать на дрова.

С началом Первой мировой войны доктор Ливанов занял должность старшего врача и начальника военного лазарета для раненых фронтовиков на 80 коек. Его открыли на добровольные пожертвования жителей Рыбинска. Ливанов работал в лазарете вплоть до января 1918-го. В эти годы доктор Ливанов активно сотрудничает в местной печати. Он публикует в газетах серию материалов, где ведет широкую просветительскую работу: рассказывает о недочетах в санитарном состоянии Рыбинска, делится своими мыслями о борьбе с пьянством, сообщает о результатах лечебной деятельности своего лазарета, о том, как можно преодолеть топливный кризис и справиться с дефицитом дров у населения, а также о многих других проблемах городской жизни, волновавших рыбинцев. В этот период он подготовил более двадцати статей и заметок для городских газет. Вот заголовки некоторых его материалов за 1914–1916 гг.: «После года работы в лазарете», «Целители 20-го века», «О горе военных лет», «Голос старых студентов», «Город без дров», «Борьба с пьянством».

Совместная работа на благо местного здравоохранения, активная общественная деятельность перейдут вскоре в тесные дружеские связи, которые на всю жизнь объединят Ливановых с семьями рыбинских врачей Нифонтовых (Хализевых), Герасимовых. По соседству с Ливановыми жила большая семья юриста и земского начальника И. А. Ошанина. В семье Ошаниных росли семеро сыновей и дочь. Галя Ливанова много лет дружила со старшим сыном Ошанина Иваном, училась в школе вместе с сестрой Ивана Верой. В этой же школе работала учительницей сестра земского начальника Ошанина – Елизавета Ивановна. Младший сын Ошаниных – Лев – в советское время станет знаменитым поэтом, автором популярных песен и многих книг. До последних дней своей жизни он будет поддерживать теплые и сердечные дружеские отношения с семьей доктора Ливанова.

При советской власти, осенью 1918 года, отца и сына Ливановых арестовали «как представителей духовного сословия и буржуазной интеллигенции». Во время разгула красного террора они станут на некоторое время «классовыми заложниками буржуазии» и будут заключены в тюрьму. В Москве на введение большевиками института заложников откликнулся старый анархист князь П. А. Кропоткин. «Неужели не нашлось среди вас никого, – писал он, обращаясь к Ленину, – чтобы напомнить, что такие меры, представляющие возврат к худшим временам средневековья и религиозных войн – недостойны людей, взявшихся создать будущее общество на коммунистических началах… Неужели никто из вас не задумался в то, что такое заложник? Это значит, что человек засажен в тюрьму не как в наказание за какое-нибудь преступление, что его держат в тюрьме, чтобы угрожать его смертью своим противникам. “Убьете одного из наших, мы убьем столько-то из ваших”. Но разве это не всё равно, что выводить человека каждое утро на казнь и отводить его назад в тюрьму, говоря: “Погодите”, “Не сегодня”. Неужели ваши товарищи не понимают, что это равносильно восстановлению пытки для заключенных и их родных…»[10]

В городской газете «Известия Рыбинского Совета» в это время на первой странице публиковались списки расстрелянных «заложников» – «в ответ на убийство тов. Урицкого и покушение на тов. Ленина». Среди них – представители известных купеческих фамилий Жиловых, Дурдиных, Крашенинниковых, Тропских, Неопихановых. Дети из этих семейств в разное время были пациентами доктора Ливанова. В числе расстрелянных оказался и коллега врачей – аптекарский провизор Л. М. Ивенский[11]. Отцу и сыну Ливановым в те дни повезло. Спустя несколько недель власти освободили их из тюрьмы.

Этому способствовали два постановления наркома здравоохранения Н. А. Семашко, стремившегося остановить массовое бегство врачей из Советской России. Было запрещено выдавать лечебным учреждениям разрешения на выезд за границу, а также предложено мобилизовать на работу всех врачей и фельдшеров. От мобилизации и призыва в Красную армию освобождались лишь университетские профессора и приват-доценты, читавшие обязательные курсы лекций. Сведения о тех, кто посмеет не исполнить его приказы, нарком грозился передать в руки чекистов. По одному из приказов наркома на врачей независимо от возраста распространялась трудовая повинность.

К тому же, в ноябре 1918 года Рыбинск захлестнула эпидемия оспы. Смертность от оспы была чрезвычайно велика. За всю зиму врачам не удалось переломить ход эпидемии. Весной 1919-го в городе, по официальным данным, болело 1013 человек, еще 182 – в ближайших пригородах. За зиму умерли 47 человек, немного позже – еще 30. Рабочие окраины Рыбинска были поражены сыпным тифом. При этом у врачей отсутствовали самые простые средства дезинфекции, не было даже мыла. В такой ситуации медицинские работники сами постоянно заражались от больных[12]. Когда в 1922 году в Рыбинске выйдет общественно-научный сборник, в нем будет опубликована статья доктора Ливанова, в которой он вспомнит своих коллег, погибших при исполнении врачебного долга в борьбе с инфекциями во время Гражданской войны: В. Н. Соснина, В. Солнцева, З. А. Чернецкую, П. В. Варпаховского.

Уже в декабре 1918 года доктор Ливанов получил назначение на должность начальника госпиталя при Рыбинском эвакопункте, а впоследствии, до самого завершения Гражданской войны, исполнял обязанности начальника этого эвакопункта. Тысячи эвакуированных людей, стариков, женщин, детей, изгнанных войной из родных мест, измученных голодом и эпидемиями холеры, сыпного и брюшного тифа, испанки, дифтерита, крупозных воспалений, скарлатины и кори, проследовали через Рыбинск в эти годы. Беженцы прибывали в город по железной дороге и речным транспортом по Волге. Всем требовалась квалифицированная медицинская помощь, лечение, баня, дезинфекция, горячая пища и кров. Все эти заботы об эвакуированных людях легли на плечи начальника эвакопункта и его самоотверженных помощников. Кроме того, через Рыбинск провозились большие партии военнопленных и заключенных, что грозило обернуться дополнительными эпидемиологическими проблемами.

У А. Н. Толстого в романе «Хождение по мукам» есть жуткое описание волжской пристани в разгар Гражданской войны: «Один за другим к пристаням подчаливали ободранные и грязные пароходы, с них неслись бредовые крики. Палубы были переполнены беженцами и красноармейцами, – живыми среди трупов и стонущих, бормочущих, беснующихся в бреду сыпнотифозных. Десятки пароходов и буксиров, дожидаясь разгрузки и погрузки, терлись бортами о борта, гудели сипло. Все они прибыли снизу, из Астрахани и Черного Яра. Осыпанные известью санитары бежали на палубы, шагали через лежащих больных, отбирали трупы и сбрасывали их на берег, чтобы очистить место для живых. Порошили известью и лили карболку. Был приказ – складывать трупы на берегу в лимонадные и квасные киоски. От жары трупы начали вздуваться и распирали эти легко сколоченные балаганы…»[13] Речь идет о Царицыне, но и обстановка в Рыбинске и на многочисленных пристанях на Волге и Шексне во время эпидемий сыпняка мало отличалась от описанной в романе[14].

После окончания Гражданской войны Ливанов вернется к частной практике. А к концу 20-х годов перейдет работать в поликлинику имени Семашко. В 1922 году умирает глава семьи – Александр Николаевич Ливанов. Его постоянное присутствие, направляющее и суровое влияние создавали в семье, по свидетельству А. А. Золотарёва, спасительную духовную инерцию, верность обрядам и заветам старины. Похоронили отца Александра в Александровой Пустыни рядом с женой и церковью, где много лет беззаветно служили Богу и людям он и его предки.

В 1918 году в Рыбинске организуется научное общество, которое возглавил философ, писатель и краевед А. А. Золотарёв (1879–1950). Его отца, маститого протоиерея рыбинского Спасо-Преображенского собора Алексея Алексеевича – старшего (1844–1928), и сельского батюшку, отца Александра Ливанова, связывали долгие годы сердечной дружбы. Константин Александрович после своего переезда в Рыбинск был врачом всей семьи Золотарёвых. В этой связи Золотарёв-сын вспоминает, что «всегда охотно звал К. Ал-а к своему отцу и предпочитал его визиты всем другим за душевность этих милых посещений, после которых отец сразу успокаивался и, в свою очередь, пускался в интереснейшие рассказы о прожитых годах…»

С Золотарёвым-младшим у Константина Александровича связаны не только годы самой теплой и проникновенной дружбы. У них была, по словам того же Золотарёва, «общая линия развития и общая судьба». Рыбинское научное общество объединило лучшие силы местной интеллигенции: врачей, учителей, художников, служащих, студентов, учащихся. Под руководством Золотарёва в городе возникли историко-художественный музей, библиотека-читальня им. III Интернационала, государственный архив с коллекцией документов и рукописей по истории края, студия изобразительных искусств, которой руководил художник М. М. Щеглов. Воспитанниками этой студии были знаменитый народный художник Н. А. Соколов (один из тройки Кукрыниксов) и П. Н. Кондратьев – известный живописец и график, ученик К. Малевича, ближайший сподвижник П. Н. Филонова и Даниила Хармса по коллективу «Мастера аналитического искусства».

Научное общество вело серьезные разыскания по истории края, проводило археологические, геологические, географические и метеорологические исследования, организовывало экспедиции по сбору этнографических материалов. Ежегодно проходили краеведческие съезды, где присутствовали видные ученые из Москвы и Ленинграда. На них подводились итоги работы краеведов по изучению родного края, обсуждались вопросы развития экономики и производительных сил Верхней Волги. В работе общества самое деятельное участие принимал доктор Ливанов и его дети. Сын Вадим часто выступал с лекциями и докладами по гидрогеологическому изучению малых рек и притоков Волги, проводил географические исследования[15]. Герман исполнял обязанности секретаря молодежной секции, а дочь Галина помогала в организации и проведении заседаний и съездов Рыбинского научного общества, приёме и размещении приезжавших гостей. В этот период состоялось знакомство Ливановых со многими видными учеными России: геологом А. Е. Ферсманом, главным ботаником Ботанического сада Академии наук СССР Б. А. Федченко, физиком Ю. Б. Харитоном, профессором-этнографом В. Г. Богораз-Таном, почетным академиком Н. А. Морозовым, ярославским библиографом и историком А. Е. Богдановичем, этнографом и фольклористом А. М. Астаховой, исследователем волжского бурлачества Ф. Н. Родиным, другими представителями научной элиты Советского Союза.

На даче, в Ливановке, по инициативе Константина Александровича открылась учебно-исследовательская биологическая станция, где шли занятия молодежной секции Научного общества, велось изучение флоры и фауны. С увлечением работали в ее составе будущие академики Академии наук СССР А. В. Новосёлова, В. Н. Кондратьев и Я. И. Герасимов; юный Пётр Стратилатов, ставший профессором и видным математиком, членом-корреспондентом Академии наук СССР; Владимир Дружинин, в последующие годы – популярный писатель; художник Алексей Щеглов, сын руководителя студии изобразительных искусств М. М. Щеглова, а также студенты-естественники Ленинградского университета, будущие ученики академика А. А. Ухтомского – А. М. Петелина, А. В. Коперина и Н. Д. Владимирский. В кружках и секциях научного общества они изучали ботанику, зоологию, геологию, другие естественные науки, занимались краеведением. В Ливановку приезжал на встречу с кружковцами студент Ленинградского политехнического института, будущий академик Ю. Б. Харитон[16]. Сам К. А. Ливанов увлеченно работал над акклиматизацией новых для нашего региона растений, выращивал редкие сорта плодовых деревьев и кустарников.

Однако вся эта полезная деятельность неожиданно завершилась в 1928 году, когда были приняты законы, ограничивающие частное домовладение. Из-за непосильных налогов от Ливановки пришлось отказаться. Вскоре руководители Рыбинского научного общества во главе с А. А. Золотарёвым были репрессированы и высланы на Север – за выступления против закрытия и разорения храмов, снятия колоколов, использования церковных зданий для хранения овощей и других хозяйственных целей. Семья Ливановых тоже находилась на подозрении у властей. Дочь Галину в 1923 году исключили из Петроградского университета за «непролетарское происхождение». В 1929 году арестовали и выслали в Архангельский край старшего сына Константина Александровича – Вадима, работавшего инженером-гидрологом. Отец усиленно хлопотал, хотя и без особых результатов, об освобождении сына. Вадима отправили сначала на строительство Беломорско-Балтийского канала, а впоследствии он принял участие в возведении Рыбинского и Угличского гидроузлов, проектировании Куйбышевского гидроузла на Волге.

Вот какую удручающую картину событий, происходивших в те дни в Рыбинске, рисует в частном письме своей родственнице один из жителей города: «…Действительность превзошла всякие ожидания. От колокольни Воздвиженской[17] скоро не останется и следа, уже половина её разобрана. Георгиевская[18] пока стоит, кирха[19] и другие уже закрыты. Между прочим, колокол соборный (весом 1200 пудов)[20] уже 22 декабря [1929 г.] сброшен с колокольни и, представь, при падении с такой высоты даже и не разбился!.. Через неделю его уже весь разбили при помощи чугунной «бабы», которую на специальном блоке поднимали на значительную высоту и затем её сбрасывали на колокол… Трудились долго, пока его не разбили… Еще ранее этого подвальные помещения собора заняты под хранение овощей, а верхнее – для льна. Так же и Спас: внизу архив, вверху лён[21]. Теперь уже совершенно не слыхать колокольного звона. Между прочим, Золотарёв недавно арестован в Москве, куда он зачем-то поехал. Арестован и сын доктора Ливанова. Наверное, Соловков ему не миновать за своё “контрреволюционное выступление”…[22]».

В середине двадцатых годов, когда были ликвидированы основные эпидемии инфекционных заболеваний, власти развернули масштабные чистки среди сотрудников лечебных учреждений. Одних медицинских работников объявляли чуждыми элементами, другие оказывались «настроенными антисоветски», третьих увольняли по причине дворянского происхождения или службы в старой армии. Репрессивное преследование коснулось в первую очередь видных врачей – тех, кто самоотверженно боролся с эпидемиями. Еще в 1922 году было ликвидировано Пироговское общество врачей – гордость российской медицины, – созданное в 1883 году и объединявшее врачей всех специальностей. По мнению большевиков, Пироговское общество стояло в политической оппозиции советской власти и «продолжало свою контрреволюционную работу вплоть до ликвидации». После выступления на Пироговском съезде петроградского профессора Л. М. Горвиц-Власову выслали в голодающую Оренбургскую губернию. В дальнейшем власти практиковали подобные жестокие репрессии по отношению к врачам. Был заключен в лагерь прекрасный рыбинский стоматолог П. М. Битюцкий, друг Ливанова и Золотарёва, впоследствии посмертно полностью реабилитированный…

В самый разгар эпидемий были отправлены за границу известные «философские пароходы», на борту которых находилось более 50 врачей, в том числе профессоров медицинских вузов. В политике советской власти прослеживалась четкая линия, направленная на снижение роли врача, отрицание его роли как представителя интеллигенции. Многие известные врачи, и в частности Константин Александрович, оставались авторитетами в глазах людей, к их мнению прислушивались. Для жителей провинции врач еще долго был важнейшей доминантой общественной жизни.

Одновременно с этим в 1920-х годах происходит замена врачей высшей квалификации из числа старой интеллигенции фельдшерами-практиками, хирургами среднего уровня, зачастую посредственными ремесленниками врачебного дела. Выпускники Ярославского медицинского института 1924 года были фельдшерами – акцент в их обучении делался на сугубо практической стороне дела.

В «Записках…» Ливанова сохранено одно характерное признание пациентки: «Уж вы не обидьтесь, господин доктор, если я вам вот что скажу: не любят вас доктора и уж чего не говорят про вас… и лекарствами будто старыми лечит, а новых не признаёт, и на лучи не посылает… Со всякими болезнями к нему идут, а настоящих специалистов обходят! Ему не надо, говорят, доверяться, – он отсталых взглядов держится…».

Больная (еще сохранившая в обращении по-прежнему бытовавшее «господин доктор»), вероятно, выразила общественное мнение, которое создавалось вокруг старого врача, хотя к нему без конца шли люди и с уважением относилось большинство коллег. Но при этом велись разговоры, что прописывает он старые лекарства, да и такую панацею, как рентгеновские лучи, вовсе не стремится использовать! Разумеется, зная о негативных сторонах «лучей», многие опытные врачи не торопились отправлять больных на рентген. Широко использовалась и поощрялась властями система различных доносов на врачей.

В этой связи были и посетители, которые прямо угрожали Ливанову. После отказа принять одного из них без очереди тот погрозил пальцем: «Ах вот как, я, значит, провокатор, по-твоему – ну, хорошо же, я тебе припомню, милый друг! Ты у меня всю жизнь будешь помнить, как тебе отомщу!» Другая пациентка, не застав врача дома, говорит: «Зарылись, сволочи, этакие!»

С укреплением тоталитарного режима власть переходит к более жестким методам воздействия на интеллигенцию, и в том числе на врачей. Еще в начале 20-х годов чекист Я. С. Агранов, начальник особого бюро ОПТУ, предлагал вместо расстрела высылать врачей в голодающие губернии. Весной 1930 года арестовали и заключили в местную тюрьму доктора Ливанова. С этой тюрьмой он уже успел «познакомиться» дважды – в 1906 и 1918 годах. Теперь власти вменили ему в вину «контрреволюционную агитацию против колхозов и массовой коллективизации». Арест и тюрьма, разлука с любимой семьей резко подорвали его здоровье. В заключении он тяжело переболел от полученного ожога и падения в бане. После годичного пребывания в рыбинском домзаке[23] постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 28 февраля 1931 года К. А. Ливанова выслали в Казахстан.

В ссылке он много работал как врач в очень нелегких условиях. Сначала в Акмолинске, на строительстве объектов Турксиба, затем в Алма-Ате и Петропавловске. Потом его перевели в Караганду, где назначили заведующим инфекционной больницей для ссыльных. От напряженной работы и постоянных переутомлений Ливанова разбил паралич, и он до конца жизни потерял возможность передвигаться, утратил дар речи. Его жена, Надежда Васильевна, на свой страх и риск поехала в Казахстан, где после нелегких хлопот и унижений добилась перевода тяжелобольного мужа в Рыбинск.

Несколько освидетельствований врачебными комиссиями подтвердили, что «надежды на полное выздоровление не представляется». Лишь после этого репрессивные органы оставили Ливанова в покое. Десять лет провел Константин Александрович в неподвижности и немоте. Умер он 17 ноября 1942 года. Семье хоронить его было не в чем. Свой пиджак усопшему отдал бывший член научного общества, сам недавний узник Волголага, доктор П. М. Битюцкий… Доктора Ливанова знал весь город. Это был один из самых известных и популярных врачей, и почти в каждой семье Рыбинска были его пациенты. Но на Старо-Георгиевское кладбище, кроме родственников, проводить покойного пришел только П. М. Битюцкий. Люди боялись показать своё знакомство с семьей опального врача: «как бы при этом чего не вышло». Похоронили его вблизи Георгиевской церкви. Но на этом репрессии и преследования для семьи Ливановых не закончились. В день похорон доктора органами НКВД был арестован муж его дочери Галины, Всеволод Вейде («Севушка», как любовно называет его в своих письмах из ссылки Константин Александрович). Всеволода Готфридовича на много лет разлучили с семьей, отправили в ссылку на Северный Урал. Доктора Битюцкого также повторно арестовали, и он вскоре умер в ГУЛАГе.

Дело К. А. Ливанова пересматривалось президиумом Ярославского областного суда 10 мая 1957 года. Постановление Особого совещания при коллегии ОШУ было отменено, и «дело производством прекращено за отсутствием состава преступления».

«Я чувствую себя в этой жизни странником…»

О «Записках…» и их авторе

Почти всю жизнь К. А. Ливанов вёл дневниковые записи. Но они не сохранились из-за регулярных обысков и арестов, выселений, уплотнений и переездов. Единственную уцелевшую тетрадь рукописного дневника сохранила дочь доктора – Галина Константиновна Ливанова. Долгое время рукопись находилась у А. А. Золотарёва, который использовал её при создании своего очерка о Ливанове. Обширные выписки из нее он приводит в своей книге воспоминаний «Campo santo[24] моей памяти», главы которой публиковались в периодической печати, в том числе в литературно-историческом журнале «Русь». В свой последний приезд в Рыбинск в 1949 году Золотарёв вернул эту тетрадь Г. К. Ливановой, в семье которой она и сохраняется.

«Записки доктора К. А. Ливанова» позволяют изучить меняющееся мировоззрение народа в период тяжелых испытаний, показать, как люди понимали то, что происходит с ними, что они думали о вождях, политических институтах, о тех идеях, с которыми большевики пришли к власти, а также способах, с помощью которых новая политическая элита воздействовала на общество. Рабочие и крестьяне не оставили письменных воспоминаний, восстановить картину мира обычных людей довольно сложно, их мысли и чувства присутствуют во многих источниках лишь фрагментарно.

Врач фиксировал в тетради случаи из своей врачебной практики, размышлял о природе человека, записывал рассказы и исповеди своих пациентов, выделял отдельные диалектизмы, отмечал нелепые современные имена и фамилии. И тут Ливанов проявляет себя настолько тонким наблюдателем и знатоком, что у читателя возникает ощущение, будто эти фамилии, как некие персонажи «Записок…», их художественные образы, живут самостоятельной жизнью.

Из разрозненных отрывков складывается широкая общественная панорама, наполненная духовной атмосферой, в которой пребывал Рыбинск и вся провинциальная Россия в середине 20-х годов прошлого столетия.

На страницах дневника идет жесткий и бесстрастный пересказ конкретных эпизодов, чудовищных и бессмысленных человеческих поступков, зачастую не осознаваемых людьми как зло, а наоборот, страшных своей привычной обыденностью. Безработица, непомерные налоги, голод, очереди и пайки, семейные драмы, пьянство, аборты, избиения и изнасилования женщин и детей, забвение родительского и сыновнего долга – всё это предстает как норма, присущая новому времени – эпохе социальной катастрофы, без морали, без любви и сострадания.

При этом у читателя складывается образ самого доктора – человека деликатного, чистосердечного, бескорыстного, великодушного, с редким терпением и самоотверженностью несущего свой жизненный крест, свой долг и служение врача. Доктор Ливанов был разносторонне образованным человеком, с широким кругозором и огромным интересом к современной ему действительности. В семье много лет собиралась обширная библиотека, выписывались популярные литературные и общественно-политические журналы, обсуждались книжные новинки, для детей приобретались собрания сочинений классиков русской литературы. В дневниковых записях имеются образные выражения и цитаты из Библии, античных авторов, ссылки на выступления известных философов, литературных критиков и публицистов начала XX столетия.

Одним из самых любимых писателей К. А. Ливанова был Василий Васильевич Розанов (1856–1919), писатель с необычным религиозным темпераментом. В своих дневниковых записях Ливанов неоднократно обращается к его произведениям. Видимо, он привлекал Константина Александровича своей горячей защитой семейных устоев. По мнению Розанова, главный симптом современного религиозного оскудения – это внутреннее перерождение семьи и брака. В семье он видел неугасимый творческий огонь, согревающий весь процесс культуры. «Всякая святыня держится в человечестве тем огнем, который возжигается в браке, – так гласит своеобразная почвенная философия Розанова», – замечает автор труда «История русской философии» В. В. Зеньковский[25]. Розанов много и вдохновенно пишет о той лжи, какая накопилась вокруг семьи. Особенно страстно и горячо восставал он против жестокого отношения к так называемым «незаконным детям». Констатируя падение религиозного отношения к браку, Розанов прогнозирует, «что надвигающийся новый век будет эрой глубоких коллизий между существом религиозным и таинственным брака и между цивилизацией нашей, типично и характерно атеистической и бесполой». Следует заметить, что Розанов всегда пишет не о своих раздумьях и мыслях, а, как правило, записывает свои действительные переживания. Этим он также был особенно близок автору дневника.

Таким же приемом пользуется доктор Ливанов при создании своих «Записок…». Совсем не случайно они открываются со скрытой цитаты из самой исповедальной книги В. В. Розанова «Уединенное».

Для Ливанова с его семинарских лет прекрасным образцом человеческого общежития был библейский образ семьи с ее религиозными нравами и традициями, культивировавшими семью как единственно важный и нужный организм. Таким идеалом для Ливанова на все годы и бурные времена стала его собственная семья, состоявшая из нескольких поколений, все члены которой по-настоящему любили друг друга. Доктор всегда стремился, чтобы его семья была выше различных партийных течений и идеологий, выше шаблонной нравственности. Сам Ливанов так говорит об этом в письме к любимой дочери Галине, включенном в текст «Записок…»: «Наша семья до сих пор была единым, сплоченным организмом. Наш жизненный уклад, вся душа наша с её упованиями, мечтами и устремлениями – дело не наших рук только, еще в большей степени мы только продолжаем, развиваем и укрепляем то, что создано дорогими предками, покоится на их верованиях и обвеяно их молитвами»[26]. В этом письме доктор раскрывается как необычайно любящий и заботливый отец.

Тема революции, ее зримых последствий постоянно присутствует в «Записках…» Ливанова, которые составлялись через десять лет после Октябрьского переворота. Будучи сам участником первой русской революции, Ливанов коренным образом пересмотрел свои взгляды. Его критическое отношение к современной ему действительности еще более обострилось. С прискорбием пишет он о том, что всё зло старого строя невозможно исцелить насилием, то есть новым злом. С ужасом и испугом наблюдая за новой послереволюционной Россией, он запишет:

«Ходит по земле Кто-то огромный, чёрный, бесформенно-ужасный, и под его ногами исчезает молодая зелень полей и лугов, блекнут и вянут цветы, от его тени холод тянется по земле, гаснут небесные цветы, печаль одевает всё живое в серый, жуткий наряд… Ходит… и, оборачиваясь, скалит зубы… За ним тянется мёртвое болото, над болотом стелется туман, гнилой смрад, слышны всплески воды, хлюпает грязь, какая-то возня, визг, смех, плач… Ходит Он… и довольно хрюкает…»

По мнению доктора, преклонение перед насилием, хулиганство, моральная извращенность и эмоциональная взвинченность в молодежной среде становятся фоном многочисленных преступлений на почве «любви» и «сексуальной революции». В рассказе «На суде» он замечает: «Для меня этот процесс был любопытен как иллюстрация к тому новому быту, о котором так много говорят и пишут. На сцену вытащен маленький кусочек, осколочек той жизни, которая где-то большими шагами идёт мимо нас, о чём мы только смутно догадываемся, в тревоге думаем и поскорее отмахиваемся как от невозможного, невероятного…»

Но наибольшее раздражение К. А. Ливанова вызывала полнейшая неспособность большевиков распоряжаться полученной властью, в результате чего народ голодал, испытывал постоянные лишения.

Константин Александрович много думает о духовном одиночестве, в котором он всё чаще ощущает себя. Перечитывает размышления молодого князя Валерьяна Голицына из романа Дмитрия Мережковского «Александр I», который, слушая разговоры будущих участников декабрьского восстания 1825 года, думал: «Что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Перед смертью, перед вечностью не прав ли тот, кто сказал: “Политика – только для черни”? И как непохоже то, что говорят эти люди, на вечернюю звезду в золотисто-зеленом небе и на глаза умирающей девочки. Непохоже, несоединено. В последнее время всё чаще повторял он это слово: несоединено. Три правды: первая, когда человек один; вторая, когда двое; третья, когда трое или много людей. И эти три правды никогда не сойдутся, как всё вообще в жизни не сходится. Несоединено»[27].

Продолжая эту мысль, доктор запишет: «Обособленность, неповторяемость в других каждой отдельной души, резко очерченная “душевная одинокость” каждого индивидуума – это тоже “тайная из тайных” в жизни людей, а может быть и всего органического мира. Отсюда: будут двое во плоть єдину, но никогда “и в душу єдину”… “Несоединено!”» В этом для Ливанова великая радость, но и великая скорбь.

В его дневнике появляются обширные выписки из тюремной исповеди популярного в России в начале XX столетия английского писателя и драматурга О. Уайльда. Золотарёв вспоминал, как однажды, во время какого-то единодушного веселья в их доме, Ливанов вдруг неожиданно сказал ему: «А я… чувствую я себя в этой жизни странником, и это с детских лет до сего дня!»[28] В день 25-летия своей врачебной деятельности Константин Александрович запишет: «Вся моя жизнь – в ея прошлом, настоящем и будущем – чувствуется и понимается мною как странничество на земле, как выполнение не моей воли, а Того, Кто послал меня в мир»[29]. Об этом же одиночестве писал так любимый доктором М. Ю. Лермонтов: «Пусть я кого-нибудь люблю: / Любовь не красит жизнь мою. / Она как чумное пятно / На сердце, жжет, хотя темно; / Враждебной силою гоним, / Я тем живу, что смерть другим: / Живу как неба властелин / В прекрасном мире – но один».

Чтение «Записок доктора Ливанова» помогает отойти от привычного схематизма и одностороннего взгляда на многие общественные явления прошлого, воспроизвести реальную жизнь, взаимоотношения людей и бытовую обстановку 20-х годов прошлого столетия. Картина, наблюдаемая Константином Александровичем, сегодня обретает исторические приметы, начинает восприниматься как источник познания описываемого времени, его местного своеобразия.

Первым, кто заинтересовался судьбой семьи Ливановых, был рыбинский учитель и краевед Дмитрий Владимирович Романов, муж внучки К. А. Ливанова, Светланы Всеволодовны Вейде. Им была составлена обширная хроника событий семейной жизни Ливановых, подготовлена книга «Судьба рыбинской семьи», где собраны интересные сведения и воспоминания современников и где впервые упоминаются «Записки доктора Ливанова». Однако преждевременная смерть в 1992 году прервала эту работу Д. В. Романова.

Поэт Юрий Михайлович Кублановский, познакомившись с рукописью «Записок…» Ливанова, помог подготовить журнальный вариант их публикации в журнале «Новый мир», членом редколлегии которого он тогда являлся. «Записки доктора Ливанова» под заголовком «Без Бога» были частично опубликованы в январском и февральском номерах журнала за 2003 год с предисловием и примечаниями рыбинского краеведа О. Ю. Тишиновой. Они оказались замечены читательской общественностью, о них тепло отозвался А. И. Солженицын, появились рецензии на страницах газет и журналов[30]. Уже тогда прозвучало пожелание читателей опубликовать «Записки…» отдельной книгой. В подготовке к публикации полного текста «Записок…» активное участие приняла Светлана Владимировна Дружинина (Санкт-Петербург), внучка ярославского журналиста и издателя Николая Петровича Дружинина (1858–1941). Её советы и помощь определили цели и задачи этого издания.

«Записки доктора Ливанова» написаны в школьной ученической тетради в линейку фиолетовыми чернилами от руки, мелким бисерным почерком автора, на 95 листах. Текст «Записок…» публикуется по рукописи без каких-либо сокращений. В ряде случаев в квадратные скобки вставлены уточняющие слова или раскрыты сокращения, как в тексте «Записок…», так и в публикуемых в книге приложениях. Практически все имеющиеся в тексте цитаты сверены с источниками и прокомментированы. Курсивом набраны слова, выделенные или подчеркнутые в тексте. В дополнение к «Запискам…» публикуются материалы из записной книжки, которую К. А. Ливанов вёл в эти же годы.

В приложении опубликованы материалы, рассказывающие о семье Ливановых, документы, носящие автобиографический характер, а также очерк-воспоминание А. А. Золотарёва.

1926 год

24. IV. Ночь под Вербное воскресенье

«Мне и одному хорошо, и со всеми. Я и не одиночка и не общественник. Но когда я один – я полный, а когда со всеми – не полный. Одному мне всё-таки лучше. Одному лучше – потому, что, когда я один, – я с Богом!»[31]

Почему-то пришли на память эти милые, чудесные слова даже и не вспомню кого. Может быть, потому, что за стеной играет моя Галя[32]… Весь день у меня какое-то тревожное, потерянное настроение. Как будто обронил что-то важное, нужное – и не могу найти. Сейчас Галя вернулась из церкви и очень оживлена: до самого дому донесла горящую свечечку, и только у самого крыльца свечечка догорела, не потухла, а догорела до конца, обжёгши ей пальцы. Рассказала, как на улице какой-то кавалер под ручку с дамой, поравнявшись с ней, хотел было что-то сказать по поводу горящей свечки, но не успел, а только презрительно фыркнул и получил за это «большого дурака». Рассказала и улетела. И вот слышу: подбирает что-то на рояли…

И вдруг как-то светло и тихо стало. Такая знакомая, давно-давно родная мелодия… Вспомнилось, как в далёкой юности я услышал её в необычной обстановке.

Летняя ночь – удивительно ясная, лунная – в моём родном селе. Густой, молочно-серебристый туман закрыл всё кругом. Не видно домов, чуть-чуть холмиками выступают из белого моря верхушки деревьев на погосте. А над морем голубое сияние…

По дороге слышен стук одинокой телеги. Всё ближе, ближе…

И вдруг чудесный голос: «Выхожу один я на дорогу; сквозь туман кремнистый путь блестит; ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит…» Не видно ничего, слышно только, как стучат колеса, фыркает лошадь. Голос – высокий, чистый, нежный тенор – как будто плывёт из тумана.

«В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом… Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? жалею ли о чём?»

Никогда потом ни одна песня не производила на меня такое глубокое, такое волнующее впечатление. Кто был певцом – я не знаю. Ночь была поздняя. Всё в доме спало. Я стоял на балкончике нашей светелки – и весь дрожал и плакал. И мне теперь кажется, что я впервые тогда сознательно почувствовал Бога и научился молиться ему…

Сижу один за своим столом и так живо чувствую, почему одному мне лучше: «Пустыня внемлет Богу…»

26. IV

Прислуга поздно вечером докладывает: «Пришла какая-то женщина и просит повидать Вас, “на одно только слово”».

Входит крестьянка лет 45 (д. Мелехово, Ник[оло]-Зад[убровская] волость) и сразу в ноги: «Уж я к тебе, кормилец ты наш, за советом; вся на тебя надежда, заставь за себя Бога молить!» – «Расскажите, в чем дело?» – «С дочкой у меня беда стряслась. Сам знаешь – какая молодежь-то нонче стала: гуляют до утра, разве углядишь за ними – ну и догулялась!» Разъясняю, в каких случаях законом допускается аборт. Выясняется, что ни одного подходящего условия здесь нет: живут хорошо, дочка единственная, совершенно здоровая, сошлась с кавалером добровольно и, главное, до родов остался один месяц.

Никакие резоны не помогают: «Уж сделай милость, дай ты какого ни на есть лекарства; есть, говорят, такие средства. Никто ничего не узнает, под большим секретом держать будем. И сейчас ещё никто не знает, отец и то ничего не замечает: право слово, живота совсем не заметно».

– Слушайте, мамаша: до родов остался только месяц – значит, ребёнок уже большой, живой ведь, а не мёртвый, и вы, значит, предлагаете мне убить живого человека… убить живого ребёнка – будет это называться убийством или нет?

– Конешно, убивство… дак ведь никто не узнает, мы уж молчать будем, ну и ты уж никому ни гугу.

– Пусть никто не узнает, а совесть-то на что существует, совесть-то человеческая позволяет делать такое злое дело? Вы лучше вот как сделайте: пусть дочка родит, тяжело это, неприятно, много всяких пересудов, и вас жаль, и мужа вашего жаль; а всё-таки лучше пережить это тяжёлое испытание, чем делать то, что задумали. Понемножку всё сгладится, переживётся, забудется… Урок страшный, но хоть не будет чёрного пятна на душе и, может быть, это научит и дочку жить по-другому, по-хорошему. А отец-то ребёнка вам известен?

– Как же, батюшка, – хороший такой, из себя видный, в годках уж – так под 30 будет. Слова худого сказать нельзя – уж такой ли жених, что лучше не сыщешь!

– Ну так, за чем же дело стало? Значит и женится!

– Ну, где женится? С полгода как укатил в Питер – и ни слуху ни духу. Удрал, мазурик, удрал.

– Вот тебе раз: сами же говорите, что человек хороший – хороший человек не удрал бы…

– Жених-то больно завидный, говорю, а какой он там человек – разве разберешь?

– Ну а про алименты вы слыхали?

– Ну как не знать… Ах ты, горе какое! Разве мы так жили раньше-то!? Батюшка-то твой, отец-то Александр – голубчик наш, наставитель-то наш – да разве он допустил бы до этого?! При нём, скажи, все как святые жили… Ну, делать нечего – видно, и вправду об алиментах надо хлопотать. Спасибо тебе, кормилец, за совет, за ласку – думала-думала: к кому пойти? Бог-то, видно, и надоумил!»

Около полугода тому назад обращалась ко мне в амбулаторию женщина лет 35, жена военнослужащего, с такой просьбой: осмотреть её и дать справку, чем она больна. Справка нужна для того, чтобы спасти мужа, который, напившись пьяным, что-то такое натворил, за что ему грозит суровая кара. Болезнь жены, необходимость за ней ухода – даст возможность спасти мужа. Женщина оказалась действительно больной, и справку я дал. Через несколько дней она приходит и благодарит: мужу простили его вину. Приходил потом и муж и тоже благодарил за помощь. Произвёл он на меня впечатление простого, доброго человека.

И вот сегодня (через полгода) опять эта женщина у меня, но уже с другой просьбой – осмотреть её и дать удостоверение о побоях, нанесённых ей мужем: часто пьёт и в последнее время стал драться. Хочет подать в суд: «Всё могла стерпеть, а побоев простить не могу». Настроена решительно – в суд, и больше никаких!

– Может, лучше без суда обойтись? – говорю. – Будете судиться – мира уже никогда не будет у вас, только озлобите мужа. А разойдетесь – как же вы будете жить одна с троими детьми? Подумайте, какая это будет жизнь – в вечной вражде.

И вы сами чувствуете, что, если вашего мужа осудят, его положение будет ужасное: оставшись без места, опозоренный, он будет считать вас виновницей и никогда не простит вам этого. Наконец – насколько я помню – ваш муж, по-моему, хороший и добрый человек, и вас жалеет и любит. Я помню, как он был счастлив, когда его освободили от военного суда. Вы сами же говорите, что ему простили под условием: если обнаружится, что он пьянствует, второй раз его уже не помилуют… Если хотите, давайте устроим так: я напишу командиру полка частное письмо, в котором попрошу его подействовать на вашего мужа путем отеческого внушения…

Женщина вынимает из кошелька маленькую бумажку и подаёт мне. На бумажке написано: «Даю сию записку в том, что больше обижать жену не буду, и буду заботиться о её здоровье, как требует медицина». И подпись мужа. Эту расписку дал ей муж полгода назад, после избавления от суда.

– Ну вот видите, – говорю, – муж-то у вас просто милый человек, никто его не тянул – сам, по собственному почину написал вам такую славную бумажку. Он, несомненно, и любит вас, и жалеет. Просто сбился с толку человек. Давайте поможем ему выбраться на путь истинный.

Жена растрогалась, заплакала…

– Спасибо вам, доктор, а уж я сгоряча-то совсем обезумела. Сделайте милость – напишите, как вы говорили. Идти по судам – какое уж это дело, добра не будет!

Бумажку я написал, и жена ушла совсем в ином настроении, забывши и про свои синяки.

Пьяный муж бьёт жену по каждому пустяку – просто за здорово живёшь – и при этом приговаривает: «Убью – не велика штука, получу за это два месяца, тем дело и кончится, – много вашего брата найдется!»

Дочь с матерью не видались восемь месяцев, живя в одном городе. Встретились случайно на улице. Дочь говорит: «Здравствуй, мама!» Мать останавливается и сухо говорит: «Извините, я что-то вас не знаю». – «Мама, милая! Неужели не узнала, да ведь это я, твоя дочка Таня!..» – «Батюшки-светы, да что же это с тобой сделалось?.. Похудела-то как… Царица Небесная! До чего дожили – дочку свою родную не признала!..»

Муж говорит своей жене: «Нечего тебе лечиться – ты хвораешь от злости!»

«В животе такая ворчь подымается, что самой смешно».

«Семеро ребяток. И всех-то жалко. В большой бедности живём. Околевать бы надо, да ребяток-то жалко! Такие-то все хорошенькие, кругленькие – как мячики катаются. Всё и норовишь их покормить, ну и общиплют всю, как куру. Ничего в жизни не жалко, только ребяток жалко».

Жена о муже:

«Ни от кого не слыхала худого слова. Ну пусть бы он ещё меня одну ругал, а святых-то не задевал. Ведь и не пьяница, а просто так, со злости: знает, что я не выношу – ну и зачнёт ругать и Пресвятую Богородицу, и Николая-чудотворца. Все иконы, какие висят в углу, – все изматерит! Он ругается, а я плачу… С этим переворотом совсем обасурманел народ. А нам-то, женщинам, как тяжело! Вот и вспоминаю, как прежде у родителей-то жилось. Такие-то все хорошие да ласковые… Дедушка был – старенький-старенький. Не кричит, бывало, никогда, а всё с такой лаской: “Аннушка, принеси-ко ты мне, милая…” А я давай плакать: хоть бы он построже как-нибудь сказал!.. Вот была какая дура».

Фамилии: Семичастнова, Авдолетьева.

27. IV

«Уж такая жизнь, что не приведи-то, Господи! За один год на меня восемь выпадов!.. Только подумать надо, как всё это пережить… Первое дело – овца пала. Купили трёх овец – две принесли мёртвых ягнят. Потом поросёнка задавили ребята на улице, потом лошадь обезножела, муж захворал, крыша на сарае провалилась, а теперь – пожалуйте! – ещё напасть: дочка невенчанная сына родила!»

5. V

Неожиданный результат моего обращения к командиру полка (см. 26.IV).

Жена приносит мне обратно моё письмо с сообщением, что командир не может разобрать написанное мною и просит меня написать покрупнее и появственнее: «Я должен, говорит, вслух прочитать твоему мужу, о чём пишет доктор, а как же я буду читать, когда разобрать не могу».

– Вот тебе раз – я и так старался написать лучше, чем всегда пишу. Вы-то сами ведь разбираете?

– Конешно, разбираю… Дак чего уж с теперешних спрашивать: называются командирами, а совсем ведь малограмотные.

Переписал заново, большими буквами.

– Ну, теперь ладно будет, разберёт?

– Теперь, пожалуй, разберёт… Как не разобрать – ведь я каждое слово издали вижу!

«Музыка и человеческая душа – да ведь между ними никакой разницы: они сёстры. И когда человек играет или слышит музыку, обе сестры сходятся, обнимаются, поверяют друг другу свою тоску, желания, радости и надежды, ласкают друг дружку – и человек радуется, сам не зная чему, или скорбит, не зная о чём» (из моих старых записей).

10. V. Мать о сыне

«Пришёл как-то сынок ночью выпивши. Подошёл к постели и сноху-то – хлясть! – по лицу. Заступилась я… А он на меня, да всё под зад-то сапогом, всё сапогом, а сапожищи-то гвоздями подбиты. И не раз, и не два, а поди разов пять ударил. Как есть всю искалечил, да и как не искалечить – не молоденькая, восьмой десяток пошёл. А что ему сделала? Только молодуху вишь пожалела. На сносях ходят! Вот и пришла к тебе: полечи уж, сделай милость!..

Только – прости ты меня Христа ради – не обидься, что я тебе скажу: никому не говори про сына-то, не засади его куда-нибудь. Мастер-то он больно хороший. А как выпьет этого самого “страму”-то, “говна”-то этого – так без ума и сделается. Тебя как звать-то? Вот я и помолюсь за тебя. Уж больно я в Бога-то верю. Грешница – только по ночам молюсь, тайком молюсь, чтобы кто не увидел да не засмеял».

«Радёхонька бы умереть – да смерть-то не приходит… Прошу у Господа смерти, как милости: от нонешней-то жизни, от деток-то любезных…»

«Уж не собиралась в Рыбну-то[33], да услыхала, что тебя переводят в Москву… Уж што у нас в деревне-то горя-то было… Видно, уж помирать надо будет без тебя. Вот и приехала проверить – правду ли?» – «Кто же меня переведет в Москву или другое место, если я сам не захочу?» – «Силой будто перевели. Сначала сказали – в Ярославль: ну ещё до Ярославля можно доехать! А потом, говорят, в Москву: ну уж в Москву-то не доехать!»

14. V. Мать о дочери

«К Пасхе-то все торопятся, готовятся, у всех-то одна забота, как бы встретить праздник с радостью… А мне-то как тяжело – нету у меня родимой моей детушки… Звонят… такая тоска подымается… Забьюсь в угол – всю ночь просижу и проплачу. Уж видно, пока не закрою глаза, не видать мне покою!»

Имя: Владлен; фамилии: Нечёсанова, Баланцева, Мочёнова.

21. VI

На улице мать кричит дочери 3 лет: «Не ходи за мной, окаянная! Тебе говорят, нечистый дух! Иди домой, засеря! Вот я тебя, чёрт вялый! Иди домой, чёрт, глиста окаянная!»

«Слава тебе, Господи! К кому хотелось, к тому Господь и привёл. Сразу лучше стало, как вошла: как будто вполовину болезни не стало».

«Кажный вечер молюсь: Господи, скоро ли ты их сковырнешь – никакой мочи больше нет терпеть!..»

«Заставляют вязать метелки по 5 штук на человека. Мы заявили: не по пять, а по сотне рады навязать, чтобы этими метелками вас прогнать» (из записей 1919 года).

«“Черезчур” довольна вами».

«Кашляю, да не больно люто, – так, керкаю немножко».

«Правда ли, доктор, что у меня “беркулез”»? – «Кто же это вам сказал?» – «Фершал». – Ну, ваш фершал плохо знает своё дело». – «Да нет, он говорит, что скоро поедет в Москву и там получит лист на доктора».

25. VI

Девочка-беженка из Самарской губернии, 15 лет, явилась ко мне на осмотр по поводу острого бартолинита (гонорейное заражение). Чтобы доехать до Рыбинска, чуть не на каждой пристани ей пришлось отдаваться матросам. Таких случаев не один, а несколько известны мне (из записей 1920 года).

«Нам, русским, хлеб не надобен: мы друг друга едим и через то сыты бываем».

«Барышня?» – «Нет, дамочка!..»

«Мы возьмём трубку Карла Маркса, набитую ленинским табаком, и, закурив эту трубку, дымом и искрой её зажжём Октябрь в Европе» (из речи одного учителя на Всероссийском учительском съезде 1925 года).

В период 20–23 года беременные девицы плакали от стыда и отчаяния; в 25–27 годах беременность уже не встречается с таким ужасом, наблюдается чисто практический подход к делу: спокойно и трезво девушка пускается в обсуждение вопроса, что делать? – делать аборт или оставить так, как есть, выходить замуж за виновника беременности или нет. Ни слёз, ни просьб.

Парень, чтобы отомстить девице за то, что она предпочитает ему другого, овладел ею силой. Беременность. Девушка занята мыслью, как бы ему, в свою очередь, отомстить.

Фамилии: Ращёпова, Молодочкина, Замараев, Навозова.

27. VI

«Нам бы хватило его (хлеба) лет на пять. Всё обобрали. И куда всё пошло – неизвестно. Какому-то чужому дяде… Советская власть – сукины дети!» (крестьянин Симбирской губернии – из записей 1919 г.).

Фамилии: Ращупкина, Говякова, Носопыркин, Козуха, Опе(ы)шкина, Подковырова, Соплякова, Матюгова, Голопупов, Растрёпин, Заштова, Заднева, Фунина, Вошкина, Обернибесов, Гнидина, Свинолупова.

29. VI

«Извините, доктор, мои финансы поют романсы, и уж потом я как-нибудь заплачу вам».

«Аппетит, слава Богу, благоприятствует».

«Была у меня “гриппа” в самой тяжёлой форме».

«Старые глаза тихо живут».

«Дайте людям полную свободу, – тогда воспоследует такая комедия: почуяв, что узда с него снята, – зарвётся человек выше ушей своих и пером полетит – туда и сюда. Чудотворцем себя возомнит и начнёт он тогда дух свой испущать… А духа этого самого строительного совсем в нём малая толика! Попыжится это он день-другой, потопоржится во все стороны и вскорости ослабнет, бедненький! Сердцевина-то гнилая в нём» (Горький)[34].

30. VI

Учительнице (Мологский уезд), заплакавшей по поводу увольнения за сокращением штатов, заведующий ОНО[35] сказал: «Вы, как советская служащая, не имеете права плакать; эту буржуазную привычку пора оставить. А если вас не переделаешь, то можете убираться вон».

«Везут хлеб под дождём, ничем не закрыто. Ну и пущай – всё равно, как псу под хвост!» (из старых записей 1919 года).

«Я, товарищ, пессимист – и потому с надеждой смотрю на будущее».

«Не выдержаны мы ни коммунистически, ни марксически, и нужно нашу активную силу поставить в “угол угла”».

Пословица: «Русский мужик Бога слопает».

Пословица: «Быль – что смола, небыль – что вода».

2. VII

«Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения»[36].

Привёз мужик жену в город полечиться к доктору. Кстати взял с собой на продажу три пары валенок. Пока жена была в амбулатории, муж отправился на базар. Не успел вынуть валенки – как его забрали в финотдел за невыборку патента. Жена просит у меня удостоверения, что он действительно приезжал в город для лечения. Приехали за 60 вёрст и в «ужасе» от такой смычки (из записи 1926 года).

«Так хорошо себя чувствую, ничего не болит, а только слабею и слабею… Да вот ещё – что за чудо такое! – появляется ни с того ни с сего чихота: как чихну, так и сикну, чихну – и сикну!»

Рабочий, 25 лет, любит употреблять в разговоре два слова: «дизгазы» (зигзаги) и «промблемы» (проблемы).

14. VII

«Купи, мама, “ахоньки”-то[37]».

«Мы, женщины, вдвойне грязны: на нас своя грязь, и мужская грязь на нас».

Идёт молодой человек вечером по улице. Видит: тащит милицейский пьяного и довольно грубо его толкает. Молодой человек не утерпел и сквозь зубы пустил: «Жандармерия!» Милицейский бросил пьяного и потребовал с молодого человека 1 рубль за оскорбление власти, в противном случае пригрозил милицией. Пришлось уплатить. Милицейский выдал квитанцию.

Немного надо, чтобы прослыть за светлую голову. Для этого, в сущности, необходимы две вещи: пара длинных ушей, всё быстро схватывающих, и хорошо подвешенный язык, который быстро разносил бы то, что схватывают уши.

«От свиньи родятся не бобрёнки, а всё поросёнки».

16. VII

Пословица: «Два дурака съедутся – инно лошади дохнут».

«Недурно почитать Маркса где-нибудь в хорошем парке или в лесу: как говорится – на лоне природы».

«Социализм без идеализма для меня непонятен. И не думаю, чтобы на сознании общности материальных интересов можно построить этику, а без этики мы не обойдёмся» (Короленко[38] – в воспоминаниях Горького[39] о нём – «Красная новь». – 1923. – № 1).

«Какой у нас доктор?! Пощупал да в книжку посмотрел, опять потрогает – и снова в книжку. “Нет! – думаю. – Дело неладно, надо в город ехать к настоящему доктору”».

Имена: Ледав, Луначара, Дзерж, Бухариза, Марксина.

Дочь, комсомолка, в один прекрасный день говорит матери: «Мне велели переменить фамилию; говорят, неприлично быть в комсомоле с такой фамилией и подрывается авторитет партии среди несознательных элементов». Фамилия: Генералова.

«Идея Рафаиловна Козлова».

20. VII

Муж с женой жили дружно 15 лет. На 16-м жена сошлась с коммунистом. Раньше с мужем жили душа в душу. Вдруг возненавидела. Попрёки, ежедневная грызня, скандалы. Муж подал заявление о разводе. Жена требует отдать ей почти всё имущество – иначе не хочет уйти из дома. Кроме того, требует на содержание имеющегося родиться ребёнка (от коммуниста). Муж вынужден через комиссию доказывать, что от него не может родиться ребёнок. Комиссия это удостоверила. С некоторого времени муж стал чувствовать боли в желудке, общее недомогание, потерю аппетита, – по-видимому, без всякой причины. Только спустя две недели после начала болезни подруга его жены, рассорившись в чем-то с ней, открыла мужу, почему он хворает: жена ежедневно подмешивала ему в пищу буру и мышьяк.

Женщина 50 лет жалуется на то, что её муж (57 л.) каждую ночь пытается изнасиловать их дочь 18 лет. «Живём в одной комнате. Сколько дней и ночей не смыкаю глаз – всё стерегу. Уж я стыдила его, бранила, плакала. Ничего не берёт. “Моё дело, – говорит. – Не с тобой же, старой чертовкой, валандаться. Девка моя – что хочу, то и сделаю”».

22. VII

Молодая женщина плачет, что её муж сошёлся с её родною сестрой. «И стыда нету – не таятся нисколько, а комната-то одна».

28. VII

Ребёнок одного года с резким воспалением pracpos, и головки penis’a[40]. Из объяснения с матерью выяснилось, что причина болезни – «шалости» безработного мужа. «Целые дни ничего не делает, валяется на постели и играет с ребёнком: дёргает его за член и в восторге, что член напрягается. “Ну и молодчина, Васька, – да тебе скоро девку надо!”»

«Три недели, как прошла у меня чихота – вдруг перестала чихать. Уж, думаю, не болят ли у меня лёгкие? В деревне говорят: если перестала чихать – значит началась чахотка».

«По представлению русских, свобода состоит в том, чтобы легко относиться к вещам, требовать двойной заработной платы, демонстрировать на улицах и проводить время в болтовне и голосовании резолюций на митингах».

«Неспособность русских к дружной совместной работе даже тогда, когда стоит на карте судьба их родины, достигает степени почти национального дефекта» (Д. Бьюконен)[41].

3. VIII

Вечерком на улице двигается пара – муж с женой (рабочие). С ними двое ребят. Одного ребёнка ведёт за руку мать, другого – отец. Жена впереди, отец сзади. Пошатывается и энергично жестикулирует.

«Чтобы я своих ребят в комсомол отдал? Да ни в жизь! В комсомоле – словно в бардаке в прежнее время: скачут, прыгают! Как есть в бардаке! Или точно на пожар торопятся. Правильно я говорю или нет?!» Жена что-то вполголоса говорит мужу – очевидно, уговаривает не кричать. «На улице нельзя говорить? А что, меня за это в тюрьму, что ли, посадят?! Нет, брат, врешь! Где хошь скажу: бардак и бардак. И всех к… матери. На х… вас всех с комсомолом с вашим!»

«Кашель у меня хронический – когда кашляю, когда нет».

«Умирать, видно, пора: куда мы годны – эки непутёвые».

«Ну, чево ты раскатилась (расплакалась), большеротая ты экая, сопля ты экая! Ишь, сопли-то распустила, дикарь ты экой – боишься всех. Никому ты не нужна! Ну кто тебя возьмёт, экую сопливую да страмную?»

Мелкую травку родить – труднее, чем разрушить каменный дом[42].

«В России вся собственность выросла из “выпросил” или “подарил”, или кого-нибудь “обобрал”. Труда собственности очень мало. И от этого она и не крепка, и не уважается» (В. Розанов. «Уединённое»)[43].

15. VIII

Когда тебе станет грустно – вспомни хороших людей, которых знаешь, и живо представь их достоинства; это тебя утешит» (М. Аврелий)[44].

«Современный человек имеет вместо любви к ближнему социальную теорию, а вместо любви к Богу – философскую теорию» (Лозина-Лозинский)[45].

«Должна быть у человека область выше всего временного и земного, область, в которую он мог бы подыматься, спасаться от всяких зол и всего, что называется жизнью. Иначе – он вечный мученик» (В. В. Страхов. Переписка с Толстым)[46].

«Детки-то нонче какие? Слушать не слушают; будешь говорить – так драться лезут. Отца бьют, а меня уж и подавно! Прошлый год старшой сын в суд таскал отца. Суд присудил выделить ему две десятины, а нам оставили по десятине. Тёлку отдали, и ещё два года работать надо на него. Оправиться никак не можем, а теперь и второй требует выдела. Этта отец боронит, а он к нему бежит драться. Сколько раз сзывали народ вязать, а то убьёт! Уж такая жизнь – теперь только и молюсь Богу, чтобы поскорей его в солдаты взяли, чтобы семья-то хоть отдохнула немножко. Дочкам-то тяжело. Хоть в люди, говорят, уйти от такого житья: молчи, да принеси, да выстирай на братцев любезных, а от них только ругань. Житья никакого не стало – родные стали хуже чужих!»

«Время, што ли, такое: растила, растила деток – вырастила. Живут все хорошо, а матери с голоду помирать приходится. Покуда нужна была – хороша, а теперь – не нужна: куда хошь девайся!»

22. VIII

«Нужна ли собственность? Да ведь собственность – это труд, и вопрос о нужности её есть вопрос о нужности труда: то есть это есть совершенное и именно безнравственное празднословие, прикрывающееся высшею моралью или отдалённой и проблематичной политикой. Чувство собственности будет не только живо, но и горячо во всяком, в ком живо и горячо чувство семьи, чувство дома: можно быть бедняком – и понимать это, бескорыстным – и проповедовать это; есть азартная, то есть подлая собственность, но есть собственность, как тихо льющийся и неустанный труд для ближних, то есть святая собственность; – есть собственность волка и собственность пчелы» (В. В. Розанов. «У стен церковных»).

23. VIII

Старик 75 лет. Страдает ужасными головными болями из-за гнойного воспаления глазного яблока (панофтальмит). Не имеет покоя ни днём, ни ночью. И вот его, такого несчастного, изо дня в день травит и издевается над ним внучка – комсомолка 16 лет. «Другого и званья для меня нет, как косой чёрт, вот возьму да выбью тебе и другой глаз! Что поделаешь – терплю! Сына-то вот жалко, 50 годов ему, никогда слова от него не слыхал обидного, всё ‘папа” да “папа”. Жалеет – спасибо ему! – а поделать ничего не может. Придет с работы, усталый. Пусть себе спит! Не бужу его и сижу до 3–4 утра, когда вернётся внучка, чтобы отпереть ей. Куда ходит, что делает? – слова сказать не смей!

На Пасху отец с матерью – моют, чистят, прибирают, а внучка сидит на лавке и смеётся над ними: “Поработайте, поработайте, а я погляжу!..” Сноха тоже хорошая, а дочка её зовёт “седая крыса”. Сынишка ещё есть, 13 лет, – тот уж матерно отца ругает. Ночь-то сидишь и вспоминаешь прежние-то годы: отец у меня умер 110 лет, семья большая, а вот жили по-хорошему, по-Божьему…

Стучит… Надо отпереть! Ну, как не спросить – где была? А спросишь – “А тебе какое дело, косой чёрт! Стану я тебе отчёт давать, куда хочу – туда и хожу!”

Нигде не служит, ничего не делает. Отец и то не выдержит и скажет когда: “Лизушка! Ты жрёшь и пьёшь наше – неужели тебе не стыдно?!” – “Должны кормить: у меня начальство есть, заставят кормить – больно я испугалась!”»

24. VIII

«Замужняя?» – «Да. С мужем не живу, подала на развод». – «Почему?» – «Да у него каменная болезнь!» – ? – «Да он всё мочится по ночам».

Вечером около бульвара отчаянный крик: «Ну и Рыбинск, ну и город! Проходу не дают – что ни шаг, то блядь!

Шагу нельзя ступить, чтобы не пристала какая-нибудь сволочь!»

26. VІІІ

Молодая крестьянка, 27 лет, – три месяца как вышла замуж. Беременна. Просит дать ей лекарство, чтобы «выкинуть».

– А вы знали, для чего выходили замуж? Ужели вам не стыдно обращаться с такими просьбами?! Сами же говорите, что муж у вас хороший, нужды ни в чём не видите? Неужели вас не радует, что будете матерью, что будет для кого и для чего жить? Да наконец, – неужели просто не жалко ребёнка?

– Чего его жалеть – эко, подумаешь, добро какое!

– Вы верующая?

– Ну, кто же нынче верит?!

28. VIII

«Всех деточек у меня была только дочка. И она умерла!

Теперь бы ей было девять годочков… Никак не могу забыть – всё и плачу об ней… В Троицын день пошла на могилку и такой тут удар получила, что и сказать не могу… Срубили, окаянные, рябинку мою… Сама, своими руками посадила её на могилке, – девять лет ей было, как и голубушке моей – Клавденьке! Приду на могилку, послушаю: шумит рябинка – точно доченька моя милая говорит… Поплачу и словно легче станет!.. Последнюю утеху-то мою отняли. И за что?! Кому она помешала?! Ведь это было у меня последнее!» (Местная ячейка комсомола так проводила борьбу с религиозными предрассудками.)

«Когда общество перестанет жалеть слабых и угнетённых, тогда ему же самому станет плохо: оно очерствеет и зачахнет, станет развратно и бесплодно» (Достоевский. «Дневник писателя»)[47].

30. VIII

Ребёнок 4 лет, бледненький, прозрачный какой-то. Шейка тоненькая; не лицо, а лик, светящийся изнутри. Голова не держится и клонится к плечу матери. В лице и во всём хрупком тельце полное изнеможение.

Мать на случайной работе. Когда уходит на работу, оставляет мальчика одного в квартире, запирая её на замок. С утра и до темноты ребёнок совершенно один. Даётся ему на весь день кусок черного хлеба и 3–4 картофелины. Представьте себе этого ребёнка. Одного в пустой комнате, совершенно без людей… О чём он думает? Чем живёт его бедная душа?

«Не понравилось имя Евфросиния – переменила на Сильвию».

4. IX

«Мамочка, купи мне яблочко! Купишь?!» – «Куплю, куплю, милый мой, дорогой мой!» – «Ну так купи!.. Купишь, сейчас купишь?!» – «Не сейчас, а вот заработаю, получу денежек и куплю, много-много куплю тебе яблочков!..» – «А ты сейчас купи, не надо мне много, ты купи только один яблочек – маленький, самый-самый маленький!»

Боже мой! Если бы вы знали, доктор, как тяжело видеть страдания детей!..

«Таинственно, что к великому и прекрасному сердце доходит через страдания» (В. В. Розанов. «У стен церковных»).

«Чем разумнее человек, тем более находит он вокруг себя интересных людей. Люди ограниченные не замечают разницы между людьми» (Паскаль[48]).

«Я уважаю те цветы, которые вырастают сами собой на могиле. Мне всё кажется, что это речи усопшего к нам, но мы глядим, силимся и не можем понять их» (Н. В. Гоголь – в письме к князю П. А. Вяземскому).

6. IX

Больной – еврей, у него небольшое пятнышко сухой экземы под мышкой.

– Давно ли болен?

– Да так узе с недели две. Ну, думаю, ницего себе, пускай болит! А вцера взглянул и узе узаснулся! Ай-ай-ай! Зовсем не хорошо… Надо, думаю себе, сходить до господина доктора… Ну, как это, господин доктор, не опасно? Или, мозет быть, это узе рак? Вы сказите мине откровенно, мозет надо посоветоваться з профессором в Ленинград, Москва, в клиник? Цто знацит расход, когда здоровье дорозе всего?!..

– Ну, полноте, у вас совершенные пустяки!

– Ну, какая зе это пустяк: я как увидал, так спутался, так узаснулся… Ви не хотите мине говорить?! Аппетит нет, сон нет – хороший пустяки, я так спутался, так узе узаснулся, а у мине зена, а у мине пара дети!.. Ницего себе, хороший пустяки! Ай-ой-ой, как это нехорошо з вашей стороны так говорить, господин доктор… Звините мине, позалуйста, цто я так вам сказал, но я так спутался, так узасно спутался! А ви мине, мозет, мази какой дадите? А и где надо мазать? Где болит? А мозет, и тут помазать нузно (указывает на здоровую подмышку).

– Да зачем же мазать там, где не болит?

– А цтобы не заболело… ви только мине сказите: хузе не будет? Если вредного ницего не будет, – цто значит! Я так спутался, зена плачет, дети, пара, плачут… Ви не поверите, господин доктор, как я спутался! Так я узе помазу и на этом месте! А пускай себе, цто значит, если хузе не будет!?»

«Отчего это: как приду в баню, – так вся и озябну?»

7.ІХ

Приходит к доктору крестьянка с дочкой лет 17-ти. Происходит такой разговор с женой доктора.

– Хочу попросить доктора сделать «вычистку» моей девке!

– Доктор этим не занимается, а сколько же времени беременна твоя дочка: вон у неё живот-то какой?

– Нюшка! Сколько время брюху-то твоему, месяцев шесть, што ли?

– Шесть!? Во-о-семь!

– Восемь! Да какая уж тут «вычистка», один только месяц осталось доносить – пусть уж лучше доносит.

– Ну так как же, Нюшка, – доносишь, што ли?

– До-ношу!

15. IX

Старуха 70 лет. Порез руки и ноги. С трудом ходит, подпираясь палкой. Шла из деревни – 6 вёрст от города – целый день. По дороге, в перелеске, двое мужиков (один из них молодой парень) сняли с неё сапоги, пальтушку, оставили в одном платье. Издевались, когда она молила их и плакала.

16. IX

«Живу одна-одинёшенька: были две дочки, да и те “обребятились”».

«Была я раньше как лепёшка толстая».

«Как лучше мне – греться или студиться?»

«Голова болит – словно курицы долбят в темечко».

Пословица: «Людей расспрашивай побольше, а держись своего разума».

«Не держит меня земля: всё падаю и падаю. Истрепала всю свою силу».

«Живот у меня заболел – муж говорит: беги скорей к доктору, уж не сошёл ли у тебя с места “золотник”».

«Лягу на бок – нельзя! Лягу на другой – а там словно кот песни поёт».

17. IX

«Не знаю, как в городах, а в деревне бабы воют. Столько теперь разведённых жён, что просто беда!»

«С мужиков взятки гладки… им што! Хоть десять раз в год женись!.. И не столь за баб обидно, сколь за ребят! Щепками беспризорными растут по милости отцов своих!»

– Всё хочу спросить вас: папашеньку-то где схоронили?

– На родине!

– Вот хорошо-то – с мамочкой, значит, вместе!

– Как хотелось голубчику – так и устроил Господь!

18. IX

«Как человек, сведущий в медицине, ненавижу я мочевую кислоту, от которой организму получается зло сверхъестественного масштаба. Ну это между прочим, а главное, с чем я к вам обратился, – это боли у меня в правом подреберье, те самые, которые бывают при воспалениях печени, так называемых циррозах, при некоторых душевных и нервных состояниях.

Между прочим, нет ли у меня миокардита или эндокардита, как происходящих от греческого языка? Не принимать ли мне йод, который содержится в большом количестве в морских водорослях? Или, может быть, лучше белладонну в небольших, конечно, дозах, как советуют лучшие медицинские авторитеты? Впрочем, в этом вопросе я всецело буду согласен с вашим мнением, как авторитетного диагноста и прогноста, тоже слова природы греческой…»

«Тяжёлое, но вместе с тем и поучительное зрелище представляет смерть ребёнка. Мы дольше утешаемся тем. что его ранняя могилка служит источником великих подвигов любви и милосердия. Каждая слеза, падающая на такую могилку, отзывается на земле каким-нибудь добром. По стопам разрушителя подымаются новые всходы, презирающие его власть и освещающие путь к небесам» (Ч. Диккенс[49]).

«Какая теперь жизнь – спаси, Царица Небесная! – когда мужикам работать нечего… Дали этто работу на бумажной фабрике: распилить, расколоть и сложить кубок дров за два рубля! Да разве это работа – одно мученье! А ведь мужик-то у меня – слесарь, и хороший слесарь!»

«Пришлю к вам “на счет абортика” поговорить».

«Революция несчастная! Вот всё с неё и хвораю… Только уж вам и говорю, потому мы считаем вас не за человека а как бы за ангела».

«Спасибо тебе, батюшко ты наш, оздоровитель ты наш… Через тебя, добродетеля нашего, Господь посылает нам свои милости».

«Как поем – так в животе-то: буль-буль-буль, как революция какая!»

«В животе-то: буль-буль-буль – словно это таскают взад-вперёд, взад-вперёд!»

«Уж очень я похудела: как две доски сложены вместе, скажи, – нисколько мяса нет!»

«Бронхиальное воспаление почек».

«Давно к вам собиралась, да уж больно совестно было: развелись у нас тараканы, – скажи, начисто всю изъели – показаться стыдно!»

Фамилия: Папиросова, имя: Эльвира.

– Ну, чем хвораете?

– Чем хвораю? Послушай – так скорей узнаешь! Где же мне самой знать… Вы люди учёные, всё лучше нас знаете!

– Ну всё-таки надо же с чего-нибудь начать, ну что больше всего беспокоит?

– Што беспокоит? Да всё: и голова, и грудь, и живот, и ноги, и руки – всё болит! А уж как голова болит – скажи кто-нибудь, что легче будет, если оторвать голову: оторви, сделай милость! В ножки поклонюсь! Вот голову-то мне и прослушай хорошенько!.. Нельзя прослушать!? Как это нельзя? У других слушаешь, а у меня нельзя? Ну дак пошли на лучи: пусть там просмотрят… И на лучи нельзя! Ах ты, Господи: у других можно, а у меня нельзя?!..

Голова от живота, говоришь? Ну а живот-то от чего? Уж так болит, так болит – места не нахожу! А уж как ноженьки мои – совсем не ходят, вовсе отымаются! И рученьки болят, уж так болят: всю-то ноченьку всё и качаю их – пока качаю, только и свет вижу… Всё нервенное, говоришь, от расстройства?.. Кормилец ты мой! Вот уж правильно, так правильно! Уж такая моя жизнь – тошнёхонько! Не приведи Создатель никому!..

Напиши ты мне бумажку, сделай милость, – продналог с меня требуют, а какая я работница – сам видишь: как есть вся больная!..

«За ваше лекарство чувствительно вас благодарю: аппетит необыкновенный: прямо, можно сказать, не аппетит, а “жора”: ем, ем и всё мало!»

«Благодарю вас за ваше “приятствие”».

«На днях был у вас мужичишко: такой мусорный, никудышный, просто сопля какая-то, а не мужик, посмотреть тошно: ну дак это мой муж!»

«Болит под обоими “крылышками”».

– Сколько вашему ребёнку лет?

– Два года, три месяца, двадцать три дня, шесть часов…

Имена: Ревмира, Джера.

«А уж нервы мои никуда не годятся… Самое главное – сна нет… Не сплю и не сплю… Уж я вам прямо скажу: не сплю из-за мамаши. Взяла манеру молиться по ночам. Только начнёшь засыпать, начнёт мамаша возиться, кашлять… А потом молиться зачнёт вслух… Ну хорошо бы одну-две там молитвы, а то часа на два машину заведёт… Сил никаких нет! Перегородка тоненькая, всякий шепоток слышен… Мамаша, говорю, дорогая, надо же людям покой дать! Если вам не спится, так я-то чем виноват! Мне нужно на службу идти: сегодня не поспи, и завтра, и послезавтра – с ума сойти можно! Вот уйду на службу: пожалуйста, хоть целый день молитесь; сделайте милость – не запрещаю: хоть лоб себе расшибите!..

Ну и пойдёт тут у нас баталия… Она меня и “басурманом”, и “нехристем”, и всякими другими словами, а я пошлю её к “чёртовой бабушке”, а то и ещё похуже – прямо, можно сказать, матом обложу… Самому потом смешно станет, да и жалко, что старуху обидел. Давал себе слово – ничего не говорить: одеялом голову закрою наглухо, да ещё и ухи заткну – душно, вспотею весь! Откроешь голову, а тут тебе: шу-шу-шу, жж-жж-жж! Хоть что хошь – не заснёшь, да и полно!..

Два дня крепился, а сегодня не выдержал – запустил в перегородку сапогом. Сам сознаю, что глупо, а ничего поделать не могу… Всё молилась как следует: “Богородицу” там, “Отче наш”, за здравие, за упокой и пр. и пр. А сегодня слышу: “Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалище губителей не седе”[50]. Во весь-то голос! Сразу видно, что нарочно, со зла… Потому, какая же это молитва? И вовсе тут никакой молитвы нет!.. Конечно, глупо было с моей стороны сапогами кидаться, а вот поди ж! И уж чувствую: как услышу опять про “седалище” – обязательно запущу опять чем-нибудь, а то и отдую мамашу! Ведь вот какая анафемская жизнь!»

«Покашливаю когда-некогда – так среденько».

IX месяц 1926 г.

«Когда родила я дочку – муж уговорил устроить Октябрины… Назвали дочку Ревмирой в честь мировой революции. Ну, думаю, что ж: Ревмира так Ревмира – ничего, имя звучное! Я уж и привыкла… А вот теперь мужа сократили, не посмотрели, что партейный! И идут у нас теперь грехи… Я его браню – зачем дочку назвал не по-людски: вдруг всё перевернётся?

Куда мы деваемся с таким прозвищем?! Да и всё врал, говорил, что по службе дальше двинут… Вот тебе и двинули! Пожалуйста – без места! Говорил – сам не ожидал! Ну и дурак, коли не ожидал – только дочку понапрасну испоганил!»

Мать приносит девочку трёх лет с просьбой осмотреть её… Сама вся бледная, трясётся, на лице ужас… «Приходят со двора – вот эта маленькая и другая дочка постарше – 5 лет. Маленькая плачет. Спрашиваю, о чём ты? Старшая и говорит: “Её Васька (сын другого жильца, 7 лет) обсикал!”» Оказалось, что Васька положил маленькую на землю, сам на неё лёг и что-то с ней делал. «Побежала к соседям, говорю им про мальчишку… Отец только смеётся: “Эка беда какая, что поиграл с девчонкой: обмочилась, так высохнет!”»

«Доктор, миленький доктор, куда деваться от этого ужаса!»

На улице, на крыльце одного дома, группа человек десять, тут же вместе со взрослыми несколько мальчиков 10–12 лет. Один взрослый рабочий читает местную газету «Рабочий и пахарь» с подробностями показательного процесса об изнасиловании работницы. Дети с жадностью заглядывают в газету через плечо читающего. На лице одного мальчика скверная усмешка.

Вечером на улице догоняет меня толпа девочек-подростков. Разговор: «Сегодня интересный процесс…» – «Ах, это об изнасиловании!» – «Пускать, говорят, будут только по билетам…» – «В газетах всё равно напечатают…» – «Ах, это совсем, совсем не то!»

Возвращаюсь поздно вечером в город со своей дачи. На монастырском поле догоняет меня девушка лет 15–16.

– Вы в город, дяденька?

– В город.

– Ну так я с вами и пойду, а то боюсь одна-то!

Дорогой рассказала мне, как на этом же самом поле на днях напал на неё какой-то парень, схватил за горло и всё хотел повалить.

– Я уж и кричала, и царапалась, и кулаками отбивалась… молчит и всё хочет повалить! Спасибо, красноармейцы услыхали и заступились. Услыхал, что бегут, и бросился в кусты. Не догнали.

Удивительная пословица: «На стриженую овечку Бог теплом дует».

«Пока жива, уж я с вами не расстанусь – как хотите!»

6. Х

Поздно вечером идёт по улице пара: впереди муж – рабочий, сзади, шагах в пяти, жена. Муж изрядно выпивши, шатается, часто останавливается и грозит кулаком жене: «Не смей идти за мной, стерва! Мать, мать… Уходи, говорят тебе… Не хочу домой – будет, насиделся!.. Пошла к… матери… и с ребятами вместе! Уходи, говорю, а то дам тебе по морде… Мать, мать… Хочу с друзьями жить и буду, а не с тобой – сволочью!»

Молитва матери: «Спаси, Господи, от деток – напастей!»

«Сколько больных!? И откуда они берутся?» – «Откуда? А жизнь-то какая – из-за жизни больше и больных!» (в амбулатории).

Мать испытывает большое недоумение и растерянность, что ей говорить дочери 12 лет, которая спрашивает: «Что это, мама, значит – изнасиловать? Что же это – руки и ноги, что ли, ломают или что другое делают?»

7. Х

«Раньше были Мышкинского уезда, Крюковской волости, потом стали Архангельской, а после какой-то другой, а уж теперь пересунули в Рыбинск[51] – совсем с толку сбили! Насилу вас здесь нашла. Все улицы переделали. Какую ни спрошу – никто не знает: таких, говорят, теперь нет! Уж и не рада, что заехала – ступить не знаю где!»

9. Х

«Кабы здорова была – не бросили бы детки! А как не могу ничего делать: поди, матка, по миру! Не нуждаемся!»

12. Х

«Нонче какие мужчины-то – только бы брюхо навязать!»

В деревенской больнице:

– Подходят к моей кровати два фершала. Один и говорит: «Она сейчас умрёт!» А другой сказал: «Конешно! У неё уж лёгкие совсем оторвались!» Услыхала я: так вся и обмерла… Ну, думаю, конец приходит… И взяла меня тут потягота и позевота… Насилу отошла…

Вот ведь какие мошенники: им бы только народ пугать, а их приставили лечить! Ну до смерти и залечивают!..

«Если поешь, сколько захочется – одеться не во что! Мало-мальски оденешься – поесть нечего! Вот так и вертишься!»

16. Х

«Не кормят, не одевают детки… Хотела судиться. А потом уж решила на Господа положиться!.. Его святая воля!.. Значит, Отец Небесный лучше знает, что надо мне: велит терпеть – и буду терпеть!.. Господь наш Иисус Христос сам перенёс великие муки и нам велел терпеть… Значит – воля Божия!

Этта проплакала целый день, а ночью уснула, и приснился мне сон – уж такой хороший, такой приятный, что без слёз и пересказать не могу… Отворяется будто дверь, и входит старичок – такой маленький, седенький, светленький такой… Вошёл в комнату-то – и остановился, и смотрит на меня… А потом усмехнулся таково ласково, подошёл ко мне и протягивает ручку… А в ручке-то у него горбушечка беленького хлебца… Да и говорит: “Это тебе принадлежит, раба Господняя!..” Заплакала тут я и только хотела ручку-то его беленькую да худенькую поцеловать, а он уже и пропал!»

22. Х. Мать

«О чём ты плачешь, Клавдя!?» Клавдя уронила голову на исходящий журнал и тихо плачет, не отвечая на вопрос. Кто-то сказал: «У неё умер сегодня ребёнок!..»

– Ребёнок умер?! Так и слава же, Господи: не ты ли сама желала его смерти? Вот уж ни капельки не трогают меня твои слёзы, и нисколько мне тебя не жаль! Мать плачет о детях, а какая же ты мать – только слово одно, что мать! Родила ребёнка и бросила его, как кошку! Ведь уж ему год исполнился, а ты навестила ли его хоть раз? Взглянула ли хоть в щёлочку на него?.. Ты ни разу не видела своего ребёнка, тебе стыдно было подойти к дому, где он находился… Мало того, тебе ведь передавали слова докторши, что ребёнок твой захворал и положение его тяжёлое, а вчера тебе известно было, что ребёнок умирает… Тебя и это не тронуло!.. Помнишь, сколько раз я говорила тебе: «Клавдя, пойдём вместе, навестим ребёнка… А ты что мне отвечала – помнишь?!.. У тебя был только один ответ: «А ну его! Хоть бы умер поскорей!»

Сначала я тебя жалела, пока не узнала, какая ты дрянь… Ещё можно было понять тебя вначале, когда ты была одна и брошена всеми, даже родной матерью… А потом ведь ты вышла замуж, сама же говорила, что муж твой хороший и ты ему всё рассказала про себя: почему же ты не взяла к себе ребёнка, а так и оставила его в приюте? Почему, наконец, ты не отправила его к своей матери, с которой ты помирилась?! Неужели же она не могла взять его к себе, – уж не потому, что он ребёнок дочери, а хоть ради тех денег, которые шли на ребёнка? Ведь ты на него получала по 12 рублей в месяц! Господи, какой стыд!..

А ведь ты ещё духовного роду, мать твоя дьяконица, и отец твой жив, и живут неплохо. Около церкви родилась, а сердце у тебя каменное… Не верю я твоим слезам и не жалею!.. Ну, вот ребёнок умер – что же ты плачешь!? Радуйся! Ведь ты ждала этого дня, ты думала, что стоит ему исчезнуть и всё будет хорошо, и заживёшь по-новому, будешь счастлива! Не будет тебе покоя!..

Послушай, Клавдя: если ты сама не видела ни разу своего сына и не знаешь, какой он у тебя был – я тебе скажу… Недавно я приходила в приют и видела его. Маленький-маленький, а уж ходит и смеётся, и зубочки у него четыре – беленькие; принесла ему яблоко, взял он его ручонкой и показывает няньке: «мама» говорит. Головка чёрненькая, хорошенький, весь в тебя… Ты не хотела его знать – теперь будешь помнить с моих слов. И никуда не скроешься от него…

Ну а теперь к делу: поди получай скорей деньги. Тебе выдадут 25 рублей на похороны: хоть похорони его как следует!

Клавдя одевается и говорит:

– Япопрошу дочку хозяйки: она сходит и похоронит, сама я не пойду!..

– Что!! И похоронить не хочешь сама? Да что же это такое! Ах ты несчастная!.. В последний раз говорю тебе, Клавдя: если ты сама не оденешь ребёнка и не проводишь его на кладбище – я тебе буду чужая… И не смей ко мне подходить!.. (Разговор между сослуживицами в амбулатории.)

24. Х

Мать так и не была на похоронах, так и не взглянула на него в первый и последний раз. Чужие люди сделали всё, что нужно.

Фамилия: Разбежкин.

«Помидорные порошки» (пирамидон); мазь «зебра» (Hebra[52]).

На приёме у доктора в амбулатории.

«Сколько тебе лет, бабка»?» – «Семьдесят, батюшко: много уж годков-то!» – «Ну так зачем пришла? Не лечиться тебе нужно – пора костям на место!» – «Сама знаю, батюшко, что пора, давно пора: да что поделаешь, коли Бог смерти не даёт! Вот и пришла, кормилец, к тебе: дай-ко ты мне какого ни на есть лекарства, чтобы поскорей умереть – самой-то не хватает духу удавиться или отравиться…» – «Ишь чего захотела, старая, – охота мне за тебя под суд идти?!»

«Вот, кормилец, беда-то какая: в пенсии отказывают! Стажу, говорят, не хватает: всё хватало, а теперь, вишь, не хватает! А жить-то нужно… Ни попить, ни поесть – как есть ничего нету… Вот и живи как хошь! Стажу нет – так и помирать, значит! Справедливо это?!»

«Не знаю, чем отблагодарить-то вас?! Думаю, думаю – ничего не придумаю! Просто мучит меня это дело… Ничего не надо?! Да как же это? Помолиться, говорите, за вас?.. Да с превеликим моим удовольствием!.. А сколько поклончиков-то положить? Может быть, день и ночь молиться надо: трудненько будет! А ничего не поделаешь: если прикажете – так и буду молиться! Что другое, а уж мы этот порядочек знаем – не нонешний народ!»

Моя поездка в Ленинград 4.ХІ-8.ХІ 1926 года

После того как я пробыл несколько дней в обществе нашей молодёжи, мне захотелось всем им сказать: «Милые, друзья мои! Как мне хочется всех вас видеть счастливыми…» Но в том-то и горе, наше общее горе, что никто не знает: где моё счастье и в чём оно?! Кажется, как будто вот, вот… а подойдёшь поближе, вплотную: даже страшно и стыдно становится, как оно не похоже на то, чем казалось… В вашем возрасте высшее счастье на земле – любовь к человеку противоположного пола. В мечтах об этой любви, в стремлении как можно скорее достичь этой вершины личного счастья на земле – весь смысл дальнейшей жизни: душа, как музыка, все отдельные струны непрерывными волнами звуков несутся к одному центру, чтоб слиться в общую гармонию победного гимна божественной силы и красоты… И почти всегда взлёт на недосягаемые высоты сразу же кончается быстрым падением. Чем чище, красивее, чем могучее песня торжествующей любви, тем круче, гибельнее падение. Красота, любовь, счастье – это всё было только «видением», сном… А значит: «Боже мой! Как холодно, как неуютно в твоём мире…»

И мне кажется теперь, – и это особенно следует отметить, так как я сам в своей личной жизни больше «видел», чем «знал», – что настоящее счастье, для которого стоит жить, то, которое даёт возможность «тихо» жить, состоит прежде всего и главным образом в том, чтобы «не создавать себе кумира» на земле.

Нужно уметь жить относительно счастливо. А это то же, что вести безубыточное хуторское хозяйство: всем интересоваться, всем заниматься – не повезёт в одном, поправить можно другим, третьим.

Немножко скучновато, скажут даже «пошловато…». Но с «кумиром» непременно рискуешь оказаться у разбитого корыта… Я не против иного «кумира», не против того, что откуда-то издалёка вторгается в нашу душу и как бы прирастает к нашему сердцу… Но ведь это «святыня», которую нельзя «сотворить»! Её можно только принять и, если примешь, бережно хранить, как средство, как орудие для неустанного труда любви… То же слово, но какая разница от слова «любовь» в кавычках! Обладать этой святыней не всем доступно, но только «избранным» – ибо даётся только подвигом, мучительно трудным путем. И оно несёт в себе и великую радость… и великую скорбь… И это понятно, ибо без борьбы этих двух противоположностей очерствело бы и засохло сердце человеческое.

«Не моя воля, а твоя да будет» – в этом и смысл жизни, и её несказанная радость, и её покой… И в то же время все, кому: «Боже мой, как холодно в твоём мире», – самые любимые, самые милые и дорогие для иного мира, самые ценные и нужные для здешнего.

Чем больше таких, не познавших личного «счастья» людей, этих бездомных странников на земле, душевно одиноких – тем ближе к нам небо. Без этих случайных, редких гостей (оттого и холодно им, что они чужие, нездешние) бесконечно сиротливо было бы на земле. От них тепло и светло всем…

Когда мне бывает душно,

Вмиг сомненья отравленно-хмельного

Вспоминаю молитвенно-белые,

Как берёзки, чистые души.

Слышен им весенний молебен

В ледяном, величавом безмолвии,

А под голос метели суровой

Голубое им грезится небо.

Эти души, как светлые пятна,

Над болотами высятся жуткими…

В их корнях расцвело незабудками

Слово кроткого Бога распятого.

(стихотворение Коли Лебедева[53]).

Мне хотелось бы, чтобы дети мои и все их знакомые мне друзья и товарищи не очень стремились к личному «счастью», боролись бы и не сдавались бы без боя, когда это «счастье» влечёт и манит. Почти нет человека, которому такое счастье не казалось бы в известное время всем, для чего только и стоит жить!

И как легко достаётся оно почти всем, без борьбы, без думы! Как общий закон, как правило. А в действительной жизни поистине «счастливых» людей почти нет, если же и бывают, то как исключение из общего правила. До того удивительно это и странно, что стоит над этим подумать…

«Оставит человек отца своего и матерь свою и прилепится к жене своей и будут два во плоть єдину»[54]. Вот закон – ясный, точный. В нём голос земли, одной земли, ибо для земли дан. Отрывайтесь от отцов и матерей, оставляйте их, то есть отрекайтесь от них начисто, сходитесь с иным телом и размножайтесь. И отцы и матери с своей стороны должны принять безропотно этот закон, ибо только при безоговорочном подчинении ему возможно образование действительно новой, действительно самостоятельной, и в этой самостоятельности действительно неповторяемой жизни. В этом глубочайшее чудо разнообразия жизни, когда каждый организм представляет собою свой отдельный, свой собственный мир. И разве не глубокая тайна, что человек «оставляет» отца и матерь и весь, без остатка, отдаёт себя другому, совершенно чужому? «И будут два во плоть єдину…» Двое сливаются для продолжения рода… Но, сливаясь, ни тот ни другой не могут никакими силами образовать духовно единое целое: «Три правды: первая, когда человек один; вторая, когда двое; третья, когда трое или много людей. И эти три правды никогда не сойдутся, как всё вообще в жизни не сходится.

Несоединено» (Д. Мережковский. «Александр I»)[55]. Обособленность, неповторяемость в других каждой отдельной души, резко очерченная «душевная одинокость» каждого индивидуума – это тоже «тайная из тайных» в жизни людей, а может быть, и всего органического мира. Отсюда: будут двое во плоть єдину, но никогда «и в душу єдину…». «Несоединено». И великая радость здесь, но и великая скорбь…

Итак, в законе о соединении полов определённая мысль: сходитесь телом и размножайтесь! Природе нужно для какой-то неведомой цели бесконечное размножение.

Бесконечность цели, настоятельнейшая необходимость волевого устремления к ней всего живого обусловливают величайшую, непреодолимейшую подчинённость живого тела закону размножения. И для большинства людей исполнение этого закона и есть то «счастье», о котором они мечтают как о сладчайшем на земле, единственном, чем красна и полна жизнь, о нём слагают стихи, музыкальные творения величайшей силы и красоты, из-за него же насильничают над другим полом или уничтожают себя.

Всё мудрое и немудрое, красивое и уродливое, здоровое и больное – всем вам уготовано «счастье». Спешите! И все бегут на поле, покрытое «чудесными» цветами. Одни выбирают, прежде чем сорвать какой-либо цветок, другие просто хватают что попало, третьи ничего не выбирают, а только мнут и топчут… и при этом все чувствуют «наслаждение и счастье», каждый по-своему. Это и есть введение «в брак» во имя «счастья», даруемого природой.

И сколько потом в самом браке горьких разочарований: не сошлись характерами, не поняли друг друга, не учли наследственных привычек, темперамента, болезней, семейно-бытовых традиций, личико похудело, тело высохло, зубы выпали, волосы поредели, дети одолели или детей нет, нужда заела…

«Я помню чудное мгновенье…», да и то уж что-то смутно помню. Было «счастье» и нет его. И недаром вот это:

«В миг сомненья отравленно-хмельного

Вспоминаю молитвенно-белые,

Как берёзки, чистые души…»

В том-то и дело, что «будут два во плоть едину…» Но раз закон существует, не подчиняться ему почти невозможно, – простой здравый смысл подсказывает, что нужно делать, чтобы «брак» представлял собою слияние «во плоть єдину» – по возможности наиболее гармоничное физиологически. Забота о прочности, долговечности своего личного «счастья», о прочности и живучести продолжаемого рода – требует большой осмотрительности и вдумчивости в устройстве брачного жития. Поправлять потом неудачную постройку – дело трудное настолько, что у иных вся жизнь уходит на поправку не по смете и не по плечу построенного здания. И тогда, конечно, уж никакого «счастья» нет.

Большое и действительное счастье – брак гармоничный телесно и приблизительно духовно. Это идеальная жизнь на земле, где и земное и небесное сплетаются в единую гармонию, где и «звуки небес», и «скучные песни земли» звучат как единая молитва за землю, за весь мир к небесному источнику света и радости всего мира. Таких браков почти нет…

Мне жаль и не понимаю я тех, кто не находит себе места в жизни из-за «любви»; из-за «счастья» обладать непременно вот этим, а не другим человеком собственными руками не устраивает себе большой, просторный дом с окнами на все страны света, а довольствуется маленькой комнатушкой, да ещё с окном на север.

«Белые, как березки, чистые души…» Вспоминай их молитвенно, храни их в сердце своём, не трогай грешными руками: ведь это твоё создание, твои дети, выросшие в мечтах о далёком, нездешнем… Образ и подобие, отблеск света незаходимого… Никто их у тебя не отнимет! Живи ими и с ними, сохраняя и оберегая свою душевную одинокость. Береги свою «сказку» о белой, чистой душе, далекой, нездешней… Не ищи и не надейся найти её «над болотами жуткими».

Во исполнение закона о браке для продолжения рода думай о постройке семьи крепкой, разумной. Выбирай себе для этого дела товарища с толком, подумавши: для той цели, для которой создаётся семья. Все эти «безумно люблю», «не ручаюсь – убью и тебя и себя» совершенно не нужны и, наоборот, ставят под большое сомнение благо семьи. Мои личные наблюдения показывают, что браки не скороспелые, с известным расчётом, со всех сторон обдуманные – прочнее, долговечнее и относительно счастливее: тихий, ровный ход корабля, верный курс, хорошо знакомое море… В такой семье больше простора и свободы для всех, не ярок огонь, но постоянно излучает тепло; на этом маленьком, ровненьком огоньке растёт и зреет постоянная любовь – деятельная, сочувствующая и помогающая, на этот огонёк идут и чужие, посторонние люди: все, кому холодно, неуютно у себя дома. И с годами всё больше людей вовлекается в этот круг взаимной доверчивости, нежности, близости…

В таком браке человек не раб жены, мужа, детей; и семья здесь не единственная цель жизни, а только одна из ступенек в лестнице жизни. Семья здесь не связывает душу, не опустошает её, а умудряет, окрыляет. И в этой «тишине» жизни душа человеческая не утрачивает своей «одинокости».

«Одинокая» душа – это значит: «ищу кругом души родной». И только в «одинокой» душе живёт чудесная сказка о далёкой, действительно родной и близкой душе.

7. XII

«Летом мой муж хоть и работал – да всё пьянствовал. Уж так было тяжело жить! Теперь стало полегче – хоть без работы сидит, да хоть не пьёт!»

Повод к разводу.

Молодая крестьянка говорит: «Не желаем уступать друг другу; сегодня уступи, завтра уступи… что это за жизнь за такая, за каторжная. Не хочу больше!»

10. XII

«Местишко бы какое найти: хоть какое ни на есть плохонькое – тогда неужто не поправилось бы, ещё как бы поправилось!»

«Ехал дорогой, заснул – просыпаюсь, а сопли-то в носу и замёрзли!»

Пятимесячный ребёнок. Болен воспалением легких. Принесла его бабушка, которая говорит: «Это всё нонешние матери, комсомолки проклятые, ну-кося, потащила экого-то крошку на собрание, в экую-то погоду – ну и простудила. Хоть и дочка она мне, а по совести вам скажу: всех бы их, таких-то матерей, перевешать!»

11. XII

«Гулять-то ходите?» – «Что ты, батюшка, – гулять!? Да разве можно: мне уж 41 год, да и барышня я; добрые люди засмеют!..» – ? – «А я думала, что вы про гулянье на беседах спрашиваете!»

Крестьянская девица 20 лет просит сделать ей аборт: беременность от родного брата.

14. XII

Мать привела девочку 9 лет с просьбой осмотреть: жалуется на боли в ногах и животе. Оказалось, что в школе девочку пнул носком сапога в половые части ученик 13 лет. Девочка упала замертво. Дома мать увидала на рубашке кровь. Осмотром установлено резкое опухание наружных половых частей и кровоподтёк внизу живота и на внутренней стороне бёдер.

«Девица?» – «А и сама не знаю: хошь девица, хошь – как хошь! Разведённая – так неуж и знать, за кого себя считать…»

«Как же это вы зимой ходите без штанов?» – «Что поделаешь, батюшко: после переневороту никак обстепениться не могу, всё не хватает!»

19. ХІІ

Празднование в тесном домашнем кругу 25-летия моей врачебной деятельности (о чём я говорил, о чём думал и что, может быть, не удалось ясно выразить на словах).

25 лет врачебной деятельности, 52 года жизни моей на земле – это грань, разделяющая мою жизнь на две половины; водораздел, по одну сторону которого я поднимался до сих пор, по другую – буду спускаться к тем истокам, откуда «взят бысть»[56]. Не знаю: может быть, перевал, на котором я нахожусь сейчас, крут и остёр, как гребень скалы, и сейчас же начнётся спуск, а может быть, он представляет собою довольно ровное плато, ровное поле большей или меньшей длины…

Перед тем как идти дальше, хочется оглянуться назад, окинуть взглядом весь пройденный путь. Большое смущение чувствую и, пожалуй, даже страх: каким чудом поднялся я на вершину горы? Как удалось мне побороть и крутые подъёмы, и глубокие пропасти? Чего только не было на этом пути: смерть матери в раннем моём детстве, опасные болезни, душевный разлад в юности, шесть лет студенческой жизни в Сибири, начало врачебной деятельности в деревне (кипучая работа с готовностью жертвовать собой для блага народа, травля властей, одиночество, скорбь и муки бессилия, незаслуженной обиды). Тюрьма (брошенные на произвол судьбы жена и дети, страдания бедного отца). Ночи бессонные, тоска по солнцу и небу, тоска по воле, крушение всех упований, жизнь без улыбки, без радости… И снова голубеет небо, снова солнце, цветы, милые, родные лица, хочется пасть на родную землю – целовать её и плакать… Война. Снова тень печали одолевает душу… Общий развал, голод, страх животный, волчий жуткий вой… Как птица с перешибленными крыльями, ползу по земле, прячу свою голову и кое-как укрываю птенцов своих…

Маленький, слабенький ребёнок появился у подошвы горы и стал на неё взбираться, всё выше, всё дальше; падал, разбивался, плакал и всё карабкался в гору – без дороги, не зная куда и зачем. И поднялся, наконец. И не может не признать величайшим чудом свой приход на вершину горы.

Вглядываясь снова назад, вспоминаю тех, кому поручил Бог хранить и беречь меня и кого отозвал во времени, признанном им за благо для меня и моего рода: мою мать, моего деда и моего отца. Только теперь, оставшись один, я хорошо вижу их и понимаю их, и люблю их – как друзей моих и хранителей, и наставников, и молитвенников, и печальников. Только с их помощью я прошёл благополучно путь свой. Верю, что помощь их, попечение обо мне и всех моих, продолжаются и до сих пор. Туда же, в ту сторону, где мои предки, ушёл, едва появившись на земле, маленький сын мой[57]. Этот маленький, слабенький унёс у меня много покоя и радости… И в этот день своей зрелости не могу не поплакать о нём…

Живу теперь одиноким, впереди рода своего. С внешней стороны жизнь моя сложилась хорошо: здоров, бодр, и семья у меня крепкая, дружная, и поле моей деятельности широкое. Пользуюсь большим доверием, уважением и любовью массы людей. Всё хорошо, кажется. Но вот что я наблюдаю в себе: чем больше теплоты вокруг меня, тем сильнее внутри меня чувство одинокости, меньшей связанности с другими, далёкости от всех, – даже самых близких… С каждым годом своей жизни я всё реже улыбаюсь и всё живее ощущаю свою обособленность в мире. Но не пугаюсь и не скорблю. Вся моя жизнь – в ея прошлом, настоящем и будущем – чувствуется и понимается мною как странничество на земле, как выполнение не моей воли, а Того, Кто послал меня в мир. Ещё крепкие нити связывают меня на земле, но сердцу ясно, что я уже вошёл в предрассветную полосу…

И вот последнее: моя глубочайшая благодарность моему верному попутчику, другу и товарищу моей жизни – жене моей. С благословения святого старца Оптиной пустыни мы начали совместную жизнь, с согласия наших общих родителей – свободные в своём выборе[58]. Среди всяких тревог и скорбей не распался наш союз и не остыл огонь нашего очага. Стоя вместе с нею на рубеже нашей жизни, я с большими, чем когда-либо, верой и упованием молюсь Небесному Отцу: «Да святится Имя Твое… да будет воля Твоя…»[59].

1927 год

15.1

«Удивляться не приходится, что, например, дети не слушаются и всё идёт нехорошо. Так и в Писании сказано: “Как удивишься – да проклят будешь!”[60]. Всё, что ни делается – не удивляйся: так и быть должно по Писанию».

Фамилия: Пашоликова.

Пока мать лежала в больнице, восьмилетнюю дочь пытался изнасиловать мальчик 17 лет, сын соседа по квартире. «Спасибо, соседи отбили… Хотела было в суд, да сраму не оберёшься – бросила!»

Школьная работница 52 лет пришла за советом, что ей делать: всю жизнь никем особенно не увлекалась, теперь полюбила одного человека, а он пожил с ней месяц и бросил. А она так была счастлива, что не одна скоротает свой век, а прислонившись к близкой душе. Самое страшное, что и поделиться своим горем ни с кем нельзя – не поймут, засмеют! А жить нечем.

18. II

«А у меня беременности нет? А мне бы очень хотелось иметь ребёнка! Восемь лет жили с мужем, детей не было.

Теперь муж меня бросил, уезжает в Туркестан. Хотелось бы мне иметь ребёнка на память от него: я его всё-таки очень люблю».

Слепой инвалид 60 лет спрашивает совета: жениться ему на одной особе, которая говорит, что он очень ей нравится и она будет за ним ухаживать? «Конечно, я не знаю, какова она лицом, а так, на ощупь, как будто человек подходящий и интеллигентный, и по голосу слышно, что не врёт… А всё же сомнение берёт – не подбирается ли она к моей пенсии?!»

«Ну как вы нашли, доктор, здоровье моей жены? Здорова, говорите?! А мне кажется, что она совсем не здорова, да и капризов у неё – прямо житья нет! Между прочим, я всё равно решил развестись: только вот думал, что если она нездорова, так как-то поспокойнее было бы и греха, что ли, поменее. Ну, значит, делать нечего – всё один чёрт!»

21. II

«У меня муж хошь и молодой, а старорежимской – не развратник, не нонешней жизни».

«На 27 рублей живём впятером. Не каждый день приходится картошку съесть. Делишь-делишь, чтобы всем хватило: ничего не выходит! Ну, сунешь кусок ребятам, а сама-то и так – ляжешь голодная!»

«Лет 15 к вам всё собиралась и всё как-то не могла попасть. Хошь бы, думаю, взглянуть-то на них: может, сразу полегче стало бы! Слава те, Господи: попала-таки, наконец!

Чувствую теперь, что от одного вида вашего ангельского выздоровею!»

25. II

«Что болит?» – «Да ничего не болит! Прослушай: может, чего и найдешь! Эка штука какая, если вам, докторам, укажешь, кое место болит: а вот ты найди такое место, где я и не чувствую, что болит, а оно и на самом деле болит, а я только его не чувствую!.. Я уж у многих докторов была: только тогда и говорят правду, когда им самим укажешь, где болит. А вот ты найди у меня такую болезнь, чтобы я и сама не знала! Этак-то, знамши-то, – кто хошь будет доктором, эдак-то и я сойду за доктора! Да сколько угодно! Уж теперь меня не проведёшь, нет! Как только покажешь доктору больное место, так он сейчас тебе и найдёт болезнь! А вот ты без моей указки найди: тогда я тебе в ножки поклонюсь, слава те, Господи, скажу, – попала к настоящему доктору!»

«Голова хоть и не очень болит, а болит: уж коли не болит, дак не скажешь, что болит! Зачем зря говорить! Самое-то вот темечко, как будто курица щиплет, самую-то маковку – сверлит и сверлит… А в голове-то – уж не приведи ты, Господи, никому! – словно бы-те пастух играет али машина свистит!»

«Кашель небольшой, средственный: хрюкнешь разок, оно сразу и отскочит!»

«Муж хоть и не пьёт, да не легче от этого: ходит играть в эту новую игру-то проклятущую, лото, што ли, называется или как там, пёс её знает! Как жаловонье получит – так половину али больше и проиграет!»

«Первый спень[61] усну, а дальше нипочем не спится!»

2. III

«Муж, говорите, не пьёт ли? Да выпивает: где уж это нонче, штобы не пить! В деревне-то все пьют, от мала до велика, почитай, ни одного мужика трезвого нет – все пьют! Сам знаешь, время-то какое нонешнее, не прежнее время-то!..»

«Вот что, мой батюшко, доктор ты мой любезный, разъясни ты мне, к чему это: как двенадцать пробьёт ночью, так слышу вдруг пение, церковное пение? Таково-то хорошо станет… И зачну я молиться… За всех молюсь, и за тебя, хороший человек, молюсь! Может, потому это Господь-батюшка устраивает, что никогда я грубого слова никому не сказала, чёртом ни разу не обругалась… А молиться люблю, хорошо молиться ночью-то, никто тебя не потревожит, и вся-то жизнь вспоминается… Уж если не приду к тебе вскорости – значит, считай, что я уже на том свете… А помирать буду – попомни это! – при последнем вздохе молиться за тебя буду!..»

«Нонче дети-то больно розврощены, уж до того розврощёны, что и не выговоришь! Слава Богу, что я уж с лета ничего не вижу, ослепла… А теперь, грешница, молю Бога, чтобы оглохнуть мне, што ли, чтобы и не видеть, и не слышать, што делается!»

7.ІІІ

«Замужем?» – «Да как вам сказать: ходит тут один… Определённой жизни нет – не как у людей!»

«Мы вчера в деревне все наплакались: сказали, что вы с ума сошли!»

«Убалтория» (амбулатория).

«Ничего не пожалею, всего лишусь: овец продам, корову продам, только полечи ты меня, сделай милость! Ничего не пожалею… Теперь у меня куры заклались – яичек принесу: только будь отец родной, вылечи!»

Девица 19 лет, беременность 6 месяцев. Просит дать ей чего-нибудь, чтобы выкинуть. «Не о выкидыше, – говорю, – думать надо, а об алиментах…» – «Ну да! Алименты!.. Алименты-то лежат при смерти, зашибло деревом в лесу! С какого лешего алименты-то теперь искать!?»

15. III

«Нонче неудивительно: кажный месяц женятся».

Врач в больничном листке пишет: «улудыпение» (улучшение).

«Прежде у меня уж вот какой хороший карахтер был! За карахтер все и любили, сколько лет в прислугах жила! А теперь от одного слова на стену лезу, никак не могу стерпеть… А всё “они”, проклятые, испортили!»

«Никакого в жизни спокою нету… Замужем жила только два месяца, а он возьми да и помри – уж такой лядащий, а туда же – жениться удумал! Потом корова заховыляла, потом локоть себе разбила, а теперь уж и сама не знаю, што со мной делается: неохота жить, да и всё тут!»

18. III

Женщина 21 года. Первая беременность. «Ну вот и хорошо, что у вас будет ребёнок!» – «Ай, что вы, очень нужно!» – «Неужели же не радость иметь ребёнка?» – «Ай, что вы, какая радость!»

«С ума сошла на старости лет: вздумала потанцевать на свадьбе! Вот теперь спина и болит… Да не обидно было бы, ежели бы свадьба-то была путёвая, а то нонешняя, говённая-то!..»

25. III

«Всё молила Бога: вразуми ты его – пришёл бы он ко мне! А вот ты и пришёл! Не оставляй ты меня, кормилец ты мой: доведи уж, ради Христа, до могилы!»

«Как встану утром, так в животе и начнёт, и начнёт: чох, чох! Не иначе как глисты кричат, пищи просят…»

«Чем муж занимается? Да чем занимается – известно: за чужими бабами гоняется, – не прежнего браку-то, а нонешнего!»

«Так спать хочется, так хочется, што как лягу, так слюни и потекут!»

27. III

«Муж – пьяница, по чужим бабам бегает. Жизни не рада! Красивый, здоровый: вот и гоняются за ним… А того не думают, что у нас дети есть!.. И бабы-то нынче какие-то все подлые стали! И то говорю своему-то подлецу: “Ещё заразишь меня какой гадостью!?” “Ничего, – говорит, – не опасайся…” Вот и поговори с подлецом нонешним!»

«Уж больно муж-то меня беспокоит: скажи ты, как есть каждый день пьяный, уж такой гигалист, что не приведи ты, Господи! Семья десять человек, дочки взрослые, замужние… А он придёт пьяный, с кулаками лезет и оскорбляет-то как, – уж про слова-то скверные не говорю! – а вот уж до чего дошёл: чужими мужиками попрекает!.. Так вот и живу. Только для народу – жена и муж. Всё и терплю полсотни годов: сраму-то не хочется, не под года уж… Из сил выбилась: хоть к дочкам уходи из своего-то дома!»

«В голове-то, как тройка едет, – уж до чего звонит, до чего шумит! А моча-то до чего ядуча: как попадёт на тело, так всё и изъест! Не оттого ли, что принёс мне этта муженёк колбаски: ну и съела я два кружочка? А ведь теперь пост-то больно великий!?..»

Беременная женщина, 8 месяцев, пришла с жалобой на боли в животе. На улице парень ударил её носком сапога в живот.

«Только что вышла замуж. Один только месяц и пожили. А он возьми да и убеги! Сама виновата: не послушала людей – уж ражженя так ражженя и есть!»[62].

Фамилия: Хамеева.

30. III

«Уж больно вы лекарство-то хорошее дали: ребята прямо одолели, только и пристают – мамка, дай твоего лекарствица! Так всё и выпили, сама только попробовала!»

«Ухо заложило, а боюсь к ушному-то идти: уж больно он гордый!»

«Прости ты меня, сладкой ты мой, живитель ты наш!»

3. IV

«Прямо крест Господь послал: за стеной семеро ребят братниных, а в нашей комнате с мужем – два деда, мой и мужнин. Одному – 74 года, другому – 86. Один – слепой, а другой – всё ворует. Теперь ещё дочка приехала из Москвы, курсы стенографии кончила, а места всё нет и нет. Так и убежала бы из дома, да бежать-то некуда!»

«Уж вы у меня оплаканы. Сказали, что вы умерли. Куды, думаю, идти теперь, что буду делать без моего покровителя!»

5. IV

«Научили люди пить щёлок от кашля… А я и послушала сдуру-то: посмотри-ко, што в роту-то у меня сделалось?»

Девочка 12 лет «испугалась», когда увидала, как на беседе ударили брата ножом в живот. С тех пор всё страдает «животом» и всё худеет.

«Пришёл мой муж в ГПУ[63] и говорит: “Разрешите мне надеть шапку на т. Ленина, нехорошо – головка голая, на неё птицы садятся и гадят!” Посмеялись: “Надевай, если сумеешь!..” Подошёл он к памятнику да и давай ругаться: “Разрешили надеть шапку, а лестницы не дают!” Ну и забрали его в милицию».

7. IV

Старик и старушка. Пришли полечиться. Большое горе у них. Внучка – любимая, единственная – имела «почётника»[64]. Шли с беседы, завёл её «почётник» в сарай и там изнасиловал. Хотела удавиться. Вынули из петли. Подала было в суд, а потом взяла обратно своё заявление: «Всё равно, – говорит, – мне нужно или замуж за него выходить, или петлю надевать: всё равно я человек конченый!» «И девка-то такая смиренница да скромница. А ему только этого и нужно было, ни за что бы она не пошла за него по-добровольному – не нравился он ей. Да и как нравиться: самый отъявленный хулиган во всей округе. Теперь записались: уж какая это будет жизнь – одному Богу известно!»

12. IV

«Муж говорит: “У тебя природная чахотка, какой-то третьей стати!” Правда ли, нет ли, а мне обидно: была я здоровая и сама пришла к нему, к больному».

«Какой-то праздник, говорят. Свержение чего-то. Уж будет бы: досвергались досыта, никакого житья нет!»

Фамилия: Окова.

Пять лет живут муж с женой. Жене очень хочется иметь детей. Муж не позволяет: если забеременеешь, разведусь, говорит.

19. IV

«Сколько берёте за приём? Сколько могу?! Потому и спрашиваю, что не вышло бы какого недоразумения… Вот так же недавно пришёл к одному доктору и тоже спросил его, сколько стоить будет. А он говорит: “Раздевайся, там видно будет!” Послушал, рецепт написал. Вынул я рубль и спрашиваю: “Довольно будет?” – “Нет, – говорит, – давай два!” Што ты будешь делать: вынул всю мелочь из кармана и набрал только 1 р. 70 к., не хватает трёх гривенников. Рассердился он на меня, накричал и велел оставить “пинжак”: “Принеси, – говорит, – остальное, тогда и пинжак получишь!” Так без пинжака и ушёл».

«Уж я вам всё по правде скажу: муж у меня очень ревнивый и злой. Было это в гостях. Кавалер один и возьми меня под ручку, а муж подошёл да и ударил меня по шее».

20. IV

«На какие средства живу? На свои труды “кровяные”!»

Семейная женщина. Живут вчетвером в одной комнате: муж и взрослые дочь с сыном. Страдает застарелою женскою болезнью. Лечиться не может: стыдно это делать на глазах у всех.

25. IV

«Дочь моя в совпартшколе[65]. Уж и не молоденькая – за тридцать будет, а в Бога не верит. Велела снять все иконы. Уж сколько я расстраивалась из-за этого, сколько слёз пролила! Ничего не поделаешь – уж, видно, так Богу угодно! Убрала одну маленькую иконку в комод. Ночью выну её оттуда, помолюсь, поплачу и опять уберу».

28. IV

«Уж такая моя жизнь прискорбная, такая горькая, что и не пересказать! Муж-пьяница, как получит жалованье, так всё и пропьёт. А деток четверо. Не то что одеть, не всякий день найдётся, чем бы накормить их. О себе уж не думаю: почти что голая хожу. Вчера получил жалованье, пришёл пьяный, ни копейки не принёс домой. До того обидно сделалось, не вытерпела: сейчас, говорю, пойду в уком (коммунар он у меня), – пусть тебя, подлеца, вышибут из партии! “Только посмей, – говорит, – сейчас же уйду и брошу вас всех к чёртовой матери!” А ведь и верно – бросит, не посмотрит и на детей. Уж такой народ стал безжалостный!»

29. IV

«Обидел сын нехорошими словами: проплакала всю ночь и с тех пор всё никак не могу успокоиться».

30. IV

«В деревню хорошо бы поехать: отдохнуть, молочка попить! Только как уедешь-то – всё будешь думать: то об квартере, чтобы не обокрали, а то об муже, а он выпивает. Оставишь одного-то, а он, пожалуй, как есть всё пропьёт!»

2. V

«Занарок[66] к тебе приехала, за сто вёрст, рожоный ты мой! У своих-то, у кревенских, почитай, всю избу пролечила, а всё без толку! Сделай милость, рожоный ты мой, не оставь ты меня, ради Христа! Ради деток-то моих, рожоный мой! А я уж за тебя всю жизнь буду Бога молить, рожоный ты мой!»

4. V

«Всё жили с мужем честь честью, по-хорошему! А нонче, на Пасхе, напился он пьяный и давай меня ножом резать: немного что не дорезал до смерти».

5. V

«Уж какая наша жизнь: самая плохая! И всё через мужей – через кого же больше!?»

«Такая мятеж везде идёт, что просто невозможно!»

«Фершала наши нашли у меня воспаление боковых перепонок».

Фамилии: Комплиментова, Диёнышева.

«Фамилия моя (Комплиментова) – кому ни скажешь, всем нравится. Кому ни скажешь, все говорят: у тебя фамилия выдающаяся!»

Разбитная, развязная девица, лет 20, комсомолка. Накрашенные губы и щеки, стриженая. Всё время хихикает и играет глазами. Просит дать ей какого-нибудь лекарства, чтобы успокоить боли в животе и частые позывы на мочу. На мой совет сделать кой-какие анализы, чтобы точно определить болезнь, и несколько дней полежать в постели говорит: «Какие тут анализы – дело ясное: у меня триппер, а лежать мне некогда: мне сегодня надо ехать на вигоневую фабрику играть в спектакле! Вы дайте мне чего-нибудь на скорую руку: пустяки! Поболит да и отстанет! Я уж привыкла». С тем же развязно-весёлым видом поведала мне, что она на одном году сделала шесть абортов. Вид у меня, вероятно, был весьма смущённый и расстроенный после таких разговоров, потому что девица под конец весело расхохоталась. Целый день было у меня отвратительное настроение, точно прикоснулся я к чему-то скользкому, гадкому, тошнотному.

Молодая крестьянка просит написать ей «бумажку» о болезни для подачи в суд на свекровь, которая гонит её из дома. Когда бумажка написана, спрашивает: «Старухе 75 лет, как думаете – сколько она может прожить? Может, и в суд не стоит подавать, если старуха и так скоро умрёт?!»

15. V

«Говорю мужу: “Если хочешь жить со мной, всё сделаю, как хочешь, и аборт сделаю, а не хочешь, тогда останусь беременной – плати мне тогда алименты”».

20. V

«Вы знаете моего мужа: из себя такой видный и красивый. Вот и поверила, и вышла за него замуж. А теперь и узнала, что он обманщик: на мне на третьей женился. От первой жены у него шестеро деток оказалось, да от второй – трое, а теперь у меня от него 4-месячный ребёнок. Экая я дурища: всё жила честной вдовой, а теперь попала к зверю в образе человеческом. На что ему, окаянному, женщина, когда у него и так две жены настоящие, да ещё и так, на стороне, сколько угодно! Известное дело – обобрал всё моё имущество, а теперь и гонит!»

2. VI

«Хотела было отравиться, до того прискорбно было. Должно быть, только Господь не допустил до греха! Дочка записалась тут с одним. Всё была девчоночка смирная, славная – всё смущалась… А тут вдруг приходит с ним и говорит: “Мама, мы записались!” Пожила две недели, а теперь пришла домой, теперь и сама кается».

«Молодёжь-то нонче – как посмотришь – ужас берёт! Мальчишки 13–14 лет с ножами, с кинжалами, с револьверами, со всяким этим припасом… Поганые все, матерщинники… Нам, женщинам – и старым, и молодым, – пройти нельзя! Как увидишь – так и стараешься обойти сторонкой!»

«Принесла бы вам маслица да сметанки: только вот народу-то боюсь – как бы вам какой неприятности не было!»

«Мы ведь не учёные: поговорить-то с вами не знаешь как, обойтись-то с вами как следует, не знаем».

28. VI

«Как увижу воду, так сейчас же захочется помочиться. Просто беда – не то што к реке – к ведру с водой и то подойти боюсь!»

«Уж так нехорошо пришлось жить! Между трёх сортиров живём: три окна и два ватера – с одной стороны ветер из сортира и с другой, ну и живём как в сортире».

«В жизнь свою никогда не ругался – не то што нонешние! Всего и ругани у меня только: “матушка родная” да “ёлки-палки”. Хошь, спроси кого хошь!»

«Кругом сирота: ни детей, ни мужа, один только поросёнок!»

Июнь 27 года

Чудесный вечер. В моём саду тихо, как в церкви. На небе ни одной тучки. Сидя на скамье над обрывом, вижу только одну красноватую звездочку на южной стороне неба. А оно такое бледно-зеленовато-синее… Чудится море, и в нём «белеет парус одинокий…» С одной стороны обрыва стена диких яблонь (это мои дети, вырастил я их из семечек, полученных из Енисейского края), им уже 15 лет, ещё недавно они сверху донизу были усыпаны белыми цветами, а теперь оделись крохотными яблочками: что-то удивительно трогательное в том, что я дал им жизнь здесь, в далёком от их родины краю, и кажется мне, что в этот тихий вечер стоят они задумавшись и, может быть, между дитёй и матерью идёт сейчас таинственная связь… Что я для них и что они для меня – не знаю; но сердцем чувствую и свою с ними кровную связь. Что-то такое же родное и близкое и с маленькими сосенками и ёлочками, что сгрудились за моей спиной, и древними соснами и елями по другую сторону скамьи. Тихо, тихо… Угомонился человек – самое беспокойное существо на земле. Отдыхает земля от грубых выкриков, брани, пьяных песен… Наступил час её покоя… В самую позднюю сторону ночи встаёт на молитву вечный молчальник – зелёный мир. Совершается какое-то великое таинство, земля служит своему Богу и небо склоняется над ней, и слушает, и благословляет… В сумраке ночи грустно чувствовать себя одиноким, чужим в таинственном Храме…

«Боюсь – умру, а дети-то не похоронят по-настоящему, по-христианскому, а поволокут на кладбище с музыкой, по-собачьи!»

«Живу с троими детьми. Муж бросил. Всё-то думаю: живут-живут, а потом и они бросят!.. Теперь уж право такое!»

«Давно ваша фамилия у меня на душе стоит – да всё никак не могла собраться».

«Уж я вам покаюсь: чтобы не идти в Красную армию, водки настоял с перцем и борной кислотой да и выпил. Два месяца прошло, а всё поправиться не могу».

27.ІХ

«Подумайте, как жить! Сын, 17 лет, задумал жениться. Семь человек в доме – одна хозяйка. Всё плакалась, бывало, что дети маленькие… думала: хоть подросли бы поскорей, всё полегче будет! А вышло вон что… Повадился парнишка ходить на Городскую дачу[67]. Смирный он у меня, как красная девица. Ну и влюбился в какую-то шлюху 24 лет, актрису, по балаганам да по театрам разъезжает… Привёл её домой. Размалёванная вся да расфуфыренная. Парнишка-то у меня, как сливки, беленький да чистенький, а она этакая-то скверная, шкурёха – так шкурёха и есть! Я так вся и обмерла… Кричу батьке: “Гони ты её, стерву!” Теперь уехала куда-то. Смилостивился Господь-батюшка!..»

Фамилии: Кордоннова, Материчева.

Мальчик 3 лет чуть не с самого рождения любит есть газетную бумагу. «Белую, гладкую, – говорит мать, – ни за что не возьмёт, а как увидит газету – так и в рот».

За последнее время особенно часто ко мне приходят совершенно здоровые люди с просьбой осмотреть (да ещё «как-нибудь повнимательнее!»): «Не болит ли у меня чего-нибудь?», «А как у меня лёгкие и сердце?», «Так ничего не болит, как будто всё хорошо, а страсть как боюсь: нет ли какой заразы?», «В животе что-то неладно: нет ли у меня чахотки?», «Не сплю по ночам: а не чахотка это?», «В доме, где мы живём, есть чахоточный – нет ли у меня чахотки?», «Сейчас нет, а может она быть?», «А не может у меня случиться паралич?», «А долго я проживу?», «А не могу я заболеть раком?» Царапина на пальце – «А не будет у меня какого-нибудь заражения?» Приедешь в чей-нибудь дом к больному – в сенях, на лестнице, за углом где-нибудь поджидают моего выхода другие жильцы дома, чтобы выспросить: «Не заразная болезнь? И нужно “их” оберегаться? А не посоветуете ли лучше отправить больного в больницу, а то мы всё боимся» и т. д. С появлением в доме даже такой болезни, как грипп, среди жильцов нередко начинается настоящая паника.

«Живу честно: ничем эким не занимаюсь».

«Муж без работы; что случайно заработает – пропьёт, а то стащит из дома что ни на есть – и тоже пропьёт. Трое детей – все разуты, раздеты».

Октябрь 27 года

Женщина 48 лет говорит: «Были у меня два мужа, и оба умерли; сватают третьего – вот уж и не знаю: идти или не идти! И неохота – да жить-то как есть нечем!»

Пришла старуха в кооператив. Спрашивает белой муки. Возьми, говорят, книжку. «Какую ещё книжку? Неграмотная я – на што мне книжку, сами уж читайте, коли больно грамотные… Мучки бы мне беленькой, до книжки ли тут! Осердились, дурой обозвали. Потом уже объяснили, какая книжка. А сколько она стоит, говорю. 12 рублей, говорят. Двенадцать! Да я пенсию получаю только 8. Из восьми-то рублей и за квартиру заплати, и дровец купи, и оденься – откуда же я вам возьму?! Мошенники, говорю, вы этакие, как есть мошенники! Ни за что старого человека не считаете, креста-то, говорю, на вас нет, потому и мошенники, что без креста ходите! Жрите, говорю, пока рожа не лопнет! Плюнула – да и пошла ни с чем!»

Фамилии: Мочина, Свистушкин, Изомойкова.

В деревне Башарове (5–6 вёрст от города) живёт гражданин Болонкин. Через канаву перекинут мостик к его дому. На мостике воздвигнуто сооружение вроде арки. Наверху надпись красной краской: «Хутор № 1 гражданина Дмитрия Николаевича Болонкина». В доме две чистеньких комнаты. В одной из них в углу отгорожен угол досками, там стоит широченная кровать. На кровати больная старуха. Невероятное количество мух, шумят, как пчёлы в улье. Темно, грязно, душно. Над входом в загородку надпись чёрной краской по голубому фону: «Уголок для отдохновения».

«В костях трескоток».

«Мы не так, как прочие, как-нибудь по-хулигански или ещё как, а сознательно поступаем».

«Уж очень я вами благодарна: молиться за вас буду, к весне поросёнка выкормлю: тогда уж вам вполне соответствую!»

«Быть счастливым счастьем других – вот настоящее счастье и земной идеал жизни» (Н. И. Пирогов[68]).

Сторожиха из сельской школы жалуется, что ей плохо живется: «И жалованье маленькое, с ребятами сладу нет; раньше просто называли сторожихой, да зато жила себе помаленьку, а теперь называюсь технической служащей, а живу не лучше дворовой собаки».

«Что же у нас-то так-то не лечат: и не осматривают, и не ослушивают? Подойдёт эдак со смешком, похлопает по плечу да и даст каких-то желтых капель».

«У вас детки-то, говорят, уж очень хороши: не нонешние! Экое счастье послал вам Господь-батюшка! А у нас в доме – сущий ад: болыпак-то[69] хмурый такой, всё боком жалуется… а как напьётся, драться лезет… И остальные все только ругаются: “Богомолка, шептуха” (это за то, што Богу молюсь). Выйду на двор, за угол – там и помолюсь, чтобы не увидали да не засмеяли».

В больнице врач предлагает больной уходить домой. «Всё равно, говорит, помирать: што дома, што здесь, а нам, говорит, место нужно».

«Посмотри-ко ты, кормилец, што мне написали на лучах-то (Рентген)… Ишь ты, дело какое – шесть болезней у меня! Так уж и чувствовала я, што дело неладно: ну-кося, шесть ведь болезней! Отдай мне обратно бумажку-то: пусть муж почитает, а то он мне не верит – говорит, что всё выдумываю. Нет уж, голубчик, теперь поверишь: ещё одну болезнь можно придумать, а уж шесть не выдумаешь!»

«Все на меня несчастья: прошлый год первая жена померла после родов (тройнями), вторая – в нынешнем году тоже после родов (двойнями). Теперь все бабы боятся за меня выходить, а чем же я-то виноват?!»

Фамилия: Непомилуева.

«27 лет было семейного полного счастья. И через столько годов пришлось лишиться всего: и жена, и дети ушли. Живу теперь один-одинёшенек – для чего и для кого живу, и сам не знаю!»

«Говорю снохе-то: успокой ты меня хоть ненадолго, не говори ты не по мне… Хоть для видимости… Хоть ненадолго, да помолчи – я и успокоюсь! Так где тут – разве нонешние люди понимают!»

«Во всей организме зуд: не снаружи, не на коже, а внутри. И в голове, и в животе, и в кишках. Такой зуд, што рад бы, кажется, штобы всё тело железными крючьями изорвали мне!»

«Так што бы не жить – можно бы жить! Только вот племянники меня мучают… Знаете, какие теперь парнеки-те – хулиган на хулигане! Через них всё и расстройство, а то што бы не жить!»

«Уж я на службе-то и не доказываю, что вся как есть больная: ноги распухли, пальцы на руках не владеют, одышка, кашель; в глазах темнеет, ноги подкашиваются, а всё стою… боюсь, как бы не уволили да не отправили в комиссию на инвалидность!» (билетёрша в Пролеткульте[70]).

«Докторов у нас нет. Есть фершала из мужиков, во всём нам ровесники: ну и понимают не больше нас! В войну были в санитарах, – а какие санитары, по карманам только санитарили!»

Ученица педтехникума, комсомолка 18 лет, говорит: «Вот вы меня выслушали – ничего такого особенного не нашли?» – «А что же вам, – говорю, – нужно за особенное?» – «Да вот видите, какое дело, уж я вам откроюсь: один товарищ сделал мне предложение. Я ему отказала. Тогда он сказал: “Ну всё равно я возьму тебя силой!” И взял. Вот теперь и не знаю: не случилось бы со мной чего-нибудь особенного?»

«Замужем?» – «Как сказать… увозом, насильно увезли меня в другую деревню… Нарочно так уж подстроили. Пожила с парнем только месяц и вижу: у него есть барышня обеспеченная… Я и говорю: что же это, Вася, как ты со мной нехорошо поступил! А он и говорит: не привязан к тебе – как хочу, так и устраиваю свою жизнь, а если тебе не нравится – уходи на все четыре стороны! Поплакала да и пошла в свою деревню. Хотела в суд подавать – уж и прошение написали мне. А потом люди стали говорить: лучше брось – одна только канитель выйдет! Так и бросила!»

«Пошла бы к доктору – да боюсь: скажут, может, пошла по какой нехорошей болезни или ещё за каким эким делом – знаете, время-то какое: друг за дружкой следят и друг о друге плохое думают!»

«Десять лет я у вас не была – теперь Господь привёл!»

«Было у меня до революции две коровушки да денег царских двенадцать тысяч. Лежат теперь в сундуке. Так ничем и не попользовалась. Теперь вот получаю за мужа шесть рублей, да и те два года охлопатывала: всё сначала отказывали, думала – с ума сойду, хоть в петлю полезай!»

«Поехала в Москву, к Берлянду[71]. В Ярославле задержалась. Дай-ко, думаю, зайду к здешнему специалисту по ушам (Либинзон[72] – фамилия). А он и начал смеяться над рецептами Берлянда. А я встала да и говорю: ну уж если ты над Берляндом вздумал смеяться – сам ты нонешний, никудышный и ничего не понимаешь, нечего мне у тебя делать!»

«Как есть вся больная! А тут заставили грамоте ходить учиться… Сижу – как есть ничего не понимаю, голова кружится, совсем падаю!.. Дома ребятишки голодные. Муж бросил. Говорю, что больная, и бумагу из домкома показываю – так не верят; принеси, говорят, записку от доктора. Три повестки получила – совсем измучили!»

«Хвораю от расстройства: сын 18 лет совсем от рук отбился».

«Такой страм развели: в кажной деревне кабак! Напился пьяный, похмелиться надо: в любую деревню иди – везде самогон. Уж так мы недовольны за это на правительство!»

«Чай пью, пищу всякую ем – а всё не дюжаю!»

«Уж вы не обессудьте за крест-то на мне: мы, деревенские, ещё в крестах ходим – не как в городах».

Фамилия: Латынкина.

«Ничем никогда не занимался, не служил: единственное занятие – производил на свет детей» (жена – о муже).

Фамилия: Хныкина.

Девочка трёх лет говорит: «А ты сто зе посмотрел у меня одно горлыско, а ты посмотри и зывотик и головуску, всё-всё посмотри!»

«Наша работа известная: или в огнесклад, или на тряпку – никакой другой работы для нас, баб, нет!»[73].

«У нас вся деревня, все восемь домов, – и все Носопыркины».

«К вам попасть-то больно трудно – не легче, чем на тот свет!»

Ноябрь и декабрь 27 года

«А не дадите ли мне чего-нибудь волосы перекрасить: хотелось бы как-нибудь помоднее?!»

«Всё жили хорошо с мужем, шесть лет жили по-Божьи – а теперь дурака валяет – то дерётся, то пьёт, то хулиганит».

«Нельзя народу существовать при таком положении… Судите сами: семья – семь человек, работы нет – просто ума не приложу, как существовать будем… Нет, в таких рамках народ не может жить!»

«Пища у нас очень плоха – один только хлеб. Найдётся когда луковка, так уж это большая радость… Посыпешь сольцой и поешь, и Бога поблагодаришь!»

«Детки к баушкам расположены лучше, чем к маткам».

Грузчики – десять человек – разгружают 4 вагона ржи в сутки (по 250 мешков в каждом вагоне – всего 1000 мешков). Из них двое зашивают мешки, двое насыпают зерно в мешки, остальные – таскают. Получают каждый не свыше 40 рублей в месяц. На каждого носильщика приходится около 750 пудов груза в день.

«Потрудитесь, товарищ Ливанов, осмотреть меня: страдаю головными болями и вообще желаю весь осмотреться». – «Но ведь вы ко мне на приём не записаны, без записи я не могу вас принять». – «Какие ещё тут записи, я работать не могу, у меня голова болит, и весь я нездоров!..» – «Понимаю, но нужно соблюдать заведённый порядок: нужно записаться в очередь к врачу – ко мне не попали, запишитесь к другому: он вас примет, может быть, и вне очереди». – «Прошу без наставлений – я сам знаю, к какому доктору идти, и требую, чтобы вы меня осмотрели!» – «Я уж вам сказал, что не могу вас принять и почему, уходите, не отнимайте время у записанных…» – «Так-так, по-ни-маю! Это тебе не нравится, что я назвал тебя товарищем… Так и запомним: контр-ре-волюция, значит!..» – «Вы что же, сюда пришли провокацией заниматься? Убирайтесь вон!!» – «Ах вот как, я, значится, провокатор, по-твоему, – ну хорошо же, я тебе припомню, милый друг! (Грозит пальцем.) Ты у меня всю жизнь будешь помнить, как я тебе отомщу».

Отец семейства жалуется на боли в области сердца. Боль чаще появляется после еды. Высказывает опасение, что в пищу ему домашние кладут что-нибудь для отравы. Подозревает в этом своих детей: «Не нравится им, что я наставляю их, как надо жить по-христиански».

«Нынче дочерей-то выдавать замуж одно горе… Уж такая молодёжь, такая молодёжь – что хуже нельзя!.. Выдаём замуж, а сами знаем, что через неделю, много две, домой явятся… Без благословения церкви – уж какой же это брак!.. Просватали этта дочку… Скромненько таково – чтобы не обиделся – говорю жениху-то, что хорошо бы повенчаться в церкви… да и благословить желалось бы иконой заступницы… А он только зубы оскалил да и говорит: “Благословить хочешь, так возьми лопату и помахай: всё равно один толк – что лопата, что икона!..” Уж так теперь прискорбно, что и сказать нельзя. Не свадьба у нас, а похороны: детей своих, вымоленных у Бога, хороним!»

«Один сын расстрелян, другой пропал на фронте, третьего в остроге замучили… Учим, учим – только подняли всех: всех лишились!.. В городе жили – всё обрали, в деревню переселились – и здесь кругом обобрали!»

«Мужу 60 лет, мне – 54. Мужа отовсюду гонят: прослужил в финотделе 2 года – выгнали по сокращению; поступил в транспорт – выгнали; в театр сторожем – выгнали; ещё где-то и ещё – и опять выгнали. Купили на последние деньги машину: я шью верхнюю одёжу, а муж ходит на Горку[74] продавать… Обложили налогом – 300 рублей. С трудом превеликим заплатили, задолжали. Теперь прислали ещё повестку – доплатить 80. Всех денег в кармане 5 рублей. Продавать нечего. Не спим, не едим. Просто ума не приложим, что делать! Места не дают; чтобы не умереть с голоду – стали работать, а теперь налогом донимают!»

«Во всей ломота и щемота… и под ложечкой, и в животе, и в пахах… и в заднице щемит, и в проходе; скажи – везде: снутри щемит, сверху щиплет!»

«Так, вверху всё как будто здорово, зато вся нижняя квартира никуда не годится. Абортами испортила».

«Хоть бы вы пожили подольше – пошли вам Бог здоровья! – а то, в случае чего, весь народ обревётся об вас».

1928 год

Февраль и март 1928 года

Пожилая девица. Воспитывала племянника: вырастила, женила. Когда женился, потребовал раздела. Отдала ему корову и избу. Самой ничего не осталось. «Вот и живу у него вроде как в прислугах, а теперь и вовсе гонит вон».

«Вы не пугайтесь, если к вам придёт мой муж справиться о моём здоровье». -? – «А он, видите ли, служит в ГПУ».

Мать привела дочь, отравившуюся уксусной эссенцией (повод – «обиды» от пьяницы-мужа).

«Часто находит на меня волнение: всё представляется, что к жене кто-то ходит».

«Посмотрела в бумажку (с рентгеновским исследованием), ничего не разобрала, вижу только, что буквы “Р” нету; ну значит, слава Богу, раку нету, – и успокоилась!»

«Что-то у меня всё бегает в животе: глисты, што ли, или токари?» – «Это что ещё за токари?» – «А я и сама не знаю хорошенько: в народе говорят – токари какие-то!»

«Муж всё ворчит – можно давать ему валерьянку?»

«Дали мне лекарство: ну скажите как есть – чистая вода, бассейная!»

«Уж только бы мне поправиться – уж я тебе летом цветиков предоставлю, веников навяжу: чего только твоей душеньке пожелается, ни в чём отказу не будет!»

Многие действительно больные люди боятся хворать и ходить к врачу, а тем более – брать отпуск по болезни, чтобы не лишиться службы. «Придираются теперь к каждому пустяку, чтобы уволить, а уж по болезни обязательно выкинут вон!»

«Вчерашний день вышло маленькое недоразумение: было собрание, никому не давали говорить. Не стерпел я – выступил. Только успел каких-нибудь пять слов сказать, как подскочит тут один да как даст мне по морде, да ещё и ещё – как есть всё лицо искровенил!»

Апрель 28 года

«Пришёл этта муж выпивши. Повернулась я как-то к нему спиной, а он меня как ударит сапожищем-то в зад, в самый-то вот хвостик: уж и не помню, как меня подняли!»

«Пришёл муж ночью пьяный, стащил за ноги с кровати – голову всю разбила. К доктору хотела пойти: книжки членской не даёт, чтобы лекарство бесплатно получить. Так вот всё и маялась!»

Фамилия: Яякина.

«Обращалась к нашей докторице. Не доверяем мы ей, а что поделаешь, коли деваться некуда! У тебя, говорит, и сердце плохо, и лёгкие, и печёнка, и почки… Ты, говорит, можешь помереть сразу: вот сидишь на месте и помрёшь, а то пойдёшь куда и дорогой помрёшь! Не ешь, говорит, ни солёного, ни кислого, а если поешь сала – тут тебе и конец! Поезжай, говорит, на лучи… До того запугала, что всю Пасху проплакала я…»

«Муж мой – псаломщик. Детей пятеро. Налогом совсем задавили: 70 рублей сельхозналога, да за девочку в школу – 35 р., да самообложения – 15, да за то, что лишили голоса – с мужа 6 р., да с меня – 6. Только один день просрочили с уплатой налога – явились с описью имущества: облазили все чердаки, перерыли всё в чулане. Мы и деньги даём – получите! Нет, говорят, сначала опись сделаем… Потом деньги взяли, а за опись взяли отдельно 1 р., да пени за один день. 53 к. за 33 р. налога. Да ещё поиздевались: вы, говорят, как служители вредного культа, никакой пощады от нас не ждите!»

«Уж всё у меня худое стало – пора бы костям на место!»

«На лучи бы меня, што ли, послали, а то лечусь-лечусь, а всё никакого толку. Хоть бы болезнь-то хорошенько узнали. Чтобы знала я, чем поддерживаться. Да хоть бы сама знала, что у меня за болезнь. А то ничего не говорят – а я и сомневаюсь!»

Май 28 года

«Одиннадцать лет была замужем. Теперь муж бросил: чего от нынешних мужевьёв ждать!? Другую нашёл. Вот теперь одна на белом свете и путаюсь!»

«Поеду в деревню – не больше как недельки на две. Больше-то нельзя: муж того и гляди запьёт. И две-то недели только – и те всё буду беспокоиться!»

«Было, говорят, партейное заседание. Постановили: 28 и 29 год не работать никому. Всё, что ни делается, – всё к лучшему… Бывало, служил я у хозяина. Чтобы людей набрать, ездил и в Питер, и в Москву, и в Смоленск, и в Петрозаводск, и в Вологду. Где наймёшь одного, двух, а уж пять человек – так уж это милость Божья! Вот как весь народ занят был! А теперь от народу отбою нет – только возьми! Да взять-то некому и не для чего… Клубы развели, танцуют… А дуракам чего больше надо!? А командиры-то нонешние окапировали себя со всех сторон – худо ли, чего больше надо? А остальные – прочие: танцуй, выделывай ножками, пока пыль из себя, дурака, не вытрясешь!..»

«Худой черепок – так уж всё должно быть неладно!»

Один немецкий писатель в приветственном письме по поводу юбилея М. Горького назвал Ленина мозгом, а Горького – сердцем новой России.

«Уж до чего расстроилась – что разрезала бы всех!»

Врач в больничном листке вместо «nihil» (ничего) пишет «nigel».

«Учила сына 12 лет. Выучила – службу ему дали. Живём хорошо, дружно: я ему готовлю и он со мной такой ласковый – всё мама да мама… Вдруг женился. И сам знал, что берёт больную (чахотка у неё). И чем понравилась? Никакой в ней приятности, вся-то издёрганная, злая… И сразу переменился ко мне… Хоть бы сказал, почему? Так ничего не говорит, а только всё молчит да хмурится. Вот всё и плачу, и расстраиваюсь… А ещё коммунистка: всё ораторствует на всяких собраниях. Оба с сыном зарабатывают рублей полтораста. Едят отдельно, а мне когда-когда сын потихоньку сунет гривенник на булку… И солить не надо, когда ешь – ем и слезами поливаю…»

«Какая-то вся стала волнистая: чуть что – так вся и заволнуюсь. Жизнь-то всех поковеркала».

«Сон у меня очень хороший – смертельный, без чувств».

«Муж-то мой – домком. В доме ремонт. Ну, известно, из-за ремонта стали жильцы мужа ругать. А я заступилась… Обругали меня неподобными словами, а я их, – и пошло, и пошло… Вся теперь расстроилась и расхворалась… уж такая нервная стала, что никакого слова сказать нельзя!»

Девица 28 лет, полька. Работает машинисткой на спичечной фабрике. Выслана из Ленинграда на 3 года в Рыбинск. В Питере получала 70 р., здесь – 15. Живётся трудно. В Питере – родители и родные. Уже приехавши в Рыбинск, узнала, что она выслана на основании предъявления к ней 122 статьи Уголовного кодекса. Поинтересовалась в кодексе, и оказалось, что её выслали за преподавание Закона Божия детям. Между тем, она говорит, что никогда никаким детям Закона Божия не преподавала. Побежала к прокурору с жалобой. Прокурор сказал, что это не его дело.

25. V

«Семья 5 человек. Отец иногда случайно работает и всё, что заработает, пропивает. Питание семьи – хлеб и вода. Картошка очень редко – можно сказать, почти никогда».

«У нашей матки всё какие-то случаи, чтобы бегать: то какие-то радуницы, то по церквам бегать да с попами болтать!»

Женщина 20 лет. Была замужем два года; на днях развелась. Муж стал всё проигрывать в карты и в лото: проиграл машину, самовар, стал из сундуков тащить. Попробовала отнимать – изрезал ножом (на теле масса мелких порезов).

«Ходила на биржу отмечаться – так думала, что все кости переломают. Вместо работы теперь лечиться надо!»

«Сынка больно жалко; один у меня, коммунист: как война будет, так в первую голову и погонят».

«Восемь лет здесь живём. Голод заставил выехать из Самарской губернии. Товарищи-то любезные всё у нас ограбили, заставили с голоду помирать. Кто выехал из наших – остался жив, а кто остался – все, почитай, перемерли. Теперь и здесь голодаем, а дома ничего не осталось и ехать не к чему: ни дома, ни земли».

«Пойдут это все по гостям да по кинам: “Баушка! Посмотри за ребятами да похрани квартеру…” А как заболела этта, прошу сына: пошли, кормилец, за скорой помощью… Куцы тебе! Никто и не подумал – так и провалялась, как кошка, без призору…»

«Получила из Москвы от сестры 10 рублей – в гости зовут. Думала было поехать, да отдумала: уж лучше я на эти-то 10 рублей куплю кой-чего, праздник справлю; залезу на печку, отогрею все косточки… Хорошо, если и взаправду в гости зовут, а только думается, что заманивают: приедешь гостьей, а станешь кухаркой, а то и нянькой!»

«Принимай, говорит, капли до еды, а порошки после еды… Как я принял – как у меня всё взволновалося, как взволновалося!.. Ну, думаю, каюк! Доктор-то говорил, чтобы прислали за ним на другой день. Нет уж, думаю, – нечего звать: пожалуй, только помрёшь раньше времени! Вот наша-то жизнь какая! Гос-по-ди! И не хочешь, да помрёшь…»

Крестьянин 70 лет. Сорок лет жил с первой женой. «Сдуру вздумал жениться на второй… Такая женёнка попалась, что просто беда! Три года пожили, потом сбежала; 14 месяцев не являлась, где пропадала – неизвестно… Явилась опять, обещала жить хорошо… Пожила ещё три года и опять сбежала! Поболталась с месяц, а к празднику – здравствуйте! – и опять ко мне… В праздник ушла на беседу смотреть, всю ночь где-то шлялась… Пришла на утре; стал ей выговаривать, а она схватила полено да и давай меня дубасить по боку. Думал, что дух из меня вон… Сама изувечила, а потом побежала мужиков созывать. Приходят мужики и на меня: “Ты чего же, дедушка Иван, дерёшься и обижаешь жену”. – “Как дерешься?! Да она сама, люди добрые, меня поленом изувечила, я её и пальцем не успел тронуть!” Подал в суд. Уж и не молоденькая, за пятьдесят, – не иначе, вселился в неё бес!»

«Муж пьёт – оттого и расстройство у меня!» – «И дерётся?» – «Ну нет – где ему драться, я и сама сдачи дам! Так, потаскает когда за косу, да и то не всерьёз: как я дам ему по морде, так и отскочит! Силёнки-то, вишь, не хватает, а то бы, конечно, бил…»

«Вот только и думаю, что от ребят хвораю… Двое мальчишек-погодков: одному 7, другому – 6-й год. Одевай да раздевай; целый день гулять, то выпачкаются, то в сапоги воды нальют, то раздерутся, то сопли утри, то поесть дай… Надоели, как собаки – прости Господи!»

Муж на глазах у детей наточил нож и спокойно подошёл к жене со словами: «Ну, я сейчас тебя буду резать!» «Детишки заревели: “Тятя, тятя! Не трогай маму, не убивай её…” Нож к груди приставил – упала я на пол без сознания… Ползком выбралась из избы – да к соседям… Положи ты меня в больницу или куда-нибудь… Уж больно дома-то мне покою нет: живи и жди, что либо убьёт, либо зарежет!..»

31. V

«Нужно бы замуж выходить, да боюсь: народ-то у нас в деревне больно плохой».

«Бил, бил меня муж и добил до конца, а теперь такую-то убогую и бросил».

Входит еврей средних лет, торговец. «Конец пришёл, доктор, всем конец!» – «Почему конец?» – «Да как же! Вконец разорили: всё описали, в суд таскали, на полгода принудительные работы… нет уж, конец мира приходит!..» – «Позвольте, да вы ведь верующий человек, как же вам не стыдно так малодушествовать!» – «А, что там – верующий! Всю веру растеряли… Десять лет государству помогали, ничего не жалели, а теперь, изволите ли видеть, за нашу помощь – полное разорение… Как бы у меня было что-нибудь, так я бы готов всё отдать, последнюю рубашку снял бы – только бы не ходить опозоренным, только бы на тебя на улице пальцем не указывали…»

«Попрошу вас, доктор, направить меня на комиссию – у меня грыжа, меня и от военной службы освободили, может быть, и теперь меня освободят от работы… а уж вам я по совести говорю: всем конец, всему миру конец приходит!»

2. VI

Женщина, 20 лет, жалуется на упадок сил, общую слабость – вид изнурённый. Только что после аборта. Аборт сделала потому, что разводится с мужем. Говорит: «Откровенно говорю вам, что напрасно вышла я замуж, до замужества лучше жилось… И пожила-то только один год… не о такой жизни думала и не так её представляла! Тело моё было нужно и больше ничего, а мне думалось о тихом, тихом покое, о чём-то чистом, красивом, детей я очень люблю – о ребёнке думала… Одна грязь оказалась – чувствую себя опозоренной, заплёванной и не знаю, как теперь буду жить!»

«Вся как есть больная я, расстроенная… Выдала свою дочку, да так неудачно, за ражженю. Развёлся с первой женой из-за ребёнка: мать хотела его крестить, а он не позволял (коммунист он). Всё уговаривали с мужем – не выходить за него. Так разве нонешние дети послушают. Твердит одно, что он ей нравится и она привержена к партии… Ражженя и коммунист – бросил первую жену, ничего не стоит бросить и вторую!.. Сердце болит – вернется она домой!»

Фамилия: Скороспехова.

«Нашёл недавно работёнку… Уж так был рад – всё без работы сидел. Проработал (пилил дрова) у хозяина две недели, заработал 20 рублей. А он, сукин сын, взял и проиграл дрова в лото. Теперь и денег никак не могу получить».

«Доктор сказал, что у меня воспаление сливочного нерва и воспаление седалищного шеста».

«Духовные очи прозревают тогда, когда уже начинает пропадать острота зрения очей физических» (Платон. «Пир»)[75].

5. VI

«Не варю горячего по неделям. Получаю пособие десять рублей за мальчика – сына (учится в Вологде столярному ремеслу). Все деньги посылаю ему, себе оставляю только за квартиру 1 р. 50 к. Работы никакой не могу найти. Чем живу, и сама не знаю».

Мать привела девочку 6 лет. Воспаление лёгких. Отец пьёт 7-й месяц. По ночам выгоняет жену на улицу. Девочка не хочет оставаться без матери и выбегает за ней на улицу. «Третьего дня ночь была холодная, мы с Сашенькой всю ночь просидели в холодных сенях, всю ночь проплакали, а к утру всю её огнём распалило».

6. VI

«Муж – пьяница, из дома выгоняет, колотит. По ночам глаз не смыкаю, боюсь – стращает, что ночью сонную убьёт».

«Что жена?!.. Жена только и ждёт, как бы муж околел!»

«Муж у меня, знаете, такой нехороший: всё, знаете, пьёт и обращается по-хулигански. А у меня характер, знаете, не позволяет: всё и расстраиваюсь…»

8. VI

«Дайте мне записочку, чтобы не стоять в очередях. Из-за маленькой булочки стоишь целый день… Затолкают экую-то слабую-то да больную – сил никаких нет».

12. VI

Священник (из села Рожалова[76]) рассказывает: «Отказался от земли – тяжело было налог платить. Думал, полегче будет. А теперь за одну корову без земли наложили налогу 400 рублей».

15. VI

«Два дня ничего не ела. Детей пятеро. Достану им в очереди килограмм хлеба – покормлю, как голодная галка галчат, а сама только водички попью. Поддержите хоть каким лекарством: больно детей-то жалко!»

«Детей четверо, пятая мать. Муж помер. Живём на моё жалованье – 22 рубля в месяц».

«Муж в карахтер взойдет – всю изобьёт, всё переломает: и столы, и стулья, всю посуду перебьёт. Хочу к маме уйти – дети за юбку хватают: “Не уходи, мама!..”»

На днях, будучи в деревне, услыхал первый раз в своей жизни, как крестьянские девицы пели похабные песни.

«Плохо живём, уж так плохо, что глаза бы ни на что не глядели… Не поверите: далеко ли от нашей деревни до города, всего каких-нибудь 20 вёрст, а я до нонешней зимы с самой этой революции в городе не бывала. Да и непочто ездить, поглядеть-то не на что! Нынче в пост собралась. Иду по Крестовой и вижу: где памятник-то был царский, на том месте, где царь-то батюшка, красавец-то наш, стоял, – словно бы-те копна из теста надета. Вгляделась: лицо такое нехорошее и губу-то этак выпятил, длинное-то экое да противное… После экой-то красоты, што тут была, да экая-то скверность!.. Идёт какой-то человек с книжкой под мышкой. Остановился и говорит: “Ты чего смотришь, тётка?” А я и говорю: “Да кто же это?” А он и говорит: “Да разве не узнала? Ведь это царь!” Батюшки-светы! Так это Ленин-то и есть, ну и харя! А он засмеялся да и говорит: “Только ты, тётка, больше уж никому так не говори, а то посадят!..”»

19. VI

Пьяный муж ударил жену каблуком в лицо. Сын вступился за мать и ударил отца по щеке. Завязалась драка. Бегали за милицией.

«Муж получает, как безработный, пособие 10 рублей и половину из них пропивает».

У крестьянки Чистяковой (деревня Конюшино) убит муж при взрыве в огнескладе (7 лет тому назад). Жена не получает ни пенсии, ни пособия («крестьянка, имеющая дом и землю, может прокормиться»). Хлопотала несколько лет безуспешно. Живёт в большой бедности с двумя детьми и матерью. Платит и сельскохозяйственный налог.

«Замужем?» – «Живу с мущиной, ни венчаны, ни што: какое уж это замужьё!»

27. VI

«11-й год живём в этой маяте, чем дальше, тем всё хуже да хуже… Довели товарищи – никому житья неть!»

Фамилия: Праведнова.

«Я за вас всё Богу молюсь: какие вы хорошие да приятные!»

28. VI

«Муж у меня здоров на все сто процентов!» «Удивительное дело – к вам придёшь, послушаешь вас и понимаешь, что никакого лекарства мне не надо… От одних слов сразу легче делается… А к нашим врачам, к заводским, – таких тебе болезней наскажут, такого наговорят, да резко так: ну нет тебе никакого выходу, ложись да помирай!»

1. VII

«Девочку зовут Кларой: это по-новому, для мужа, а я её потихоньку окрестила и назвала Ларисой – для мужа одно имя, а для меня – другое».

«Запуганы мы все в деревне страх как: как закричат под окном “На собрание!”, так я вся и затрясусь, сяду на пол, закроюсь руками и сижу ни жива ни мертва!»

«Особенно тушной (толстой) никогда я не была!»

«Что вы скажете? Давно я хвораю, лечусь и всё без толку… Этта взяла у дяди ваш порошок, который вы ему прописали, приняла и – что вы скажете! – ведь сразу лучше стало! Авторитетно у вас больно велик, вот и приехала уж теперь сама».

3. VII

«Я партийный человек, держусь того взгляда, что надо поддерживать и выдвигать молодых советских врачей… Так что вы, может быть, не поверите мне, если я скажу вам, что рассчитываю только на вас, о вас очень хорошее мнение существует со всех сторон! Как честный человек, я вам откровенно заявляю, что верю только вам!»

«Прислали к нам двух докторов, двух жидочков. Ничего как есть не понимают. Этта захворал мой отец – мочу захватило, а они бились-бились: никак мочу спустить не могут! Уж возили к фершалу за десять вёрст – он уж и помог, а то бы помирать надо!»

Приходит парень лет 19–20. Просит избавить его от «срамоты». На одной руке у него татуировкой написано похабное слово (х), на другой нарисован penis[77] с принадлежностями. Рассказывает, что это устроили ему товарищи, когда он был пьян до бесчувствия.

15. VII

«Мужики пьянствуют, а бабы аборты делают – вот и вся наша теперешняя распоганая жизнь!»

25. VII

«Ничего нам, родимый, не дают: ни беленькой мучки, ни каких-нибудь круп… Этта дали на сенокос 5 фунтов пшена горького-прегорького: что хошь то и делай, хошь ешь, хошь гляди на него!»

26. VII

«Нету этого, чтобы так беспрерывно кашлять – так кашляю “произдоваль”».

«Ись-то прямо хочу и хочу, так бы всё и ела, и ела: что хошь, кажется, съела бы! А купить-то не на что… За хлебом-то бегаю, бегаю… Сегодня у нищего купила шесть кусков за 15 копеек… И то слава Богу! Хотелось бы на комиссию: не прибавят ли хоть сколько-нибудь пенсии. На двенадцать-то рублей вчетвером поди-ка проживи! Да боюсь до смерти, как бы и эту пенсию-то не отняли… Что им стоит? Скажут: “Ты здоровее стала” – и отнимут! Лучше уж не пойду, уж Бог с ними, пусть живут как хотят!»

«Как жить-то, дорогой доктор!?.. Жакта нашла лишку в квартире, раньше платили 1 р. 35 к., а теперь наложили 5 р. в месяц. Хотела пустить кого-нибудь – не дают, говорят: “Будешь спекулировать квартирой!” Пришлось выселяться, а двенадцать ведь лет жили в квартире-то… А я и пенсии-то получаю за ребят 9 рублей. Чем жить-то!? А этта и пенсии-то не получала. Пришла получать, а кассир-то любезный с нашими-то сиротскими деньгами возьми да и сбежи! Так цельный месяц и прожили без денег. Через месяц пошла получать, получила, а дорогой-то у меня все деньги-то и вытащили… И опять целый месяц без денег. Вот жизнь-то – не приведи никому, Господи!»

23. VII. Мои слова дочери Гале перед венчанием

От своего имени, от имени твоей матери, от имени всех наших предков благословляю тебя, милое дитя моё, на почётную, красивую, честную жизнь женщины-матери. Мы тебя вынянчили, выпестовали и теперь вывели на широкую дорогу жизни… Но жизнь прожить – не поле перейти. Недаром жизнь называют ещё морем житейским. Не всё в море «струя светлей лазури», не всё под ним «луч солнца золотой». Бывают и бури, и бурь этих больше, чем тишины и покоя. Тебе легче будет переплыть это море с новым товарищем и другом, если между вами будет всегда мир и согласие, «совет да любовь». Но и этого всё-таки мало. В полной безопасности будешь только тогда, когда сохранишь в душе своей страх Божий и не угасишь в сердце своём пламень веры. Сохрани их. Вручаю дальнейшую судьбу твою Той, образом которой благословляю тебя, – благословеннейшей из жён, величайшей страдалице – матери всех обездоленных, всех сирот – Матери Бога нашего!

27. VII

«Он у меня, сын-то, благодаря Бога, умный – не женится и не собирается жениться!»

«Уж ты не молись Богу сам-то – я за тебя помолюсь!»

«Лучше бы в землю уйти – только детей жалко… Уж так тяжело, так тяжело нам, женщинам! Никакой помощи от мужей, а только одна порча. Пьяница на пьянице, хулиган на хулигане!»

«Мой муж пьяный только и хорош, а от трезвого только один колоток и видишь. Развестись – только уж больно тяжело с детьми-то в деревне. Теперь хоть и колотит, да всё какую копейку увидишь!»

Врач в больничном листке пишет: abcès (abscessus)[78].

«Уж я вам покаюсь: ну-кося, 52 года мне, а замуж вздумала выйти! Житьё-то было больно плохое. Совсем стеснили: всё буржуйка да буржуйка! Ну куда деваться? А оказался муж-то пьяницей – не пьёт месяца два, а потом и запьёт. Думаю уж бежать!»

28. VII

«Болит голова, всё тело болит – муж отдул вчерашний день. Из-за того, что я не даю ему продавать картошку-скороспелку. Только дождались свежей картошечки, а он хочет вырыть всю и продать, чтобы деньги пропить. 11-й год живём – как чуть-нибудь, так и бьёт чем попало».

31. VII

Ученик 1-го курса сельскохозяйственного техникума за Волгой. Резкое исхудание, усталый, изнурённый вид. Жалуется на общий упадок сил. Работает как чернорабочий на покосе в совхозе техникума. За работу ничего не получают учащиеся – ни деньгами, ни пищей. Кормятся за свой счёт. Из дому ничего не помогают. Живет на 5 рублей пенсии. Около полугода не видел горячей пищи и вообще не обедал. Питается всухомятку, кое-чем.

Письмо отца к дочери в 25 году (30.VII.1925 г.)

«Только в последние, тяжёлые для нас дни я понял глубокий смысл евангельского изречения: “Враги человеку – домашние его…”, то есть никто не может причинить большего горя, большей муки, как родной и близкий человек.

Соберу всё своё мужество, так жестоко сейчас потрёпанное, схороню горькую обиду от слов: “Как бы ты ни доказывал – всё равно меня не убедить!” Что уж думать об обидах, когда дело идёт о судьбе родного ребёнка… Если бы он сам в безумии искал своей гибели, если бы он счёл меня даже лютым врагом своим – я всё равно должен спасать его всеми средствами, хотя бы он возненавидел меня за это. Не могу я иначе, так как отвечаю за него и перед собственной совестью, перед всей нашей семьей – живыми и почившими её членами, – и перед Богом.

Наша семья до сих пор была единым, сплочённым организмом. Наш общий жизненный уклад, вся душа наша с её упованиями, мечтами и устремлениями – дело не наших рук только, ещё в большей степени мы только продолжаем, развиваем и укрепляем то, что создано нашими дорогими предками, покоится на их верованиях и обвеяно их молитвами. И мы все вместе и каждый в отдельности были бы большою дрянью, если бы не помнили об этом и не понимали бы, какое счастье, какое богатство здесь собрано и для нас, и для наших потомков. Сплочённость, монолитность нашей семьи (а она всё ещё остаётся пока именно такою) обусловливает то, что судьба, счастье и горе каждого члена семьи неразрывно связаны с судьбою, счастьем и горем нашего общего тела.

Организм вырос, стало тесно отдельным частям – настала пора формирования новых семейных очагов. Отход отдельных частей от общего тела должен быть таким, чтобы не нарушалось органическое единство семьи: часть должна естественно, без всякого усилия отделиться, как зрелый плод с дерева, а не отрываться и отсыхаться, причиняя повреждение и себе, и материнской основе.

Наш ребёнок вырос и почувствовал, что ему уже тесно и душно в семье, и тянет его к новому свету, к своему отдельному счастью. Чудесно! Бог тебе в помощь, дитя наше милое. Устраивай свою красивую, полезную и счастливую жизнь на светлую радость себе и нам, отцу с матерью!..

А вот радости-то и нет, и не только нет, а есть огромная скорбь!

Отчего это? Вот и разберёмся – без ненужных упрёков, обид, спокойно и обстоятельно, как этого требует важность вопроса. Ты говоришь: “Я люблю его, я счастлива!..” А мы этого не видим. Счастье что свет: его не скроешь и всем оно светит. Где же этот свет у тебя?! Разве такими смотрят счастливые лица? Не светлые пятна бродят у тебя на лице, а тёмные тени… И почему так клонит твою голову к земле от светлого неба? Любовь – это небо глубокое, ясное, безоблачное; она – пленительная улыбка, светлая радость в глазах, лёгкость и живость в движениях… Кто ни посмотрит – у всех молодеет и светлеет душа! Ничего здесь похожего нет… Чувствуется что-то другое, тёмное, грешное… Чувствуется, что не цветёт здесь душа, а томится… Чуется ещё и другое (это было бы лучше первого!): обманулось сердце – иллюзию, созданную воображением, разогретую перепиской, приняло за великое, так долгожданное счастье. Сознаться пред самой собой, что нет здесь ни “рябинки”, ни “дуба”, тяжело, а пред другими – ещё тяжелее… Всё это говорю не я, привычный для тебя человек, а сердце моё, незнаемое тобой, – страдающее за вас всех и угадывающее в вас скрытое и не видное для других.

Ну пусть я ошибаюсь, пусть остаётся: “Я счастлива!” Это уже стена, глухая, неодолимая!.. Бывали же у меня случаи, когда женщине говоришь, что её возлюбленный заражён гадкой болезнью, а она упорно твердит: “Ну и пусть, а я всё-таки люблю его!” Здесь явное сумасшествие, которому нельзя помочь, а следует лишь молиться: “Господи, прости ей – не ведает бо, что творит!”[79].

Теперь “он”. Не буду повторять того, что говорил раньше. Сообщу то новое, что я вынес из беседы с ним. Холодная, заранее приготовленная речь. Благонамеренности, рассудительности хоть отбавляй. Но ни малейшего намёка на то небесное, что слышится в голосе, тоне и содержании слов, ни малейшего волнения. Общий смысл такой: я материалист и атеист, мне нужна женщина, такую подходящую я нашёл; человек я очень хороший, женщин до сих пор не знал (по многим признакам не верю!), приданого мне не нужно, и я даже ставлю условием, чтобы женщина пришла ко мне в одном платье.

Когда он говорил, мне было стыдно и больно и за себя, и за тебя, и за всех нас… И я думал: ну хорошо… а всё-таки где же любовь, где же любование всем, что есть особенно милого в любимой девушке, где слова о счастье с ней, где волнение, где робость и трепет, где слёзы на глазах?! Я всё ждал, всё надеялся, что услышу и увижу что-нибудь похожее на “любовь”, и ничего не дождался…

Не слыхивал, не видывал, чтобы таким тоном, в такой бедной одежде представлялась любовь! Так может говорить господин о рабе, имеющий власть – о своём подчинённом, грубый самец – о самке, но не любящий, тем более взаимно…

Но самое страшное для меня, для всех нас: “Я материалист”, “Я атеист”. По крайней мере, спасибо за откровенность!

И вот наше дитя, с самого рождения воспитанное в любви к Богу, отданное и нами, и предками под Его покров и защиту, дитя – “младенец мой прекрасный”[80] – пойдёт туда, где нет Бога, а есть только хула на Него, где нет души, где не помнят, а может быть, никогда и не знали о тех песнях, какие поёт ангел, неся молодую душу “по небу полуночи…”[81]. А такими песнями, такими мелодиями было обвеяно всё твоё детство и юность… Боже мой! Сжалься над нами…

Как будет жить дитя наше родное в этой мёртвой, бездушной пустыне, без этого небесного огня, без этой светлой тени, отброшенной с небес на грешную землю!? Как жить без этого благословения, какое получали, вступая в союз и наши прадеды, и деды, и мать, и отец твой? Как жить с горьким сознанием, что изменила ты своему роду и племени, изменила небу ради земли?!..

От “него” же я узнал, что ты же сама и настаивала на скорейшей “записи”. В разговоре со мной ты ни звука не промолвила о своих взглядах на брак. Не узнаю я своей дочери – так её уже успели переделать, а что же дальше будет?

Вот это и есть то, что значит оторвать, отсечь здоровую часть от здорового тела нашей семьи. Если тебе больно, то нам ещё больнее, потому что мы-то понимаем, что с такой ‘записью” кончается всякая духовная связь с нами: своё родное, бесконечно милое становится бесконечно чужим.

Для человека глубоко и чутко религиозного (как например, А. А-ч[82]) во всей этой истории нет сомнения: что-то злое, что вечно борется с Богом за обладание человеческой душой, мало-помалу проникает в последнюю твердыню – верующую семью. И наш долг – бороться с этой опасностью до конца. Вот всё, что я смог написать тебе, дочь моя любимая! Твоё сердце почти совсем закрылось от нас (“Что бы ты ни доказывал – я останусь при своём”), но, может быть, хоть одна капля той крови и слёз, которых стоили нам с мамой эти дни твоего “счастья”, дойдёт до него?.. Не дойдёт… буду молиться, чтобы Господь спас тебя и помиловал!..»

6. VIII.28 г.

«Осмотрите, пожалуйста, доктор, сынишку: поступает в школу, ему 8 лет. Чтобы в школу 1-й ступени поступить ребёнку, нужно десять заявлений подать, бегать туда и сюда, хлопот – не труднее в ВУЗ попасть. Потребовалось докторское свидетельство о здоровье, – написал бумажку профессор Смирнов, живём рядом с ним, так не приняли, говорят – штемпеля нет, а какой же у него штемпель, когда он на дачу приехал. Ну а одной подписи без штемпеля не верят».

7. VIII

«Нельзя ли меня направить на перекомиссию. Комиссия признала меня инвалидом III группы, а я хочу перейти в IV группу». – «Вам же лучше: III группа даёт право на пенсию, а IV – не даёт». – «В том-то и дело, батюшка мой, что хлопотала уж сколько время, как есть ничего не дают: стажу нет. Я и думаю, если переведут меня в IV группу – может быть, получу хоть какую ни на есть работёнку».

9. VIII

«Поехала бы в деревню – да никак нельзя. С нами живут две золовки да деверь. Ничего как есть не делают. Этта уехала, а они и разодрались, насилу разняли. Муж придёт со службы, где бы пообедать спокойно, а они начнут ссориться да на меня жаловаться. Хлопнет дверью да и убежит не евши. А то, чтобы успокоить своё сердце, и их изругает, и меня. Я в слёзы. Как я уеду – и при мне-то никакого сладу нет, a без меня всё вверх дном пойдёт. Нет уж, видно, как живём в аду, так и помирать надо в аду».

«Будешь ли спокойно жить, когда муж каждый день пьяный. Вчера говорит: рядись в няньки, не буду я тебя кормить! А куда я пойду – больная-то такая, да и от детей».

В 8 часов вечера

«Доктор дома?» – «Нет его». – «Где же он?!» – «Ушёл к больным, вернётся не скоро». – «Скажите ему, чтобы пришёл на Волжскую набережную, № 7. У меня ребёнок заболел, обязательно пришёл бы!» – «Сходите к другому доктору!» – «А где я их на ночь глядя буду искать! Вот наказание…» Уходя, в воротах: «Зарылись, сволочи этакие!..»

10. VIII.28 г. На суде

Как-то ранней весной этого года (я кончил только что приём в поликлинике и уже одевался) входит пожилая женщина и, не говоря ни слова, падает на стул. Сказала только: «Я к вам, Константин Александрович…» – и залилась слезами. Плакала ужасно, не видывал я таких слёз… Несколько успокоившись, прерывая слова рыданиями, рассказала мне о своём горе: «Что я за несчастная, за что меня Господь карает… Муж застрелился… Дочь полоумная… Дети, – ведь их десять человек у меня! – одно горе с ними, не слушаются, ссорятся, такие слова говорят, что сердце падает, нельзя слова сказать: мальчишка маленький и тот похабные слова говорит, а уж про старших и говорить нечего – и это семья священника… Господи, отчего я не умираю, как у меня сердце не разорвётся… Вот теперь случилось самое ужасное, чего и в ум не могло прийти: сын Глеб изнасиловал сестрёнку 9 лет. Арестовали его. Что делать, куда идти!? Ничего не знаю, не понимаю, ад в голове… Словно Господь надоумил: не посоветуете ли, не поможете ли хоть чем, научите, что мне делать!..»

Я знал мужа несчастной. Священник, занявший место моего отца. В 22 году он принимал самое горячее участие в похоронах моего отца. Несколько раз бывал у меня как больной. Жаловался на тяжёлую жизнь: огромная семья, нужда, отняли землю, выгнали из дома. Думы о смерти: «Если меня не будет, может быть, детей пожалеют и им лучше будет без отца».

В 23 году он покончил самоубийством.

Я сказал женщине, что со своей стороны я готов помочь, чем только могу. Преступление кошмарное, неслыханное в той среде, в которой я вырос. В моём понимании не укладывается, как легко и быстро может исчезнуть в человеке чувство кровного родства, какой путь надо проделать душе человека, чтобы опуститься до скотского состояния. В прошлом этой семьи ничего не отмечалось такого, что давало бы ключ к пониманию того, что сейчас в ней творится.

Вызванный к следователю через несколько дней, я показал то, что мне известно было о болезни отца. Не считая, как врач, возможным категорически утверждать об имеющейся здесь отягчённой наследственности, я всё же высказал мнение о необходимости психиатрической экспертизы обвиняемого. На поставленный мне следователем вопрос: «Есть ли основания предполагать в обвиняемом дурную наследственность, наличие которой до известной степени смягчало бы его виновность или даже делало его невменяемым?» – я ответил в том смысле, что при иных условиях общественной жизни вообще, при известных мне до того условиях семейно-бытового уклада семьи умершего священника – его самоубийство я расценивал бы как акт душевного расстройства, душевного разлада, корни которого надо искать и в нём самом, и в его предках. Не представляло бы особого труда перенести тогда отягчённую наследственность по восходящей линии и на его детей, в частности на обвиняемого. Но здесь есть другая сторона, на которую я не могу не обратить внимания. Священник был болен неврастенией той степени, которая встречается на каждом шагу. Самоубийств же на такой почве я не вижу. А вот священник совершенно неожиданно покончил с собой. И что всего важнее – задолго до смерти в спокойном, деловитом тоне говорил мне, как бы обсуждая со всех сторон ценность и значимость для будущего своей семьи – жить лучше ему или умереть: «Может быть, детям моим лучше будет без меня?! При мне они – дети попа. Без меня – у них, может быть, больше будет прав, больше возможностей выбиться в люди». Что это, как не голос затравленного, замученного человека?! И можно ли со спокойной совестью не признать здесь жуткой трагедии нормального, здорового человека, внешними условиями жизни поставленного в такое положение, из которого нет иного выхода, кроме смерти…

Психиатрической экспертизой в Ярославле обвиняемый был признан здоровым.

10/VIII дело рассматривалось в Рыбинске сессией Ярославского губернского суда.

Явившись в начале 10 утра, я застал в зале заседаний довольно большую толпу зрителей, большинство из них – молодёжь – подростки обоего пола. Обращала на себя внимание та, я бы сказал, жадность, с какою эта публика рассматривала группу из двух девочек – сестёр 9 и 12 лет, потерпевших, – и их матери. «Где, где?!» – «Да вон сидят трое, вот эту-то маленькую в красном платье он и того…» – «Вот дурак, не нашёл кого постарше-то!..» – «А тебе бы, Манька, небось, хотелось заместо её?..» Подсудимый – здоровый, краснощёкий, с красивыми мелкими чертами лица – паренёк 18 лет. Сидит на передней скамейке, всё время качает правой ногой, исподлобья поглядывая по сторонам. Около него на скамейке пачка папирос. Ежеминутно курит папиросу за папиросой. «Какой молоденький!» – «Красавчик-то какой!» – «Вот бы познакомиться…» – девчонки пересмеиваются, хихикают, шепчутся…

Велико было огорчение публики, когда председатель суда объявил заседание при закрытых дверях. Толпа нехотя покинула зал и сгрудилась в коридоре и на лестницах. Я сидел на скамейке, рядом со мной с одной стороны – секретарь волисполкома – свидетель, с другой – мать подсудимого, а около неё дочери: босые, с голыми ногами, с непокрытыми всклокоченными головами. У маленькой лицо в грязных полосах от слёз. Вышли они из села (в 25 верстах) в 12 часов ночи и пришли в 8 утра. Как я ни уговаривал девочек присесть на лавку, они всё время стояли на ногах, прижавшись друг к другу и опустивши головы. Перед нами стояла толпа и смотрела на девочек с бесцеремонным любопытством. Похоже было на зверинец, недоставало только решетки…

От времени до времени открывалась дверь и вызывались по очереди – сначала мать, потом одна и другая девочки, затем секретарь-комсомолец и я последний.

Ещё при начале заседания подсудимый заявил, что он, как комсомолец, сумеет сам себя защищать и от казённой защиты отказывается.

Что показывали девочки, мать их, свидетель-секретарь и сам подсудимый – мне не известно. В пустом зале всё так же сидел на передней скамье подсудимый, болтал ногой и курил папиросы, сзади него стояли два красноармейца. В стороне сидела мать с девочками, и все трое плакали.

Подсудимый начал свою защиту с того, что он рос в тяжёлой семейной обстановке, мать с отцом жили плохо, на детей не обращали никакого внимания, заставляли работать, обращались грубо, бывали случаи, когда его плохо кормили… Тут его голос прервался и он несколько минут стоял молча, опустивши голову и всхлипывая. Правая рука описывала полукружия, левая – скручивала сзади подол рубашки… Председатель – пожилой человек – смотрел на него бесстрастными глазами и молча выжидал. Члены суда – молодая женщина и старый рабочий. Между прочим, эти члены за всё время заседания не задали ни одного вопроса. На лицах у них я не мог подметить ни одной волнующей мысли.

Успокоившись, подсудимый не очень связно, путаясь, в вульгарных, грубых иногда выражениях начал рассказывать, как он, чувствуя свою оторванность от семьи, стремился уйти из неё. Когда он сделался комсомольцем, мать прямо его возненавидела и старалась как можно больше причинить ему неприятностей… попрекала без всяких оснований в лености, ничегонеделании, ругала, морила голодом. Как комсомолец, он много работал в ячейке, был избачом, много тратил времени на конференции, собрания, доклады т. д. Тут же сообщил суду, что отец его покончил с собой потому, что был заподозрен в краже из церкви. На вопрос председателя, что же именно отец его украл из церковного имущества, он нашелся сказать только: «Хорошо не знаю, говорили: какое-то стекло и кусок железа, была какая-то комиссия, что она решила – я не знаю…»

Снова говорит о матери, о её нелюбви к нему, о том, как она обвиняла его в воровстве и старалась его выжить из дому. И, наконец, потеряв надежду на его уход из дома, она решилась создать настоящее дело… Председатель прерывает его и говорит: «Ведь вы же сознались в преступлении на предварительном следствии, значит, вы теперь отказываетесь от своего показания? Ваше прежнее показание полностью совпадает с показаниями здесь, на суде, вашей маленькой сестры, и кроме того, из показаний другой сестры выяснилось, что вы покушались на насилие и над этой сестрой, и только случайность помешала вам совершить его». – «Всё это неправда, я подтвердил жалобу матери, чтобы только отвязаться от неё. А теперь заявляю, что жалоба матери ложная, она выдумала всё это дело и сестёр научила показывать на меня, чтобы заставить меня уйти из дома».

Вызванная к столу мать подсудимого на вопрос председателя, правда ли то, что рассказывал суду её сын о семейных неладах, о нелюбви к сыну и пр., круто повернувшись к сыну, ясно и чётко сказала: «Грех тебе будет, Глеб!» И затем снова, обращаясь к суду, говорит: «Граждане судьи, судите сами: осталась я после смерти мужа с одиннадцатью детьми, легко ли их воспитать, ни от кого не имея поддержки? Что же мне было делать, как не приучать детей надеяться только на самих себя? Что же их могло спасти, как не работа?.. Лжёт он, когда говорит, что мы жили с мужем плохо, хорошо мы жили… и детей мы любили, и всех я жалела, и этого жалела… И чтобы я нарочно на своих дочерей такое сказала, на позор их отдала!?.. Я все пороги обила, всех молила, чтобы его устроили куда-нибудь… И когда ему дали занятие, я только Бога благодарила…» И снова, оборачиваясь к сыну: «Грех тебе, Глеб, грех, грех тебе!!» Села на скамью и всё повторяла: «Грех тебе, грех тебе, Глеб!»

По предложению прокурора, каково моё мнение о взаимоотношениях между членами данной семьи, я сообщил суду, что я не знаю, что делалось в этой семье после смерти мужа, а то, что я видел до его смерти, подтверждает слова жены: семья была большая, но согласная, отношения ласковые, дети весёлые, чистенько одетые, здоровые, приятно было видеть эту трудолюбивую, жизнерадостную пару. Подсудимый говорит, что мать его ненавидела и в своей ненависти обвинила его в гнусном поступке… но я помню, как мать прибежала ко мне, человеку чужому, как она плакала и просила как-нибудь помочь, если не спасти сына, то хотя бы облегчить его участь… Полагаю, что в данном случае ею руководили жалость и любовь к сыну, но никак не ненависть.

Подсудимый, опровергая меня, заявил, что я ошибаюсь и «вообще не в курсе дела».

Прокурор настаивал на обвинении. Подсудимый был приговорён к 4 годам заключения.

Для меня этот процесс был любопытен как иллюстрация к тому новому быту, о котором так много говорят и пишут. На сцену вытащен маленький кусочек, осколочек той жизни, которая где-то большими шагами идёт мимо нас, о чём мы только смутно догадываемся, в тревоге думаем и поскорее отмахиваемся как от невозможного, невероятного…

Цветущий юноша из духовной семьи, комсомолец, избач… Несомненно, в своей ячейке передовой общественный работник, «активист» – как их называют. Не секрет, что в среде этой молодёжи усиленно интересуются вопросами пола. Собрания, конференции, доклады, дискуссии, «проработки» различных тем общественного и политического порядка – это всё формальная, трескучая, «для публики» сторона дела. Внутри, для себя, – пол, пол и пол. В самом опасном возрасте, когда пол и так прёт со всех сторон, мучает тело, поднимает из тёмных душевных глубин донную грязь, – молодая душа человеческая оставлена на добычу животной стихии… «Без черёмухи»[83] тускнеет чистое зеркало души, покрывается тиной… Для этой молодёжи в волшебную майскую ночь под серебряным блеском месяца не дремлет тихий пруд, не отражаются в нём кусты и деревья, не смотрится старый усадебный дом, не поёт соловей, не открывается окно в доме и не смотрит из него прозрачно-белое девичье лицо с большими чёрными очами… Не сидит на берегу Левко и не поёт, и не играет на бандуре…

Ходит по земле Кто-то огромный, чёрный, бесформенно-ужасный, и под его ногами исчезает молодая зелень полей и лугов, блекнут и вянут цветы, от его тени холод тянется по земле, гаснут небесные цветы, печаль одевает всё живое в серый, жуткий наряд… Ходит… и, оборачиваясь, скалит зубы… За ним тянется мёртвое болото, над болотом стелется туман, гнилой смрад, слышны всплески воды, хлюпает грязь, какая-то возня, визг, смех, плач… Ходит Он… и довольно хрюкает…

15. VIII

«Рожь зелёная. Хлеба нет. Сено всё погноили: трети нет против прошлого года. На полях грязь. Во многих деревнях озимое не хотят сеять. Прежде успевали засеять до Успеньева дня, а нынче первый Спас прошёл, а у нас ещё и жнитва не начинали. Не знаем – как жить будем!»

18. VIII

«Как себя хорошо чувствовала после вашего лечения! Прямо все обращали внимание. А теперь от расстройства всё прахом пошло… Сын объявил, что женится… Куда ни шло, если бы невеста-то была какая-нибудь путёвая, а то – просто шляющая девка… В приюте ребёнок, да ещё два аборта сделала. И на что польстился – как есть не понимаем! Отец цельную неделю плакал…»

22. VIII

«Как можно хорошо жить, господин доктор?! В прошлое время у мине всё было, что надо при моей болезни: и компот, и яблоки, и всякие фрукты. Всё у мине было, что хочу, господин доктор. Раз господин доктор приказали: не есть того-другого, а есть только фрукты – пажалуйста, раз для здоровья нужно, пажалуйста… А теперь, господин доктор, разве я знаю, что такое компот, яблочки, виноград? Ничего я не знаю… В прежнее время я пила Боржом, Сентуки – чтобы не поднимался мой живот… А типерь – посмотрите, господин доктор, какой у мине живот!.. И что ж я поделаю, господин доктор, когда ничего нет и я не знаю, на что купить?! Я знаю, что мине нужны ванны – а скажите, господин доктор, могу я делать ванны, когда у нас такая квартира, что, извините за выражение, только горшок ночной ещё поставить можно – и то тесно!.. Ну скажите, господин доктор, по совести – можно так жить? Ну так я вам скажу – совсем, совсем невозможно так жить!.. Вот я как вам скажу, господин доктор, и вы уж поверьте мне – честной еврейской женщине, господин доктор!»

«Пришла домой – дочка говорит: “Папа гулял два дня, прогулял десять рублей!” Как меня всю затрясёт, как затрясёт, зуб на зуб не попадает: у-у-у-у! Вот ведь какая нервная стала от нонешняго житья!»

«Уж не знаю: говорить ли?.. На старости-то лет такую болезнь получила, в таком-то месте, что сказать совестно… Не оттого ли, думаю, что этта за вениками ходила да на холодной земле и посидела – задницу-то, наверно, и настудила? Не иначе как от этого. Больше ума не приложу – отчего могло эко-то приключиться. Недели уж четыре болит: думаю, как я пойду, да батюшки, срам-то какой, да батюшки, совестно-то как!!»

24. VIII

«Он учится, и я учусь. Условились, что через год женимся. Теперь год прошёл, и он требует, чтобы я сходила к доктору и представила ему бумагу о своей невинности… В противном случае он не считает возможным жениться на мне… Я согласилась… Он, конечно, вправе этого требовать… Но как-то неприятно и гадко, чувствую в этом что-то оскорбительное: я же ему доверяла, мне и в голову не приходило ставить ему какие-то условия… Сказала ему так, а он ответил: “Мало ли что с тобой могло случиться! Хочу быть твёрдо уверенным!..”»

«Очень хорошо, честно вдовею: живу у отца с матерью».

26. VIII

«Уж так неудачно вышла замуж: его нахвалили, жить было нечем, мать померла… Теперь и похлёбку-то не каждый день едим – что-что, муж есть. Да и муж-то: не пьёт месяца три, а потом и запьёт месяца на два. Человек мастеровой: если денег нет, займёт у товарищей, а то и так напоят, а то пропьёт и с себя что-нибудь… В последний раз, извините за выражение, последние кальсоны с себя пропил».

«У нас в деревню доктор приезжал, еврей заграничный, и вот что мне сказал: “Если будешь есть плохую пищу – обязательно умрёшь!”»

28. VIII

По мосткам с пристани городского перевоза идёт женщина-крестьянка с мальчиком лет 13-У мостков причален плот. На дощечке надпись: «За полосканье белья две копейки с корзины». Женщина, обращаясь к мальчику, говорит: «Это за тряпки-то да за мешки-то наши… выполоскать-то их мы и без вашего плота сумеем! А вот хлебца-то дала бы советская власть крестьянам – это было бы лучше!»

Переправляюсь на лодке через Волгу. Кроме меня и перевозчика, в лодке – две женщины: пожилая и молодая. Нам пересекает дорогу лодка, у руля и на веслах – два совершенно голых молодца. Пожилая женщина плюнула и, обращаясь к молодой, говорит: «Было бы ружьё, так бы и застрелила эту погань!»

31. VIII

«Доктор нашёл у меня верхушки на лёгких. Пришли к нему наши справиться о моём здоровье, а он и говорит: ‘Не давайте ей есть с вами и пить, чашку, ложку – чтобы всё отдельно было, и в одной комнате не сидите и не спите”. На такое сумление меня навёл, что уж я решила: в могилу надо лечь. От места отказалась – думаю: всё равно уж умирать! А я, сама удивляюсь, – ничего особенного и не чувствовала… А как сказал он так – так и жизни не рада, пропади всё!»

«Страдание в глазах молодых людей является как бы законным достоянием пожилых. Оно-то и служит источником уважения к ним» (А. де Ренье. «Первая страсть»)[84].

«В горбушке стреляет».

«Как есть вся в синяках… Муж дрался и раньше помаленьку, а этта как коршун напал».

1. IX

«Бог совсем на нас, видно, обиделся… Весь хлеб в воде… Да и следует обидеться: сами себе-то надоели, не то что Ему – батюшке! Не только молодые – про них уж говорить не приходится – а старики-то и те обасурманели!»

«Уж я вам потом занесу: сейчас, понимаешь, ни копья денег нету… Вишь како дело случилось: припаяли 7 рублей в месяц алиментов, а я совсем ни при чём… Понимаешь, служил я в кооперации, была у нас тут уборщица, путались с ей многие… А она, понимаешь, меня и припаяй: потому у тех ничего нет, а я один у отца, и хозяйство у нас порядочное. Ну, понимаешь, защитнику отдал 15 рублей, а уж для вас-то ничего и не осталось!»

Крестьянин Мологского уезда страдает коликами в животе и кровавым поносом. Объясняет свою болезнь тем, что вместо хлеба приходится есть месятку[85]. В их деревне и в окрестных таких заболеваний много и по той же причине.

2. IX

«Семь лет живём здесь. В голодное время уехали из Новгородской губернии в Саратовскую. Оттуда уехали из-за голода, пока ехали, полтора месяца ели одну траву. Здесь тоже трудно живется. Отвели нам землю мужики. Обстроились – поставили избу, сарай, лошадь завели, двух коров. Мужики стали завидовать, что живём справно, и всё стращают, что землю отымут… Налогами стали давить – хоть бросай всё и опять уезжай куда ни на есть! Как не работаешь – жить нечем; работаешь, так зависть берёт – зачем лучше нас живёшь! Нечего сказать, дожили до порядочка!»

3. IX

«Чувствую себя много лучше, слава тебе, Господи!.. Только простите, пожалуйста: может, неловко при вас Бога-то поминать? Не знаю, верите ли вы в Бога-то? Как-то всё не осмеливалась спросить вас… Ходила этта к железнодорожному врачу и тоже по привычке нашей глупой сказала к чему-то: ну и слава Богу! А доктор-то словно обиделся и говорит: А при чём тут Бог?” Ничего ему не сказала, а только, каюсь, подумала: если бы ты в Бога-то веровал, тебе же лучше было бы: и человека бы больше пожалел – создание Божие – и, жалеючи, лучше помог бы ему, надеясь не на себя только и на своё лекарство, а и на милость и помощь Божию».

«Из-за голода нервничаю».

5. IX

«Бессонница, сердце болит, нигде места себе не нахожу… По ночам кошмары… Обворовали меня дочиста. Сосед по квартире. И доказательства есть, а заявить боюсь: прирежет ночью ножом, а то и удушит: теперь это зачастую делается».

7. IX

«Пустила ночевать девицу, прохожую из города. А она ночью-то колуном меня и ударила. Метила, видно, в голову, а попала по плечу, переломила руку – две недели на перевязку хожу. Ограбить хотела, да, видно, Господь уберёг!»

Мальчик 9 лет, сын священника. Резко выраженная хорея[86]. Причина: насмешки, травля, побои и озорство товарищей по школе. Учительница не только не останавливает детей, а ещё сама рассказывает детям разные анекдоты про попов. Мальчик, приходя из школы, всё плачет. Несколько дней тому назад учительница вместе с акушеркой написали донос на отца, будто он в проповеди нападал на комсомол. Отца арестовали и посадили в тюрьму.

10. IX

Старик-крестьянин 74 лет. Жалуется на боль в груди: «От расстройства, батюшка доктор, сынка у меня 29 лет этта зарезали, на улице около своего дому; по злобе, свои деревенские: зачем живём справно».

Старуха 60 лет (из Мологского уезда). Страдает одышкой, отеками живота и ног (порок сердца). Зять даром хлеба не даёт. Приходится пестовать ребёнка. Так как руки у старушки плохо действуют, она таскает ребёнка 8 месяцев в зубах (завернёт в одеяльце, зубами держит одеяло, и ребёнок лежит на распухшем животе).

11. IX

«Сейчас о вас разговаривали промеж собой: как вас хватает со всеми нами разговаривать? Здоровую голову нужно иметь, чтобы помнить, как кому потрафить!»

«Доктор говорит: “Поезжай в Рыбинск – там тебя будут лечить жахминым солнцем”».

12. IX

«Нам, инвалидам, ничего ведь не дают. Дают только по фунту хлеба. Сухой-то хлеб жуешь, жуешь… Этта собирались мы на собрание и написали письмо в Москву – ихнему-то царю, Рыкову[87]. Написали: давай хлеба! Чтобы не было таких порядков: одним есть, а другим не есть!»

«Мне ничего не делают: я “их” ругаю, а они только слушают да помалкивают. Плуты, говорю, мошенники, озорники! Долго, говорю, народ-то голодом будете морить?! А они говорят: “А Николай-то много тебе давал?!” При Николае-то, говорю, у всех своё было, голодных-то не было, а теперь вы всех нищими сделали, а накормить-то не можете! Ну не плуты ли вы, не разбойники ли с большой дороги!?»

Женщина 22 лет (с фарфоровой фабрики). Трое детей. Муж – пьяница. «Жизни не рада, дети не в обиходе, всё из рук валится, а тут муж придёт пьяный, ещё хорошо бы дебоширил только, а то драться зачнёт, мало что не убьёт иной раз… Жизни не рада, ушла бы куда на край света, ничего не жалко… Как подумаю, что всю жизнь так буду мучиться – к петле тянет!»

«Муж у меня больно слаб… всё-то озорует. Поозоровал на своём веку: немного живого чего осталось!»

«Аппетиту нету, да и раныпе-то я был такой “морной”»[88].

13. IX

«Не жизнь, а жестянка: никак не могу устроиться!»

«Придёт муж с работы – зовёт с собой прогуляться. А куда я от ребят уйду! Уйдет один, а мне думается… Всё одна да одна. Уйдёт вечером в сад или в клуб: уложу ребят и тоже пойду туда, а он сердится: за мной, говорит, глядеть пришла… уходи домой! Приду, когда мне будет угодно, хоть всю ночь прогуляю – тебе дела нет!»

15. IX

Мальчик 4 лет. Жар, боли в животе, понос.

«Ты чего-нибудь наелся?» – «Ничего не наелся!» -

«Яблоки ел?» – «Не ел». – «Грибы ел?» -

«Ничего, говорю, не ел». – «Может, репу, горох ел?» -

«Да ничего не ел – вино только пил!..»

Сторожиха в школе. Муж умер месяца три тому назад от рака желудка. Шесть человек детей. Неожиданно уволила заведующая школой от должности «по нетрудоспособности». «Девка старая – коммунистка! – что ей думать: куда я денусь с ребятами?! Кабы в Бога-то верили – не выгнала бы с детьми на улицу!»

22. IX

Работница на спичечной фабрике. «В неделю раз едим суп. А на детей-то поглядели бы: прямо ветром качает! Раньше здоровье-то было получше – зарабатывали побольше, до 40 рублей в месяц – ну и пища была получше. А теперь сил нет – еле-еле до 28 руб. выгоняю. От такой жизни, как теперь, рехнуться недолго… Ребята есть просят, а ничего-то не стряпано и не топлено… А тут ещё отдышаться не можешь с работы-то нашей: в роту-то словно всё серой забито… Есть и муж – да толку-то в нём нет: зимогорит… Уж только и молю Бога, чтобы плюхнулся где пьяный, да околел бы…»

2. Х

«Я так о нашем народе понимаю: скажи ему, что, мол, декрет вышел: всем отправляться на Сенную площадь к 9 часам утра, а зачем – там скажут, – и, сделайте милость, все пойдут. Придут на площадь, а там и объявят: вот, граждане, вышел декрет, чтобы вас сегодня всех перепороть… становись в очередь, мужики здесь, бабы там, снимай штаны, поднимай юбки! И – что вы скажете? – никто не уйдёт, так всех по очереди и выпорют…»

6. X

Мать привела дочку 12 лет, ученицу, заболевшую, по-видимому, гриппом: «Посмотри-ка, батюшка доктор, что с девчонкой-то сделали… в экую-то слякоть, да грязь-то погнали в экскурсию. Вот уж ума-то у начальства ни эстолько вот нет! Да ещё хоть смотреть-то бы было на что, а то на завод “Металлист”: подумаешь! Самый-то никудышный, говённый заводишка, и смотреть-то там как есть нечего. А грязи-то по колено! Пришла домой-то, а в башмаках-то полно грязи, подол мокрёхонек… а теперь вот лечите, пожалуйста…»

«Писали этта самому царю-то ихнему, Рыкову-то: и насчёт хлеба, и насчёт утеснения всякого, и телеграмму посылали: никакого ответу! – потому и отвечать-то как есть нечего!»

9. Х

«Работаю в базе госторга…» – «Что же это за база такая?» – «Да попросту говоря, на тряпке сидим, тряпку разбираем!»

«Муж-то мой был, прежний-то, – разве этому, прости Господи, паршивцу, чета… Ангел, можно сказать, небесный… Как посравнишь, так плюнуть и хочется на погань-то эту, мужевьёв-то советских!»

«Развели с мужем-то, а квартиры-то отдельной не дали. Так в одной комнате и живём вот уж два месяца… Как ночь, так и пьянка… наведёт приятелей да девиц… Куда деваться: так, почитай, каждую ночь и мёрзну на дворе. И жаловаться некому – потому весь дом – пьяница на пьянице, и бабы как есть все табак нюхают…»

12. X

«Была я у вас весной: да как побывала у вас – словно бы от сна пробудилась…»

22. Х

Девочка 10 лет. Тощая, бледная, под глазами тёмные полукружия. Живущий в одном доме парень 18 лет пытался её изнасиловать несколько раз. Не удавалось: отбивали соседи. Наконец удалось… Судебный эксперт установил факт растления. Парень сидит сейчас в тюрьме до суда. Теперь другая беда. Другой мальчишка из этого же дома, 15 лет, стал преследовать девочку. Теперь мать хлопочет перед комхозом, чтобы ей дали другую квартиру, так как она не знает, как уберечь дочку от насильников.

23. Х

За последний месяц ежедневно обращаются ко мне больные с просьбами о рецептах на муку, манную крупу и рис: «Хлеб, что выдают – есть невозможно: кислый, клейкий, в рот не лезет, а как поешь – весь живот изрежет». «Молока покупать не на што, а чем без молока кормить ребят: никаких круп не дают». «Уж вы вместо лекарства-то напишите, сделайте милость, рецептик на мучку беленькую, а если можно, то и на манную крупу: все и болезни-то наши от голода, как бы ели хорошо, и к докторам бы не ходили, не беспокоили бы их». «Уж вы мне скажите, доктор, откровенно: стоит принимать лекарства, когда пищи нету?» «Всё предусмотрено начальством нашим: как от болезней оберегаться, что полезно, что вредно, физкультура всякая на стенах развешена, до всего в уме дошли, дошли, что и Бога-то нету… уж так всё распрекрасно, что и умирать не надо. А вот, как есть-то нечего, кому скажешь без Бога-то: хлеб наш насущный даждь нам днесь? Не Михаилу ли Иванычу с Алексеем Иванычем: попробуй сунься![89] Они тебе покажут, где хлебец растёт, это они умеют…»

24. Х

«Мой муж после обложения финотделом – два раза травился».

Нередко замужние женщины, когда их спросишь: «Сколько у вас детей?» – не отвечают, а плачут.

25. Х

Мать семерых детей. Ночью живущий в доме квартирант насильно овладел ею. Хотела «руки на себя наложить». Теперь в ужасе от возможной беременности.

«Мужу 52 года, мне 50-й. Тридцать два года жили вместе. Теперь разошлись. Взял девчонку 18 лет: конечно, потому ипошла, что ей есть нечего, а муж-то мой хорошо зарабатывает».

«Совсем без ума сделалась: вчера пошла в магазин купить на пальтишко дочке и только руку-то вынула из кармана, чтобы пощупать материю – а кошелёк-то с 20 рублями и стянули. Ну не дура ли: не знаю, что есть будем, а я за лекарством пришла!?»

27. X. Разговор двух крестьянок

«Если хочешь знать, что за начальство у нас, сходи в финотдел. Там увидишь, когда спросишь, где самый главный, – вот ни за что не вздогадаешься, кого увидишь! – Мишку Базанова увидишь!» – «Какого Мишку, нашего сретенского?» – «Его самого!.. Такого из себя разделывает – куды любому барину до него! А ведь сама знаешь: никудышной мужичонко!»

«Ухо заложило. Сходила к ушному. Дунул в ухо-то, уж так хорошо дунул, что теперь и вовсе ничего не слышу!»

Милиционер 32 лет. Просит дать справку в том, что обращался за медицинской помощью: «Сегодня у нас песни учат петь, к празднику. Прошлый год учили, не могли выучить. Вывели на площадь, да как запели, так никто и не знает ни одного слова! Теперь опять учат… С 18-го года всё учат петь… До чего надоели… Только и песен: за власть да за власть! И конца не видно!»

«Доктор наш деревенский сказал мне: ничего не опасайся, я тебе сделаю аборт по-заграничному, а потом подвинчу тебе матку и сделаю опять как новенькую!»

3. XI

«Ходила этта в полуклинику: давали капли красные, потом порошки серые да микстуру зелёную. Что-что разного цвету – а толку никакого!»

«Детей у меня – до дуры» (много).

«Уж как жить-то трудно – а всё от того, что “Бога-то нету!”»

«Уж вы не обидьтесь, господин доктор, если я вам вот что скажу: не любят вас доктора и уж чего не говорят про вас… и лекарствами будто старыми лечит, а новых не признаёт, и на лучи не посылает, а если к нему идут, так это колдовство какое-то, и почему его любят как-то по-особенному, в отличку от всех – и понять невозможно! Со всякими болезнями к нему идут, а настоящих специалистов обходят! Ему не надо, говорят, доверяться, – он отсталых взглядов держится…»

6. XI

Женщина около 50 лет. Собираясь уходить после осмотра и получения рецепта, в нерешительности остановилась у дверей, потом, быстро повернувшись, бросилась на кушетку и, закрывши лицо руками, начала плакать… Я молча сидел за столом, смотрел и ждал, что будет дальше… «Милый, дорогой доктор… простите… тяжело мне… стыдно как! Никому никогда не говорила… не могу больше… Сердце мне говорит, что вам одному нужно сказать, что вы один не станете презирать меня… Мне стыдно глядеть вам в лицо… пожалейте меня… скверную, грязную… Муж мой заставляет меня… о, Господи, не знаю, как и выговорить!.. Заставляет брать в рот свой член… И плачу, и молю всячески – ничего не слушает! Будешь отказываться – исщиплет всю. Кричать боюсь: перегородка тонкая – другие квартиранты там, услышат, стыдно. Если ты жена моя, говорит, и хочешь со мной жить, должна исполнять все мои желания… Не интересно, вишь, ему, надоело, как люди-то живут… Весь день потом полощу рот, тошнит, ничего есть не могу… Не глядела бы на свет Божий… Родители мои милые, матушка с батюшкой! Легче бы мне лечь к вам в сырую землю, чем терпеть такое над собой!!»

Имя ребёнка: Гул.

Рано утром вызвали меня к больному профессору политехнического] института С. А. Алексееву-Аскольдову[90]. Колоссальное желудочно-кишечное кровотечение – вероятно, на почве язвы желудка. Профессор сослан в Рыбинск на три года. Живёт вдвоём с другим ссыльным. Комнатка маленькая, в частном доме, плата 20 рублей в месяц. Профессор лежит на неудобных козлах, жесткий тюфяк, тощая подушка. Питание плохое, заработков никаких. Для ухода за больным приехала его дочь, девушка 18–19 лет. Треть комнаты занимает стол с разными принадлежностями для производства кукол (заработок второго ссыльного студента-медика). В углу на полу тощий тюфяк (вернее мешок, набитый соломой). На нём спит дочь профессора. Все трое удивительно милые, кроткие люди. Настоящие христиане. Профессор – последователь Вл. Соловьёва[91], тонкий знаток и ценитель Достоевского, Розанова, А. Белого[92]. Красивое, одухотворённое лицо в рамке белых волос, что-то от Соловьёва в нём. Невольно думается – есть какой-то глубокий провидческий смысл в том, что такие люди рассеиваются по лицу земли Русской.

«Мой муж “рахманного”[93] поведения».

11. XI

«Муж мой (чиновник почтовый, 48 лет) в последнее время всё нервничал. По службе всё придирки. Пришёл на днях домой, говорит: “Что-то лихорадит”. Положил голову ко мне на руки, вздохнул и помер. Успел только сказать, что экзаменовали его по политграмоте, что спрашивали, всё ответил».

«Конешно, мужовья-то нонче не очень удашны, так что про семейное положение говорить не приходится».

13. XI

«Муж пришёл выпивши. Я и давай его бить! Руки совсем отбила, – так было больно, что пришлось звать скору помощь».

15. ХІ

«Не спали целую ночь. Рядом у квартирантов кутёж был. Молодой барышне кавалер подсыпал чего-то в вино. Говорят, что-то такое, чтобы она сама ему на шею бросилась. Да, должно быть, переложил: она и отравилась. Вызывали скорую помощь. Доктор сказал, хорошо, что она не выпила всю рюмку, а то бы померла».

«Вы подумайте, доктор, какие нынче дети стали… Сын должен был кончить [учебу]. Думала, полегче станет, должность получил, сто рублей жалованья… хоть вздохну немножко. И вдруг получаю письмо: “Мама! Прими сначала валериянки, а потом уж и продолжай читать письмо”. В письме пишет, что женился. Ну и Господь с ним: пусть живёт, как хочет, без матери, а я проживу как-нибудь и одна!»

«Уж какое наше житье, у фабричных (станция Волга)…[94] Муж живёт с двумя: со мной и ещё с другой. Только пьяный ко мне и приходит, так с пьяным только и приходится жить, другой жизни и не знавала».

25. XI

«Ну меня-то ещё туда-сюда выслали, хоть не за что, ну да хоть действительно не люблю советскую власть… А вот мою знакомую сослали, так уж, простите, до того глупо, что и поверить трудно: кроме кошек и собак, как есть ничем не интересуется. Как увидит на улице собачку или кошку бездомную, так и тащит домой. У неё в доме было не меньше 15 животных. Вот и здесь то же самое: только и знает одних собак да кошек».

7. XII

«Он к вам придёт… Поговорите вы с ним ради Христа. Сошёлся с бабой, да хоть бы какая чистая была, а то вся-то грязная, путается со всеми, и мальчишка у неё совсем гнилой… И от неё-то ко мне лезет… “Не опасайся, – говорит, – я секрет знаю от всякой заразы”. Ах, доктор, как тяжело жить!»

10. XII

«В деревне нынче плохо совсем жить. Беднота эта самая донимает. Ничего не делают. Только и занимаются тем, что нюхают, как кто живёт, да что есть, да что делает, да много ли скотины на дворе… А потом и доносят, за это и деньги получают, и ссуды всякие, и хлебом кормят. Так, ничего не делая, и живут, да ещё нас поднимают: мы-де начальство над вами».

«Удивляюсь, что у вас здесь в городе делается. Привела в поликлинику дочку. Доктор по детским болезням нашёл у неё глисты. Прописал лекарство. Посмотрите, говорю доктору, глаза у девочки что-то краснеют. Это, говорит, не по моей специальности – идите к глазному. А я ещё хотела кстати сказать и про насморк… Ничего не поделаешь, пришлось записываться к глазному доктору, насилу записали. Глазной прописал лекарство для глаз. Посмотрите, прошу доктора, кстати нос у дочки. А он и разговаривать не захотел, накричал, говорит, не смейте меня беспокоить не по моей специальности, идите к носовому… А попасть к носовому два дня не могла. Ну уж и порядки! Как же прежде-то доктора-то все болезни лечили, да и не хуже, а ещё лучше нынешних-то специалистов. Чему же учат-то нынче их: одних – только глистов выгонять, других – только одни глаза, третьих – только носы лечить? Ну и выходит, что такой доктор ничего дальше своего носа и не видит. Велик ли ребёнок, а намучаешься с ним хуже большого, пока лечишь!»

13. XII

Девочка 8 лет просит прийти к больной матери. «А что у неё?» – «А у неё после аборта – всё болит!»

14. XII

«Кулаком считают, потому что поросят держу».

Фамилия: Прияткин.

16. ХІІ

Школьный работник. Тяжёлая неврастения. Кроме школьных занятий, привлечён к работе по займу индустриализации, клубная работа, доклады в ВИКе[95], конференции. В последние дни выбрали в комиссию по отобранию церкви под клуб. «Вот и живи так, чтобы и начальству угодить, и чтобы крестьяне были довольны!»

«Сами знаете, какое у нас – пожарников – жалованье? А деньги теребят почём зря… Ребята в школу ходят – купи сапоги, книги, тетрадки… А на службу придёшь – то на клуб подпиши, то в МОПР[96] дай, то на беспризорника, тут тебе индустриализация и ещё пёс её знает что, а жри уж, что останется!»

19. XII

«Молодёжь скоро опомнится… Как только семейством обзаведутся, пить-есть всем надо будет, обувка там, одёвка, так и заревут, да ещё и как!.. Вот тогда и поймут, и вспомнят нас, стариков, что не зря мы говорили: “Нельзя так народу существовать!”»

20. XII

«Как живём? Да как вам сказать… не живём, а прозябаем! Пьянствуем вовсю: пропадай всё, ничего не жалко! Землю нашу отбирают для бедноты этой, самой несчастной, а нам отводят кусты да болота… Избирательных прав лишили… А кто платит налоги, кто поддерживает государство, кто старается и всю жизнь работает – не мы ли?! Теперь пропадай всё! Никто ничего не хочет делать, никому не интересно! В одну неделю этта пропили всем селом не меньше чем на 10 тысяч!»

22. XII

«Расстроилась: муж в тюрьме служит – сказали, что, кто служил в тюрьме при старом режиме, всех к увольнению. А всей и службы-то его только год при старом режиме, но, между прочим, никаких слов не принимают и слушать не хотят!»

«Приехала на лучи, а лучей-то в ту пору не оказалось… говорили, что в отдыхе на сколько-то время».

«Про питание уж лучше не говорить, доктор! С мужем развелась уже шесть месяцев, работы никакой. От мужа ничего не хочу брать, даже не хочу спрашивать, где он… Гордость не позволяет! Лучше умру, но не буду ему обязываться… Тяжело, доктор… Сегодня мороз 20 градусов, а у меня на ногах, как видите, летние ботинки, без галош… Хоть бы дома-то согреться около печечки – так топить-то нечем!»

«24 года жили с мужем – теперь приходится уходить… В месяц-то раз десять прогонял из дому. Сегодня ночью-то зябла-зябла в коридоре, в одном платьишке, под утро уж в сон стало клонить, ещё бы немножко – и замёрзла бы: спасибо, соседка оттёрла!»

1929 год

11. I

«У нас в деревне за пуд хлеба приходится платить 5 р. 50 к. И при этакой-то цене – ну не нахальство ли! – ещё берут три фунта с пуда гарнцевого сбора[97]. Вместо пуда-то и получай 37 р.»

Фамилия: Забунтуева.

Крестьянин Глебовской волости говорит: «У нас во всей волости, почитай, никто не ест чистого хлеба, наполовину прибавляем в хлеб мякину. В любой дом зайдите утром и увидите, как хозяйки хлебы месят: в одной кучке мука, в другой – мякина, а в третьей – у кого картошка, а у кого очистки картофельные… Сами-то бьёмся ещё туда-сюда, а вот беда, что ребят маленьких кормить нечем. Коровы, у кого отелились, доят мало от бескормицы, а у большинства ещё не скоро отелятся. У вас в городе хоть сколько-нибудь можно достать белой мучки или там манной крупы, а у нас как есть ничего не дают. Ума не приложу, что с народом будет!»

«У нас в Большом Селе на Рождество выдавали белую муку из кооператива. Что было!.. Крику, ругани!.. Одну женщину насмерть задавили!»

15. I

Старуха 76 лет. «Пока силы хватало – торговала семечками, тем и кормилась. А теперь силы-то нету, да и стужа, стужи-то не могу терпеть. А дочка-то без работы, ходит на биржу, а всё без толку. Теперь, кормилец ты мой, приду домой-то, а за стол-то и боюсь садиться. Дочка-то сердится: ‘Невелика работа – постоять на улице с корзинкой, а не хочешь – не буду тебя кормить!” Вот уж три дня и не обедала и не ужинала. Ноженьки-то и рученьки-то не терпят холоду, не могу стоять на улице… Плачу, плачу и ума не приложу, что делать буду!»

«Встала утром, взглянула в зеркало, так и ужаснулась: лицо-то нехорошее, нечистое, глаза-то какие-то неправильные, как будто искосились и застыли, как у покойника. Руки-ноги озябли вдруг, и сердце перестало биться. Закрылась с головой одеялом и думаю: сейчас смерть придёт!»

16. I

Родители (из деревни около Шестихина) привезли ко мне для осмотра девочку 4 лет. Жутко смотреть, до чего взволнованны и расстроенны оба. Оказывается, что их сын 14 лет уже несколько месяцев насиловал четырёхлетнюю сестренку. «Уйдем с женой работать, а мальчишку-то оставим нянчить девочку, а он вон чем занимался… Теперь вся деревня знает, проходу нам нету, мальчишка скрылся из дому – вот уже два месяца его нету, видели раз на станции, и с тех пор ни слуху ни духу…» Мать говорит, когда отец с девочкой вышли в приёмную: «Что мне делать? Видеть после всего этого не могу свою дочку, колочу её, пинаю ногами; понимаю, что она не виновата, а ничего с собой не могу поделать, боюсь, что как-нибудь задушу её…»

«Сочли меня кулаком, а за што, и сами не понимают: хозяйство вёл справно, всю жизнь работал, всем помогал, семью большую вырастил и всех в люди вывел… Только и думаю, что дьявол “их” сомущает, сами не знают, что нельзя пренебрегать теми, кем не надо бы пренебрегать… Думал-думал и написал Рыкову письмо страниц в двадцать. Не выбирайте, говорю, меня никуда, ни в какие Советы, никуда я и сам не пойду и не хочу, ни на какие собрания не хожу и не буду ходить, всё буду дома сидеть и к себе никого не пущу. Научите только, что мне делать, чтобы хоть какую-нибудь пользу приносить людям. Не привык я без дела сидеть сызмалости… Знаю, что ничего мне не ответит, только душу отвести хотел…»

21. I

«На собрании я только и сказал: “Не надо нам никакой классовой розни, хотим жить, как раньше жили, по-братски, по-Божьи…” За такие слова ячейка наша хотела меня арестовать, да собрание не допустило».

«Вы говорите, что у меня грипп? Что же со мной теперь будет?» – «Как что? Похвораешь да и выздоровеешь…» – «Ах ты, батюшки, да как же это так, да от гриппа-то ведь помирают, да что же мне теперь делать-то, да на кого же я деток-то своих оставлю?.. Вот уж не ждала, не думала, что от гриба помирать буду!..»

23. I

«Мне 41 год, мужу моему – 28… Я была раньше учительницей, теперь служу машинисткой в исполкоме. Муж коммунист: знаете, совсем не развитой, грубый. Живём вместе полгода. Чем дальше, тем я всё больше убеждаюсь, что напрасно я вышла замуж, мы чужие друг другу… Нам не о чем поговорить, подумать вместе… Он знает только одну постель и – стыдно говорить – мучит меня каждую ночь… Я чувствую себя разбитой, боли везде, голова кружится, руки дрожат, работать не могу. И сама я стала себе противной… Будущее… никакого у меня будущего нет!.. Конечно, нам нужно разойтись… Да, я уже решила уйти… но знаю, что вся моя жизнь отравлена навсегда!..»

Сиделка в поликлинике говорит мне: «До чего народ злющий стал… С каждым днём всё злее и злее становится! Оскорбляют, ругаются ни за что, – уж я и так редкий день не поплачу… Хлеба-то нет, вот и бросились все лечиться, а уж какое лечение от голоду… Пока дожидаются – все перессорятся, переругаются… Кто ни подвернись под руку – доктор ли, сиделка, регистраторши, – никому не спустят, всех облают!..»

26. I

«Бедняки совсем одолели… Власть-то и сама не рада: маху дали, с бедняком связавшись, оттолкнулась от середняка. Всё беднота да беднота, а про нас, середняков, и забыли… Сами посудите, ну разве это не нахальство: если середняк, например, сдал в кооперацию 50 пудов молока – ему премия один пуд хлеба, а бедняк ежели сдал 20 пудов – ему премию в 12 пудов хлеба! Так это как, по-вашему: “Опираясь на бедноту, в союзе со средником”!? Хорош союзец, только дурак этого не поймёт! А то ещё, скажем, лес на дрова отводят – бедноте в версте от деревни, а нам – в 15 верстах… Только развратили бедноту эту самую: если раньше хоть что-нибудь работали, теперь и вовсе ничего не делают – нам, дескать, и так всё дадут, работать не хотят, хорошую землю, удобренную, и ту не берут, вовсе ничем не интересуются… Какой союз у нас может быть со шпаной этой? По-нашему, на бедноте власть себе ничего не выиграет, а шею обязательно сломат!»

«Из-за этой самой бедноты нас совсем разорили… Всё с нас, всё с нас, а беднота этим пользуется. Долго ли всё это продолжится? Нет, уж должно, придётся жить по пословице: “Родились под сохой и умрём в поле!”

Надоели с этими перевыборами… Прямо от работы отрывают… А нам как есть всё равно, пёс с ними, пускай кого хошь выбирают! Никто не интересуется: хорошего человека выбрать – под арест подвести, а плохого, какого им надобно, выбирай – не выбирай – всё равно посадят!»

«Семья шесть человек. Мужа сократили (служил на Северной железной дороге). Всё и плачу: как жить будем, не знаю, что и придумать! За два месяца муж получил 9 рублей пособия по безработице – можно ли прожить с семьёй на такие деньги?»

28. I

«Не можете ли вы послать меня на биржу… Там меня сняли с учёта – говорят, что муж служит. А что служит: получает только 25 рублей, семья пять человек. Муж сердится, что не работаю. Тяжело жить, доктор, не скажешь словами, как тяжело! Ходила в женотдел: говорят, “ничего не можем поделать, раз с биржи сняли”».

Священник со станции Шарья, Вятской губернии. «Жить бы можно, народ хорошо относится, домик выстроил, мужики земли нарезали. Землю ВИК решил отнять. Чтобы сохранить землю, разделился с семьей. Не поверили: говорят, раздел фиктивный. Крестьяне показали мой церковный доход – 400 рублей. ВИК говорит: врут – не меньше 1000 рублей. Обложили налогом в 380 рублей. Сказали, что в Ярославской губернии можно лучше устроиться. А как побывал здесь у вас да поглядел – так у вас хуже нашего. Видно уж, надо обратно ехать. О себе уж не думаю: приходится думать только о благополучии детей своих, их бы только сохранить как-нибудь, а уж на себя рукой надо махнуть!»

«В квартире-то холодно, грязно, неуютно… Топить-то, горе, нечем. Потоплю печурку-то газеткой, руки-то погрею и то слава Богу… А главное, никого нет вокруг… Не с кем слова вымолвить. Была у меня кошка (хорошая, сибирская), околела с голоду. Теперь без кошки-то хоть пропадай совсем от тоски…»

29. I

«В селе Огаркове умер скоропостижно священник Попов. В самое Крещенье помер. Отслужил обедню, на реку сходил с водосвятием. Вернулся в церковь, народ весь отпустил. Вошёл в алтарь, крест положил на престол, сел на стул, облокотился на подоконник и умер. Смиренник был, безответный, жил в бане, плохое было житьё ему… За кротость его и послал ему Господь такую хорошую смерть…»

«Конешно, беднота-то эта нонешняя, поштенная… Только и знают: “Вон они как живут, буржуи: лошадь имеют, ребят нету, што им не житьё, только двое живут, дом-то вон какой, скотины-то вон сколько…”»

«Шум в голове, такой шум, что как колокольчик звенит, тошно на собрание созывают».

1. II

«По совести вам сказать, доктор: мы, двое с баушкой, дня по два – по три не едим. Так, сходим иногда к добрым людям – когда накормят, а когда и нет. Добрых-то людей больно мало стало… Такая жизнь, такая жизнь, что хоть в Волгу бросайся!»

«Вот какая жизнь пришла: всю деревню заставили работать коммуной. Не знаю, что будет: кто согласен, кто нет. Видно, пришло такое время: как раньше, в старину, за барами жили, то же самое и теперь».

«Пришла к доктору, а он и говорит: “Ходи ко мне каждый день, 20 дней подряд, и плати каждый день по рублю”. А где же я могу платить: муж-то каждый день пьяный».

Объявление: «Завтра отчётное собрание горсовета. Все должны явиться на собрание в порядке партдисциплины! Служащие поликлиники! Подтянитесь!! Даёшь 100 % явку на отчётное собрание горсовета!?»

Приложения

Документы. Воспоминания

Печатать дозволяется. Ярославль Мая 16 дня 1881 года. Цензорі» Прот. Ник, БарскІй.

Речь произнесенная Священникомъ-вдовцомт. 1 Мая 1879 года, при отпіванін тіла своей жены.

И съ чужимъ – хорошимъ ЧМОВІКОМ'Ь, если поживешь съ нимъ подольше, – грустно и тяжело бываетъ разлучаться. А відь ніть и не можетъ быть для чоловіка на світі друга – дороже любимой жены; по этому, кіт-ь и не можетъ быть на світі и горя сильніе, какъ потеря ея. А также, ніть и не можетъ быть печальніе и доли на світі, какъ доля молодаго семейнаго Священника-вдовца!

Не много мы пожили вміеті съ тобой, моя дорогая подруга! [98]) Вся не долгая жизнь наша протекла – то въ передвижетяхъ съ міста – на місто, съ квартиры – на квартиру, [99]) то въ хлопотахъ по устройству своего домашняго быта, въ настоящемъ его положеній;—и вотъ, только что устроились мы съ тобой, послі прошлогодняго пожара, и ты все любовалась и радовалась на домашнюю обстановку свою, – какъ Всевишній взялъ тебя изъ среды нашей!

А помнишь ли ты, подруга моя, какъ, иной разъ, мы съ тобою строили планы о буду ще мъ? „Вотъ, мічтали мы, выростимъ дітей и, устроивъ ихъ, при помощи Божіей, заживемъ спокойною жизнію; будемъ їздить къ нимъ и утішаться ихъ жизнію.“ И не судилъ Господь дождаться тебі этого времени!…. О, мечты, мечты и расчеты житейскіе!

И любила же ты меня, милая подруга моя. кріпко любила и берегла! Часто ты говорила мні, что не переживешь, если я умру раньше тебя, и что ты просишь Бога, что бы Онъ взялъ тебя отсюда прежде меня. И внялъ Господь молитві твоей

А чувствовало твое сердце, что ты не переживешь нинішній годъ, – это ты многимъ говорила, прося тогда не оставить дітей своихъ. Да и мні, какъ-то, особенно, жаль тебя было въ посліднее время; ты это сама замічала, и съ грустію говорила мні: „что ты все ласкаешь меня, мой милый? – ужъ наживемся ли мы съ тобой?“

И кто, ближе тебя, могъ принимать къ сердцу радости мои и огорченія, какія не избіжнн въ жизни, при столкновешяхъ съ людьми? – и ты всегда, – въ радости – радовалась со мной, въ печали – утішала, ободряла и подкріпляла меня. И если и есть во мні теперь что-либо хорошее, то это все я отъ тебя получилъ, чрезъ твое доброе, кроткое нравственное вліяніе на меня. И я вірую, что ты, трудолюбивою жизнію своею, вірностію своимъ семейнымъ и супружескимъ обязанНОСТЯМЪ, теплою, сердечною любовію КЪ ДІТЯМ'Ь своимъ, а наипаче – своею страдальческою кончиною,[100])·—заслужила блаженный путь себі, въ который идешь ты теперь! Такъ не покинь же меня, съ четверыми дітьми сирыми! [101]) Молись за меня Господу, да подкрепить и утішить Онъ меня въ одиночестве моемъ, да поможете Онъ мні съ христіанскимв терпініемь и уповашемъ нести кресте, Имъ на рамена мои наложенный и да не подломится подъ нимъ кріпость моя, но да съ покорностію предъ Всесвятой волей Его донесу этотъ кресте до могилы моей! О, Господи, Господи! Тяжолъ для меня крестъ мой! Но прости мні, Господи, слабость мою, грусть мою, скорбь мою! я съ покорностію и безъ ропота преклоняюсь предъ Святой волей Твоей. Ты далъ мні ее, – подругу мою, что бы она поставила меня на путь лучшей жизни и, когда она исполнила діло свое, – Ты взялъ ее отъ меня, дабы я, въ уединенной жизни, удобніе пріуготовилт. себя къ жизни небесной. Вуди же Имя Твое Святое благословенно и препрославленно отъ ннні и до віка! Но, Господи!… мні нужна теперь и особая помощь Твоя; поддержи же Ты меня въ одинокой жизни моей ине оставь сиротъ – дітей моихъ!

Пресвятая Богородице, сирыхъ Заступница! Теб'і вручаю я малютокъ своихъ: покрой ихъ Святымъ покровомъ Своимъ, руководи ихъ во временной жизни сей и доведи ихъ, вмісті со мною, ими же Ты віси судьбами, до тихой и безмятежной жизни въ вічномь Царстві Сына Твоего и Бога нашего!

И вамъ, родные мои, повторяю просьбу моюи усопшей подруги моей: не оставьте и вы сироть моихъ, заміните имъ, на сколько это возможно, місто умершей матери ихъ.

Тебя же моя дорогая, усопшая подруга и еще объ одномъ прошу: прости ты мні всі ті огорченія и безпокойства, какія я причиняль тебі, вь теченіи нашей не долгой жизни, вспыльчивымъ, иногда, характеромъ своимъ, прости ты мні все, и умоли Господа, да и я положу жизнь свою честно, исполняя свое служеніе, какъ и ты положила свою, свято выполняя свое назначеніе, а за тімь, сподобилъ бы меня и здісь лечь рядомъ съ тобою, и, по ту сторону гроба, соединиться на віки съ тобою.

Прощай же, до скораго свиданія, моя незабвенная радость жизни моей, счастье мое, сокровище мое! Да причтетъ тебя Господь къ лику избранныхъ Своихъ и да дасть Онъ тебі тотъ желанный покой въ Царствіи Своемъ, котораго ты не могла найти здісь, на землі! Аминь.

1 Мая 1879 г.

Въ сороковой день, на могилі, но совершены наннихиды.

Вотъ и 40 дней прошло, какъ ты, моя милая подруга, оставила насъ и отошла въ горній мірь. Сегодня, душа твоя должна предстать предъ престоломъ Божіимь, для поклоненія Ему и опреділенія твоей участи. А потому, мы всі, любящіе тебя и чтущіе память твою, и собрались сюда, что бы помолиться надь прахомъ твоимъ объ упокоєній тебя въ селеніяхь праведныхъ, и уповаем ъ, что за любовь нашу къ тобі, усердную нашу молитву за тебя и, въ особенности, за ежедневно-въ теченіи 40 дней, приносившуюся за тебя жертву безкровную въ храмі; Божіемь, Господь даруетъ тобі упокоеніе въ Своемъ небесномъ Царствіи. А тогда, я увірень, и ты не оставишь насъ безъ утішеній, потому что духовная связь наша съ отшедшими изъ міра сего не прерывается никогда, и ты это сама подтвердила, когда, явясь въ сновидініи моей крестной матери, *) сказала ей, что вы – жители горняго міра, иміете общеніе съ нами и знаете все, что ділаетея здісь – на землі. Вотъ эта-то самая, уверенность, что любящая душа твоя постоянно будетъ бодрствовать надъ нами, видіть всю жизнь нашу, – и будетъ служить для меня, – одинокаго, утіпіеніемт, и под кріп леніемь.

Смерть твоя – для меня еще только начало болезней. Впереди много, конечно, предстоитъ мні вынести и борьбы съ самимъ собою и много получить огорненій отъ другихъ. Самая молодость моя (33 г.) будетъ ужъ подавать поводъ къ разнымъ подозрініямь, оскорбительнымъ для меня. За каждымъ словомъ, взглядомъ и шагомъ моимъ стануть слідить люди, что бы подмітить во мні что либо непристойное, и, затімь, посудить меня и посміяться надо мною. Ибо ни на кого съ такимъ вниманіемь не обращаются взоры людей, какъ на пастыря Церкви Христовой, жизнь и деятельность котораго подлежать постоянному обсужденію прихода. По этому много нужно мні йміть теперь и внимательности къ собі, къ своими мыслями, чувствованіямь и пожеланіями, что бы не забыть пастырскаго долга своего – послужить приміромь доброй нравственности для прихода моего. И да поможетъ мні въ этом'ь Господь, по молитвами твоими, моя дорогая подруга! Любовь же моя къ тебі, уваженіе къ твоей памяти и непрестанное памятованіе о собственномъ часі смертномъ, будуть служить, съ одной стороны, моими щитомъ ви борьбі съ самими собою, – а съ другой, – віра, что страданія и скорби нами посылаются Всевышними для нашей же собственной пользы, ибо этими Господь показываете, что Они не забыли насъ, но тернистыми путемъ ведетъ ко спасенію, – будете служить для меня подкріпленіеми. О Господи! Если это нужно, то посылай мні скорби и прилагай раны – къ ранами, только спаси меня отъ соблазновъ житейскихъ и мученія вічнаго!

А вы, други, сродники и всі знаемые! Сотворите милость для моей усопшей подруги: помолитесь Господу, да упокоить Они душу ея въ Царствіи небесномъ;—этими вы покажете любовь вашу ко мні и къ ней. Помолитесь и за меня, – молодаго вдовца, да подкріпити Господь мои нравственныя силы и поможетъ мні безропотно нести крести мой и СЪ ЧИСТОЮ СОВІСТІЮ исполнять Пастырский долги мой. О, Отецъ мой небесный! Подкріпи меня и подаж. дь упокоеніе душі рабы Твоея, новопреставленныя Анны! Аминь.

Въ годичный день, на могилі.

И годъ уже минулъ, какъ мы разстались съ тобой, милый другъ мой! Годъ уже прошолъ, какъ опустили мы въ эту сырую и холодную могилу твои дорогіе останки! Годъ уже прошолъ, какъ и для меня начался скорбный, орошенный слезами и полный опасности жизненный путь, – безъ радостей, въ одиночестве, съ постоянною грустью на сердце. Годъ уже прошолъ Боже мой! какъ это скоро и не заметно идетъ время! ивотъ встають, одна задругой, и проходять предъ моими глазами картины нашей прошлой, мирной и сердечной жизни, которая прошла для меня – какъ сонъ, какъ мимолетная мечта, и они составляютъ для меня дорогой и нич'Ьмъ не заменимый памятникъ минувшаго и на віки исчезнувшаго счастія. Вотъ я вижу тебя дорогой и нЄжной подругой и заботливой матерью дітей нашихъ, съ которою, близь десяти ЛІТЬ, ДІЛИЛ'Ь я всі радости и заботы житейскія. Кріпко запечатлелась въ памяти моей – та рідкая и постоянная любовь твоя ко мні, ніжная и предупредительная заботливость твоя, съ которыми ты всегда относилась ко мні и дітямь, такъ что и смерть, нежданно подкравшаяся къ тебе, застала тебя не за празднымъ, какимъ либо діломь, но за трудомъ для дітей. Дорогая труженица! И на смертномъ одрі своемъ, среди невыразимо тяжкихъ страданій, ты не забывала дітей, но рыдающимъ голосомъ твердила: „дітушки милыя! простите меня!“ За что же прощать тебя, страдалица бідная, дорогая?

И такъ, одна за другой, проходять въ моемъ воспоминаніи картины прошедшаго. И посреди этихъ, дорогихъ моему сердцу воспоминаніи, постоянно, какъ грозный, давящій призракъ, встаетъ предо мною тяжкая, серпе леденящая, картина твоей тяжелой, страдальческой кончины

И что это были за страданія И между тімь, при этомъ, ни слова, ни звука ропота, а только одна кроткая и тихая покорность своему положеній)…. „Пресвятая Богородица! спаси и помилуй меня!“ страдающимъ голосомъ молила ты Заступницу во время приступовъ тяжкихъ мученій. „О, помогите же мні!“ съ невольными восклицаніями обращалась ты и къ намъ. Господи, Господи! какая это тяжолая нравственная пытка – видіть умирающею любимую жену и не йміть возможности, хотя сколько ни будь, облегчить ея страданія!

Но вотъ все уже кончилось и годъ уже прошолъ, какъ изстрадавшее тіло твое покоится въ этой темной и холодной могилі, а чистая и любящая душа твоя живетъ тамъ, гді ніть уже болізней и воздьіханій, но жизнь безконечная. О, другъ мой милый! Не покидай насъ своею любовію и изъ своей небесной отчизны! Заботься о насъ, руководи нами и поддерживай насъ въ нашей тяжелой жизни! И мы не забываемъ и не забудемъ тебя никогда. И діти твои, которыхъ такъ ніжно любила ты, помнятъ и вспоминаютъ, въ своихъ дітскихь разговорахъ, свою дорогую и милую маму, каждый день молятся за тебя Богу, обнимаютъ и цілують твое изображение (фотогр. портрета) и носять цвіти сюда, на твою могилу.

Прости же другъ дорогой и любимый мой! На годъ уже сократился срокъ моей разлуки съ тобой. Не долго,·—скоро уже свидимся мы; что бы уже никогда не разлучаться, но вічно жить тамъ, гді счастіе, покой, святая чистая любовь, гді жизнь безконечная и вічно-радостная, посреди вічнаго сіянія Божественной Правды. Отець мой небесный! Прости ей всі согрішенія ея и упокой ее во Царствіи Твоемъ и поддержи, на крестномъ пути, Своею всесильною Десницею, меня немощнаго, слабаго человіка. Безъ Тебя, Бога и Отца моего, сь одними моими ничтожными человіческими силами, мні не донести креста моего до могилы моей.

И вы, братіє и други! Поддерживайте своими молитвами, утішайте своею любовію, ободряйте и подкріпляйте своими совітами мой тоскующей духъ. Какъ-то легче чувствуется на сердці, когда замічаегпь сострадальческій взоръ, на тебя устремленный, и слышишь ласковое, сочувственное и задушевное слово. Будьте отцами, матерями и друзьями малюткамъ моимъ: малы еще они и не разумны; поэтому и много нужно положить на нихъ трудовъ и заботь, что бы поднять ихъ на свои ноги.

Матерь Божія! Твоему предстательству и заступленій) вручилъ я этихъ малютокь. И я вірую, что Ты, любвеобильная Мать сиротъ, не оставить ихъ безпомощными на скользкомъ, только етце начинающемся жизненномъ пути ихъ, но защитишь, поддержишь и спасешь ихъ, змісті со мной, ими же Ты, Преблагословенная, віси судьбами! Аминь.

29 Апреля 1880 г.

IV.

Во вторый годичный день, на могилі,

Христосъ воокреое!

И легче станетъ на сердці, когда надъ могилой, въ которой сокрыто все счастіе жизни земной, ’ услышишь пініє этой побідной пісни церковной: „Христосъ воскресе!“ И прояснится– слезой затуманенный взоръ и въ душу больную надежда вольется. И слышишь, какъ будто кто говорить: „нетоскуй – безнадежно, но вірь-и живи, страдай – и кріпись, молись – и надійся·—и Воскресшій тебя воскресить для жизни – гді ніть ужъ страданій, болізней, но вічньїй покой, безконечная радость, блаженство. И легче станетъ на сердці…. И живешь этой надеждой, и плачешь, и молишься, у Бога прося подкріпленія. Ахъ, какъ тяжела, какъ страшна и опасна эта жизнь одинокая! Вамъ, – братья, незнать, никогда не понять этой жизни и дай Вогъ, чтобъ не знать вамъ ее никогда! Везъ вірн, безъ Bora– самому человіку, – никогда этой жизни не вынести! И люди не вірять, и люди не знаютъ, что есть для него помощь небесная, немощь природы его укріпляющая. Люди не знаютъ: сколько слезъ пролито у вдовца – горемыки въ два года жизни безъ друга·—любимой жены! Відь это не видно; відь плачешь въ тиши – для себя, не для нихъ и для виду, а тоскуешь одинъ, обливаясь слезами. Да, пожаліть отъ души, помолиться, добрымъ словомъ, совітомь ободрить, утішить – не много найдется кого, а посудить, посміяться и обидной, двусмысленной шуткой бросить въ лицо – много такихъ. Да, тяжела и горька эта жизнь одинокая! Слава Богу, что діти есть у меня: *) есть о комъ позаботиться, для кого потрудиться, пожить, для кого порадіть и кого всею душою любить. Посмотришь на нихъ, приласкаешь малютокъ, по головкі погладишь, обоймешь, поцілуешь, на лицо поглядишь – и дорогій черты далекаго друга увидишь, узнаешь, – и легче станетъ на сердці, и душа не черствіеть, и въ сердці не глохнетъ чувство святое любви. А скуку замітять: обнимаютъ, ляскають, цілують, на шеі повиснуть: „милый папа, не плачь!“– и улыбнешься, невольно, малюткамъ сквозь слезы. Есть у меня пісня любимая: про тоску она мою говорить, – такъ и піть ее никому не дають: „все папа плачетъ по мамі!“—въ слезахъ говорять. А вамъ-то жалко ли мамы? – спросишь малютокъ. Затуманятся, слезками глазки подернутся и—„жалко!“—чуть слышно промолвятъ и припадуть головкой ко мні. Дорогія малютки! Бідняжки сиротки! Скучно безъ мамочки?!

Ахъ, другъ ты мой милый, другъ мой далекій! Какъ тяжело, какъ больно мні жить безъ тебя! Видишь ли слезы мои и – что я тебя все также люблю, по теб'Ь все также страдаю – знаешь ли ты? О, другъ мой любимый, другъ незабвенный: молись за меня!

Тяжело мні, Господи! Ты самъ это видишь, Ты самъ это знаешь. Я не роищу на Тебя. Да будетъ Имя Твое Святое благословенно, что Ты посбтилъ меня горемъ, печалью! Но я – слабый, немощный человікь и не могу не грустить. Помоги же мні, Боже, въ подвигЬ трудномъ, что бы непасть мні подъ бременемъ тягостной ноши моей!

Братіє и други! Молитесь, что бы Господь укріпить немощь мою Своею всесильной Десницей. Молитесь и за душу друга моего, что бы Всевишній уиокоиЛъ ее въ царствіи небесномъ! Любовь ваша ко мн’Ь и къ умершей подругі моей и молитва ваша за меня и за нее будуть здісь моимъ утішеніем'ь въ горькой жизни моей! Аминь.

29 Апреля 1881 г. Послі 40-го дня, снилось мні разсказывала М. I. 3., что я пришла на кладбище и здісь явилась мні; матушка А. В-на и, указывая на свою могилу, сказала мні, что бы и я озаботилась приготовить для себя могилу въ этомъ же місті; „это місто хорошее“ добавила она. [102])

– Я, матушка, боюсь умирать, возразила я на эти слова.

– Что же ділать? И я боялась умирать и вотъ умерла.

– Имеете ли вы, матушка, общеніе съ здішнимъ міромь?

– Да, иміемь; [103]) и я каждую ночь хожу къ дітямь.

– Что же о. А-ръ ничего мні объ этомъ не сказывалъ? удивилась я.

– Онъ этого не знаетъ.

– А хорошо ли вамъ, матушка, на томъ світі? – Хорошо, любимый человікь и другіе молятся за меня Богу.

Этотъ разговоръ такъ подійствоваль на меня, что я вдругъ проснулась, – и что же вижу? – Возлі постели моей, въ білом'ь чепці, стоить умершая матушка. Я, вообще, не трусиха, – но, признаюсь, это видініе такъ поразило меня, что я закричала и, на крикъ мой, прибіжала моя горничная, которую я и оставила въ своей спальні; но послі того долго, часа два, не могла заснуть.

На другой день, я дала себі слово отслужить паннихиду по матушкі, на ея могилі. [104])

Кромі разсказаннаго здісь сновидінія были другія подобныя сновидінія нісколькимь лицамъ родственнымъ и не родственнымъ умершей и во всіхь ихъ видится одно: усопшая идетъ къ дітямъ или же дітей приводять къ ней, при чемъ, на занимающій всіхь вопросъ: хорошо ли ей на томъ світі? – всімь отвіть одинаковый: „хорошо за поминовеніе.“

Вічная тебі память, добрая подруга и ніжная мать! И въ семьі, и среди народа ты оставила по себі добрую память. А потому добрымъ словомъ, крестнымъ знаменіемь и искренней молитвой поминаетъ тебя и семья и народъ. [105])

Священникъ Александръ Ливанові.

Священник Александр Николаевич Ливанов. Начало XX века

Троицкая церковь села Александрова Пустынь Рыбинского уезда. Начало XX века

Двухклассное училище в селе Александрова Пустынь Рыбинского уезда. 80-е годы XIX века

Дача в деревне Михалёва «Ливановка». 1914

Александр Николаевич Ливанов в Ливановке

Доктор Константин Александрович Ливанов. 1912

Братья Ливановы: Герман (слева) и Вадим. 1914

Надежда Васильевна Ливанова (сидит), Мария Софроновна Герасимова, её дочь Лидия и сын Яков. 1915

Гимназистка Галина Ливанова. 1915. Фото Е. Сигсона

Константин Александрович Ливанов. 1916

Писатель и краевед Алексей Алексеевич Золотарёв

Празднование 15-летия естественно-исторического музея Рыбинского научного общества. 29 декабря 1929

Герман Ливанов, студент Горного института. 24 октября 1926 года

Константин Александрович Ливанов. 1919

Галина Ливанова. 1929

Галина Ливанова и братья Вейде: (слева направо) Всеволод, Юрий, Константин. 1929

Очерк Алексея Золотарёва из книги «Campo santo моей памяти»

Константин Александрович Ливанов (1874–1942)

Завтра уже сорочина, а я всё ещё не оправился от тяжелого удара, нанесенного мне смертью родного моего и горячо любимого К. А-ча, всё еще не свыкся со своей потерей, не приобрел себе душевного равновесия. Это был самый близкий мне по Рыбинску друг мой, чья беседа, чьи сердечные заметки, чей даже вид, один взгляд зачастую успокаивал меня и приводил меня к душевной ясности, которую я так ценю и которая неоднократно спасала меня на кремнистом пути нашей жизни. Да и было, несомненно, было что-то очень близкое и родственное не только в нашем общем духовном корне, в дружбе наших отцов, но и в нашей с ним общей линии развития, в общей судьбе.

Помню, на каком-то семейном Ливановском торжестве (я бывал у Ливановых в полночь и за полночь, а тем более неукоснительно разделял их семейное горе и радости) мы сидели с ним близко друг от друга, но всё же разобщенные чьею-то весьма широкою спиною. И вот во время какого-то единодушного веселья К. Ал. перегнулся ко мне, притянул меня к себе и чуть слышно с грустно-нежной улыбкой сказал мне: «А я… чувствую я себя в этой жизни странником, и это с детских лет до сего дня!» Мы горячо пожали друг другу руки, и искра любви, зажженная его словами, ожгла, воспламенила и надолго заполнила мое сердце пламенем такой же грусти, нежности и ответной любви к моему самому сердцевинному в Рыбинске другу. У меня чувство своего странничества в мире пробудилось еще в самые ранние гимназические годы, когда я впервые прочел в каком-то календаре о том, что родившиеся в месяце ноябре, под знаком Сатурна, осуждены на скитальчество в течение всей своей жизни. Я боялся этого скитальчества, я безумно любил свой родимый дом, маму свою, весь домашний наш уют и уклад, но по русской пословице: «Кто дом свой любит, тому далеко жить» – и я не однажды испытывал безумную горечь разлуки с родным городом и муки скитальчества, не раз испытывал, «как горек чужой хлеб и как тяжело всходить и спускаться по чужим лестницам».

Вот, должно быть, потому-то я и представляю себе живо-живо, как мы вдвоем идем с ним по сырым вешним перелескам в Ливановку – К. Ал-ч своею уверенною в себе, неторопкою, деревенской походкой привыкшего к ходьбе человека, а я – сутулясь и кособочась в сторону движения: два странника, навечно связавшие свою судьбу друг с другом.

Несмотря на страстное желание скорее написать именно эту свою траурную заметку, я не мог до сего дня (4 марта уже 1943 года) присесть к своему столу, до того тяжелы и непереносимы были условия моего житья-бытья за это, и для всех, не только для нас – странников! – трудное время. Но, – слава Богу! – кажется, кончилось благополучно и это мое испытание, и я снова могу – хотя уже не с такою энергией – работать и над своей «Campo santo», и над вереницей прочих неоконченных и нескончаемых моих рукописей.

А вот как приблизительно в то же самое время наших путешествий в Ливановку текла внутренняя духовная жизнь этого замечательного русского странника, как, с другой стороны, отражала в себе нашу русскую жизнь эта изумительная русская душа, можно ясно видеть по […] последовательным записям его дневника, по счастию сохранившимся у меня[106] […]

Следуя друг за другом, эти […] записи ярко свидетельствуют о том, как велик был духовный охват-диапазон, если можно так выразиться, Конст. Ал-ча. Они живо раскрывают нам и тайну его популярности в городе Рыбинске, особенно среди крестьянства и подгородных окраин, главным образом южных сельских окраин, где те же самые семена добра, ласки и участия сеял его отец, священник Александровой] Пустыни, основанной еще в XV веке и известной в летописях русского народного искусства своей трехшатровою церковью.

Помню, как-то в историческую минутку Вадя, сын К. Ал-ча старший, обладающий недюжинными математическими способностями, подсчитал, сколько пациентов прошло через его отца. И, как всегда, интегрирование малых, казалось бы, величин дало огромную величину в 200 тысяч посещений или свиданий К. Ал. с больными. Сколько же за это время упало с его добрых, внимательных к людскому горю и несчастью уст добрых слов, полезных советов, благодетельных, подбодряющих, разъясняющих самые запутанные положения не только телесных, но и душевных недугов своих пациентов. В самом деле, уменье разбираться в житейском испытании, вскрыть греховную язву и удалить ее – это было наследственное богатство К. Ал-ча, умноженное высшим медицинским образованием и глубоким, постоянным наблюдением людского быта и земного царства. Диагнозы К. Ал-ча были зачастую блестящи, выводили товарищей-врачей на верный путь лечения, подтверждались в столицах: и в Питере, и в Москве.

С другой стороны, тоже наследственная страстная любовь к родимой и родящей Земле делала из К. Ал. изумительно терпеливого и бесценного врача-утешителя, врача-друга, врача-исповедника, готового, как и его отец, принять последние минуты умирающих так, как велит Бог – Отец всяческих[107], и как того требует наша человеческая совесть.

Помню, раз в минуту откровенности он признался мне, что даже любит безденежных, хронических больных, тех самых, от кого бегут другие врачи. «Я люблю наблюдать, люблю видеть изо дня в день, как зреет человек в смерть. Наше умирание в зрелом, старческом возрасте очень походит на созревание плодов – вот-вот упустишь миг, когда оторвется плод и упадет на землю. И нередко, приближаясь к смерти, заметно и благодатно умудряется человек; и я умудряюсь, становлюсь лучше, духовнее и душевнее вместе со своими больными безнадежно и насмерть». Вот почему я так охотно всегда звал К. Ал-ча к своему отцу[108] и предпочитал его визиты всем другим за душевность этих милых посещений, после которых отец сразу успокаивался и в свою очередь пускался в интереснейшие рассказы о прожитых годах, о своих товарищах, о своих знакомствах и встречах, воистину умудряясь на моих глазах и умудряя тем своего сына и слушателя.

Благостное и кроткое воззрение на смерть – это было столько же качество, унаследованное от глубоко верующего священника-отца, сколько воспитанное родимой народной совестью, мыслью и чувством, которые так ярко сказали себя в русской литературе, начиная с Бояна и до Великого Писателя Земли Русской Л. Н. Толстого.

Да и в своем лечении здоровых еще, полных жизни организмов К. Ал-ч любил применять народные средства. Народную медицину он ставил очень высоко, прислушивался к мнению и лечебным навыкам деревенских баб и вслед за гением Пастером мог бы повторять его знаменитые слова: «Я только научно подтверждаю и обосновываю то, что знает любая деревенская женщина либо хорошая хозяйка». Так, помню, он лечил очень удачно меня и во время рецидива чахотки, и от всяческого рода нарывов и прыщей народными средствами, главным образом – коровьим маслом.

Вот почему с таким родственным для меня, бодрящим сочувствием относился он к моей мысли о создании здесь, в г. Рыбинске, специального медицинского архива, где бы хранились опыт и методы лечения и здешних врачей, и самого населения. Чувство товарищества, преемственности в работе очень сильно было развито в К. Ал-че, и когда здравотдел издавал здесь (вышло 2 №) журнал, К. Ал-ч был деятельным сотрудником его, главным образом как собиратель живого врачебного опыта, поскольку он проявился в жизни товарищей его, рыбинских врачей.

Эта забота, переходящая в страстную любовь к своему краю, сказалась на всем обиходе, на всей траектории жизненной К. Ал-ча. Даже политические его выступления связаны были с годами подъема родной ему крестьянской стихии. В 1905 г. он сидел в рыбинской тюрьме вместе с отцом[109] по делу Крестьянского союза[110]; колхозы 1930 г. снова (через четверть века) посадили его в ту же рыбинскую тюрьму. К сожалению, на этот раз слияние с родимой, близкой Константину Александровичу крестьянскою стихией не кончилось так благополучно. Он ведь никак всё не допускал, что его могут тронуть. Занятый своим делом, погруженный в заботы о своих малых больных, он просто не замечал ничего окружающего и грозящего ему новыми бедами. Арест и разлука с любимой семьей очень расстроили его духовную бодрость. В рыбинской тюрьме он тяжело переболел вследствие ожога и падения во время быстрого банного мытья.

У меня сохранилось несколько писем его из ссылки, которой он подвергся после окончания следствия. Они все чрезвычайно ярко рисуют состояние его духа и быстрый духовный рост его личности, созревание его самого в смерть после такой […] многополезной и содержательной жизни, какую провел он в своем родном городе, откуда он сам никуда не стремился, а за последнее время усиленно останавливал всех тех, кто хотел бы уехать: «Куда вы, что вы делаете, живите здесь. Не надо бросать свои родные места. Не надо!»

Вот что первым долгом написал он мне в открыточке от 26.IV.1931: «Дорогой мой, милый Ал. Ал.! Уезжая из Рыбинска в далекие края, шлю вам свой братский дружеский привет. Несмотря на тяжесть разлуки с семьёю, близкими, с родиной, духом не падаю, верю, что всё печальное когда-нибудь минует… После своей тяжелой болезни я еще более окреп в своей всегдашней мысли, что несчастья наши, а также и болезни имеют глубокий оздоровительный для души нашей смысл…»

Прочтешь вот такие его строки и чувствуешь, что яблоко от яблоньки недалеко падает, что мы с ним дети своих отцов, унаследовавшие в своем мировоззрении религиозную веру своих отцов, что мы – органически, кровно были связаны со своим краем, где из века в век жили наши отцы, деды и прадеды, что мы простые русские люди, что изучение края, краеведение лежит у нас в подсознании, что оно внутренне сродно нам, достояние нашего духа, и ничем его не выбьешь из нашего сердца.

Следующая странническая открытка (от 3.VI) была получена мною из Алма-Аты, первого города изгнания: она была полна бодрости и духовной силы: «После долгих мытарств добрался до г. Алма-Аты, где и живу сейчас, служа в амбулатории Турксиба. Духом не падаю. Думаю, что приживусь и здесь. Город мне нравится расположением на склоне горной цепи, обилием садов и массой зелени. (А зеленое царство, не уставал повторять К. Ал-ч, всегда спасало его в тяжкие минуты от уныния и упадка бодрости, берегло его и восстанавливало иссякшие силы). Конечно, не могу забыть своего родного края – лучше его для меня уже ничего не существует. Подвигшееся сердце мое как будто успокаивается».

Успокоение пришло ненадолго. К. Ал-ча переводят из цветущего города, с яблочного раздолья, от жары, которую он так любил, от солнца и цветов в унылый Акмолинск, откуда уже идут очень грустные письма, хотя он и там находит любящую пару, Филемона и Бавкиду[111], которая дает ему приют как родному и близкому человеку.

Здесь К. Ал-ч снова работает в качестве искусного и опытного врача, в то же время занимаясь собиранием семян для своего акклиматизационного садика в Ливановке. Но здесь природа унылее, беднее, мысли К. А. тревожнее и тоскливее. К тому же его вскоре вновь переводят в Караганду и назначают заведующим заразной больницей для ссыльных. Здесь его и настигла та неизлечимая болезнь, которая навсегда лишила нас радости слышать его голос, делиться с ним своими мыслями, богатеть от него богатством его восприимчивой нежной души, зревшей если не в святость, то в редкую красоту человеческого сознания и служения правде Божьей и самому Творцу мира Богу-отцу, Сыну и Святому Духу – единосущной и животворящей Троице.

Что эти мои слова не являются преувеличением, а есть результат глубокого раздумья моего о судьбе К. Ал-ча и той работе Господней, что он выполнил здесь, на земле, на Ниве Господней в Саду Божием, как его неутомимый работник, трудившийся в меру данных ему от Бога талантов, что всё так и есть, как я говорю здесь, следует хотя бы из изумительных искренних высказываний его в последнем письме ко мне из Акмолинска (от 4.Х.31 года). Жалею, что нет у меня ни времени, ни места здесь, чтобы привести полностью это письмо, настолько оно всё пронизано одним высоким настроением покорности воле Божьей о себе, послушанием во имя Божие страдному пути своей жизни, той самой via dolorosa[112], тому узкому и кремнистому пути, которым должны идти все праведники на этой земле.

«Мой дорогой, милый из милых Ал. Ал-ч! Ваше письмецо получил, читал и перечитывал и видел вас, как наяву. Как всё-таки чудесно, что можно слышать голос человека из такого далекого далека и не нужно большого усилия, чтобы ясно представить себе живой его образ.

С горных высот перебрался я в совсем иной край: плоская, безжизненная равнина, плоское и какое-то тусклое небо… Животных здесь, пожалуй, больше, чем людей, и население не столько ходит, сколько ездит, точнее скачет. Комната моя маленькая, потолок низкий – рукой достать. Беленькая зато, уютная и теплая. Хозяева – старик со старухою, такие славные, ласковые и добрые. И больше никого. Оттого тихо у меня, очень тихо. С утра и до вечера всё в делах. Возвращаюсь уже с темнотой. Сижу долго, до часу и больше. Читаю, люблю писать письма, особенно Галочке, и тоже думаю, думаю».

Описав затем свои прогулки за город, сборы растений и цветов, которые он засушивал потом и посылал своей милой доченьке, К. Ал-ч возвращается к тому своему мироощущению, которое составляет особенность его натуры:

«И так хорошо здесь думается и вспоминается. На людях я чувствую себя более одиноким, чем здесь, наедине с самим собой. Может быть, хорошо, что здесь я совершенно один. Нет никого из родных краев. А может быть, и не так это хорошо – не могу решить. Скорее хорошо это, потому что в обыденной жизни мы так отвыкли быть одинокими, что когда это одиночество является вынужденным, воспринимаем его как несчастье и страдание. А может быть, от времени до времени пожить в полном одиночестве не только не плохо, а необходимо. На вечном миру, на людях некогда посмотреть на себя и в себя, и чем ближе люди, чем роднее, тем меньше возможность оторваться от них. И так проходит вся жизнь – она, может быть, и приятна, и покойна, и со стороны кажется полной счастья и радости. И тем тяжелее, скорбнее момент вечной разлуки – и для того, кто уходит, и для тех, кто остается. О смерти боятся думать, не хотят верить, что она может явиться нежданно-негаданно. Для всех она нежеланная, страшная гостья… И если бы не тяжкие болезни и не менее тяжкие другие горести жизни – смерть была бы вечным пугалом, исключающим возможность даже и маленькой радости для человека, от его рождения и до положенного ему предела.

Готовиться к смерти – это не значит плакать о жизни, гнать от себя все радости жизни. Уйти в далекое плавание – ведь это тоже радость, тем большая, чем дальше, неизвестнее и таинственнее новое море для нового пловца. Но это радость только для тех, кто поработал над собой, уже стал лицом к лицу с опасностями и на неудачах выучился без страха в любой момент отплыть в далекие края.

В одиночестве, во время тяжких болезней (а они тоже делают человеческую душу) обо всём этом так хорошо думается, да и по-новому смотришь и на себя, и на тех, с кем живешь, и на всё, что обнимает нас всех. Состояние беспомощности, оторванности от всего, что и было таким близким и дорогим, приближает нас к такому состоянию духовной нищеты, когда уже нет в душе ничего, что мешало бы почувствовать, что нет иного пути спокойно-мудро жить и окончить свою жизнь, кроме чистой и глубокой веры в Нашего Небесного Отца. Да будет воля Его и на земле могила, но, вообще говоря, могилы нет. Есть великий Божий мир, полный глубоких и чудесных тайн, а мы пока только дети малые, неразумные. Но родились, чтобы расти и расти для того, чтобы созреть. И дай Бог всем нам подольше жить, чтобы лучше и ценнее был наш плод».

Нельзя лучше утешить нас всех, кто любил К. А. и горевал, видя, как он одиночествует в своем тяжелом молчании чуть не 12 лет, чем это сделал своими словами К. А. в своем письме. Он вот давно уже пришел к своему Небесному Отцу, полюбил свою долю, постиг сознательность и необходимость страданья и мук на земле, сумел дать смысл всем нашим несчастьям. Мы зреем, мы наполняемся совершенством и силой. Горе и опасность нас умудряют и приближают к Богу.

И я помню, как озарили меня искренние слова Гали, любимой его доченьки, сказанные мне в одну из таких, к сожалению, очень редких наших встреч за последнее время: «Пусть стал хоть и такой, а всё же пусть подольше живет с нами!» Желание ее исполнилось. Он жил долго между нами и с нами, заставляя нас порой мучительно работать над самим собою, бередя нашу совесть, зовя нас к духовному подвигу. Мы плохо понимали его. Даже накануне дня его смерти я не понял его прощального поцелуя: решил, что ему легче, утешал Надежду Вас-ну.

Может быть, это было подлинное прощание перед отплытием в далекие края. На другой день, 17 ноября, он умер, ушел к своему Небесному Отцу. Город Рыбинск лишился своего праведника, и нам, оставшимся осиротелым, стало страшнее жить на свете. Но у нас осталась светлая память о нем, и этой светлой памяти пусть послужат и эти скорбные мои строки!

5 марта 1943 года.

Примечания

1

Журналы Рыбинского уездного земского собрания. Очередная сессия 1899 года. Т.6. – Ярославль, 1899. – С. 66–67.

2

Иван Семёнович Крючков (1849–1915) – коммерции советник, председатель Ярославского благотворительного общества в Санкт-Петербурге, гласный Санкт-Петербургской городской думы, председатель Санкт-Петербургской купеческой управы, член правления ряда коммерческих банков, купец первой гильдии.

3

Так, статья «Свадебные обычаи в Кашинском уезде Тверской губернии» была опубликована в духовном журнале «Пастырский собеседник» (Воронеж). См. № 13 от 29 ноября 1986 г.

4

Труды ЯГУАК. Кн. 6. Вып. 1. – Ярославль, 1914. – С. 1–2.

5

См.: Тихомиров И. Восстановление церкви с бывшей Александровой пустыни Рыбинского уезда, Ярославской губернии.// Труды ЯГУАК. Кн. 6. Вып. 1. – Ярославль, 1914. – С. 260–267.

6

Николай Александрович Ливанов (1877–1965) – хирург– окулист, заслуженный врач РСФСР, много лет работал в районном центре Окуловка Новгородской области. Награжден орденом Ленина.

7

Дерпт – старинный прибалтийский университетский город, в 1895–1919 гг. – Юрьев, с 1919 г, – Тарту в Эстонии.

8

Сейчас это поселение входит в состав Большесельского района.

9

Вестник Ярославского земства. -1905. -№ 4,– С. 108.

10

Цит. по: Мельгунов С. П. Красный террор в России. – М., 1990.-С. 28.

11

Известия Рыбинского Совета. -1918,– 28 сентября/ll октября.

12

Миронова Н.А. Ярославль в кольце эпидемий: революционная повседневность провинции. – Ярославль, 2012. – С. 59.

13

Толстой А. Н. Собрание сочинений: в 10-ти т. Т. 6. Хождение по мукам. Хмурое утро. – М., 1984. – С. 291.

14

Миронова Н.А. Указ. соч. С. 77.

15

См.: Ливанов В. К., Филиппов А. И. Работы Рыбинского научного общества по изучению геологии Рыбинского края //Известия Рыбинского научного общества. Вып. 5. – Рыбинск, 1923.

Упоминание о работах В. К. Ливанова на эту тему содержится также в статье А. Н. Иванова и В. А. Новского «Геологическое строение и полезные ископаемые», опубликованной в сборнике «Природа и хозяйство Ярославской области». Ч. 1. – Ярославль, 1959. – С. 63.

16

Юлий Борисович Харитон (1904–1996) – выдающийся советский и российский физик-теоретик и физик-химик. Трижды Герой Социалистического Труда. Один из руководителей советского проекта атомной бомбы. Лауреат Ленинской и трёх Сталинских премий.

17

Речь идет о храмовом комплексе Крестовоздвиженского собора на улице Крестовой, недалеко от дома автора письма.

Из всего ансамбля до наших дней сохранилась лишь ныне действующая Сретенская церковь.

18

Храмовый комплекс Вознесенской и Георгиевской церквей на Старо-Георгиевском кладбище.

19

Лютеранская кирха располагалась на углу улиц Пушкина и Карякинской (Фрунзе).

20

Рассказывается о колоколе закрытого Спасо-Преображенского собора.

21

Спас-Спасская церковь – находилась на углу улиц Пушкина и Ивановской (Радищева). Разобрана в начале 30-х годов XX века. На этом месте было построено здание городского почтамта (ул. Пушкина, 45).

22

Имеется в виду Вадим Константинович Ливанов. Письмо датировано 25 января 1930 года. Цитируется

по рукописной копии, снятой Д. В. Романовым.

23

Домзак – дом заключения, или исправдом. Так именовалась тюрьма в Рыбинске в 20-х – начале 30-х годов прошлого века.

24

Campo santo (лат.) – цветущий луг, кладбище.

25

Зеньковский В. В. Апологетика. – Минск, 2010. – С. 472.

26

См.: настоящее издание, с. 128.

27

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865–1941) – прозаик, поэт, критик, философ, переводчик. Автор популярного исторического романа «Александр I» (1911). Размышления на эту тему принадлежат в романе сыну ярославского губернатора князю Валерьяну Михайловичу Голицыну (1803–1859) – члену Северного общества декабристов. См.: Мережковский, Д. С. Александр I: в 2-х т. T. I. – М., 1913. – С. 193.

28

Золотарёв А. А. Константин Александрович Ливанов. – См.: настоящее издание, с. 203.

29

См.: настоящее издание, с. 82.

30

См. рецензию «Записки доктора Ливанова» в «Парламентском вестнике» (№ 116 от 4 сентября 2002 г.).

31

А. Серебряков, заместитель председателя совета Рыбинского отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Розанов В. В. Уединённое. – М, 1990. -С. 47. Василий Васильевич Розанов (1856–1919) – выдающийся русский философ, писатель и публицист. «Уединённое» – книга как бы «случайных» записей, набросков «для себя».

32

Галя – Галина Константиновна Ливанова (1904–1987), дочь автора записок.

33

«Рыбной» деревенские жители длительное время называли Рыбинск.

34

Максим Горький (наст, имя и фам. Алексей Максимович Пешков, 1868–1936), популярный русский писатель, общественный деятель, участник революционного движения в России. Первый председатель Союза советских писателей СССР. Приводимая цитата – из романа М. Горького «Фома Гордеев». Эти слова в романе произносит крестный отец Фомы Гордеева – умный, изворотливый купец Яков Маякин. Талантливый самородок, хорошо знающий, что и как ему делать, твердо веривший в силу и мощь русского купечества.

35

ОНО – отдел народного образования.

36

И. С. Тургенев. Слова Базарова из романа «Отцы и дети».

37

Аханьки, аха – что-нибудь сладкое (в разговоре с детьми). См.: Ярославский областной словарь. Вып. 1. – Ярославль, 1981.-С. 30.

38

Слова В. Г. Короленко из воспоминаний Горького о нем. См.: Короленко В. Г. Избранное. – М., 1987. Владимир Галактионович Короленко (1853–1921) – общественный деятель, известный писатель и публицист. После Октябрьского переворота 1917 года Короленко открыто осудил методы, которыми большевики осуществляли строительство социализма. Позиция Короленко-гуманиста, осуждавшего зверства Гражданской войны, ставшего на защиту личности от большевистского произвола, отражена в его «Письмах к Луначарскому» (1920) и «Письмах из Полтавы» (1921). До последнего дня Короленко боролся за правду и справедливость. Современники называли его «совестью России».

39

В1923 г. М. Горький опубликовал в журнале «Красная новь» рассказ «Время Короленко» и очерк с воспоминаниями о В. Г. Короленко.

40

Профессиональная медицинская (лат.) терминология. Речь идет о воспалении крайней плоти полового члена.

41

Джордж Уильям Бьюконен (1854–1924) – английский дипломат, автор мемуаров «Моя миссия в России».

42

Розанов В. В. Уединённое. См.: Розанов В. В. О себе и жизни своей. – М., 1990. – С.49.

43

Там же. С. 61.

44

Марк Аврелий Антонин (121–180) – римский император, философ, представитель позднего стоицизма. В сочинении «Наедине с собой» выражал стремление к моральному самосовершенствованию.

45

Алексей Константинович Лозина-Лозинский (1886–1916) – русский поэт, сын врача, автор книги очерков и рассказов «Одиночество».

46

Николай Николаевич Страхов (1828–1896) – русский философ, критик и публицист, собеседник и корреспондент Ф. М. Достоевского, В. С. Соловьёва, Л. Н. Толстого и В. В. Розанова.

47

Обширный труд Ф. М. Достоевского «Дневник писателя», в котором он живо откликается на события современной ему действительности, обращает внимание на острейшие социальные противоречия и контрасты реальной исторической обстановки в России 60-70-х годов XIX века. Приведенное высказывание содержится в «Дневнике писателя» за 1876 г. См.: Достоевский Ф. М. Дневник писателя. – М., 1989. – С. 176.

48

Блез Паскаль (1623–1662) – французский религиозный философ, писатель, математик и физик.

49

Чарльз Диккенс (1812–1870) – английский писатель-романист, произведения которого были особенно популярны в России.

50

Начальные слова первого псалма об участи праведника и грешника. Псалтырь. Кафизма 1.

51

B 1923 году Мышкинский уезд был упразднен, его территория в основном была включена в Рыбинский уезд.

52

Hebra – Фердинанд Гебра (1816–1880), австрийский дерматолог.

53

Николай Лебедев – член молодежной секции Рыбинского научного общества в середине 20-х годов XX столетия.

54

Книга Бытия. 2:3.

55

См.: Мережковский Д. С. Указ. соч. С. 195.

56

Первая книга Царств. 4:11.

57

В1907 году у Ливановых умер новорожденный сын.

58

Поездка в Оптину пустынь состоялась в 1900 году.

59

Слова из молитвы Господней (Матф. 6:10).

60

Вероятно, искаженные слова из Книги Бытия. 1:14.

61

Спень – часть сна, от засыпа до первого пробуду. Первый спень, с вечера до первых петухов. См.: Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4-х т. Т.4. – М., 1980. – С. 288.

62

Ражженя – от «разженя», тот, кто развёлся, разженился.

63

Речь идет о Рыбинском отделе ГПУ. Полное название – Главное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР.

64

Почётник – поклонник, почитатель, ухажер.

65

Совпартшкола – школа для политической и общеобразовательной подготовки советских и партийных работников. Действовала в Рыбинске в середине 20-х годов прошлого века.

66

Занарок – нарочно, с умыслом.

67

Городская дача – так называлась местность в Рыбинске в районе сада им. Кустова, где в 20-е годы размещался Летний театр.

68

Николай Иванович Пирогов (1810–1881) – знаменитый отечественный хирург и анатом, общественный деятель и педагог.

69

Большак – глава русской крестьянской семьи.

70

Пролеткульт – массовая культурно-просветительская и литературно-художественная организация пролетарской самодеятельности. В Рыбинске Пролеткульт действовал в 20-е годы прошлого века.

71

Семён Семёнович Берлянд – известный оториноларинголог, продолжительное время работавший в Ярославле как частнопрактикующий врач. Впоследствии переехал в Москву, куда продолжали ездить к нему на прием многие его ярославские пациенты.

72

Видимо, речь идет о выпускнике медицинского факультета МГУ, талантливом оториноларингологе Б. В.Либензоне, который с 1913 года работал в Ярославле, был создателем и первым руководителем (с 1922 года) ушного отделения Ярославской городской больницы.

При советской власти неоднократно подвергался арестам, много лет провел в ГУЛаге. Реабилитирован.

73

В Зачеремушной части Рыбинска в 20-е годы прошлого столетия размещались два предприятия, где использовался преимущественно женский труд: военный склад-арсенал («огнесклад») и артель по сбору и переработке вторичного сырья. Речь идет именно об этих предприятиях.

74

Горка – Вшивая Горка, площадь в Рыбинске, где располагался вещевой рынок.

75

Диалог «Пир» древнегреческого философа Платона (ок. 427 – ок. 347 до н. э.), по некоторым свидетельствам, именовался «Речами о любви». Тема диалога – восхождение человека к высшему Благу, которое и есть не что иное, как воплощение идеи небесной любви. В современном переводе С. К.Апта эти слова Сократа выглядят следующим образом: «Зрение рассудка становится острым тогда, когда глаза начинают терять свою зоркость». См.: Платон. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. -М., 1993. -С. 129.

76

В1927 году село Рожалово относилось к Парфеньевской волости Мологского уезда.

77

Penis (лат.) – половой член.

78

Abscessus (лат., мед.) – гнойник, нарыв, полость, заполненная гноем.

79

См.: Лук. 21:14

80

Из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Казачья колыбельная песня».

81

Из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Ангел».

82

Речь идет об Алексее Алексеевиче Золотарёве, председателе Рыбинского научного общества.

83

Рассказ русского писателя Пантелеймона Романова (1884–1938) «Без черёмухи», опубликованный в 1926 году, изображающий лишенный романтики «любовный быт» комсомольцев, пошлые представления «новых людей» о нравственности. Этот рассказ прославил автора, а название «Без черёмухи» стало крылатым выражением.

84

Анри де Ренье (1864–1936) – французский поэт и романист. Роман «Первая страсть», опубликованный на русском языке в 1913 году, рассказывает о жизни французского общества в начале XX века.

85

Месятка – корм для скота, включающий отруби.

86

Хорея (мед.) – нервное расстройство и связанные с ним непроизвольные сокращения мышц.

87

Алексей Иванович Рыков (1881–1938) – политический и государственный деятель. В1924-1930 гг. являлся председателем Совнаркома СССР и РСФСР.

88

Морной – здесь – е значении «худой, изморенный, болезненный».

89

Имеются в виду Михаил Иванович Калинин (1875–1946), председатель ВЦИК СССР, и Алексей Иванович Рыков (1881–1958), председатель Совнаркома СССР.

90

Сергей Алексеевич Алексеев-Аскольдов (1871–1945) – профессор Петербургского университета и политехнического института, специалист в области западноевропейской философии.

91

Владимир Сергеевич Соловьёв (1853–1900) – русский религиозный философ, поэт, публицист и критик.

92

Андрей Белый (1880–1934) – русский поэт Серебряного века.

93

Здесь: разгульного, дурного.

94

В рабочем поселке при железнодорожной станции Волга находилась вигоневая фабрика им. Р. Люксембург.

95

ВИК – волостной исполнительный комитет.

96

МОПР – Международная организация помощи борцам революции.

97

Речь идет о перемоле зерна на мельнице. Гарнцевый сбор – отчисления в пользу владельца мельницы определенной доли сданного зерна в качестве платы за перемол. Владельцы и арендаторы мельниц были обязаны весь поступающий к ним гарнцевый сбор сдавать государственным и кооперативным органам.

98

Не вступно десять Л'ЬТЪ.

99

Женившись, три года быаъ школьным! учителемъ въ г. Рыбинск'Ь. На настоящемъ місті своего служенія, первоначально, поселился въ домі своего родителя, зашт. свящ. отстоящемъ ОТЪ церкви около версты, гді и жилъ цільїй годъ, съ еемеЙствомъ – въ одной тїсной шести-аршинной комнаті Отсюда переселился въ купленный у псаломщика домъ, близъ церкви; зат'Ьмъ, чрезъ три года перебрался въ другой домъ, устроенный, собственно, для настоятеля церкви, въ которомъ и жилъ два года; когда же этотъ домъ сгоріла», то, съ четверыми дітьми, возвратился опять на старое пепелище– въ родительский домъ, гді и жилъ около четырехъ мЪсяцевъ, до устройства новаго дома.

100

Не разрешилась отъ бремени.

101

2, 4, 5 и 7 л-Ьтъ,

102

Наиротивъ главнаго алтаря літней церкви.

103

При другомъ сновидініи той же особі—Г. 3-ной, бывшемъ panie 40 дня, покойная сказала, что умершіе знаютъ все, что ді– лается на землі,-знаютъ и гріхи живущнхъ на ней. [98]

104

Что и было исполнено въ первое же воскресенье.

105

Покойная была оспопрививательницей; при чемъ, за труды и хлопоты, довольствовалась только теми приношеніями, какія въ самыхъ скромныхъ размерахъ предлагались ей усерд1емъ родителей; но во многихъ случаяхъ эта услуга человечеству делалась даромъ, по бедности крестьяне. Ilo этому уже одному потеря „матушки“ денна для народа. „Когда-то еще изъ города пр1едетъ оельдшеръ, да привьетъ оспу детямъ, а тутъ она была подъ руками!“

106

Тетрадь с публикуемыми записками доктора К. А. Ливанова некоторое время находилась у А. А. Золотарёва, а затем он вернул её в семью Ливановых.

107

Отец всяческих – Бог как созидающее начало мира; выражение, употребляемое в славянском переводе Библии (примечание журнала «Русь»),

108

Отец А. А. Золотарёва, тоже Алексей Алексеевич (1844–1928), – соборный протоиерей города Рыбинска (примечание журнала «Русь»),

109

Отец К. А.Ливанова – Александр Николаевич (1846–1922), был священником в Рыбинске, до революции публиковался в городской печати (примечание журнала «Русь»),

110

Крестьянский союз – всероссийская организация (1905–1907), выступавшая за национализацию земли и созыв Учредительного собрания (примечание журнала «Русь»),

111

Персонажи трагедии Гете «Фауст», образы которых заимствованы из греческой мифологии (примечание журнала «Русь»),

112

Via dolorosa (лат.) – путь скорби (примечание журнала «Русь»),

Content

Константин Ливанов
Записки доктора

«Я чувствую себя в этой жизни странником…» О «Записках…» и их авторе

1926 год

1927 год

1928 год

1929 год

Приложения Документы. Воспоминания

Очерк Алексея Золотарёва из книги «Campo santo моей памяти»

Примечания