Карл Вурцбергер

ПРЕЖДЕ ЧЕМ УВЯНУТ ЛИСТЬЯ

РОМАН

1

В последний день отпуска всегда бывает немного грустно. Юрген и Марион идут по городу, не замечая уличной суеты. О завтра они стараются не думать. Но мысли Юргена все время возвращаются к этому завтра, когда он явится в часть, где служат пограничники. Часть эта расположена в горном селении, в доброй сотне километров отсюда.

Сто километров не столь большое расстояние в век скоростей, но видеться с Марион ему теперь придется лишь один раз в две недели. Юрген украдкой взглядывает на часы, однако Марион перехватывает этот взгляд, и брови ее мгновенно взлетают, тонкие брови на узком лице, обрамленном светлыми волосами.

— Что, дела?

— Да нет…

Позже, уже во второй половине дня, они снова без определенной цели бродят по городу, едят мороженое, пьют кофе. Когда наступает вечер, заходят в ресторанчик, где можно потанцевать. Но они не танцуют, а сидят молча за бутылкой вина.

Задолго до полуночи едут к Марион. У нее небольшая квартирка в северной части города, на одиннадцатом этаже высотного дома. Пристроившись у окна, Юрген импровизирует на гитаре. Но очень скоро ему это надоедает. Потом их привлекают огни улиц, разбегающихся вдаль, до самого горизонта. О чем говорить? Все, кажется, уже сказано, а выход до сих пор не найден.

Юрген Михель окончил офицерскую школу с отличием и два месяца прослужил на границе. Весной 1971 года его перевели в учебное подразделение пограничных войск, расположенное в населенном пункте, о местонахождении которого он пока может судить лишь по топографической карте.

Марион Эш журналистка, работает в окружной газете. Она красива и самоуверенна, даже слишком самоуверенна. К тому же больше всего на свете она любит свою работу.

Так где же выход?

Юрген познакомился с Марион в фойе театра. Во время отпуска он заехал к матери, но родной городишко, расположенный у подножия горы, после месяцев, проведенных в аудиториях, в учебных классах, в окопах, на скамьях грузовиков, доступных всем ветрам, показался ему слишком тесным. Он долго изучал топографические карты, решая, куда поехать, и выбрал наконец город в Тюрингии. Весь день он бродил по городу, знакомясь с ним, а вечером пошел в театр. Пьеса ему понравилась, и Юрген решил остаться на диспут, который, как обещала афиша, должен был состояться по окончании спектакля. Однако все изменил случай.

Внимание Юргена привлекла молодая женщина, которая с интересом посматривала в его сторону. Затем, слегка улыбнувшись, она подошла к нему и представилась:

— Эш, сотрудник отдела культуры газеты, беру интервью. Как вам понравилась пьеса?

О том, что перед ним журналистка, было нетрудно догадаться: через плечо у нее висел магнитофон, а в руке она держала микрофон.

Вначале он попытался отказаться:

— Почему именно я?

— А почему бы и не вы? Или у вас нет собственного мнения?

Юрген решил обратить все в шутку и, улыбнувшись, ответил:

— Естественно, у тех, кто на границе, собственное мнение есть.

— На границе? Так вы офицер?

— Пока еще нет.

— Хотелось бы знать, что думают наши солдаты о современной драматургии. Ну, так как же, решились?

Она включила магнитофон, и уже после первых его слов в ее главах появился интерес. Она не перебивала, не возражала, и Юргена, что называется, понесло. В фойе давно начался диспут, а он все еще продолжал говорить.

Наконец журналистка спросила:

— А вы не хотите принять участие?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Уже поздно, к тому же мне очень хочется пить. И потом, театр хорошая вещь, но есть ведь и другие развлечения.

— Если вы не подумаете обо мне плохо, — ответила она с улыбкой, — то я на полчаса составлю вам компанию. У меня есть к вам еще несколько вопросов, и я тоже хочу пить. Но я пойду с вами только в том случае, если вы действительно этого захотите…

Они зашли в пивную, оформленную в фольклорном стиле, заказали пива и продолжили разговор.

На улицу они вышли около полуночи, и Юрген предложил Эш проводить ее. Она было заколебалась, но потом согласилась. Они шли по безлюдным улицам, через парк и, наконец, берегом небольшой речушки, оказавшейся в центре новой части города.

Юрген почему-то замкнулся в себе и все время молчал, а когда журналистка остановилась у подъезда одного из высотных домов, испытал сожаление и глубокое недовольство собой: надо же так нерешительно вести себя, даже не осмелиться попросить девушку о новой встрече. Она протянула ему руку, пожелала спокойной ночи, и тогда Юрген все же выдавил из себя:

— Я бы хотел увидеть вас снова…

Эш помедлила, а затем спросила напрямик:

— Собственно, какие у вас планы? Я не очень-то гожусь на роль девушки для отпуска.

— Я вовсе не об этом думаю! — горячо заговорил Юрген. — Уверяю вас…

Она улыбнулась:

— Тогда договорились. Завтра, в шесть.

Пришла она только в семь. На ней было белое платье с блестками, а волосы она уложила в замысловатую прическу.

Юрген почувствовал, что снова робеет перед ней. Он предложил зайти в ресторан, где можно потанцевать. Эш согласилась. И опять Юрген шел рядом с ней, испытывая непонятное смущение. Слишком мал был его жизненный опыт, чтобы понимать, что если девушка так тщательно готовится к свиданию, то явно хочет понравиться. Однако, чем больше нравилась ему какая-нибудь девушка, чем увереннее держалась она, тем больше смущения испытывал он, а говорил и делал совсем не то, что ему хотелось бы. «Это комплекс, — сказал ему как-то при аналогичной ситуации один из его друзей. — Комплекс, и ничего более…»

Они танцевали до полуночи, от выпитого слегка кружилась голова, и когда пришла пора уходить, то его предложение проводить Марион домой показалось вполне естественным. Возле подъезда она уже не спешила, как в прошлый раз. А Юргену так хотелось поднять ее на руки и внести в дом. Однако и на этот раз робость пересилила желание. В конце концов, у него было еще несколько дней отпуска.

В один из них Юрген и Марион пошли на концерт. Программа была составлена из произведений известных композиторов прошлого. Тогда-то он и признался, что любит гитару и пение.

Потом они гуляли в городском парке. Там она предложила ему перейти на «ты», и он нежно поцеловал ее.

В последний день его отпуска они пошли потанцевать. В тот вечер, помнится, у него было примерно такое же настроение, как теперь. Он был подавлен, молчалив. Марион, очевидно, поняла, что он не в духе, и предложила разойтись по домам задолго до полуночи.

Юрген истолковал ее предложение по-своему. Дорогой он отмалчивался и думал о возвращении в офицерскую школу, о занятиях. И то, что еще недавно казалось ему привычным и даже притягательным, теперь представлялось в каком-то мрачном свете.

Когда они подошли к подъезду Марион, Юрген сжал ее руки и нежно поцеловал:

— Это был чудесный вечер! Все было прекрасно. Желаю счастья…

— Ты действительно должен ехать?

Юрген решил, что она имеет в виду завтрашний день:

— Ну а как же иначе?!

— Я хочу сказать — сейчас. — Она приложила ладони к его щекам и, приблизив свое лицо, прошептала: — Сколько нужно доказательств, чтобы ты понял, что нравишься мне? За чемоданом ты можешь заехать и завтра утром.

Никогда ему не было так хорошо, как в ту ночь. Он наконец понял, что это не дорожный роман, не приключение в отпуске. Это нечто большее…

Сон бежит от Юргена. Рядом с ним лежит Марион. Ее голова покоится на его плече, умиротворенное дыхание щекочет кожу. Когда Юрген поворачивает голову, ее мягкие волосы ласкают щеку, и ему каждый раз приходится преодолевать желание притянуть ее к себе, прижаться губами к ее губам. Юрген закрывает глаза, стараясь думать о чем-нибудь другом, но перед ним вновь и вновь встает вопрос: что же будет дальше?

За окном занимается утро. Марион просыпается.

— Ты плохо спал. Или ты не спал вообще? — спрашивает она. — Бесполезно спорить. По твоему лицу все видно. — Марион приподнимается на локте, потом поправляет примятую во сне прическу и успокаивающе бросает: — Не будь сентиментальным. Живи сегодняшним днем. Иди ко мне…

Они лежат, прижавшись друг к другу, словно стараясь продлить оставшееся у них время, и курят. Сначала затягивается он, потом она. За завтраком Юрген не смотрит в глаза Марион, он понимает, что в противном случае ему откажет самообладание.

Время уже вышло. Юрген берет чемодан и гитару. Бросает:

— Прощай. Встретимся на твой день рождения. Как приеду, сразу же напишу.

— Всего хорошего! — улыбается Марион. Она поднимается на носки и целует его.

Юрген уходит, а Марион стоит у окна. Теперь она уже не уверена, что поступила правильно, скрыв от Юргена письмо, в котором один солидный журнал делает ей заманчивое предложение…

Оказывается, за ее статьями давно следят, ее считают созревшей для сотрудничества. Ее приглашают в редакцию для собеседования и при этом заверяют, что будут приняты во внимание ее интересы. Просят определить день встречи.

Приятно получать такие письма. Они прибавляют уверенности в собственных силах. А для журналистов это далеко не последняя вещь.

Марион немедленно ответила бы согласием, если бы не ее чувства к Юргену. Теперь она понимает, что любовь к нему налагает на нее определенные требования…

Проблема эта возникла не сразу. Поначалу Марион считала, что окончание Юргеном офицерской школы не внесет в ее жизнь никаких существенных перемен. Но потом на нее нахлынули сомнения.

Они улетучивались, когда Юрген был рядом с ней, и снова возвращались, становясь особенно болезненными, когда он уезжал. Порой Марион впадала в истерику. Особенно в те дни, когда приходили письма или телеграммы такого содержания: «Прости, приехать не могу. Возможно, буду на следующей неделе…» На следующей неделе, бог ты мой, только на следующей неделе! И вот наступил день, когда она порвала его письмо не читая…

Марион подходит к зеркалу и принимается внимательно разглядывать себя. Ах, Юрген! Как же поступить, чтобы позднее не пришлось ни о чем жалеть?..

Вездеход, на котором Юрген из штаба части едет в свое подразделение, спешит, подгоняемый лучами заходящего солнца, беспрепятственно проникающими через стекла. Водитель, невысокий, кряжистый ефрейтор, с лицом, усыпанным веснушками, бросает взгляд на лейтенанта и предлагает:

— Хотите мои защитные очки?

— Спасибо.

Юрген смотрит через боковое стекло. Машина несется мимо полей и пастбищ, простирающихся до самой реки, которая делит ландшафт надвое. Луга уже начинают зеленеть. За рекой кружат по широкому массиву трактора — идет сев яровых, а по другую сторону дороги круто уходит в небо, до самых облаков, горный склон, весь покрытый хвойным лесом. Все это проносится перед взором Юргена словно мираж.

Неожиданно вездеход тормозит. На вопрос лейтенанта, в чем дело, водитель отвечает, что начинаются крутые повороты да и дорога здесь вся в колдобинах.

— Но наверху она гораздо лучше, — успокаивает он Юргена и неожиданно спрашивает: — Вы будете командовать третьим взводом?

— Да, — отвечает Юрген и ловит себя на том, что ему очень хочется узнать хоть что-нибудь о тех, с кем предстоит служить, вероятно, не один год. — Как вас зовут?

— Ибольд. Иохен Ибольд. Полгода курсирую в Хютте…

Юрген уже знает, что Хютте — это сокращенное название поселка Борнхютте.

Когда они проезжают по склону, густо поросшему орешником, Юрген замечает источник, бьющий прямо из каменистого пласта.

— Стоп! — командует он. — И немного назад.

Он выходит из вездехода, склоняется над источником и пьет. Потом снимает китель, рубашку и обдает грудь и спину водой.

Подходит водитель и, подавая лейтенанту полотенце, объясняет:

— Источник колдуньи. Старожилы говорят, что тот, кто хоть однажды напьется из него, никогда не женится на любимой девушке. Правда, никто не может сказать, сумеет ли он забыть ее… Вытрите получше волосы, в такое время и простуду подцепить нетрудно.

Лейтенант, подхватывая шутку, спрашивает:

— А если из источника напьется девушка?

На лицо ефрейтора набегает лукавая улыбка.

— Некрасивые уверяют, что великолепно обходятся без мужчин, а красивые уверены, что на их век мужчин хватит. Вот так… Лучше бы вам надеть китель…

Юрген и сам уже чувствует, что замерзает. Солнце скрывается за холмом, и сразу тянет прохладой. Ибольд вытаскивает из машины одеяло, расстилает его и усаживается рядом с лейтенантом.

— Расскажите о моем взводе, — просит его Юрген.

— С чего же начать? Все идет по порядку. Физзарядка. Занятия. Наряд, иногда до глубокой ночи. Конечно, выдаются и свободные часы, но редко. Пишем письма домой, читаем, а если дают увольнительную, идем выпить пива. У каждого, естественно, свое хобби. Одни играют в шахматы, другие — в скат, третьи — в футбол. Кое-кто сидит над книгами. А вы на гитаре не играете?

— Немного.

Ефрейтор выдерживает паузу, а затем рассказывает о солдатах третьего взвода, о делах в роте, о поселке и вообще об округе.

Дальше дорога бежит вдоль склонов и завалов каменных глыб.

— Эта территория принадлежала когда-то предприятию «Висмут», — поясняет водитель. — Потому-то и военный городок в Хютте больше похож на деревню в деревне, а не на обычную казарму.

Четверть часа спустя они въезжают на территорию военного городка, который застроен одноэтажными зданиями с островерхими крышами. Городок окружен забором, выкрашенным в темно-зеленый цвет.

Часовые уже проинформированы об их приезде, и, когда машина останавливается у штабного здания, Ибольд подсказывает лейтенанту, что офицер, который стоит возле входа, командир роты капитан Ригер.

Юрген пытается окинуть взглядом все сразу — и поселок, и аккуратные постройки, где ему предстоит жить и работать, и человека, в руках которого сосредоточена здесь вся власть и от которого в немалой степени зависит, сумеет ли он, Юрген, остаться самим собой или превратится в простую пешку на шахматной доске.

Он выходит из машины, одергивает китель и докладывает капитану о прибытии к месту службы. Капитан широк в плечах, на вид ему около тридцати. Он крепко пожимает руку лейтенанту:

— Рад, что вы прибыли. Работа вас ждет. — Распорядившись перенести вещи лейтенанта в его комнату, он снова обращается к нему: — Представим мы вас завтра, завтра же получите и указания. А сегодня устраивайтесь, отдыхайте. Если появится желание, можем вместе проверить учебные посты. Ваш взвод находится на пограничном полигоне.

Юрген принимает предложение.

— Пойдемте, покажу вам вашу комнату, — приглашает капитан.

В свежевыбеленном помещении их встречает стройный темноволосый офицер. Капитан Ригер представляет его:

— Командир второго взвода лейтенант Кантер, знакомьтесь. В двадцать один час собираемся в моем кабинете, — бросает он, направляясь к выходу.

Юрген изучает Кантера. Он где-то видел лейтенанта. Но где и когда?

— Что, требуется помощь? — смеется Кантер. — Мы вместе учились в институте, только я был курсом старше. Ты еще пел в хоре…

— А ты состоял в правлении клуба! — Растроганный, Юрген крепко пожимает руку Кантера.

— Ты где научился петь? В армии?

— Нет, в пионерском хоре музыкальной школы, потом пел в клубе… Вот так встреча!

— А играть на гитаре?

— Да я самоучка. Правда, мой отец музыкант, так что, возможно, это у меня в крови.

— Надеюсь, тебе ясно, что здесь от тебя ожидают высокого класса. Не каждый день в такую глушь приезжают выпускники-медалисты, — смеется Кантер. — Вся рота уже в курсе…

Юрген присаживается на койку:

— Значит, от меня ждут героических подвигов. Думают, что я вырываю деревья с корнями.

Кантер снова смеется:

— До деревьев очередь еще дойдет. Начни с кустарника, который мешает обзору. Лучшего совета дать не могу.

Раскладывая по полкам шкафа вещи, Юрген спрашивает:

— Что ты знаешь о моем взводе?

— Кое-что знаю… Так сказать, по обязанности, как член партбюро. В твоем взводе пять членов партии. Ты шестой. Давно мог бы вступить и Барлах…

— Барлах?

— Командир второго отделения. Он, может, и хочет, но воли не хватает. Да и Майерс вставляет ему палки в колеса…

— А кто это? — весело спрашивает Юрген. Ему нравится, что Кантер разговаривает с ним так, будто он уже знает в своем взводе всех.

— Ну, с этим ты еще хлебнешь… Это твой командир первого отделения. Его отделение лучшее в роте. Не могу понять, как ему это удается. Чувствителен, как мимоза, но прошел огонь и воду. Его принцип — успех любой ценой. Его девиз — цель оправдывает средства…

— Как это — цель оправдывает средства? — не выдерживает Юрген. — Чушь какая-то! Это же противоречит общепринятым понятиям.

— Естественно, — соглашается Кантер. — В теории. Пойми меня правильно, я не хочу чернить Майерса, поэтому разберись с ним лучше сам.

— Попробую. Кто командир третьего отделения?

— Рошаль. На него можешь положиться. Во время действительной службы стал кандидатом в члены СЕПГ.

— А кто командовал взводом до меня?

— Это тоже проблема. На взводе был старшина Глезер. До осени он останется твоим заместителем, а затем будет переведен на другую должность. Так что будет на кого опереться. С таким, как Глезер, можно горы свернуть, но и… в яму угодить… Ну, я пойду. У меня беседа со взводом.

— Случилось что-нибудь?

Кантер останавливается и бросает через плечо:

— По итогам месяца мой взвод оказался на последнем месте. Два нарушения за неделю. Не так-то просто будет выправить положение. Может, я ослабил вожжи… Ладно, пойду. До вечера…

Юрген раскладывает последние вещи, осматривается. Две койки, два шкафа, круглый стол, три небольших кресла, радиоприемник. Наверное, кое-что здесь — вещи Кантера.

Юрген идет в столовую. Там уже безлюдно. За одним из угловых столиков сидит обер-лейтенант. Он курит. Перед ним чашечка кофе. Юрген представляется и присаживается. Обер-лейтенант — его зовут Оскар Фрейд — сразу начинает приставать с расспросами, но Юрген не расположен к беседе.

— Пока рассказывать нечего. Дорога была скучной. А познакомиться я успел только с командиром роты, с Ульрихом Кантером и с водителем, у которого лицо в веснушках.

— Это Ибольд. Уникальный тип. Он из местных, живет в поселке в горах… Знаешь, я — командир первого взвода, ты — третьего. Давай перейдем на «ты». Согласен?

Когда Юргену подают ужин, сосед наклоняется над столиком и заговорщицки спрашивает:

— Ты насчет охоты как?

— Да как сказать… Когда-то читал Ливингстона и Линса. Довольно поверхностная писанина…

— Не о том речь! — стучит пальцами по столу Фрейд. — Я имею в виду настоящую охоту, а не ее описание. Ты даже представить себе не можешь, сколько в наших краях дичи!

— Ты охотник?

— Охота — единственное, что меня поддерживает, дружище! Не будь ее… — Обер-лейтенант недоговаривает и начинает помешивать остывший кофе.

Умолкает и Юрген. Он разглядывает соседа. Предрасположен к полноте, в черных волосах нет и намека на седину.

— Ты с аттестатом зрелости? — спрашивает Фрейд, не поднимая глаз.

— Конечно. А как же иначе?

— Да, сейчас все с аттестатами… А моя молодость пришлась на другие времена… Но я хочу попробовать еще раз… в вечерней школе. Надо нагонять, хотя иногда мне кажется, что уже поздно.

— Сколько лет ты здесь? — спрашивает Юрген.

— Седьмой год. Сладко, думаешь? Семь лет службы, и каждый год одно и то же. Теперь ты можешь представить, что значит для меня охота.

— А семья у тебя здесь?

— Естественно. Но это не меняет дела. Придешь домой и, если малышки не замучают своими домашними заданиями, непременно заснешь у телевизора…

Юрген продолжает исподтишка разглядывать соседа: поперек высокого лба пролегла глубокая складка, выступающие скулы и массивный подбородок придают лицу волевое выражение. Китель, кажется, с трудом обтягивает мощные плечи, над портупеей нависли складки жира. «Обер-лейтенанту лет тридцать, а может, и больше, — думает Юрген. — Почему же он всего лишь командир взвода?»

— Мне кажется, мириться с обстоятельствами не следует, — говорит Юрген. — Это равносильно капитуляции. Прости, но, случись подобное со мной, я бы воспринял это как конец всему…

Фрейд поднимает голову:

— Полагаешь? Я тоже так думал, когда начинал здесь. Был на семь лет моложе, на полцентнера полегче, да и на голове волос было побольше. Тогда можно было пробовать…

Его слова звучат неким упреком, но Юрген его не принимает и спрашивает, кто по профессии жена Фрейда.

— Чертежница. Вернее, была чертежницей. Видишь ли, четверо детей — не шутка. Забудешь и техническое черчение… Да и кому нужны ее знания в нашей дыре?.. Ну, я пойду, а то в три часа вставать. Заходи как-нибудь. Дома наши рядом.

Оказывается, у обер-лейтенанта удивительно легкая походка. Юрген все еще сидит за столиком и пытается привести в порядок свои мысли: обер-лейтенант ему явно симпатичен, но после его ухода остается какое-то неприятное чувство. Юрген испытывает внутреннее беспокойство, однако не может объяснить почему.

Чуть позже Юрген влезает в бронетранспортер и устраивается позади командира роты. Не доезжая до деревни, они сворачивают и трясутся по разбитой полевой дороге в сторону леса, силуэт которого резко выделяется на фоне еще светлого горизонта. Воздух сейчас свежее и чище, чем днем, он пропитан запахами сырой земли. Юргену кажется, что вот сейчас Ригер начнет приставать с вопросами: что да как, каковы первые впечатления, начнет давать рекомендации, как вести себя… Но капитан молчит, только дает лаконичные указания водителю Ибольду.

В лесу дорога становится просто несносной: глубокие лужи, из которых, словно острова, выступают каменистые бугры. Юрген цепляется за верхний поручень и упирается ногами, пытаясь самортизировать толчки. Так продолжается до тех пор, пока лес не отступает и они не выезжают на открытое пространство. Бронетранспортер останавливается, и капитан приказывает Ибольду ждать их.

— Дальше на своих двоих, — говорит он Юргену. — Это так называемая Берестяная пустошь, здесь расположен наш учебный плац. Город в низине — это Бланкенау.

Юрген смотрит на огни, мерцающие где-то далеко внизу, на их причудливое отражение в небе. Ночь тиха. Лишь временами откуда-то справа доносятся приглушенные голоса, хруст сломанных веток.

— Думаю, будет правильно, если старшина доведет занятия до конца. Вы не против? — спрашивает Ригер.

— Нет, не против.

— Вот и отлично! Идите за мной и будьте внимательны.

Они направляются вдоль опушки леса. Неожиданно Ригер шепчет:

— Стой! Глезер здесь.

Юрген ничего не видит, но до него доносится приглушенный раздраженный голос:

— Бог ты мой, хотел бы я знать, когда же ты наконец станешь настоящим парнем? Подсовываешь под пузо чуть ли не сосну, вместо того чтобы слиться с землей. Скажешь, не так, товарищ Барлах?

В ответ молчание. И снова раздается голос Глезера:

— Убери-ка эту рождественскую елку и втискивайся в землю! Мы ведь не в армии спасения.

Капитан и Юрген подходят к Глезеру.

— Ваш будущий заместитель, — представляет Глезера Ригер. — А это сержант Барлах. Знакомьтесь.

Юрген пожимает обоим руки на ощупь, потому что луч карманного фонарика вспыхивает лишь на мгновение.

— Наконец-то у нас полный комплект, — говорит Глезер гортанным, довольно громким голосом.

— Как идут занятия? — интересуется Юрген.

— Как обычно. Правда, вам это пока ни о чем не говорит. Дела лучше обсудим завтра, сейчас я должен заниматься взводом.

Ответ больно задевает самолюбие лейтенанта. Ему уже кажется, что зря он согласился участвовать в контрольной поездке капитана. Разве это дело — разговаривать с человеком и даже не видеть при этом его лица? Надо было раньше соображать…

Они идут дальше, и Юрген убеждается, что Ригер отлично знает свою роту: он задает вопросы по существу, все его замечания дельные, а приказания предельно ясные.

Юрген старается запоминать голоса, силуэты, настроение людей. Доходит очередь и до Рошаля.

— Хорошо, что вы приехали, — говорит сержант. — Мы вас очень ждали.

— Почему же? — спрашивает Юрген командира отделения, о котором он знает пока только одно: Рошаль среднего роста и щупловат.

Тот мнется, но потом решительно заявляет:

— В двух словах всего не объяснишь. Но хорошо, что вы здесь.

— Увидимся завтра, — обещает Юрген.

Возвращаются они уже не вдоль опушки, а пересекая ее. Взошла луна, и все вокруг серебрится в ее призрачном, немного тусклом свете. У небольшого холма капитан предлагает передохнуть. Рядом оказывается углубление, выложенное ветвями. Они присаживаются.

— Ну, что скажете? — спрашивает Ригер.

Юрген отвечает уклончиво: мол, после контрольного обхода у него не сложилось полного впечатления.

— Может быть, может быть, — вроде бы соглашается капитан. — Бесспорно одно: командиры отделений воочию убедились, что новый командир взвода в первый же час своего пребывания в роте счел нужным познакомиться со своими людьми. А взвод ваш, должен заметить, не последний. Рошаль, например, один из тех упрямцев, которые не хотят сдать своих позиций. Он весь день вкалывает, а полночи корпит над специальной литературой, которую достает в местной библиотеке.

— Кто он по профессии?

— Сварщик. Знаете, на предприятии не пришли в восторг, когда его призвали в армию. Еще бы год-два, и он бы стал бригадиром… Но я уверен, что армейская служба ему не повредит.

— В таком случае Рошалю следовало бы дать передовое отделение, а оно у Майерса, насколько мне известно. Он что, лучше Рошаля?

— Лучше — не то слово. Он совсем другой.

— Совсем другой? Как это, извините, понимать?

— Не извиняйтесь. Поначалу я думал, что Майерс просто заносчивый. Но потом убедился, что он не только излишне самоуверенный, но и легкоранимый. Вам с ним будет нелегко.

— А я и не ждал манны небесной. Главное — не остаться в одиночестве со своими убеждениями, — ответил Юрген.

— Если не задаваться целью искать в других свое подобие, в одиночестве никогда не останешься. Важно правильно совмещать постоянную требовательность и терпимость. Это правило, как мне кажется, обязательно… Ну что ж, двинемся.

Когда они подходят к бронетранспортеру, Юрген задает вопрос:

— Рота расположена в горах, вдали от полка, с определенной целью?

Капитан согласно кивает:

— Объект, охрана которого нам поручена, не столь велик, чтобы задействовать целый полк. Вот наша рота и оказалась в Борнхютте. Вариант, конечно, не идеальный, но ничего другого пока не придумали.

Когда они подъезжают к окраине деревни, Ригер еще раз приказывает остановиться. Тыча пальцем в боковое стекло, он говорит:

— Вот здесь мы будем строиться. На следующей неделе я первый возьмусь за лопату. А поздней осенью состоится праздник по случаю окончания строительства. Если вы к этому времени обзаведетесь семьей, у вас будет шанс получить квартиру.

Юрген предпочитает воздержаться от ответа. Он смотрит на освещенную призрачным светом луны площадь, обсаженную шиповником и дроком.

2

Ингрид Фрайками снимает двухкомнатную квартирку в доме Холлеров. Здесь есть ниша, в которой она готовит пищу, а душ оборудован на чердаке. На втором этаже живет старый Юпп Холлер, на первом — его сын с семьей. Вокруг дома разбит небольшой сад, за которым ухаживает Юпп. В саду много цветов, а среди них разбросаны каменные глыбы.

Прежде чем переехать к Холлерам, Ингрид снимала квартирку в доме Карла Ритмюллера, председателя местного кооператива, человека вполне добропорядочного, находящегося в расцвете сил. У него собственный легковой автомобиль, современная сельскохозяйственная техника, а в хлеву и птичнике полно упитанного скота и птицы. Его относят к числу тех, кто умеет жить. Вместе с тем его причисляют к честным людям, которые не делают тайн из своего материального благополучия.

Жена Ритмюллера — дама необъятных размеров, пожалуй центнера на два, и кажется, что вся она состоит из доброты и неудовлетворенных материнских инстинктов: собственных детей у нее никогда не было.

Когда Ингрид закончила учебу и поселилась в их доме, ее приняли без долгих раздумий. По вечерам она засиживалась вместе с ними за ужином, возилась с фрау Ритмюллер на кухне, а нередко подсчитывала с хозяином возможный урожай.

— Пожалуй, тебя стоило бы ввести в правление, — сказал он однажды, пригладив руками непослушные волосы. Потом спустился в подвал и принес бутылку домашнего вина.

Ингрид рассмеялась:

— Вас-то это, пожалуй, устроило бы, да только кому-то пришлось бы мне место освободить.

Однажды, когда Ингрид и Ханна Ритмюллер остались вдвоем, хозяйка принялась вздыхать:

— Если бы у меня был мальчик, ему было бы сейчас столько лет, сколько тебе. К сожалению, так не случилось…

Ингрид промолчала, а про себя улыбнулась.

Прошлым летом, как-то в жаркий полдень, пристроив насос, она ополаскивалась во дворе. В старенькой мастерской давно действовал водопровод, но там не было ванной. А насос остался еще с дедовских времен. Что за удовольствие ощутить холодные струи воды на спине и груди, после того как набегаешься под палящим солнцем! Во дворе никого не было, калитку Ингрид закрыла на засов. Нужно было лишь пару раз качнуть рычаг насоса и стремглав вернуться под спасительную струю, которая чудесно освежала. Но вдруг вода перестала литься, хотя рычаг продолжал скрипеть. Ингрид испуганно выпрямилась и увидела, что у колодца стоит Карл Ритмюллер и улыбается во весь рот.

— Одной не справиться, а? Черт возьми, вот всегда так: ты наверху блаженства, а вода вдруг пропала…

Она чувствовала на себе его пристальный взгляд и становилась пунцовой. Ошалело подняла одежду с земли и попыталась хоть как-то ею прикрыться. На языке у нее вертелся убийственный ответ, но она промолчала.

А он по-прежнему рассматривал ее и смеялся:

— Все у тебя как надо, так что нечего стесняться своего естества… Да ты не бойся!

Ингрид ничего не ответила, лишь смущенно рассмеялась.

— Нам есть о чем поговорить, — продолжал Ритмюллер. — У меня давно бродят кой-какие мысли.

— Что ж, можно и поговорить, но вначале я все-таки что-нибудь на себя натяну.

Позже, когда они сидели в комнате, Ритмюллер серьезно сказал:

— Извини, что так вышло, и, если что не так, не обижайся… Ну вот, я действительно кое о чем думал. Дом стареет, ты это и в своей комнате видишь. Балки гниют, провисают, до сих пор нет ванной, а по нынешним условиям это все равно что конюшня без пойла. Да и окна те же, что были при моем прадедушке.

— Ванная — это замечательно! — прокомментировала Ингрид и, вспомнив сцену во дворе, снова залилась смехом.

А Ритмюллер продолжал развивать свой план:

— Дом надо расширить и модернизировать. Весной придется взяться за дело. Но вначале надо подумать о домах других. Например, можно перестроить чердак у старого Юппа Холлера и сделать там небольшую комнату с ванной. Кооператив возьмет расходы на себя. Юпп согласен. И этой комнатой должна пользоваться ты. Пора наконец подумать и о школе: ведь хорошие преподаватели на улице не валяются. До рождества переберешься. Ну как?

Ингрид была ошарашена. Она не знала, что и думать: перспектива расстаться с ее нынешней, вытянутой, как пенал, комнатой с низким потолком радовала, но расставание с Ритмюллерами огорчало.

— Ханна уже знает?

— Конечно, мои слова — это не экспромт. Как, впрочем, и вся затея со строительством… К тому же скоро тебе замуж выходить, а в таком случае устроиться можно будет только у Юппа. У нас негде. Так что решай.

Ингрид задумалась. Холлеров она хорошо знала. Да разве могло быть иначе, если она жила в деревне и преподавала почти год? Что касается Ирены Холлер, то их знакомство состоялось летом прошлого года в местном магазине.

Стояла неимоверная жара, и на Ингрид были только блуза, шорты и сандалии. Она уже не помнит, что искала на полках магазина, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Ее рассматривала худая смуглая женщина с каштановыми волосами, неряшливо собранными в узел. Ингрид заплатила и направилась к выходу. Едва она вышла на улицу, как женщина оказалась рядом. Смущенно, но вместе с тем напористо она спросила:

— Надеюсь, вы извините меня за то, что я прямо на улице ни с того ни с сего обращаюсь к вам… Вы новая учительница?

Ингрид остановилась, брови ее поползли вверх.

— Да, а что?

Ловким движением женщина перекинула сумку в левую руку, а правую протянула для приветствия и уже без всякого стеснения сказала:

— Видите ли, всегда хочется знать, с кем рядом ты живешь. Я фрау Холлер, мой муж работает в городе инженером.

Ингрид хотела спросить, чем занимается сама фрау Холлер, но воздержалась. Она чувствовала, что к ней присматриваются, и пыталась отгадать, что скрывается за стремлением женщины познакомиться с ней.

— Очень рада, — сказала она. — Если у вас есть дети, то мы найдем немало общих тем.

Выяснилось, что у фрау Холлер мальчик, с которым связывают большие надежды. Он пойдет в пятый класс.

Болтовня, очевидно, доставляла фрау Холлер большое удовольствие, недаром через каждую пару шагов она останавливалась. А когда они подошли к ее дому, она наконец задала вопрос, который, наверное, особенно волновал ее:

— Не слишком ли смело расхаживать по деревне в таких штанишках и без бюстгальтера?

Ингрид громко рассмеялась. Женщина начинала ей нравиться.

— Я готова носить самую большую шляпу и самое длинное пальто, если они будут по погоде и понравятся мне. Ведь это самое главное, фрау Холлер, не так ли?

Та вдруг заторопилась: боже мой, она забыла, что предстоит большая стирка. И конечно, Ингрид права: какое ей, фрау Холлер, дело до других…

Через несколько дней Ирена Холлер нерешительно постучала в дверь Ингрид. В руках у нее были цветы, а в сумке бутылка ликера.

— Из моего сада, — пояснила она, явно обрадовавшись дружескому приему. — А это собственного приготовления, из черной смородины. — Она поставила бутылку на стол — темная жидкость отливала маслянистым. Фрау Холлер осмотрелась: — У вас довольно мило. Я вам не помешала?

— Нисколько, садитесь.

В последующие десять минут, слушая гостью, Ингрид чувствовала себя так, словно присутствовала при извержении вулкана: десятки имен, причем каждое сопровождалось соответствующим комментарием, похвалы в адрес председателя, жалобы на то, что деревня оторвана от большого мира, и совершенно неожиданный вопрос:

— В деревне болтают, будто ваш отец дипломат. Он действительно за границей? — При этом глаза фрау Холлер стали серьезными.

— Да, это правда.

— И вы торчите здесь? В этой дыре?

— А почему бы и нет? Мне нравится работа в деревне, а к делам отца это не имеет никакого отношения.

— Конечно, конечно! Просто счастье, что образованные люди ныне протирают штаны не только в городе.

Подсознательно Ингрид чувствовала, что фрау Холлер заявилась совсем с другими целями, и ей пришла в голову идея.

— А не выпить ли нам по стаканчику вашего смородинового ликера? — предложила она. — Говорят, когда пьешь вдвоем, вино всегда кажется вкуснее.

— Собственно, это для вас, — заупрямилась Ирена Холлер, но глаза ее заискрились.

Ликер оказался действительно вкуснейшим, и по мере того как уменьшалось и уменьшалось его количество, все разговорчивее и откровеннее становилась фрау Холлер. А когда за окном начало смеркаться, она наконец решилась выпустить кота из мешка. Уставившись на Ингрид слегка помутневшим взором, она спросила:

— Как вы считаете, могла бы я носить такие шорты и ходить без бюстгальтера по деревне?

Ах, вот оно что! Ингрид не обманулась в своих догадках. И она ничуть не лукавила, когда, взглянув на худощавую фигуру фрау Холлер, ответила:

— А почему бы и нет? При вашей фигуре вам все подойдет.

По лицу фрау Холлер разлилось удовлетворение — с этого момента у Ингрид появилась в деревне верная союзница. Но у новоиспеченной союзницы был припасен еще один вопрос — он-то и должен был рассеять последние сомнения.

— Так и мой муж говорит. Но люди — другое дело, ведь деревня все же остается деревней. И когда я прихожу в магазин, не знаю, что и выбрать…

— Как-нибудь я схожу с тобой и помогу…

Обращение на «ты» вырвалось у Ингрид непроизвольно, под наплывом чувств, подогретых ликером. Она хотела было взять это «ты» обратно, но было поздно. Прощаясь с Ингрид, Ирена Холлер испытывала чувство глубокого удовлетворения: она приобрела подругу, которая в иных обстоятельствах могла стать врагом, ибо всякая молодая женщина, к тому же красивая, была для нее потенциальной противницей. Она уважала своего мужа, но не очень-то доверяла ему, когда он уходил из дома.

Апрель в этом году неустойчивый. Впрочем, таким ему и положено быть. Кажется, дождь и снег играют в прятки, а метеопрогнозы похожи на сказку.

В пятницу, после родительского собрания, Ингрид под потоками дождя бежит домой. В дверях ее встречает старый Холлер. Лицо его расплывается в улыбке. Он вынимает изо рта трубку и указывает ею на потолок:

— Поднимайся скорее к себе. Там тебя кое-кто поджидает.

— Кто поджидает?

И словно молния пронзает ее догадка — отец! Ведь на перекрестке она видела черную машину, а утром читала, что в столице проходят переговоры…

Она взлетает по лестнице и видит отца, который, повязав ее фартук, стоит в кухонной нише и варит кофе. Вскользь она замечает, что в углу комнаты сидит еще кто-то. Но какое ей до него дело! Ингрид подбегает к отцу, бросается к нему на шею и засыпает вопросами.

Макс Фрайкамп нежно разжимает ее объятия, слегка отстраняет от себя, вглядывается в ее лицо и лишь потом замечает темные разводы дождя на жакете. Он громко смеется:

— Могла бы сначала поздороваться. И переоденься поскорее! Ты выглядишь как мокрая курица. А это Конни, мой водитель.

Водитель отца, Конрад Нибергаль, поднимается с кресла.

Это довольно высокий блондин, который к тому же сразу строит ей глазки. Потеряв голову от столь неожиданно обрушившегося на нее счастья, Ингрид целует его в щеку.

— Ого! — восклицает молодой человек и, когда она бежит в ванную, смотрит ей вслед с интересом.

Хотя дождь льет как из ведра, деревню мгновенно облетает весть, что на улице стоит черная машина с дипломатическим номером. Первым появляется Карл Ритмюллер. Он без комплексов и стремится как можно скорее выразить свою радость и удовлетворить любопытство. В руках у него большой сверток с колбасой. Не мог же он отказать себе в удовольствии познакомиться с отцом такой девушки! А колбаса на дорожку и для дома, за границей такую наверняка не достанешь. Передав привет домашним и пожелав им счастья, он удаляется.

Что же касается Ирены Холлер, она выдерживает целый час и все же стучится в дверь — стучится осторожно, но настойчиво. Макс Фрайкамп и с ней выказывает себя с лучшей стороны: не проходит и четверти часа, как он любезно выставляет ее за дверь. А фрау Холлер буквально очарована этим серьезным, седеющим господином.

Ингрид смеется:

— Ты просто несносен, отец! Разве можно так бессовестно врать, делая при этом невинные глаза?

— Врать? Нисколько… Все, что ты писала мне о ней, соответствует действительности, ну а пара комплиментов всегда украшает беседу. Поверь, моя девочка, комплиментами можно достичь большего, чем голой правдой. Делается это просто: ты воспринимаешь людей такими, какими они себя видят, и этого достаточно, чтобы они встали на твою сторону…

Вечером Ингрид остается с отцом вдвоем. Конни уходит в ресторанчик «У липы», а ночь он проведет у Юппа Холлера. В комнате тепло. На столе бутылка вина. Горят свечи. В печи потрескивает огонь.

Макс Фрайкамп удобно устраивается в кресле. Он смотрит на горящую свечу через стакан с вином и говорит:

— А у тебя здесь славно. Точнее, уютно…

Потом он задает массу вопросов и настолько входит в подробности деревенской жизни, что Ингрид в шутку спрашивает, не собирается ли он расстаться со своей службой и стать бургомистром Борнхютте.

Шутка приходится отцу по душе.

— Я в самом деле хочу понять здешнюю обстановку, потому что собираюсь кое-что сообщить… Что бы ты сказала, если бы я предложил тебе стать учительницей в Праге? Заканчивается строительство новой школы для детей сотрудников посольства и тех, кто приезжает на длительный срок по линии других ведомств. Учительские вакансии еще есть…

Теперь Ингрид вся внимание, она сосредоточенно размышляет над предложением отца, которое застает ее врасплох и будит, казалось бы, давно забытое.

Она долго молчит, взвешивая все «за» и «против», и потом с легкой улыбкой говорит ему:

— Боюсь, папочка, из этого ничего не получится.

Аргументируя свой ответ, Ингрид, стараясь не обидеть отца, тщательно подбирает слова. Потребовался целый год, чтобы она свыклась с обстановкой, кое-что поняла, кое к чему привыкла. Ее уважают, а это немало. Более того, ей доверяют, но и это не все. Есть другие вещи, о которых так сразу и не скажешь.

— Ну а что будет, если школьное начальство переведет тебя в другой район?

— Отец, ты теоретизируешь, что было бы, если… С какой стати меня станут куда-то переводить?

— Может, тебя удерживают здесь, ну, скажем, личные привязанности?

— Нет, отец, дело совсем в другом. Не знаю, сумеешь ли ты это понять, ведь у тебя иная жизнь… Здесь, в деревне, все на виду, здесь все друг друга знают, и если желают доброго утра или спокойной ночи, то уж от чистого сердца. А в городе? Соседи, живущие годами на одной лестничной клетке, нередко остаются незнакомыми.

— Не так давно ты рассуждала по-другому, — возражает Макс Фрайкамп.

— Согласна, отец. Но люди иногда осуждают то, что они недостаточно хорошо знают.

— Что ж, тогда не спеши принимать решение. Я не жду от тебя ответа сегодня, по крайней мере окончательного.

Они засиживаются за полночь, а потом Ингрид долго не может заснуть. В памяти всплывают воспоминания о годах учебы, о домашних спорах — как следует начинать самостоятельную жизнь…

Ингрид понимает, что принадлежит к числу женщин, которые знают себе цену. Здесь, в деревне, она учительница — конечно, не самая главная фигура, но и не последняя. А в Праге? Там она прежде всего будет дочерью дипломата. Что это значит — она испытала еще в школе. Отец в ту пору работал в министерстве. Когда речь заходила о нем, все мгновенно замолкали, и ей, помнится, это нравилось.

В годы студенчества — Макс Фрайкамп к этому времени был переведен на дипломатическую работу — это ее уже тяготило. Ее не по заслугам выдвигали, по серьезным поводам и пустячным она выступала с речами, хотя другие умели делать это гораздо лучше. Пришлось пройти и через это. Распределение далось ей тяжело. Большинство сокурсников выбрали место работы в городе, и мало кто хотел ехать в деревню. Профессора и доценты агитировали в поте лица: мол, будьте благоразумны, молодые коллеги, республика состоит не из одних городов, а ваши представления о деревне совершенно не соответствуют действительности.

Какие только отговорки в ту пору не выдвигались: у кого-то мать больна и находится на его попечении; у кого-то невеста не там, куда его собираются распределить. Были и такие выпускницы, которые уверяли, что выходят замуж, а будущий муж не может с ней ехать, так как ему пришлось бы расстаться с профессией. Нельзя же разрушать молодую семью. Ведь еще Энгельс сказал, что семья основная ячейка государства. А были и такие, кто даже предлогов не искал. Не поеду, и все. В конце концов, наша конституция гарантирует свободный выбор работы.

В этой суматохе об Ингрид будто забыли, никто ни о чем ее не спрашивал. Но наступил момент, когда нарочитое невнимание к ней было замечено большинством присутствующих, и это еще больше накалило обстановку. Тогда она встала:

— А почему меня не спрашивают? Разве меня это не касается?

В президиуме кое-кто опустил глаза, иные замолчали на полуслове. Кто-то из выпускников зааплодировал, кто-то стал отпускать ехидные замечания. И тогда Ингрид заявила, что готова поехать в деревню. Когда расходились, мнения по поводу ее решения разделились. Однокурсник, которому она нравилась и с которым нередко танцевала, придержал ее и не без нотки презрения в голосе сказал:

— Чисто сработала! Поторчишь полгодика на каком-нибудь хуторе, папуля шевельнет пальцем, и ты окажешься там, где захочешь. Ну и пройдоха!

Ингрид ответила односложно:

— Подонок!

Вообще, подобных слов она не употребляла, но на этот раз не нашла ничего более подходящего.

Во второй половине дня ее вызвали к ректору. Ингрид глубоко уважала этого человека, такого простого и естественного в общении.

Ректор пожал ей руку, пригласил сесть:

— Вы нам очень помогли. Хочу объяснить, почему мы исключили вас из распределения. Принято решение оставить вас на кафедре. Мы давно присматривались к вам.

— Простите, но я этого не хочу, — возразила Ингрид. — Я действительно не хочу!

— Почему?

— Я хочу работать в деревне. Мне нравится деревня. И потом, такое решение согласуется с потребностями республики. Никто из моих коллег меня не осудит.

Ректор так и взорвался от смеха. Он достал из письменного стола толстую папку:

— Вот местечко, куда никто не хочет ехать. Борнхютте расположено у самого Тюрингского леса. И если вы согласитесь поехать туда, то у нас одной заботой станет меньше… — Он разложил на столе карту, нашел нужную точку. — Ну что же, железнодорожной ветки нет, зато наверняка в город ходит автобус. Местность, должно быть, прекрасная. Вот речушка совсем рядом, а в остальном… С людьми надо уметь ладить всюду. Так как?

Ингрид согласно кивнула.

Ректор снова пожал ей руку и проводил до двери.

— Должен признаться, — сказал он, прощаясь, — я несколько огорчен. И в то же время рад…

Когда она шла по длинному коридору, к ней подошел руководитель семинара, доктор философии Роберт Нетельбек, невысокий, с мощным лбом и бородкой клинышком:

— Только одну минутку… Я в курсе планов нашего шефа, поэтому до сих пор и не поговорил с вами. Позвольте выразить мое уважение по поводу принятого вами решения. Оно поднимает вас гораздо выше тех болтунов, которые не прочь поговорить об общественном благе, но сразу же начинают хныкать, как только речь заходит о личной жертве. Однако что скажет ваш отец?

— Доктор Нетельбек, отцу ничего не надо говорить. Это я так решила. Я так хочу…

Макс Фрайкамп уезжает с первыми петухами.

— Передавай привет мамочке и Астрид, — просит Ингрид. — Спасибо тебе за предложение. Конечно, неплохо иметь запасной вариант, но полагаться на него не стоит. Ты согласен, папочка?

— Ладно уж… Мы еще вернемся к этому вопросу во время каникул.

Водитель отца действительно умеет расположить к себе, на него просто трудно обижаться: когда Ингрид прикасается губами к одной его щеке, он пальцем постукивает по другой:

— Для устойчивости, чтобы меня не занесло.

Ингрид подыгрывает ему. Ей нравится, когда при расставании шутят и смеются.

3

В первые дни у Юргена работы по горло. Им руководит только одно стремление — как можно больше увидеть и понять. Во время занятий он между прочим замечает, что сержант Майерс, воспитывая солдат-новобранцев, часто использует накопленный опыт, а от них требует умения наблюдать, докладывать коротко и ясно и хорошо маскироваться. Вот взвод под руководством старшины Глезера проводит занятия в спортивном городке. Юрген стоит у кромки площадки, внимательно следит за тем, как отделения проходят спортивные снаряды, делает пометки и сравнивает. И вновь он невольно отмечает стиль сержанта Майерса, стройного, почти грациозного, в чертах лица которого есть что-то девичье. Зато глаза его холодны как сталь.

Не проходит и получаса, как Юрген делает вывод, что отделение Майерса намного превосходит два других отделения в спортивных навыках. Но почему? Лейтенант приглядывается к манере Майерса. Тот держится свободно, естественно, даже элегантно. Без видимого напряжения он десять раз подтягивается на турнике, почти не касается козла руками при опорном прыжке. И каждый солдат из его отделения, в общем, тоже на высоте. Даже в прыжках через коня. Правда, некоторым это упражнение дается нелегко, но никто не пасует.

А вот Петер Барлах, командир второго отделения. На спортивном снаряде он работает из последних сил. При шестом подтягивании на турнике мышцы его рук судорожно напрягаются, а при девятом у него разжимаются пальцы и он валится на мат. Дышит он тяжело, грудь у него ходит ходуном, какое-то время он не способен подавать команды.

Прыжок через коня особенно труден, и здесь разница между отделениями видна еще отчетливее. Сам Барлах кое-как преодолевает снаряд, двое солдат, которые прыгают следом за ним, садятся на коня и осторожно сползают с него, а третий вообще не решается на прыжок и сходит с дорожки. Барлах взбешен, он прыгает еще раз, командует нерадивому солдату: «Вперед!» — но неуклюжий верзила так и не решается на прыжок.

«Черт возьми, в чем же дело? — думает Юрген. — Почему такие разные показатели? Конечно, личный пример Майерса воодушевляет солдат, придает им мужества, но не физические же силы. Нет, надо поговорить с Майерсом». И он подзывает его к себе. Тот подходит легким спортивным шагом, грациозно перепрыгивает через невысокий барьер. Лейтенант разглядывает командира отделения, и ему кажется, что Майерс ждал его вызова.

— Чем объясните, — спрашивает Юрген, — что ваши солдаты работают на снарядах лучше других?

— Вы сравниваете нас, товарищ лейтенант, с отделением Барлаха? Понаблюдав за отделением Рошаля, вы бы этого не сказали… А что касается вашего вопроса, отвечу: командир отделения должен показывать пример и требовать. Если я сам преодолеваю снаряд, значит, его можно преодолеть. И я требую. Собственно, вот и все.

— Наверное, не все. Кроме желания необходимо умение.

— Согласен. Большинство солдат моего отделения полгода назад мало что умели. И потому повторяю: главное — это личный пример и требовательность.

— Если следовать такой формуле, выходит, что сержант Барлах не проявляет должной требовательности.

— Я бы этого не сказал, но на практике кому-то это удается, а кому-то нет. Вероятно, Барлаху не хватает четкого понимания, как достичь поставленной цели. Впрочем, кажется, я недостаточно ясно выразился.

— Действительно, не особенно ясно. К тому же я почти не знаю Барлаха. И все же еще один вопрос: о том, что вы поведали мне, ему вы говорили?

— Да. Но не так определенно, как вам…

— Ладно, посмотрим. Продолжайте занятия.

Это было последнее по расписанию спортивное занятие, которое практически завершило полугодовую программу. Через несколько дней курсантам предстояло начать службу на границе. Новый командир взвода был встревожен: целое отделение выполнило не все нормативы по физической подготовке.

Поздно вечером Юрген вызывает к себе старшину Глезера. Лейтенанту известно, что Глезер стреляный воробей, набравшийся солидного опыта за долгие годы армейской службы. Для таких, как он, армия кое в чем уже привычка, а кое в чем даже рутина. Служаки, подобные ему, считают, что проблемы возникают только у сумасбродов, а для него, Глезера, армейская служба является смыслом жизни. И если кто-то этого не понимает, то во имя его же блага нужно заставить понять это. С ним поступали точно так же, и он уверен, что правильно делали.

Юрген внимательно слушает монолог старшины и время от времени улыбается. Скупыми, отрывистыми фразами Глезер рассказывает о жизни взвода за последние полгода. Столь же немногословны его характеристики командиров отделений: он хвалит Майерса, в целом удовлетворительно отзывается о Рошале, что же касается Барлаха, то ему кажется, что тот слишком молод и не обладает командирскими качествами. Он увлекается техникой и мало думает о людях. Он думает черт знает о чем, о чем вообще не стоит думать, а там, где нужно действовать в соответствии с уставом, руководствуется, видите ли, седьмым чувством.

— Слушайте, Глезер, а что такое, по-вашему, командирские качества?

Глезер смотрит на командира сердито:

— Товарищ лейтенант, я бы мог привести с десяток армейских заповедей, но среди них есть одна: нужно уметь сказать «нет», если этого требует обстановка. Сказать совершенно четко, определенно. Именно на этом этапе пасует Барлах: всякий раз, когда он говорит «нет», это звучит весьма неубедительно. Солдаты давно все поняли и прекрасно этим пользуются.

— Глезер, а вам не кажется, что твердое «да» требует от командира куда больше воли и умения владеть собой? Однако оставим эту тему. Расскажите лучше о себе.

Глезер родился в местечке южнее Реннштайга в год, когда закончилась война. Потом была школа. Целых восемь лет он мучился над сложением и вычитанием, уравнениями и формулами, спряжением глаголов, и только по пению у него была прочная пятерка.

— Ну а тут ты чем оправдаешься? — спросил однажды отец, постукивая пальцем по «неудам» против строк в табеле «Спорт» и «Труд». — Смотри, как бы не пропел всю свою жизнь! Делай что хочешь, а считать ты должен уметь…

Когда ему исполнилось двенадцать, отец начал брать его с собой в лес и научил владеть пилой и топором. Работа в лесу мальчику нравилась, поскольку у него были крепкие мышцы и он быстро осваивал премудрости профессии лесоруба — не только приемы, с помощью которых дерево валят в нужном направлении, очищают от сучьев и распиливают на бревна, но и крепкие словечки и выражения лесорубов. Намного раньше, чем это бывает обычно с мальчишками, он выпил первый глоток водки и стал самым сильным в классе. Во всем этом нашлись и хорошие и плохие стороны. Уже в пятнадцать лет он учился на лесника и был, что называется, при деле.

Отец был доволен им, бригадир изредка похваливал, а дочь одного из старших коллег сделала из него настоящего мужчину, когда ему не было еще и семнадцати. Первая вершина была покорена. Он ловил на себе завистливые взгляды сверстников и думал: «Все идет правильно. Так и должно быть». Но к двадцати годам родная деревня, затерянная в горах, стала для него тесновата. Поэтому вызов на призывную медицинскую комиссию он воспринял с удовлетворением и с готовностью посвятил себя армейской службе…

— А как вы представляете свое будущее? — спрашивает Юрген, когда старшина умолкает.

— Все образуется. Была договоренность, что я командую взводом, пока не приедет командир. И вот вы приехали…

— Вы меня не совсем поняли. Я говорю не о дне сегодняшнем, а о будущем, — уточняет Юрген. — Вы отслужили почти десять лет. Будете служить и дальше?

— Конечно, если я еще нужен.

Юрген не возражает, молчит.

Позже, когда хорошо узнает Глезера, он не раз испытает удовлетворение от того, что промолчал, ничего не возразил ему, ведь порой за минуту можно такого наговорить, что потом за час не расхлебаешь.

Нечто подобное случилось с его матерью, когда он рассказал ей о Марион. Фрида Михель сразу же узрела в существовании Марион некую угрозу для себя.

— Подумаешь — красивая, рассудительная! — заявила она. — О вкусах не спорят. Мне даже в голову никогда не приходило, что ты выберешь какую-нибудь потаскушку, но журналистка — помилуй бог! Мотается днями и ночами, притом все время среди мужчин. Ну, нет! Тебе нужна такая, которая соответствовала бы твоей профессии.

— Ты, мама, совсем не знаешь Марион, — сказал он ей. — Давай подождем, пока я приведу ее в дом.

— Приведешь в дом?! Уже до этого дошло? Ты что, с ума сошел?

— Мама, а как долго ты встречалась с отцом, прежде чем вы поженились?

Лицо Фриды Михель окаменело — сын затронул незаживающую рану. Она начинала кровоточить каждый раз, когда Фриде напоминали о годах, проведенных с Францем.

То были другие времена, страшные. За кусок хлеба или минутную ласку приходилось торговать собой. Но сегодня все стало иным и на мир надо смотреть иными глазами…

Юрген возвращается к действительности. А Глезер встает и просит разрешения быть свободным. Когда старшина удаляется, Юрген подходит к окну. Мысленно он все еще разговаривает с матерью…

На следующее утро лицо матери показалось ему совсем иным: исчезли следы обиды, разгладились морщины. Только в глазах затаилась тревога. И вот мать заговорила…

— Я была совсем девчонкой, когда впервые встретила твоего отца. Это было осенью 1946 года в деревушке, что неподалеку отсюда. Он играл на свадьбе у Хофтохеров, а я там прислуживала. Да, играть он умел — и на гармонике, и на скрипке. За ужином молодые решили остаться одни и отослали его ко мне на кухню… Он был такой высокий и стройный… «Ты когда-нибудь видела свадебные подарки?» — спросил он меня. Потом поднял на руки и заявил, что подобные подарки просто нищенский хлам по сравнению с тем, что он преподнесет мне не позже чем через полгода, когда состоится наша свадьба.

Ночью, когда все гости перепились, он подставил к моему окну лестницу и забрался в комнату. Я его не оттолкнула. Через полгода мы поженились, а когда летом родился ты, мой идол был уже деревенским музыкантом, постоянно слонялся по округу и, бывало, неделями не давал о себе знать. Тогда-то я поняла, какой камень повесила себе на шею…

— Он тебе нравился? — спросил Юрген.

— Да, нравился. Если бывал дома, он носил меня на руках. День, два, три, иногда неделю. Но потом наступал момент, когда ничто и никто не могли его удержать — ни я, ни ты. Он привязывал гармонику к велосипеду, скрипку вешал через плечо, как винтовку, и был таков. Счастье, что у меня был ты. Временами мне очень хотелось, чтобы ты плакал не переставая, потому что плач твой на какое-то время отвлекал меня от жутких мыслей.

— Ты жила в нужде?

Она грустно улыбнулась:

— Если ты имеешь в виду деньги или еду, то нет. Всякий раз, когда отец возвращался домой, он был нагружен, как мул. Привозил домашнюю колбасу, масло, сало, муку и много денег. Ведь в округе его хорошо знали. Он был королем скрипки. К тому же он умел выбирать компании, для которых играл. Так продолжалось и после того, как мы разошлись. Деньги он присылал регулярно. Все они, до последнего пфеннига, на сберегательной книжке. Я к ним не притрагивалась. Они твои… Ну а что касается вчерашнего разговора, то я передумала. Пусть она придет, если ты считаешь, что так лучше. Но мне не хотелось бы потерять тебя.

— Почему же «потерять»? Что за глупости, мама! Как подобное могло прийти тебе в голову?

Но мать уже не смотрела на него.

— Пусть будет так, сынок. Ты мужчина, а мужчинам этого не понять. Так что приводи ее…

Воспоминания тускнеют, и мысли Юргена возвращаются к действительности. Он видит поля, которые простираются до самой реки и упираются в горы, где из холодного родника и рождается эта река. Все вокруг пропитано светом и теплом полуденного солнца. Юрген не замечает, что начинает размышлять об одиночестве.

По телефону он сообщает дежурному, что некоторое время будет отсутствовать, вешает гитару через плечо и направляется на то место, где река особенно широка и спокойна. Усевшись на ствол упавшего дерева, он перебирает струны гитары, но мысли его поглощены служебными заботами: с какого конца приняться за взвод, в котором одно из отделений лучшее, а другое — худшее во всей роте? Как вселить решимость в человека, который ее утерял? А как обуздать своеволие другого, не сдерживая его инициативы? Черт возьми, как много накопилось вопросов…

Где-то рядом поет черный дрозд. Юрген пытается подыгрывать на гитаре его трелям и даже подпевать. Неожиданно, словно взрыв, за спиной раздаются хлопки в ладоши. Юрген оборачивается и видит, что к воде спускается девушка.

— Осторожнее!

Юрген готов подхватить ее, но она спускается без его помощи. Чуть раскосые глаза ее внимательно изучают парня.

— Я уже давно слушаю вас, — сознается она. — Мне кажется, у вас талант.

— А не кажется ли вам, что шпионить, тем более пугать из-за спины по меньшей мере неприлично?

— Ну знаете ли! Было бы гораздо хуже, появись я перед вами внезапно, я вовсе к вам не подкрадывалась… Вы хорошо поете. Вы учились?

— Нет. Просто старался быть внимательным на уроках пения в школе. Наверное, поэтому имел пятерки.

— Я, пожалуй, поставила бы вам не больше четверки.

— Ответ, достойный педагога.

— Угадали. Я преподаю художественное воспитание, немецкий и факультативно французский.

— Так вот откуда ваше пристрастие сразу же выставить оценку — самая устойчивая привычка педагога!

Так Юрген впервые встречается с Ингрид Фрайкамп. Она вдруг начинает торопиться:

— Надо побывать в одной семье.

— Неприятности?

— Как сказать! С пятнадцатилетними нередко бывает трудно. Возраст такой — уже не дети, но еще не взрослые. Так что проблем хватает.

Юрген успевает хорошенько рассмотреть ее: челка до середины лба, черные гладкие волосы обрамляют юное лицо с бровями вразлет, с широкими скулами и тонким носом, с резко очерченным ртом и выраженным подбородком.

Лейтенант помогает девушке забраться наверх, и они неторопливо шагают в сторону деревни.

— Знаете, что мне пришло в голову? — неожиданно говорит Ингрид. — Мне хочется, чтобы мои ребята разучили несколько музыкальных вещей, и у нас уже кое-что получается. Не могли бы вы нам помочь?

— Помочь? Я даже не знаю, что вы разучиваете? Песни?

— Конечно. Иначе как бы я стала вас просить?

— Честно говоря, я здесь еще новичок, не свыкся с обстановкой и у меня масса хлопот по службе. Так что не знаю…

— Было бы желание… На субботу назначено наше первое выступление перед членами кооператива на традиционном празднике весны. Здесь такой обычай. Может, придете?

— Может, и приду…

— А почему вы не стали профессиональным певцом?

— Почему? Я пою тогда, когда мне хочется, а не тогда, когда меня принуждают.

— Поэтому солдатскую службу вы предпочли профессии певца?

Они останавливаются на развилке: одна дорога ведет к деревне, другая — к военному городку.

Юрген не задумываясь отвечает:

— Нет, армейскую службу я считаю вынужденной необходимостью, нравится это кому-то или нет. Ведь одними песнями мир не переделаешь.

— Но и одной винтовкой тоже… — возражает Ингрид и, поправив выбившуюся прядь волос, уходит в сторону деревни.

— До свидания! До субботы! — бросает ей вслед Юрген.

4

Ну и денек! Ингрид взвинчена до предела, она понимает, что лучше пойти на компромисс, но полна решимости постоять за себя.

Супруги Кранц тоже не в своей тарелке. Еще бы! Их сын нарисовал обнаженную девицу, приделав ей голову классной руководительницы. Роясь в вещах сына, фрау Кранц обнаружила это «произведение искусства». Еще больше возбужден господин Кранц: его лицо так и пылает.

— Не хватало, чтобы эта история получила огласку. Какой позор! Ученик рисует учительницу в обнаженном виде. Трудно поверить, что для этого не было повода.

Брови Ингрид возмущенно взлетают, но, совладав с собой, она спокойно отвечает:

— Вы правы, на все должны быть причины. Вероятно, я нравлюсь вашему сыну.

Фрау Кранц, худощавая блондинка, закатывает глаза. Что же касается господина Кранца, то он просто теряет самообладание и автоматически спрашивает:

— Как? И это говорите вы?

— Факты говорят за себя.

Господин Кранц в шоковом состоянии. Ему не хватает слов. Он разворачивает газету, в которую завернут злополучный рисунок, и с треском бросает его на стол.

— Скажите, а вас в пятнадцать лет девушки не интересовали? — с возмущением спрашивает Ингрид.

— Это к делу не относится! — взрывается фрау Кранц. Она подозрительно смотрит на Ингрид большими светло-карими глазами газели.

Господину Кранцу не нравится, что разговор пошел по такому руслу.

— Тебе бы лучше подождать меня на свежем воздухе… — говорит он жене и обращается к Ингрид: — Я не совсем вас понимаю…

— Я спрашиваю: как воспринимали вы в таком же возрасте изображения обнаженного женского тела? Разве вы не стремились узнать, как выглядят девушки, переодевающиеся в кабинах на пляже или в квартирах, за неплотно сдвинутыми занавесками?

Господин Кранц готов сдаться.

— Конечно… Мы тоже не были ангелами, но все же… Как бы это сказать…

— Все повторяется. Вспомните годы вашей юности, и вы будете вынуждены признать, что в поступке вашего сына ничего из ряда вон выходящего нет… — Ингрид даже хмыкнула, удовлетворенная лаконичностью и категоричностью собственного ответа. Не хватает только, чтобы госпожа Кранц именно в этот момент посмотрела ей в глаза. — Главное — понять состояние вашего сына. Если вам это удастся, ничего страшного не случится. Все будет в норме… А теперь посмотрим, нарушил ли он эту норму на своем рисунке… Видите, он изобразил гармонично развитое женское тело, отвечающее требованиям эстетики. Рисунок отражает его представление о прекрасном. Ваш сын не лишен дарования. Мне думается, следует поощрять его склонность к рисованию.

Супруги Кранц явно смущены. От их запальчивости не остается и следа.

— Извините меня за любопытство, — продолжает наступать Ингрид, — от кого из родителей ваш сын унаследовал этот талант?

Фрау Кранц заливается краской, взгляд ее светлеет, и теперь она кажется совсем иной.

— Видите ли, — говорит господин Кранц, — моя жена в юности рисовала. Она и сейчас иногда этим балуется…

Фрау Кранц не сразу уступает просьбе Ингрид, жеманится, но в конце концов достает из папки, которую она прихватила с собой, несколько эскизов: натюрморты, наброски портретов — наивные, но не лишенные своеобразия.

— И вы еще упрекаете вашего сына! — невольно вырывается у Ингрид.

— Мы не против того, чтобы он рисовал… Бог с ним… Но когда он рисует вас, пардон…

Ингрид считает разговор исчерпанным:

— Я думаю, проблема решена. Надеюсь, вы того же мнения. У вас нет причин для особого беспокойства…

Ингрид провожает супругов Кранц до двери, и на душе у нее становится легче. Конечно, она давно заметила, что юный Кранц пожирает ее глазами, ловит каждое ее слово. Она делает вид, что не замечает этого, и старается быть с ним такой же приветливой, как и с другими учениками.

После уроков Ингрид подходит к окну и всматривается в сумерки. Отсюда хорошо видна часть казарм. Обычно ее не интересует жизнь военного городка, однако сегодня она внимательно глядит в окно. Там что-то случилось: мечутся солдаты, из парка выезжают бронетранспортеры. Но эта чужая жизнь скользит мимо ее сознания. Ингрид думает о лейтенанте с гитарой и еще о том, почему она обратилась к нему с просьбой. Ведь она ничего не знает о нем, разве только то, что у него приятная внешность и неплохо поставленный голос.

Ревут двигатели. Автомашины и бронетранспортеры выезжают из городка и сворачивают в сторону леса. Наверное, и лейтенант сейчас там.

Она включает свет, зашторивает окно и остается одна. Собственно, одиночество — ее обычное состояние. Кто у нее бывает? Ритмюллеры и Холлеры, некоторые коллеги по школе. Один раз заходил Франк Майерс. Простое приглашение на чашку чая он принял за черт знает что. Воспоминание более чем неприятное. Ингрид чувствует голод; она бы чего-нибудь поела, но пора на репетицию — последнюю перед выступлением.

5

— Тревога! — говорит Юргену начальник караула.

Юрген бежит через двор к казарме и в дверях сталкивается с Кантером, который уже в полевой форме и даже в каске. В кабинете командира роты толпятся незнакомые офицеры, в том числе один подполковник. Юрген припоминает, что это начальник штаба полка.

Ригер представляет Юргена офицерам:

— Он только что прибыл в часть и еще не принял взвод. Предлагаю назначить лейтенанта Михеля моим дублером.

Подполковник бросает на Юргена вопросительный взгляд, и лейтенант мгновенно реагирует:

— Если разрешите, я немедленно приму командование взводом.

— Вы знакомы с документацией на случай тревоги?

— Так точно!

Начальник штаба полка, очевидно, одобряет решение лейтенанта, но последнее слово за командиром роты.

— Хорошо, — кивает капитан. — К карте!

Согласно вводной граница нарушена разведгруппой или диверсионным отрядом, который проник на территорию ГДР. Совершена чрезвычайно опасная провокация, которую необходимо пресечь немедленно. Перед ротой ставится задача взять в плен вторгшегося «противника» или уничтожить его.

Через полчаса колонна вытягивается. Солнце садится, опускаются сумерки. Юрген занимает место рядом с водителем и сосредоточивается на выполнении предстоящей задачи. Впереди по накатанной полевой дороге мчится газик командира роты, а чуть дальше, за прозрачной дымкой пыли, бронетранспортер разведывательного дозора.

За спиной Юргена сидит капитан Мюльхайм, замполит роты, с которым Юрген познакомился только что. Капитан вернулся с курсов и, судя по всему, не успел даже распаковать чемодан и поздороваться с женой. Если бы Юрген встретил этого пышущего здоровьем человека на улице в штатском, он бы никогда не подумал, что перед ним политработник.

— Действуйте самостоятельно, считайте, что меня здесь нет! — бросает капитан Юргену, перед тем как колонна трогается с места.

Быстро темнеет. Зашторенные подфарники выхватывают из темноты лишь узкую полоску дороги. Юрген напряженно смотрит через лобовое стекло, чтобы не потерять из виду огоньки штабной машины. По обеим сторонам дороги сплошной стеной возвышается хвойный лес.

Около двадцати двух часов, когда Юрген уже теряет способность ориентироваться, поступает приказ остановиться. Капитан Ригер раскладывает на капоте карту и отдает приказ:

— Третьему взводу осуществлять разведку и охранение вплоть до исходного района. Возможно соприкосновение с силами «противника». Связь по радио… Даю вам, товарищ лейтенант, десять минут на оценку обстановки и принятие решения. Начало движения — в двадцать два пятнадцать. Вопросы есть?

Юрген еще раз смотрит на карту:

— Вопросов нет. Разрешите идти?

Фрейд придерживает его за локоть.

— Заварил для тебя начальник штаба кашу, — шепчет он ему на ухо. — Кантер и я знаем здесь каждую кочку. Начальник штаба устраивает тебе проверку. Советую слушаться Майерса!

— Благодарю покорно, — бросает Юрген на ходу.

До исходного района километров пятнадцать — двадцать, и все время горы, леса, бесконечные развилки и перекрестки. Если проедешь хотя бы мимо одного — пиши пропало. Следовать советам Майерса? К черту! Это только прибавит ему спеси. Уж если советоваться, то с Рошалем или Барлахом. Пожалуй, лучше с Барлахом.

Юрген вызывает к себе командиров отделений и отдает приказ. Приказ лаконичен и предельно четок. Неожиданно для себя Юрген замечает Мюльхайма — похоже, он присутствовал здесь с самого начала совещания. Мюльхайм сообщает ему, что до исходного района поедет в кузове.

— А вы, сержант Барлах, поедете со мной.

Барлах явно растерян:

— Я? Но…

— Это приказ! Передайте командование отделением вашему заместителю. Начало движения через две минуты. По местам!

Первые километры не приносят никаких неожиданностей. Но вот радист передает вводную командира роты: «Дорога между охотничьим участком номер 30 и лесничеством непроезжая. Определите новый маршрут. Решение доложите!»

Охотничий участок номер 30 начинается от развилки дорог, до которой остается около полутора километров. Но на этом участке, как показывает карта, нет ни одного ответвления.

— Вам знакома эта местность? — спрашивает Юрген Барлаха.

— Не очень. Знаю только, что впереди крутой спуск.

— Справитесь? — спрашивает Юрген водителя.

— Конечно, товарищ лейтенант!

— Тогда доложите капитану дальнейший маршрут: высота с отметкой 530,0, Гроттендорф, Якстхаузен. Вперед!

Командир роты утверждает его решение, но уже несколькими минутами позже Юрген жалеет, что принял его: местность круто обрывается вниз. Совсем рядом каменистый склон, а по другую сторону фары выхватывают бездну, над которой, кажется, уже провисли колеса. «Только бы пронесло!» — мелькает в голове у Юргена. Его охватывает непреодолимое желание прижаться к дверце машины, чтобы быть готовым в любой момент выпрыгнуть. Счастье, что скоро все это останется позади. Согласно карте надо преодолеть примерно тысячу метров…

Лейтенант всматривается в темноту. Кажется, водитель замечает его беспокойство:

— Порядок, товарищ лейтенант. От колес до края обрыва целых двадцать сантиметров.

«Эх, парень, если бы знать, насколько хорошо ты владеешь машиной и какие у тебя нервы, — невольно думает Юрген. — И что значат двадцать сантиметров?» Он вновь раскрывает на коленях карту и определяет дальнейший возможный маршрут.

— Спуск преодолен, товарищ лейтенант, — докладывает водитель. — Куда прикажете дальше?

— Сворачиваем направо, и по дороге на Гроттендорф. Увеличить скорость. Мы потеряли время. Сержант Барлах, дальше колонну поведете вы, а я подготовлю приказ на разведку исходного района.

Барлах склоняется над картой, а Юрген рассматривает участок леса, намеченный в качестве исходного района. Это почти квадратная площадь, которая прихватывает несколько гектаров открытой местности. Исходный район пересекают многочисленные дороги, и вообще, это идеальное место, где легко организовать охранение и разведку.

Мысленно Юрген набрасывает приказ, а одновременно продолжает следить за дорогой. Указания, которые дает водителю Барлах, как отмечает лейтенант, правильны, но лишены военной четкости и ясности. Кажется, будто Барлах дает советы своему знакомому:

— Сейчас налево. Нет, не здесь, а на следующей развилке… Теперь будьте внимательны — вскоре перекресток. Оттуда поедем прямо… Поддерживайте скорость…

Водитель ведет машину уверенно. Судя по всему, он знает местность лучше, чем Барлах.

Когда они достигают охотничьего участка номер 35, Юрген докладывает по рации, что ранее намеченная точка маршрута пройдена. Он вновь берет командование на себя. Еще через двадцать минут они въезжают в исходный район.

— Командиры отделений, ко мне!

А между тем облачность уменьшается, на небосклоне появляется луна, а в его бесконечной глубине начинают мерцать редкие звезды.

Вместе с командирами отделений Юрген продвигается до опушки леса, организует там охранение и бегом возвращается назад. Через полчаса все погружается в тишину. Лишь время от времени слышатся осторожные шаги и приглушенное покашливание солдат, выделенных для охраны ротного командного пункта.

Юрген проверяет посты, размещение на ночевку: солдаты завернулись в одеяла и плащ-накидки и пытаются заснуть. А вот ему, Юргену, в свое время это не удавалось даже на многодневных учениях. Лейтенант разыскивает в темноте пару сухих веток, укладывает их под деревом, садится, прислоняется спиной к стволу, расслабляется. Он закрывает глаза и заставляет себя отдыхать… Воздух прохладный и сыроватый. Со всех сторон доносятся запахи преющей листвы… На следующей неделе капитан по традиции вынет первую лопату грунта — и начнется закладка фундамента будущего жилого дома… Может, это будет и его, Юргена, дом… Если, конечно, Марион согласится… Если…

События развиваются быстрее, чем можно было предположить. В охранение выделяется взвод Кантера.

Звезды еще довольно ярки, и заря только зарождается, а рота в пешем порядке, стараясь не шуметь, уже подтягивается к исходному району, на границу между лесом и полем. Отсюда просматривается весь лесной участок. Он перерезает поля, пастбища и с востока почти достигает участка, где растет строевой лес. Он простирается насколько хватает глаз.

Юрген настраивает бинокль — сучья и молодняк мешают обзору. Несколькими минутами позже он и Кантер лежат в мокрой от росы траве рядом с капитаном и тот отдает им боевой приказ.

Обер-лейтенанту Фрейду приказ был отдан еще на марше. Его взвод должен перекрыть восточную опушку и не допустить прорыва «противника» в сторону участка со строевым лесом. Второму и третьему взводам надлежит быстро и бесшумно преодолеть открытый участок местности и прочесать лес. Командир роты назначает ориентиры, указывает возможные направления атаки, определяет порядок взаимодействия взводов. Связь между ними должна поддерживаться по рации.

Кантер успевает шепнуть Юргену:

— Счастливого вступления в должность.

— Спасибо! — улыбается в ответ тот.

Для оценки обстановки совсем не остается времени — сумерки, конечно, разумнее использовать для выдвижения, а приказ отделениям отдать на ходу. Пока Юрген бежит к своему взводу, созревает решение: отделение Барлаха поставить в центре, так будет легче наблюдать за его действиями; отделение Рошаля — на левый фланг, он будет взаимодействовать со вторым взводом; отделение Майерса — соответственно на правый фланг. Лейтенант и командиры отделений быстро идут по высокой мокрой траве. Юрген указывает ориентиры, сообщает данные о «противнике», уточняет задачу и порядок взаимодействия.

— Следите за направлением и поддерживайте связь. Все! Выполняйте! — дает он последнее напутствие.

Отделения рассыпаются в цепь. Юрген, радист и связные следуют за Барлахом. «Противник» — у него синие повязки на рукавах — замаскировался в лесу.

Юрген недоволен: отделения недостаточно быстро и слаженно развернулись в цепь. Некоторые солдаты двигаются так, словно что-то ищут в траве. Разве так действуют в бою? Но сейчас уже ничего не изменишь.

Последние метры открытого пространства они преодолевают бегом. И вот кустарник и деревья смыкаются за цепью. В лесу еще совсем темно. Почва местами болотистая, покрыта густой травой. Она-то и скрадывает шум передвижения. Правда, временами слышится хруст ломаемых сухих сучьев.

Позади уже половина лесного участка. И тут с левого фланга доносится шум боя: автоматные очереди сливаются с глухими взрывами учебных гранат. Поступает приказ: предотвратить прорыв «противника» на фланге, задержать его или вытеснить на открытую местность, где он будет уничтожен группой блокирования.

Юрген мгновенно принимает решение: отделениям Барлаха и Майерса увеличить скорость продвижения и окружить «противника». Лейтенант передает приказ Барлаху и бежит к отделению Майерса. Но что это? Отделения Майерса на обусловленном месте нет. Оно словно сквозь землю провалилось. С губ лейтенанта срывается проклятие. Вместе со связными он углубляется в образовавшуюся в цепи брешь.

Они продираются через кусты и неожиданно нос к носу сталкиваются с тремя солдатами с синими повязками на рукавах.

— Стой! Бросай оружие! — И трое солдат «противника» берут Юргена и связных на прицел.

Лейтенант знает правила боевой игры, в частности, ему известно, какой это позор попасть в плен к разведчикам «противника». У него опускаются руки. Но в этот момент из ближайших кустов на «противника» набрасываются Майерс и его солдаты. Юрген молниеносно отбивает в сторону карабин ближайшего разведчика и срывает с его рукава синюю повязку. Все происходит в одно мгновение.

— А теперь на сборный пункт! Вперед! — отдает лейтенант команду разведчикам.

Их старший уже пришел в себя. Он смеется и спрашивает:

— Вы специально устроили засаду или вам просто повезло?

По правде сказать, Юрген не знает, что ответить. Командир разведки, судя по возрасту, офицер и, вероятно, старше Юргена по званию, но правила есть правила.

— Выполняйте приказ! Вперед!

Майерс с улыбкой наблюдает за происходящим. Юргену хочется, чтобы сержант доложил обстановку, но грохот боя нарастает.

— Восстановить связь с третьим отделением! Правым флангом выйти на опушку леса! Не допускать прорыва «противника»!

Улыбка сразу исчезает с лица Майерса.

— За мной! — командует он отделению.

Взводу удается вытеснить «противника» из леса, а группа блокирования завершает его ликвидацию. Собственно, на этом учения заканчиваются. В заключительной фазе боя участвует только отделение Рошаля. Кантер сообщает Юргену, что оно действовало по всем правилам.

В городок рота возвращается в боевом порядке. Теперь в разведдозоре второй взвод, и Юрген может спокойно проанализировать свои действия. Впрочем, все прошло гладко, за исключением случая с отделением Майерса. Как мог образоваться разрыв между его отделением и отделением Барлаха? И как Майерсу удалось подоспеть в самую критическую минуту? Пока это неясно. Зато ясно другое — Барлаху снова «повезло»: его отделение действовало там, где не было соприкосновения с «противником», и ему не пришлось принимать самостоятельных решений. Следовательно, учение оказалось полезным, но не для отделения Барлаха, которому все еще не хватает самостоятельности, уверенности в себе и твердости в принятии решений.

Прибыв в расположение, рота приводит себя в порядок, а начальник штаба полка проводит разбор учения. Вывод ясен: рота хорошо выполнила поставленную задачу, отличился третий взвод лейтенанта Михеля.

На душе у Юргена отлегло. Кантер дружески толкает его локтем под ребро. Юрген перехватывает взгляд сержанта Майерса, комично выпятившего губы, и решает поговорить с ним не завтра или послезавтра, а сегодня, сразу после завтрака.

— Приятного аппетита! — слышит Юрген чье-то приветствие. У его столика стоит капитан, которого они взяли в «плен» в лесу. Он протягивает руку: — Теперь-то, надеюсь, вы ответите на мой вопрос?

— Конечно. Это было везение. Боевой порядок нарушился, и я хотел…

Но капитан останавливает его:

— Не объясняйте. Я достаточно хорошо знаю, как и почему это происходит. В таком случае должен поздравить вас с командиром отделения. Отличный парень! Не составите ли мне компанию? Я еще не завтракал. Чертовски хочется есть…

«Отличный парень… — думает Юрген. — А его манера поведения? А выражение глаз? А улыбка?..»

После завтрака лейтенант вызывает Майерса. Тот уже в парадно-выходной форме. Юрген приглашает его сесть. Губы сержанта опять слегка выпячены, брови приподняты. Майерс, по-видимому, не чувствует за собой никакой вины, и это придает ему уверенности. Юрген понимает это и спрашивает жестче, чем хотелось бы, почему он допустил разрыв в боевом порядке.

— Когда началась перестрелка, я счел необходимым увеличить скорость движения, — без запинки отвечает сержант. — Был приказ: не допустить прорыва «противника» на фланге. Барлах среагировал на него недостаточно быстро, и цепь оказалась разорванной.

— Но ведь был еще приказ поддерживать связь! — возражает лейтенант.

— Так точно! Как только я заметил разрыв, я тут же принял меры… и натолкнулся на вас…

— Надеюсь, вы понимаете, что я попал в идиотское положение по вашей вине?

Майерс, раздумывая, смахивает пушинку с рукава и продолжает:

— Возможно, но я действовал по обстоятельствам, и правильность моих действий подтвердилась. Ну а издержки всегда бывают.

— Издержки? Это вы называете издержками?

— Дело не в словах. Однако совершенно очевидно, что в лесу, да еще при такой плохой видимости, подобные случаи неизбежны. К тому же я думаю, что подоспел со своим отделением вовремя.

И слова, и тон сержанта Майерса возмущают лейтенанта.

— Можете думать что угодно, — повышает он голос и встает, — но запомните, я не потерплю зазнайства и дутой славы! Вы свободны.

Лицо Майерса неподвижно. Он встает, поворачивается кругом и выходит, не сказав ни слова.

Юрген бросается на койку, закуривает. Глядя в потолок, он постепенно осознает, что допустил ошибку. Произошло то, чего ни в коем случае нельзя было допускать: не успел вступить в должность, а уже размолвка с подчиненным. На ночном столике стоит телефонный аппарат. Юрген дважды снимает трубку — ему хочется еще раз вызвать Майерса, но он сдерживает себя, подходит к окну. «Лучше завтра, завтра ведь тоже будет время», — решает он.

В субботу в городке царит необычная тишина. «Старики» разъехались по своим новым частям, новенькие еще не прибыли. Со следующей недели начинается подготовка к новому учебному циклу.

В полдень Юрген вспоминает о празднике в кооперативе, об Ингрид Фрайкамп и ее приглашении. Идти или не идти? Пожалуй, лучше немного развлечься. Да и когда еще в этой глухомани состоится хотя бы небольшой праздник?!

6

Площадь деревушки выглядит празднично — над ней вдоль и поперек развешаны гирлянды. Народ толпится у ресторанчика, у тира, возле палаток, где продаются аппетитные сосиски с горчицей. Детвора осаждает карусель и качели, сооруженные по случаю праздника.

Играет духовой оркестр, на открытой площадке за ресторанчиком «У липы» танцует молодежь. За одним из столиков в компании седовласого человека сидит Рошаль. Седовласый замечает Юргена и окликает:

— Пристраивайся к нам!

— Юпп Холлер, — представляет его Рошаль, — секретарь партийной организации кооператива. Я как раз говорил о вас.

— Присаживайся, — снова приглашает старик. На его лице необычный для этого времени года загар, глубокие морщины, избороздившие кожу, прячутся под расстегнутым воротником. — Побудь немного с нами. — Старик явно желает поговорить. — Твой возраст не очень-то соответствует лейтенантскому званию.

— Мне скоро стукнет двадцать пять, — возражает улыбаясь Юрген.

— Двадцать пять — и уже лейтенант… Бог ты мой! В свои двадцать пять я был учеником у тележника, и безработица прогнала меня почти по всей Европе. В моем кошельке не бывало больше трех грошей, а в рюкзаке торчал один топор, зато девочек хоть пруд пруди… Такие вот были времена.

«Знакомые песни, — думает Юрген. — Эти старики никак не могут расстаться с представлениями юности, все меряют своей меркой». Но он ошибается: Юпп Холлер не из таких. Его рассказ захватывает лейтенанта…

В семье было десять детей, из них Юпп — старший. Они жили в городишке, который был наполовину чешским и наполовину немецким. Когда Юппу исполнилось семнадцать, умер отец, а еще через два года — мать.

Нужда быстро разбросала семью: младших пришлось отдать в детдом, старшая сестра поступила в услужение к торговцу-чеху, а сам Юпп, завершив обучение в качестве подмастерья, пустился в странствия. Пешком он обошел леса Чехии, измерил дороги Австрии и Италии, побывал в таких известных местах, как Тироль и Рейнская область, трижды попадал в каталажку за мелкое хищение съестного и дважды за оскорбление чиновников. Наконец на него напялили форму. Это было в 1938 году, весной, а поздней осенью он промаршировал в качестве победителя по своему родному городку и торговец-чех, узнав его, низко поклонился. Однако объяснить, когда и как затерялась его старшая сестра, он не смог.

Куда только не забрасывала Юппа судьба: в Польшу и во Францию, в Норвегию и Финляндию. Война закончилась для него на Курской дуге. К счастью, он попал в плен. Условия их содержания были довольно приличные, оставалось время и для того, чтобы подумать. Юпп производил впечатление человека мыслящего, и его зачислили в антифашистскую школу. К занятиям он относился ответственно и жадно впитывал все услышанное на лекциях.

После окончания войны Юпп одним из первых вернулся на родину. Некоторое время он переезжал из одной зоны в другую, на которые теперь была поделена Германия, надеясь разыскать братьев и сестер. Ему удалось напасть на след некоторых: имя одного брата он нашел в списке погибших, другой пропал без вести в Африке. Старшая сестра вышла замуж за словака — горнорабочего и приняла чехословацкое подданство. Остальных Юпп так и не отыскал.

Земельная реформа застала Юппа Холлера, измотавшегося до предела, изголодавшегося, в Борнхютте. И когда ему предложили земельный участок и кредит для постройки дома, он не задумываясь согласился. Днем он возился с тощей коровенкой — пас ее на своем невозделанном участке, а по вечерам копал яму под фундамент. Ему пришлось выучиться и кладке, и плотницкому делу, прежде чем он повесил над крышей венок в знак того, что дом построен. В тот же день он свалился замертво и лежал на какой-то балке, пока на него не наткнулась Анна Машек и не перетащила его в свою комнату.

Анна была на десять лет моложе Юппа. Часами сидела она у его постели и буквально угадывала по глазам все его желания. Но у нее хватало времени и на то, чтобы не дать растащить стройматериалы, заколотить пока еще безрамные окна, накормить корову и нескольких кур, вскопать огород.

Силы возвращались к Юппу, в нем снова пробуждался интерес к окружающему, и он стал присматриваться к Анне. У нее были крепкие округлые бедра, непослушные каштановые волосы, а кофта прямо-таки трещала на мощной груди.

Однажды Юпп побрился, постригся и причесался. Покрутился возле зеркала: да, красавцем его уже нельзя было назвать, но и стариком он еще не был.

На следующий день он вновь принялся за работу в хлеву и на стройке, а вечером заметил перемену в поведении Анны: сразу после ужина она ушла в каморку, где спала с тех пор, как уступила ему свою постель, и уже не выходила. Юпп долго ждал, но когда совсем стемнело, открыл дверь каморки. Анна сидела у окна. Стоило Юппу сделать шаг, как она сорвалась ему навстречу, обвила его шею руками и, вся трепеща, прильнула к нему. Назавтра они работали вместе, а еще через несколько дней Юпп перетащил к себе ее скромный скарб и они тихо сыграли свадьбу.

Так странствующий тележник превратился в крестьянина. Он первым в деревне вступил в кооператив. Над ним злобно насмехались, сорвали ставни в отместку, а однажды несколько разъяренных крестьян напали на него и избили до полусмерти. Той же ночью они бежали в другую зону. Но даже такими методами приостановить процесс кооперации было невозможно. В то лето в кооператив вступили несколько семей крестьян-середняков, а те, кто раньше злословил, стали задумываться.

Партийная группа, в которой было пятеро мужчин и одна женщина, избрала Юппа своим секретарем. Это случилось в тот самый день, когда, оправившись от жестоких побоев, он смог выйти в поле…

И вот идут годы. Они оставляют глубокий след в жизни деревни.

— Когда-то, — говорит старый Юпп, — мы спорили о том, удастся ли нам обзавестись сотней коров. А сегодня речь уже идет о тысяче. Кооператив расправляет плечи, открываются перспективы, о которых мы раньше и не мечтали. Но и они не предел…

— А открытые хлевы вы строили? — спрашивает Юрген.

— Не обошлось без этого. Как говорится, лес рубят — щепки летят. Но когда мы убедились, что в наших условиях они непригодны, поставили стены… Все дается опытом. Не так-то просто делать дело и не допускать ошибок. На эту тему я бы мог спеть тебе одну песенку… но как-нибудь потом… А теперь мне пора: делу время, потехе час!

Юрген смотрит старику вслед, а Рошаль замечает:

— Пошел кормить корову. Он прямо-таки влюблен в нее. Когда купил первую корову, то покупкой этой он словно подвел черту под своим нищим прошлым. Однако пора в зал, если там еще остались свободные места…

Небо тем временем заволакивают тучи, заметно холодает.

Они входят в зал, и Юрген осматривается. Зал довольно узкий. Дубовый пол здорово затоптан, а сводчатый потолок украшен бумажными гирляндами.

— Еще с карнавала висят, — поясняет Рошаль. — Такие здесь обычаи… Пройдем, кажется, впереди есть свободные места.

Зал быстро заполняется. Над столами клубится табачный дым, у стойки, рядом с входом, образуется довольно тесный кружок.

Юрген замечает Ингрид Фрайкамп, которая в сопровождении девушек и парней проталкивается к сцене. Не собирается ли она выступать в этом чаду?

Девушки и юноши уже настраивают свои гитары, а разговоры в зале упорно не смолкают. Но вот Ингрид Фрайкамп подходит к краю сцены и уверенным, вместе с тем не лишенным девичьего очарования голосом начинает читать стихи. Затем к ней присоединяются девушки и парни — соло и дуэтом они поют и читают Бехера, Гёте, Вайнерта. У некоторых это получается вполне прилично, даже профессионально, другие же выглядят дилетантами и чересчур смущаются. И вдруг — надо же такому случиться! — одна из девушек забывает текст. Ее партнер, паренек с весьма слабым голосом, выступает вперед и безуспешно пытается овладеть вниманием зала. Выглядит все это довольно комично, у стойки кто-то начинает смеяться. Шум в зале нарастает. Ситуация становится безвыходной. Юноша умолкает, с надеждой взирая на Ингрид, будто она может спасти положение. В глазах у Ингрид — испуг.

Решение приходит мгновенно. Юрген встает, поднимается на сцену, берет у юноши гитару, делает несколько пробных аккордов и запевает народную песню. Песню о родимом крае, о юности и любви. Сразу возникает контакт с залом. А заканчивает он свое выступление старинной русской песней, которая, тревожа душу, наполняет зал романтикой степных просторов.

Юрген раскланивается, возвращает юноше гитару и уходит со сцены. Ему от души аплодируют. Ингрид спешит воспользоваться неожиданной поддержкой: она завершает выступление своей группы веселой песней. Хористов сменяет танцевальная группа, и зал заметно оживляется.

— По вашу душу, — говорит Юргену Рошаль.

К их столику подсаживается мужчина лет двадцати пяти, худой, в очках с необычайно толстыми стеклами. Это он представлял в начале вечера группу Ингрид.

— Разреши поблагодарить тебя, — пожимает он Юргену руку. — Веришь, меня даже холодный пот прошиб. Ингрид отговаривала, доказывала, что группа еще не готова и провалится. Но я давил на нее, пока она не уступила.

— Ты что, бургомистр, коли позволяешь себе давить на кого-то? — спрашивает Юрген.

Худой мужчина смеется. Оказывается, он, Ханнес Корбшмидт, — агроном местного кооператива.

— И чем же ты занимаешься? — интересуется Юрген.

— Ну, дел у меня немного: нужно всего-навсего обработать две тысячи гектаров земли, засеять их, вырастить и убрать урожай. При этом, если урожай хороший, хвалят погоду, если плохой — ругают агронома. Кроме того, на меня повесили организацию культурного досуга. «Приобщайся, — говорят, — к крестьянам». А те только шутят в ответ: «Чего ты от нас хочешь? Культуры? Наша культура в поле».

Оркестр открывает танцевальную часть вечера быстрым ритмом, затем звучит туш, и один из музыкантов предлагает дамам пригласить на танец певца в военной форме. Юрген чувствует, как кровь приливает к его лицу.

Корбшмидт толкает его в бок и указывает глазами на Ингрид, которая в этот момент усаживается в зале со всей своей группой:

— Пригласи ее, танцевать тебе так и так придется.

Делать нечего. Юрген пересекает зал, и они с Ингрид вступают в круг, который образовали присутствующие. С первых же тактов вальса он ведет ее таким широким шагом, что Ингрид едва касается пола, ее щеки покрываются густым румянцем, а в глазах появляется выражение растерянности.

Но вот вальс заканчивается. Оба подчеркнуто кланяются в сторону музыкантов и в окружении десятка парней направляются к стойке.

— Это надо спрыснуть, — громко предлагает юноша с копной ярко-рыжих волос.

Юрген заказывает пиво и по порции водки, в том числе и музыкантам. Ингрид от водки отказывается, и парни поднимают ее на смех. Рыжеволосый заказывает еще по одной, а Ингрид увлекает Юргена в круг, и они смешиваются с толпой танцующих.

Она поднимает на него глаза:

— Спасибо, что пришли на помощь. Я уже была готова провалиться сквозь землю… И все же какого вы мнения о программе?

— Я бы сказал, довольно своеобразная. В некоторых номерах много отступлений от принятой трактовки. А если совсем откровенно — программа пока сырая.

— С последним согласна, — отвечает Ингрид. — Поэтому я и предлагала отложить выступление… Как вы сказали: своеобразная, с отступлениями от принятой трактовки?

— Именно так, если говорить коротко, — отвечает Юрген с легким поклоном, как бы прося у Ингрид извинения.

В этот момент танец заканчивается. Юрген провожает партнершу к ее столику и замечает, что на него смотрит красивая блондинка с чувственным ртом.

Лейтенант подсаживается к Рошалю, и тот ошарашивает его очередной новостью:

— Напротив нас сидит Майерс. Знаете, он неравнодушен к учительнице.

— С которой я танцевал?

Рошаль кивает.

Юрген украдкой смотрит в сторону Майерса — тот сидит в компании, расположившейся за сдвинутыми столиками. И лейтенант вдруг вспоминает, что с командиром отделения ему еще предстоит неприятный разговор.

— А она? Ей тоже нравится Майерс? — спрашивает он Рошаля.

— Этого я не знаю. Несколько раз они танцевали… Но не думаю, что их отношения зашли далеко.

Вновь праздничный шум заглушает музыка. Юрген смотрит в сторону Майерса, и неожиданно их взгляды встречаются. Майерс встает, чтобы пригласить на танец Ингрид Фрайкамп. И снова лейтенант замечает блондинку, которая сидит за столиком Ингрид и бросает в его сторону призывные взгляды.

— Это Лило, секретарша школы, — дает справку Рошаль. — Поговаривают, что в любовных делах ее способности выше средних. Глядя на нее, этому можно поверить.

Тем временем Майерс кружит возле их столика Ингрид, что-то говорит ей. Лицо девушки разрумянилось, она смеется, и, судя по всему, ей приятно танцевать с сержантом. «Черт возьми! — думает Юрген. — Почему бы и мне не потанцевать?» Он приглашает блондинку, и все сидящие за столиком улыбаются. Улыбается и блондинка, но не так, как другие. Она кладет руки на плечи Юргену, при этом кончики ее пальцев касаются его шеи, запрокидывает голову и смотрит ему в глаза. Нет, такой взгляд невозможно выдержать. Он волнует лейтенанта. Впрочем, волнует его и слегка приоткрытый рот, и тонкий аромат ее духов.

Когда танец заканчивается, блондинка интересуется, не новичок ли он в деревне и долго ли здесь пробудет.

— Вы угадали, — отвечает лейтенант.

— Вам нравится у нас?

— Сегодня — да.

Блондинка смеется, слегка пожимает ему руку и рассыпается в комплиментах: мол, у того, кто умеет так петь, должен быть богатый духовный мир, он, вероятно, натура глубоко чувствующая. Юрген невольно улыбается, а когда подводит блондинку к столику, она произносит «спасибо» так выразительно, что не остается никаких сомнений в ее симпатиях.

— Я не ошибся в своей оценке? — ухмыляется Рошаль.

Но лейтенант уходит от ответа:

— Танцует она неплохо… Может быть, еще по рюмке?

У стойки они заказывают по рюмке водки, потом идут пить кофе в комнату для приезжих. Здесь не так людно и шумно, но они не задерживаются надолго. Когда они возвращаются в зал, их оглушает веселый гвалт — оркестр исполняет марш. Юрген скользит глазами по парам и видит, что Майерс вновь танцует с Ингрид Фрайкамп, а рядом с ними блондинка в паре с огромным здоровяком лет тридцати, который обхватил ее ручищами и стремительно крутит.

Юрген раздосадован: блондинка смотрит на своего партнера таким же влюбленным взглядом, каким всего несколько минут назад смотрела на него.

— А как полное имя блондинки? — спрашивает лейтенант Рошаля.

— Не знаю… Думаю, его вообще мало кто знает.

— А это кто?

— Моряк. Наверняка по его заказу будут исполнять его любимую «Голубку».

— Вот так номер! А что этот моряк делает здесь, в горах?

— Строит дома, водит комбайн, а если где-нибудь в округе устраивают ярмарку, выступает как силач — рвет цепи.

Рошаль, как всегда, прав: вскоре оркестр начинает играть «Голубку» по заказу моряка. Танцевальная площадка пуста, она предоставлена лишь одной паре. Моряк выделывает замысловатые па, его тело и тело Лило, кажется, слились воедино. «Что за дурацкая сцена! — думает Юрген. — Какая пошлость!» Он теряет всякий интерес к празднику, допивает свое пиво и выходит на улицу вместе с Рошалем.

На улице свежо. Дождь кончился. От ветра бежит рябь по лужам. За околицей такая темень, что хоть глаз выколи. В ветвях деревьев и в проводах посвистывает ветер.

— А почему вы не вместе, когда ходите в увольнение? — спрашивает лейтенант. — Например, куда подевался Барлах?

— Он в увольнение не ходит. Да и Франк Майерс нас сторонится. У каждого свои заботы… Вы что, сняли с него стружку?

— Да, снял, если вы предпочитаете жаргон. Но, кажется, наш разговор прошел впустую. Майерс ощетинился как еж, а я, к сожалению, сорвался…

Придя домой, Юрген пытается уснуть, но сон не приходит. Голова полна каких-то беспорядочных мыслей. Диапазон их довольно широк — от Майерса до событий в танцзале, эпизоды учений сменяются раздумьями о командирах отделений его взвода, которые, как ему кажется, далеки от того, чтобы представлять собой спаянный командирский коллектив.

В ходе учений он наблюдал за солдатами. Выучка у них вроде бы и неплохая, но за полгода можно добиться гораздо большего. Конечно, если все будут к этому стремиться. Вопрос заключается в том, кто будет стремиться сам, а кого придется заставлять… «Завтра же соберу командиров отделений, — решает Юрген. — Или они меня поддержат, или мы так и будем посредственным взводом». Взгляд Юргена останавливается на фотографии Марион. Он встает и принимается писать ей письмо. Но с письмом ничего не получается: дважды он начинает и тут же комкает листы бумаги. «Лучше бы я остался на празднике… Хотя бы на один вечер забыл обо всем», — мысленно сетует Юрген. И неожиданно для самого себя громко бурчит:

— А не лучше ли послать все к черту?!

Он гасит свет, укладывается на койке: в конце концов, надо уметь заставить себя спать.

Утром снова дождь. Лейтенант и командиры отделений сидят за столом в натопленной комнате. На лице Рошаля написано любопытство; Барлах смущенно ерзает на стуле; Майерс бледный, под глазами у него темные круги. Юрген пытается угадать, о чем они думают.

— Мы собрались на совещание сегодня, в воскресенье, — говорит он, — потому, что во вторник прибывает новая смена, завтра же вряд ли удастся выбрать время для разговора. Но традицией такие совещания стать не должны. Пока все понятно?

— Приказ есть приказ, — бросает Майерс. — Какие тут могут быть вопросы?

— Тогда будем считать, что в одном важном вопросе наши мнения сошлись, — подчеркивает Юрген. — Но мы не выяснили другое — как лучше строить наши отношения. Мне хотелось бы знать ваше мнение, ибо нам предстоит стать единомышленниками… — И далее Юрген излагает свои первые впечатления, а одновременно следит за реакцией командиров отделений.

Рошаль что-то записывает в тетрадь, Барлах слушает, склонив голову. Судя по всему, критические замечания в его адрес ему не в новинку, он уже привык к ним. Что же касается Майерса, то он скривил губы и уставился куда-то в угол. Когда лейтенант упоминает его фамилию, Майерс бросает на него острый, испытующий взгляд.

— За последние полгода были выполнены не все задачи, — продолжает Юрген. — По крайней мере, не всеми. Вы согласны с этим заключением?

— Не совсем. Вернее, в принципе не согласны, ибо требования — одно, а жизнь — совсем другое, — возражает Майерс. — Я суммировал мой трехлетний опыт и пришел к такому выводу.

— Что значит «требования — одно, а жизнь — совсем другое»?

— Откровенно? Без прикрас? — с вызовом спрашивает Майерс.

— Для того мы и собрались, — отвечает Юрген.

— Хорошо… Представляете ли вы, как построен наш распорядок дня? Командир отделения должен присутствовать на зарядке, учебных занятиях в течение всего дня, при приеме пищи, чистке оружия и уборке помещения, а когда у солдат свободное время, нам надо готовиться к завтрашним занятиям. Прибавьте к этому дежурство по роте и занятия для младших командиров. И это еще не все. Бывают моменты, когда хочется послать все к чертям… И вы вряд ли что сумеете изменить.

— Это правда, — подает голос Барлах. — Порой не остается времени, чтобы спокойно поесть.

— Чепуха! Все это не соответствует действительности! — взрывается Юрген. — Командир отделения Майерс сам создал себе такую обстановку. Или примерно такую…

Барлах пожимает плечами, и этот жест беспомощности еще больше раздражает Юргена. Ему хочется возразить, но тут опять вступает Майерс:

— Во время нашего последнего разговора у меня сложилось впечатление, что вы думаете по-другому.

Юрген откидывается на спинку стула, скрестив на груди руки:

— Это разные вещи. Давайте твердо определим тему сегодняшней беседы.

— А я вижу в этом прямую связь, — упорствует Майерс. — И если вы ее не признаете, то нам остается только слепо повиноваться.

Юрген настораживается: наконец-то Майерс высказался откровенно. Лейтенант пытается укрепить наметившийся контакт:

— Что же, давайте поспорим о принципах… Во-первых, условимся говорить конкретно, по существу. Во-вторых, интересы нашего общего дела превыше всего и их должен защищать каждый. Согласны?

В глазах у Майерса удивление, а Барлах беззвучно смеется:

— Согласны.

— И еще, — продолжает лейтенант, — будем стараться все вопросы решать в рабочее время. Можно считать, что мы договорились по этому пункту?

— Так точно! — реагирует первым Барлах и тут же смущенно смотрит на других командиров отделений, но видит, что согласны все.

— Желаю вам приятно провести воскресенье, — заканчивает лейтенант. — Барлах, задержитесь на минутку.

— Ну, рассказывайте, — говорит Юрген после того, как Майерс и Рошаль выходят.

Барлах явно не в своей тарелке. Он присаживается на краешек стула и машинально перебирает пуговицы кителя:

— А что, собственно, рассказывать? Лучше спрашивайте.

— Спрошу, когда будет нужно. А теперь рассказывайте.

Петеру Барлаху двадцать лет. В двенадцать он смастерил радиоприемник. Когда его сверстники гоняли футбол или пили с девчонками колу, он увлеченно засиживался над техническими задачами, чертил, разбирал головоломки. Закапчивая десятый класс, он не задумывался над выбором профессии — для него не существовало ничего, кроме электротехники.

Барлах был лучшим среди учеников, потом получил грамоту лучшего рабочего. Когда пришло время призываться в армию, на призывной пункт поступила весьма лестная характеристика, которая отражала жизненное кредо Барлаха. Коллеги писали, что он откровенен, честен, скромен, общителен, предан социалистическому государству. Правда, кто-то отметил, что иногда Петер Барлах предпочитает одиночество.

Решили, что со временем из него получится отличный командир отделения. «У вас есть какие-либо сомнения?» — спросили Барлаха на призывном пункте. Сомнений у него не было. Он выслушал аргументы и согласился с ними.

Служба проходила без особых происшествий. Барлах оказался толковым солдатом в соответствии с той характеристикой, какую ему дали. Трудности начались, когда ему пришлось выступить в роли командира. Здесь у него совсем не заладилось — командовать, отдавать приказы он явно не умел, и подчиненные это сразу заметили.

Реакция была двоякая: одни самостоятельно выполняли то, что должен был бы приказать он; другие старались воспользоваться его слабостью. Прием всегда применялся один и тот же: «Товарищ командир отделения, у меня не получается. Честное слово! Стараюсь изо всех сил, но не получается…» Барлах верил подобным хитростям, и у него возникали все новые трудности. То, что Глезер делал играючи, чуть ли не одним пальцем, ему давалось с трудом. Но, как говорится, не боги горшки обжигают. И Барлах со временем нашел выход из положения: он перестал приказывать от своего имени. «Командир взвода приказал» — так отныне звучали его распоряжения.

Это подействовало, солдаты начали проявлять послушание, правда некоторые не без комментариев, типа: «Вам легко говорить», «Опять мне отдуваться», «Опять двадцать пять».

Воинская служба превратилась для Петера Барлаха в сплошное противоречие. Он перестал быть командиром — он лишь передавал приказания и пытался устранять недоразумения, которые, собственно, сам и создавал. Он превратился в козла отпущения как в глазах солдат, так и в глазах начальников. Свои просчеты он замечал, когда было уже поздно. Барлах утешал себя: разъедется этот набор, а с новым все будет по-другому, старое больше не повторится… Но пожелания оставались только пожеланиями…

— Я, видимо, совершил ошибку, согласившись стать младшим командиром. Я родился не для того, чтобы приказывать, — откровенно сознается Барлах.

— Вы думаете, командирами рождаются? — спрашивает Юрген.

Барлах пожимает плечами, а потом говорит:

— Такими, как Майерс и Рошаль, наверняка.

Юрген откровенно возмущен:

— Послушайте, товарищ Барлах, как бы там ни было, вы командир, и я ожидаю от вас безупречной службы. Умение правильно настроить себя составляет половину успеха. То, что вы хотите привить другим, должно стать вначале вашим неотъемлемым качеством. И именно этого я требую от вас!

Он испытывает непреодолимое желание схватить парня за плечи, встряхнуть как следует и сказать: «Черт возьми, старина, да соберись же ты с силами, прояви характер! Иначе как же я буду работать со взводом, если у меня такие командиры отделений?»

7

Новички прибывают в первой половине дня. К четырнадцати часам капитан Ригер собирает командиров взводов. В конце совещания звонит телефон. Ригер снимает трубку, а затем обращается ко всем присутствующим:

— В каком взводе Зигфрид Цвайкант?

— В третьем, — отвечает Юрген.

— Хорошо. Наведите порядок: новобранец Цвайкант прибыл к месту службы, не сбрив бороду.

Зигфрид Цвайкант — студент философского факультета, он зачислен в отделение Рошаля.

В расположении взвода Юрген тщательно расправляет складки на кителе и входит в комнату. Цвайкант стоит у стола и распаковывает свой чемодан. Роскошная борода скрывает сухощавое лицо — глубоко посаженные лукавые глаза, нос с легкой горбинкой, тонкие губы. Новобранцы вскакивают со своих мест, смущенно и неуверенно смотрят друг на друга, не зная, что делать дальше.

Командира отделения в комнате нет, но Юрген не хочет, чтобы новички заметили его удивление в связи с этим неожиданным обстоятельством. Он представляется, подает каждому руку и, остановившись перед философом, обращается к нему с приказной ноткой в голосе:

— Рядовой Цвайкант, отправляйтесь в парикмахерскую и сбрейте бороду. Кстати, разве вам не объяснили на призывном пункте, что в армии ношение бороды запрещено?

— Видите ли… Не знаю, как вам это объяснить, ведь я говорю с человеком, который в силу своей профессии ненавидит бороды… Борода составляет часть моего существа, как сорочка или пиджак. Если ее снять, я буду чувствовать себя голым.

— У вас будет возможность отрастить ее позже, когда закончится служба, — добродушно заключает Юрген. — Вы же снимаете сорочку и пиджак, прежде чем прыгнуть в воду в бассейне? Вам все ясно?

— Да, пожалуй, этого не избежать, — признает Цвайкант. — Но мне все-таки хотелось бы осветить этот вопрос.

У всех невольно вырывается смешок, у всех, кроме Юргена, который несколько смущен подобным ответом.

— Что бы вы хотели?

— Осветить вопрос… доказать несостоятельность вашего сравнения, вскрыть его истинный смысл, ибо, как мне кажется, ваше сравнение не выдержит научной проверки…

Теперь уже и Юрген смеется вместе со всеми:

— Готов в любой момент, а теперь — марш бриться!

Цвайкант мнется:

— Сейчас иду… Если это неизбежно, то, с вашего разрешения, я сбрею бороду сам.

Новобранец уходит, а Юрген, покачивая головой, интересуется, что думают о происшедшем остальные.

— Ну и тип! — бросает Уве Мосс, приземистый, мускулистый парень. — Видно, из тех, для кого существует проблема, с какого конца разбивать яйцо. Посидел бы на тракторе во время сева, а потом во время уборки и — спорю на что угодно! — заговорил бы как нормальный человек.

— С ним, вероятно, придется выяснять не один вопрос… — говорит Бернд Вагнер, машиностроитель из Магдебурга. — Одно из двух — или остряк, или законченный кретин.

На лацкане пиджака Вагнера Юрген замечает значок СЕПГ и серьезно говорит:

— Не исключено. Но хотелось бы надеяться, что не только мне и командиру отделения придется решать эту проблему.

— Предоставьте это мне! — вызывается Мосс. — Я сразу его прижму, причем с большим удовольствием. Отныне предлагаю называть его Светильником.

Вперед выступает стройный темноволосый юноша в безукоризненно сидящем модном костюме. Он протягивает Юргену руку и представляется:

— Ханнес Райф. Разрешите сказать пару слов.

— Естественно.

— Я немного знаю Цвайканта. Рядом с университетом находится студенческая пивная, в которой я работал официантом… Смотрите не ошибитесь в парне. Мне как-то довелось слышать его разговор с профессором. Так знаете, он положил профессора на лопатки…

— Ничего, я все равно сделаю из него Светильник, — упорствует Мосс. — У меня с такими разговор короткий.

— Тогда поберегись, парень, — предостерегает Райф. — Не пришлось бы потом кусать локти.

Юрген внимательно рассматривает стоящих перед ним новобранцев и спокойно говорит:

— Для начала давайте внесем ясность. Здесь, в армии, никто никого не прижимает, не делает зла товарищу. Здесь каждый — член армейской семьи. Все понятно?

Одни говорят «да», другие кивают. Кивает и Мосс, но в глазах у него явное несогласие. Юрген выдерживает его взгляд, пока Мосс не отводит глаза, и, улыбнувшись, завершает беседу:

— Итак, будем считать, что вы прослушали предельно короткую вступительную лекцию о воинской службе. В армии отвечают: «Есть», а если что непонятно, то спрашивают об этом. Продолжайте устраиваться!

Командиров отделений лейтенант застает в комнате Глевера — они совещаются. Свое неудовольствие он старается скрыть.

— Мне кажется, что первой задачей сейчас является забота о новобранцах, — подчеркнуто строго говорит Юрген. — Займитесь этим!

— Товарищ лейтенант, мне хотелось дать последние наставления, — докладывает Глезер, когда сержанты выходят из комнаты. — Семь раз отмерь, один…

— Не имею ничего против личной инициативы, но на будущее прошу мне обо всем докладывать.

Глезер отдает честь:

— Так точно!

8

После провала на празднике весны в кооперативе ученики приходят на репетицию подавленные и обескураженные. Как ни старается Ингрид поднять их настроение, все впустую, словно она толчет воду в ступе. Наконец одна из девушек робко бросает:

— Вот лейтенант бы нам помог.

И все сразу начинают волноваться, будто растревоженный пчелиный рой. Все согласны, все рвутся высказаться, перебивая друг друга, пока Ингрид не требует абсолютной тишины.

— Перестаньте ныть! Я просила лейтенанта о помощи, но он отказал, сославшись на чрезмерную занятость. Не тащить же мне его к вам за рукав. И потом, дорогие мои, почему вы ведете себя так, будто окончательно убедились, что собственными силами нам не справиться? Давайте сообща разберемся в причинах провала, как вы называете нашу неудачу. Прошу высказываться!

Смущенное молчание. За ним следуют робкие объяснения. Одни извиняются, другие отделываются отговорками.

— Мы, видимо, сразу на многое замахнулись, не имея для этого достаточных оснований. Я думаю, что без лейтенанта нам не обойтись. Пригласите его еще раз, ну хотя бы на следующую репетицию. Передайте ему, что мы хотим поблагодарить его за то, что он нас выручил на празднике. Если и это не подействует, тогда мы отправим к нему наших делегатов, — говорит один из парней.

Ингрид со вздохом соглашается.

Здание школы несколько в стороне от деревни, на опушке леса. Под соснами и березами заросли голубики, которая уже начала цвести. Еще дальше — оставшиеся от строительства холмики мусора, уже поросшие травой и мелким кустарником.

Ингрид нравятся сумерки. Нравится протоптанной тропинкой возвращаться в деревню. Что же предпринять? Позвонить? Или пойти без звонка, наудачу? Впервые Ингрид понимает, что зарвалась, переоценила свои силы, когда решилась на создание такой большой группы.

В тот день она здорово рассердилась на лейтенанта и до сих пор сердится. Эти шуточки при первой встрече на берегу реки, затем бесцеремонность, с какой он влез в их программу, и, наконец, то, что ушел с праздника, даже не попрощавшись… Все воскресенье было испорчено. А ведь она хотела превратить его в маленький праздник. Не получилось. Да и как могло получиться, если день начался с дождя и печальных мыслей?

…Остаток вечера она танцевала с Майерсом. Только раз сержанта опередил Корбшмидт, а еще раз — Шперлинг, ее директор.

— Кто этот певец? — спросил Шперлинг о лейтенанте. — Ты с ним знакома?

— Немного. А почему вы спрашиваете?

— Он тебе нравится?

Ингрид удивлена:

— Что значит — нравится? Он симпатичный. Но если бы мне кто-то действительно понравился, я бы не стала делать из этого тайны.

Шперлинг рассмеялся:

— Ладно уж, не скрытничай.

После танцев ее вызвался проводить Майерс. Дорогой он болтал что-то о любви и неиспользованных возможностях молодости. Даже попытался прижать ее, но она отстранилась. И Майерс взорвался:

— А ведь с лейтенантом, который бренчит на гитаре, ты наверняка держалась бы по-другому!

— Ты просто пьян! — обрезала его Ингрид…

Она гонит прочь воспоминания о вечере и совершенно неожиданно сталкивается нос к носу с Юргеном. Ошарашен встречей и лейтенант. Он машинально протягивает ей руку.

— Хорошо, что мы встретились. У меня к вам поручение от хоровой группы. Ребята просят вас помочь.

— Это действительно поручение?

— Ну конечно. И если мне не удастся вас убедить, они сами придут к вам.

— Разве у вас нет преподавателя музыки?

— Есть, но он уже ведет два хора.

— Пожалуй, можно попробовать. Но следует договориться о самом важном.

— То есть?

Юрген делает широкий жест рукой:

— Например, по организационным вопросам. В первую очередь о форме и содержании, которые здесь, на перекрестке, не совсем удобно обсуждать.

— Пойдемте ко мне. До моего дома два шага.

— Неудобно как-то.

— Почему же? Я ведь не предлагаю вам провести у меня ночь. Обсудим все важные вопросы, я сварю кофе. Ну пошли же!

Возле дверей их встречает Ирена Холлер. Всем своим видом она подчеркивает, что оказалась здесь случайно. Она осматривает Юргена острым взглядом, бормочет: «Здравствуйте» — и намеревается уйти, но Ингрид останавливает ее:

— Это лейтенант Михель. Он согласился помочь мне в работе с хором.

Холлер хорошо осведомлена.

— Ах, вы тот самый офицер, который спас группу распространения культуры от провала. Вся деревня об этом говорит. Наверное, было очень трогательно. Жаль, что мой муж был занят и мы не смогли прийти на вечер.

Тем временем Ингрид поднимается по лестнице и зовет Юргена:

— Идите же, у меня не так много времени.

Лейтенант прощается со словоохотливой Холлер:

— Ну это было не так страшно. А теперь — простите!

— Понимаю, понимаю. Служба есть служба. Рада была с вами познакомиться.

— Извините за беспорядок, — предупреждает Ингрид, когда они входят в комнату.

Вокруг пушистого коврика разбросана всякая всячина: проигрыватель и пластинки, газеты, книги, коробка с печеньем, ящик с красками и кистями.

— Это мой индивидуальный уголок отдыха, — объясняет Ингрид. — Его я привожу в порядок только раз в неделю. Садитесь.

Юрген осматривается, улыбается. В комнате царит тот беспорядок, который придает ей своеобразный уют. Непроизвольно Юрген вспоминает квартиру Марион. Нет, у нее подобное было бы невозможно: все эти подушечки на диване, книга на коврике с загнутыми страницами, открытая коробка печенья…

— Садитесь, — вновь приглашает Ингрид, ставя чайник на плиту и доставая чашки из шкафа. — Не пройдет и суток, как вся деревня будет судачить о том, что вы были у меня.

— Неужели фрау Холлер? — удивляется Юрген, усаживаясь в кресло.

Ингрид подтверждает кивком:

— Ирена Холлер болтлива, как сорока из страны сказок, а ее супруг почти законченный обыватель. Бедняга Юпп…

— Юпп Холлер? — удивляется Юрген. — Я уже знаком с ним. Он тоже живет здесь?

— Он-то прекрасный человек, — отвечает Ингрид, ставя на столик кофейник. — Но займемся уточнением принципиальных положений. Выкладывайте, я слушаю вас.

— Мне кажется, основной пункт уже сформулирован, — говорит Юрген. — Это сделала фрау Холлер. Вероятно, неосознанно она назвала вас группой распространения культуры. Не певческим клубом, не хором, не группой чтецов-декламаторов, не группой инструменталистов, а именно группой распространения культуры. В пятидесятые годы каждый член самодеятельности вносил в это дело свой небольшой вклад, и тогдашние программы многим нравились. Но сегодня требуется гораздо большее. Я знаю некоторые самодеятельные группы, хоры и певческие клубы, которые не уступают профессиональным. Нечто подобное можно создать и из вашего коллектива.

— Извините за любопытство, а как это сделать?

— Из вашей группы, за исключением двух-трех человек, не имеющих голоса, может получиться неплохой хор. Начинать надо с постановки речи, потом составить современный репертуар. Только через полгода можно будет выступить. И конечно, не стоит обольщаться надеждой на большой успех.

Ингрид подпирает щеку рукой, молча смотрит на лейтенанта и наконец спрашивает:

— А вы учли, что мы живем в Борнхютте, а не в большом городе?

— Я бы, пожалуй, попробовал, если бы не возражал командир роты.

— Какую же роль вы отводите мне? Репертуар наверняка составят солдатские песни, постановка речи сведется к умению подавать команды, а гитару можно использовать для того, чтобы научиться отбивать такт в марше.

Теперь и Юрген подпирает рукой щеку. Выходит довольно смешно, но возражает он серьезно:

— А почему в репертуар нельзя включать солдатские песни? Нам нечего стесняться. Что же касается постановки речи, за это следует взяться вам. И если вам удастся не только поставить артикуляцию, но и научиться отдавать команды, это превзойдет все мои ожидания. Что же касается гитары, то, как известно, она не входит в реквизит военного оркестра и потому будет служить вашей группе. Это и есть те условия, на которых я готов оказывать вам помощь.

Ингрид долго смотрит на него, а потом с теплотой в голосе говорит:

— Если откровенно, то у меня не было таких далеко идущих планов. Но я согласна. Итак, договорились, вы добиваетесь разрешения командира роты, а я займусь подготовкой ребят.

— По рукам!

Ингрид провожает лейтенанта к выходу, прощается и при этом замечает, что Ирена Холлер подглядывает за ними в окно. «Мне бы следовало поцеловать его, — думает Ингрид, поднимаясь по лестнице. — Может быть, тогда эта мегера перестала бы ревновать меня к своему мужу…» Почему-то Ингрид не хочется убирать чашки, из которых они пили кофе. Она устраивается на коврике, ставит пластинку, но мелодия не увлекает ее — она размышляет…

Лотар, сын Юппа Холлера, уже с залысинами и наметившимся животиком, вскоре после переезда Ингрид в их дом начал проявлять повышенный интерес к педагогике. Естественно, этот повышенный интерес был связан с воспитанием его собственного сына. Ингрид с готовностью отвечала на все вопросы Лотара, но вскоре приметила, что Ирена на нее косится, а старый Юпп на что-то намекает.

— Что это Лотару понадобилось у тебя сегодня вечером? — спросил он как-то.

— Как обычно, говорил об отпрыске… Постой, Юпп, уж не думаешь ли ты, что у меня что-то с твоим Лотаром? — напрямик спросила Ингрид.

Старик не спеша высморкался и с грустной усмешкой ответил:

— У тебя — нет, а у него — да.

— Так что же мне, выставить его за порог, когда он снова придет?

Юпп запустил в волосы всю пятерню:

— Уж что-нибудь придумай, ты все же девица с образованием. Не хотелось, чтобы в доме начался скандал.

Прошло несколько дней, и Лотар Холлер вновь постучал в ее дверь. Было около восьми. Лотар сообщил, что у его парня опять ничего не получается с математикой, а Ирена мало чем может ему помочь.

— А почему ты вместе с ней не пришел? — спросила Ингрид. Она открыла дверь и громко позвала: — Ирена, зайди-ка на минутку!

Видимо, Ирена таилась где-то совсем рядом, потому что появилась мгновенно с наигранным выражением святоши на лице. Ингрид пригласила обоих на чашку кофе. Этот вечер внес ясность в их отношения.

Минуло еще несколько дней. Вначале Ингрид затащила Ирену к парикмахеру, затем пробудила у нее интерес к косметике. Проявляя о ней заботу, Ингрид давала ей советы, которые одна женщина дает другой. Прошла неделя, другая, и случилось маленькое чудо: Ирена Холлер изменилась. Не так чтобы очень, но все же. Прическа, косметика и прочее сделали ее совсем иной. Они придали ей уверенности и в то же время пробудили чувство неудовлетворенности собой. Ревность не исчезла, теперь она оказалась запрятанной глубоко-глубоко…

Спустя несколько месяцев Юпп Холлер и Ингрид столкнулись как-то на лестнице. Он схватил ее за руку, прижался колючим ртом к ее щеке, поцеловал и зашептал на ухо:

— Ты настоящая девчонка! Попадись ты мне, когда был молодым, я бы знал, черт возьми, что делать!

Ингрид рассмеялась в ответ:

— За чем же дело стало? Загс за углом…

Воспоминания обрываются, потому что заканчивается пластинка. Игла соскальзывает с дорожки, и мелодию сменяет ритмичный треск. Ингрид выключает проигрыватель, вытягивается на коврике и ловит себя на мысли, что было бы неплохо, если бы Юрген остался. Но он, видимо, не из таких. Выяснил «организационные вопросы» и ушел. Многие повели бы себя по-другому. Если бы ей кто-нибудь понравился… Понравился? Ингрид садится, обхватывает колени руками и сосредоточенно думает, почему ей нравится лейтенант. Ей, Ингрид, умевшей до сих пор проводить четкую грань между минутным увлечением и серьезным чувством.

Она смотрит в одну точку и безуспешно пытается втиснуть понятие «любовь» в обыденные слова. Это ей не удается. В любом варианте она возвращается к Юргену. И тогда напрашивается вывод, что она действительно любит его. Или просто все придумывает? Но почти сразу же появляется другая мысль: а быть может, это только начало любви? Ведь не идет он, этот лейтенант, у нее из головы…

9

В мае новобранцы приступают к освоению начальной военной подготовки. Юрген внимательно анализирует, как действуют командиры отделений и как идут дела у солдат.

Вагнер, машиностроитель из Магдебурга, усваивает науку не слишком быстро, но зато прочно. Характер его и весь облик утратили угловатость. Его уважают. Вагнер не боится высказать свое мнение даже тогда, когда некоторые предпочитают промолчать.

Однажды Мосс нелестно отозвался о Кюне, который до армии был школьным учителем.

— Слушай, а ты бы сказал ему об этом сам, — произнес Вагнер.

— Ты что же, считаешь, что я не осмелюсь? В таком случае ты плохо меня знаешь.

К этой теме Мосс больше не возвращался, воздерживался он высказываться и о других, если поблизости находился Вагнер.

Вряд ли кто превосходит Уве Мосса в силе и выдержке, но там, где нужна ловкость — будь то владение оружием или физические упражнения, впереди Ханнес Райф.

Что касается Цвайканта, то у него дела обстоят иначе. На занятиях по общим вопросам он успевает блестяще. Не менее успешно усваивает и общие положения о пограничной службе. Теорией овладевает, как говорится, играючи, его ответы на поставленные вопросы отличаются необычайной логичностью и образностью. Однако на практических занятиях он — всеобщее посмешище. Отрабатывая строевой шаг, не может совладать со своими руками: одновременно выбрасывает их вперед и становится очень похожим на иноходца, а при поворотах раскачивается, как молодое деревце на ветру.

Взвод отрабатывает приветствие в движении. Солнце уже клонится к западу. Казармы отбрасывают на плац длинные тени. Идет последний час занятий.

Юрген вместе с Барлахом составил конспект для первых занятий, и теперь отделения отрабатывают упражнения в укромном месте, где их никто не видит. Барлах ведет занятия спокойно и уверенно, хотя, быть может, его командам и не хватает четкости. У Майерса получается буквально все. Солдаты его отделения успешно овладевают приемами, от глаз Майерса не ускользает ни один промах.

Дальше остальных от командира взвода отделение Рошаля. Наблюдая за ним, Юрген отмечает, что многие военные навыки, которые солдаты уже довели до автоматизма, рядовому Цвайканту никак не даются. Он, например, не может приложить руку для приветствия к головному убору, чтобы не сбиться с шага или не споткнуться.

На лице Рошаля отчаяние, на лицах солдат ухмылки. Юрген командует:

— Рядовой Цвайкант, ко мне! Сержант Рошаль, продолжайте занятия!

Лейтенант терпеливо объясняет солдату нехитрое упражнение, показывает его.

Цвайкант реагирует на свой лад:

— Я все понял, товарищ лейтенант, но это относится скорее к области рефлексов, чем разума.

— Ну что ж, попробуйте самостоятельно.

При первой же попытке Цвайкант спотыкается, казалось бы, о единственный камень, который лежит на дорожке, сбивается с шага и останавливается. Но на третий раз все у него вдруг получается, хотя что-то он выполняет все-таки не так. Прежде чем Юрген понимает, в чем дело, он слышит возглас Мосса:

— Вот это да! Он отдает честь левой рукой!

Цвайкант останавливается, опускает руку, разглядывает ее, а затем с обезоруживающей искренностью говорит:

— Интересно. Уже в детстве у меня левая рука справлялась с работой лучше правой. Думается, это результат подсознательной реакции. Поверьте, у меня это получилось непроизвольно.

— Станьте в строй! — только и остается скомандовать лейтенанту.

Вечером вместе с Рошалем Юрген заходит в помещение его отделения. Он заверяет командира, что только поприсутствует при разговоре с Цвайкантом и не будет ни во что вмешиваться. Просто его интересует, какие тот даст объяснения…

Солдаты вскакивают. Вагнер готов отдать рапорт, но лейтенант останавливает его и разрешает сесть. Он внимательно разглядывает Цвайканта и сразу же приступает к делу:

— Нам следует кое-что обсудить, вернее, с вами будет говорить ваш командир отделения. Так не должно больше продолжаться. Мы не можем свести всю боевую подготовку к работе с вами. Отделение, весь взвод обязаны овладеть необходимыми знаниями и умениями, причем овладеть в совершенстве. Придет день, и вы заступите в наряд на государственной границе. Не исключены ситуации, когда вам придется принимать самостоятельные решения в считанные секунды. Служба на границе требует не только ясной головы, но и физической тренированности, выдержки, смелости, терпения, стремительности действий. Вы должны научиться хорошо владеть оружием, преодолевать полосу препятствий и вести рукопашный бой. Не обижайтесь на меня, но на занятиях вы производите жалкое впечатление. Вы не хотите или не можете?

Цвайкант улыбается:

— Первое предположение исключите сразу. Если бы я не хотел, то нашел бы другие средства, причем такие, что вы вряд ли сочли бы возможным разговаривать со мной так, как сейчас. Поэтому остановимся подробнее на втором предположении. Во-первых, люди отличаются по своим природным способностям и к тому же являются продуктом предшествующего образа жизни. Это давно доказано, а что касается меня, это абсолютно бесспорно. Далее, в отличие от животного человек существо мыслящее. Он перманентно стремится к познанию, понимая, что является продуктом тысячелетней эволюции, а его сознание — результат высокоразвитой и организованной материи. Следовательно, потенции людей различны, хотя у всех тело выполняет во все возрастающем объеме функции носителя сознания. При этом физические способности тела уменьшаются ровно в такой мере, в какой в них отпадает необходимость для поддержания жизни…

Рошаль протестующе поднимает руку:

— Довольно! Теперь я хотел бы осветить этот вопрос, но без экскурсов в историю… Вопрос: опасность войны уже устранена из нашей жизни?

— Думаю, что нет.

— Можно ли войну предотвратить?

— Конечно. По этому весьма спорному на первый взгляд вопросу я довольно подробно высказался на первом занятии по политической подготовке.

— Вот об этом и речь. Войну можно предотвратить, если ее противники будут полны решимости сделать это. Это требует предельного напряжения сил от каждого из нас, а вы, товарищ рядовой, делаете слишком мало. И если вы в ближайшее время не станете серьезнее, мне придется вами заняться.

Цвайкант оглядывает всех присутствующих и изменившимся голосом, в котором уже нет былой уверенности, говорит:

— В принципе приходится с вами согласиться. Но дело в том, что до сих пор я не имел никакого отношения к воинской службе.

— В программе любого университета предусмотрена военная подготовка, — возражает Юрген.

— Разумеется, но есть масса способов увильнуть от нее.

Рошаль завершает разговор:

— Предлагаю рядовому Вагнеру взять над вами шефство, а вам советую проявлять побольше старания.

— Я проявлю…

Готовясь к проведению теста на наблюдательность и внимание, Юрген знакомится с сержантом Майерсом чуть ближе. Тест задуман как спортивное упражнение и включает восемь показателей. Он помогает выявить физические данные, волевые качества, выносливость и ловкость каждого солдата. С учетом результатов строится последующее индивидуальное воспитание и обучение.

Разработав тест, лейтенант знакомит с ним личный состав взвода, определяет последовательность выполнения упражнений, указывает на сложности теста, дает советы. А вечером, захватив гитару, направляется в лесок за казармой, садится на сколоченную кем-то скамью. Но поиграть ему не удается: сразу раздаются чьи-то шаги, голоса. По ним лейтенант узнает Майерса, который ведет солдат своего отделения. Командира взвода никто не замечает.

— Садитесь! — командует Майерс. — Постараемся за несколько минут расставить все по своим местам. Тест довольно простой, любой с ним справится. Это надлежит усвоить прежде всего. Предстоит несколько раз подтянуться, пробежать несколько сот метров и сделать другие упражнения, о которых и говорить не стоит. Немножко усилий — и дело в шляпе! Заметьте, совсем немножко усилий.

Кое-кто из солдат пытается возразить.

— Прыжки у меня не получаются, — замечает один, а другой напоминает о требовании командира взвода отнестись к тесту как можно серьезнее.

Юрген прислушивается. Судя по всему, Майерс хорошо вошел в роль.

— Лейтенант по-своему прав, — говорит он, — требуя от нас полной отдачи. Но я рассуждаю так: мы изучаем новое ремесло, может, необычное, однако необходимое. И не нужно все это драматизировать.

Солдат не унимается:

— Значит, вы относитесь к тесту иначе, чем командир взвода?

— Что значит «иначе»? Вы, видно, не поняли меня. Если я что-то подчеркиваю, то только для того, чтобы это всем стало ясно. Понятно? Чтобы не было недоразумений. Иногда вещи представляются более сложными, чем они есть на самом деле. Так вот, до сих пор у меня было лучшее отделение и таким оно должно остаться! И запомните: лучшее отделение всегда имеет преимущества! И еще одно: стоит кому-либо отстать в прыжках, к черту летят показатели всего отделения. Случись такое со мной, я бы тренировался день и ночь, пока прыжки не стали бы для меня удовольствием. Интересы отделения — прежде всего. Я понятно говорю?

Майерс уводит отделение, а Юрген остается в своем укрытии. Он сопоставляет отношение к воинской службе Майерса и Барлаха. Да, они разные, но Юрген испытывает глубокое удовлетворение от того, что Майерс не позволил себе ни одной двусмысленности в его адрес.

10

На следующий день Юргена уже с утра дважды вызывают к телефону. Вначале звонит Лило Риттер. Она интересуется, как идет служба и что он делает вечером. Потом сообщает, что директор одобрил идею заслушать в школе доклад Юргена об армейской жизни и поручил ей предварительно переговорить с лейтенантом на эту тему. Так что до вечера. Он найдет ее в доме номер 17 по Вальдштрассе, что на окраине поселка.

Юрген озадачен, у него вертятся на языке вопросы, но Лило не желает ничего слушать и вешает трубку.

А полчаса спустя звонит Ингрид Фрайкамп.

— Вы уже переговорили со своим командиром? — спрашивает она. — В среду, в девятнадцать часов, репетиция. Она состоится в школе, в классе 10 «Б».

— Нет, я еще не получил разрешения.

— Но я надеюсь, у вас найдется время, товарищ лейтенант. Или нет?

— Найдется, найдется. Я все устрою. Вы довольны?

В ответ Ингрид смеется:

— Так в девятнадцать часов, класс 10 «Б». Там все и решим. Будет очень жаль, если вы не получите разрешения.

В обед Юрген заходит к капитану Мюльхайму.

Капитан явно не в восторге от идеи, которую ему излагает лейтенант. Когда Юрген умолкает, капитан подходит к окну:

— Не слишком ли много для начала? Вам не кажется?

— Я не напрашивался, товарищ капитан. Наоборот, мне предложили…

— И все же, товарищ лейтенант, давайте поговорим откровенно. Садитесь и отвечайте на мои вопросы.

Юрген присаживается. Он пытается придать своим ответам деловитость и объективность, но крайне смущается, когда Мюльхайм, изменив тему, интересуется, как дела во взводе, со всеми ли солдатами он успел познакомиться.

— Не со всеми, но с большинством. Понимаете, за два дня просто невозможно поговорить с каждым.

Капитан согласно кивает.

— Что вы думаете о Майерсе? — спрашивает он.

Что же думает Юрген о Майерсе? И почему капитан спрашивает не о Барлахе и не о Рошале? О них Юрген мог бы рассказать гораздо больше.

— Мне кажется, — решается лейтенант, — сержант Майерс способный командир отделения. Только…

— Что «только»?

— Он требует к себе особого внимания.

— Во внимании нуждаются все, — отвечает капитан. — В моем — рота, в вашем — взвод. Точнее, не только взвод, но и совет ротного клуба. Я внесу предложение избрать вас его председателем. Мне кажется, что среди нескольких десятков солдат наверняка найдутся человек десять, которые умеют петь и для которых это будет в удовольствие. Дело только за тем, чтобы нашелся человек, который бы взял это в свои руки. Что скажете?

Юрген смеется:

— Не много ли для начала, товарищ капитан?

Но Мюльхайм шутливого тона не принимает:

— В данном случае — нет. Рассматривайте это как долг. Вы не свободный художник, а офицер!

Юрген вскакивает:

— В таком случае разрешите быть свободным?

Теперь уже улыбается Мюльхайм. Он тоже встает, подходит вплотную к Юргену:

— Ваша задача — сплотить взвод. Если что-то не будет получаться, обращайтесь ко мне в любое время.

Юрген с готовностью пожимает протянутую капитаном руку и думает, что определенного мнения о нем он так и не составил.

Домик, в котором живет Лило Риттер, окружен небольшим садом, где среди камней, хвойных деревьев и травы расцветают весенние цветы. Юрген звонит. На звонок выходит пожилая женщина, щуплая, сгорбленная, во всем темном. Такой встречи лейтенант не ожидал.

— Я хотел бы… — заикается он.

— Знаю, знаю, — говорит старуха в нос, и Юргену кажется, что в ее голосе звучит горечь.

А вот появляется и Лило. Вежливо, но настойчиво она оттирает старуху в комнату и приглашает Юргена войти. На ней юбка и пуловер. От нее снова исходит дурманящий запах духов. Она держится так уверенно, что Юрген смущается.

В комнате полумрак. Занавески на окнах задернуты и пропускают ровно столько света, чтобы можно было различить кое-какие предметы: кровать, шкафы, кресла, стол, на котором стоят стаканы и несколько бутылок пива.

— Садитесь, — приглашает Лило, принимая от Юргена фуражку. — Вас встретила моя свекровь.

— Вы замужем? — вновь удивляется Юрген.

— Мой муж умер.

— Простите, я не знал.

— Прошло уже десять лет. И случилось это, когда после свадьбы и года не минуло. Он был единственным сыном у свекрови. Она до сих пор не может свыкнуться с его смертью. А вот я свыклась. Прошу вас…

Она разливает пиво, присаживается напротив Юргена. Лейтенант никак не может преодолеть смущения и начинает говорить о предстоящем докладе. Они уточняют детали, и Лило не скрывает, как она довольна, что деловая часть быстро заканчивается.

Она поднимает стакан, смотрит Юргену в глаза:

— Я могла бы предложить вам вино или шампанское, но вы, кажется, предпочитаете пиво. На здоровье!

Лейтенант улыбается и делает глоток.

Несколько позже Лило приносит бутылку вина. Юрген замечает по этикетке, что оно довольно дорогое, и протестующе поднимает руки:

— Ну зачем вы…

Лило разливает вино, подсаживается к лейтенанту и заговорщицким тоном предлагает:

— Такое вино приятно пить на брудершафт. Так выпьем?

Лейтенант мнется, смущается, но Лило этого будто не замечает:

— Все здесь называют меня Лило. И ваш капитан тоже. Никому и в голову не приходит называть меня, например, фрау Риттер или как-нибудь иначе… А родители звали меня Лизелоттой.

Юрген еще не чувствует опьянения, хотя мысли его уже не такие четкие.

— Красивое имя, ничего не скажешь. Выпьем по этому поводу, — предлагает лейтенант.

Они поднимают бокалы, и Юрген касается ее губ, осторожно, вроде бы мимолетно, но Лило продолжает сидеть, подавшись к нему всем телом. Веки ее плотно сомкнуты, а рот приоткрыт.

— Ты… красивая, — шепчет Юрген.

— Тогда возьми меня! — отвечает она.

Сомнения, добрые намерения мгновенно улетучиваются. Внутреннее сопротивление, которое еще секунду назад удерживало лейтенанта, уступает желанию. Он поднимает Лило на руки, и она прижимается головой к его груди.

Позже, когда за окнами начинает смеркаться, она приподнимается на постели:

— Ты молчишь. Может, ты уже сожалеешь о том, что произошло?

И в словах ее, и в тоне Юрген улавливает иронию. А у него такая сумятица в мыслях, что для иронии не остается места. Ему не хочется смотреть ей в глаза.

— Безумие все это, настоящее безумие! Ведь мы и видим-то друг друга второй раз…

Лило встает с постели, подходит к окну:

— А сколько раз нужно встречаться, прежде чем близость перестанет быть безумием? Ты можешь мне ответить на этот вопрос?

Юрген вскакивает с постели. До Лило всего несколько шагов, ему хочется преодолеть их одним прыжком и ударить ее. Но он наталкивается на ее взгляд, и его агрессивность мигом стихает.

— У меня есть девушка, и я люблю ее, — говорит он. — Скоро свадьба. Если повезет, мне дадут здесь квартиру, и я перевезу жену сюда. Понимаешь ты это?

В ее ответе сквозит и ирония, и боль.

— Конечно, понимаю. Такие, как ты, недолго остаются в холостяках. Не бойся, никто ничего не узнает…

— Дело не в этом, — понуро возражает Юрген.

— Что, совесть заела? — спрашивает она и становится серьезной. — А что, собственно, произошло? Тебя убыло? Или, может, меня убыло? Или мы кого-то обидели? У нас был час любви, и мне наплевать, если кто-то считает это грехом.

Юрген берет ее за руку:

— Ты сочинила эту теорию в свое оправдание. Другим она не подходит.

Лило рывком высвобождает руку и бросает ему в лицо громко и насмешливо:

— Лишь иногда, не так ли? Когда случается то, что случилось сегодня с нами. Или для тех, кто в такие моменты начинает ныть о совести!

— Я не о том, — мрачно возражает Юрген. — Мне, пожалуй, лучше уйти.

Лило молчит и, только когда он уже у двери, просит:

— Нам не следует расставаться вот так. Останься хоть ненадолго. Еще светло, и соседи заметят, что ты был у меня.

— Не в этом дело.

— Конечно, не в этом… Присядь, я сварю кофе.

В конце концов Юрген остается. Он пьет крепкий и ароматный кофе и слушает Лило.

— Каждый строит крышу по-своему, — говорит она. — Без крыши нет дома, ну а если она уже есть, то человек должен чувствовать себя под ней хозяином.

— Но если под ней живут двое, то она должна устраивать их обоих, — убежденно возражает Юрген.

Лило не отвечает, долго молчит, а потом снова взрывается:

— О совести говорят! А у других ее много? К слову сказать, мне тут все косточки перемыли. Но я же не развалина и долго еще не буду старухой. Ты думаешь, я прячусь только потому, что некоторым не нравится мое стремление чувствовать себя женщиной, а не только коллегой и секретаршей?

— Выходи замуж.

— Замуж? Здесь? — Лило громко смеется.

— А что тебя здесь удерживает?

— Многое, — отвечает она. — И потом, если хочешь выпить стакан молока, вовсе не обязательно покупать корову.

Юрген не знает, смеяться ему или обидеться. Наконец он кисло улыбается:

— Так я для тебя стакан молока…

— А я для тебя что-то вроде миндальных орешков.

— Нет, конечно же нет.

— Раз так, давай договоримся, — становится сразу серьезной Лило, — ты не мучаешь себя угрызениями совести. Будем встречаться, будем улыбаться друг другу, интересоваться, как идут дела. А я буду жить надеждой, что когда-нибудь ты снова споешь для меня, только для меня…

Юрген всматривается в нее:

— Что ты за человек? Только что сравнивала меня со стаканом молока, а теперь эти речи… Хотел бы я знать, о чем ты сейчас думаешь?

— Хорошо, что ты об этом не догадываешься, все равно бы не понял. А сейчас — иди!

Юрген чувствует облегчение, хотя ее «иди» больно ранит. На пороге он прощается с Лило и украдкой осматривается: кажется, никто не подглядывает в окна. Улица пустынна — значит, некому пошушукаться, обернуться в его сторону и ехидно ухмыльнуться.

Юрген минует проходную и спешит в свою комнату.

11

Судя по всему, командиры отделений толково подготовились к тесту, даже Барлах. Юрген делает этот вывод уже на основании того, как они отдают команды, формулируют замечания. Поначалу командование взводом поручают Глезеру, поэтому у лейтенанта появляется возможность наблюдать, сравнивать.

Оценки отделений по тесту практически одинаковые. Хотя Майерс вырывается со своим отделением на десяток пунктов вперед, этого недостаточно для того, чтобы получить более высокий балл. В целом по взводу выходит «удовлетворительно».

Оценки отдельных солдат ниже общего итога. Пожалуй, больше всех отстал Зигфрид Цвайкант. Он сумел отжаться всего пять раз, а после этого был уже не в состоянии подняться на ноги. При тройном прыжке он оттолкнулся одновременно обеими ногами, а в кроссе на длинную дистанцию сошел с нее после первого километра. Не помогли никакие советы и подбадривания. Не лучше выглядел он при переползании и преодолении штурмовой полосы.

Отделение Рошаля не спасло даже то, что Уве Мосс, приложив все свои усилия, стал лучшим во взводе, а Вагнер получил очень высокие оценки. Оценка Цвайканта — «неуд», а при «неуде» отделению уже ничто не поможет.

Мосс крайне возбужден. Когда отделение возвращается в казарму, он громко и презрительно восклицает:

— «В здоровом теле — здоровый дух!» — сказал когда-то кто-то. Тебе это известно, Светильник?

— Разумеется. С одним только уточнением: тот, кто это сказал, ни во что не ставил здоровое тело, если оно не направлялось ясным сознанием. Думаю, я осветил этот пункт, если, конечно, ты схватываешь ход моей мысли…

Окружающие их солдаты хихикают. А вот и Рошаль подает голос:

— Прекратите, сейчас все будет ясно. Наше отделение могло бы занять первое место, если бы вы, рядовой Цвайкант, проявили больше старания.

Юрген решает, что пора подключиться и ему:

— Усвойте, рядовой Цвайкант, что армия не то место, где набивают руку в парламентских дискуссиях. Армии нужны солдаты, способные в совершенстве овладеть военной выучкой. Надеюсь, в скором времени вы будете более успешно выполнять свои обязанности.

По всему видно, что Цвайканту очень хочется возразить, но он вытягивается по стойке «смирно»:

— Есть! Разрешите быть свободным?

Подведение предварительных итогов по тесту не радует. Юрген ограничивается сдержанной похвалой в адрес Майерса, дает указания по совершенствованию боевой подготовки на будущее. У командиров отделений вопросов нет, и лейтенант отпускает их. Глезера же он просит остаться.

Старшина бросает взгляд на часы и морщится.

— В чем дело? — спрашивает лейтенант.

— Ничего особенного. Просто у меня кое-какие дела.

Лейтенант меряет старшину взглядом, но сдерживается и спокойно говорит:

— Если ничего особенного… тогда давайте договоримся: в любое время суток я к вашим услугам. Надеюсь, что могу рассчитывать на такое же отношение к себе… Естественно, если не произойдет ничего особенного. — Последнюю реплику лейтенант сопровождает улыбкой в надежде, что старшина не обидится, но не таков Глезер.

— В любой момент к вашим услугам. Не припоминаю случая, когда бы это было не так.

— Тогда мы поняли друг друга… А теперь о том, что мне не нравится…

Старшина сразу становится предельно внимательным:

— О чем это вы?

— Последние дни, Глезер, я наблюдал за вами. В обращении с солдатами вы нередко используете выражения, которые у нас не приняты.

Старшина искренне удивлен:

— Например?

— Пожалуйста. При отработке тройного прыжка вы назвали рядового Цвайканта австралийским кенгуру. Кстати, других кенгуру на нашей планете нет. Когда Мосс преодолевал штурмовую полосу, вы назвали его питекантропом. Кто-то у вас «попрыгунчик», кто-то «подстилка». Да и прилагательные вы выбираете не самые благозвучные: «хромой», «желторотый». Кажется, достаточно?

На лице Глезера замешательство и сомнение, но он убежденно возражает:

— Товарищ лейтенант, вы, наверное, шутите? Эти слова никто не воспринимает как оскорбление, поверьте мне… Когда солдаты собираются за кружкой пива…

— Я имею в виду не отношения за кружкой пива, — спокойно замечает лейтенант, — а отношения между начальником и подчиненными.

Улыбка на лице старшины словно застывает. Он вскакивает со стула, и голос у него срывается:

— Не хотите ли вы сказать, что я не знаю, что такое армейская служба? Подобных упреков, товарищ лейтенант, мне слышать не приходилось, а я ношу форму гораздо дольше, чем вы. Извините…

Юрген с трудом сдерживает гнев. Он тоже встает и вплотную подходит к Глезеру — они почти одинакового роста, правда, старшина пошире в плечах и более мускулист. Они пристально смотрят друг другу в глаза, и после некоторой паузы лейтенант подчеркнуто спокойно говорит:

— Дело не в том, кто сколько служит, а в отношении к солдатам, которые должны научиться всему тому, что за долгие годы приобрели вы, старшина. Вы согласны?

Глезер не говорит ни да ни нет. Он смотрит в сторону и не без упрямства заявляет:

— Так точно!

— В таком случае желаю приятного отдыха. — Лейтенант хочет попрощаться со старшиной за руку, но тот резко отдает честь и выходит из комнаты.

Юрген долго не может восстановить душевное равновесие. И в казарме, и по дороге к поселку на душе у него кошки скребут. Стоит ему заметить беседующую пару, как невольно приходит мысль, что речь идет о нем и Лило, что в деревне уже посмеиваются над его легкомысленным флиртом, а когда его вызывают к командиру роты, он всякий раз придумывает себе оправдания. Он пытается написать Марион, однако в конце концов комкает листы и швыряет их в корзину. Кантер наблюдает за ним, но помалкивает.

Первая репетиция с певческой группой тоже проходит под впечатлением того злополучного дня. Юрген никак не может сосредоточиться и даже испытывает испуг, когда кто-нибудь упоминает при нем Лило. У него все же хватает выдержки изложить ребятам свои условия, на которых он готов помочь им стать настоящим хором.

Нельзя сказать, что они приходят от этого в восторг, напротив, лица, которые только что светились улыбками, вытягиваются: целых полгода учебы, прежде чем состоится первое выступление. Тогда Юрген идет на компромисс: может быть, удастся подготовиться к октябрю, к годовщине образования ГДР, но программа будет небольшой.

— А зачем нужны занятия по речи? — недоумевают они. — И вообще, что это такое? Наверняка скука и пустая трата времени.

Юрген просит подойти одного из юношей.

— Возьми гитару и спой свою любимую песню. Остальные пусть послушают.

Парень поет. Поет неплохо, но не слишком выразительно. Когда он умолкает, лейтенант берет гитару и поет ту же самую песню. Ребята не сводят с него глаз. Это помогает Юргену освободиться от гнетущих мыслей, обрести душевное спокойствие.

— Ну, что скажете? — спрашивает он.

— Вы поете лучше, — отвечает одна из девушек.

— А если точнее? — настаивает лейтенант.

Но ребята путаются, пока у кого-то не слетает с языка слово «дикция». Вот тогда Юрген и объясняет, для чего нужны занятия по речи.

— Если вы нам поможете, мы эту премудрость одолеем, — уверяют его ребята.

Солнце уже касается неровного гребня леса, когда они выходят из школы. Юрген провожает Ингрид до поселка.

— Знаете, — говорит она, — вряд ли я возьмусь за постановку речи у ребят. Я даже не представляла, что это такая непростая вещь…

Юрген настроен более игриво:

— Но ноты-то вы хотя бы знаете?

— Лучше спросите, что такое песня и кто такой Шуберт, — иронизирует Ингрид.

— Почему именно Шуберт?

— Потому что это мой любимый композитор.

— Что ж, это аргумент. Но почему вы избрали хоровое пение, а не кружок рисования или что-либо другое, что вам нравится?

Ингрид не спешит с ответом, задумчиво смотрит на лейтенанта и наконец спрашивает:

— А вы бы не взяли на себя уроки речи?

— Что же тогда останется вам?

— Мне хочется, чтобы наша группа имела успех. Вот об этом я и позабочусь, чтобы вы потом не разочаровались. Видите, кое-что остается и для меня…

Недалеко от ее дома они прощаются. Ингрид хочет сказать что-то, но передумывает и быстро уходит.

Май протекает в напряженной работе. Юрген окончательно приходит в себя: никто ни о чем его не спрашивает и ни на что не намекает, и ему даже неловко становится перед Лило за свои пустые страхи.

Как-то днем они встречаются на улице. Лило широко улыбается, подает ему руку:

— Не забудь, послезавтра у тебя доклад в школе. Прихвати гитару.

— А это зачем?

— Прихвати. Может, кому-то приятнее слушать твое пение, а не доклады. Будь здоров!

Но Юрген ее удерживает:

— Нам надо поговорить…

— У меня дома?

Он смущается:

— Нет, где-нибудь…

— После твоего доклада? В школе или по дороге в поселок?

В классной комнате тесно. Собралось много учащихся и преподавателей, явилась и вся группа Ингрид. Пришлось принести дополнительно стулья.

Юрген начинает читать по конспекту, но вскоре переключается на импровизацию: рассказывает о жизни пограничников, о провокациях, с которыми им приходится иметь дело, о сложностях воинской службы и ее романтике, о высокой ответственности пограничника перед родиной.

А потом кто-то требует:

— Спойте, пожалуйста!

И все поддерживают это требование.

Юрген запевает — вначале солдатские песни, затем популярные. Ему подпевают несмело, вполголоса, а затем и хором. Расстаются все в приподнятом настроении. Юрген, как договорились, провожает Лило до поселка. Он покусывает травинку и отмалчивается, но потом негромко говорит:

— Спасибо тебе!

— За что?

— За то, что не разболтала.

Она удивлена:

— За кого же ты меня принимаешь? Только честно.

— За красивую женщину. Очень красивую…

Она громко смеется:

— Ну, уважил! А я-то думала, что ты считаешь меня перезревшей бабенкой, которая неравнодушна к молодым мужчинам. Если бы ты сказал: «Спасибо, мне с тобой было так хорошо!» — в сердце бы не осталось занозы.

— Занозы?

— Мне тоже надо поблагодарить тебя за то, что ты не прихвастнул быстрой победой? Или обо мне говорят так плохо, что уже никто ничему не удивляется?

— К чему было поощрять меня, если ты теперь обо мне так думаешь? — спрашивает уязвленный Юрген.

— А что я такого сделала? — возражает Лило. — Я не скрывала, что ты мне нравишься. Если бы ты не поднял меня на руки, ничего бы не случилось. Может, я жила бы надеждой, но это уж мое дело.

Когда они подходят к околице, Юрген останавливается:

— Позволь мне исправить ошибку. Спасибо, мне с тобой было так хорошо! — И он смущенно опускает взор.

Она протягивает ему руку:

— Завтра вся деревня будет знать о твоем успехе в школе и никто при этом не будет задаваться вопросом, почему ты проводил меня. Всего хорошего!

12

Подводятся итоги соревнования. Отделение Майерса по-прежнему на первом месте, но два других наступают ему на пятки. Особенно трудно приходится Барлаху, он напрягает все силы, потому что успех ему крайне необходим.

Старшина Глезер со дня объяснения с лейтенантом ведет себя необычно: он немногословен и замкнут не только по отношению к командиру взвода, но и по отношению к солдатам. Он начисто забыл те выражения и словечки, которыми еще вчера пересыпал свою речь, и даже пытается освободиться от диалекта.

Рошаль первым замечает эту перемену в поведении старшины и делится своими наблюдениями с Юргеном. Замечает ее и Кантер. Как-то вечером он спрашивает Юргена:

— Что у тебя произошло с Глезером? Вы что, рассорились?

— Я предложил ему избрать другой тон в разговоре с солдатами, вот он и отмалчивается. Ничего, пусть помучается, быстрее поумнеет.

Однако, поразмыслив, Юрген приходит к другому заключению: отношения с людьми складываются у него иначе, чем он предполагал. Много забот доставляет ему и отделение Рошаля, особенно знаменитая троица — Мосс, Вагнер и Цвайкант. На первый взгляд кажется, что они только и ждут, как бы сцепиться друг с другом, а на самом деле их водой не разольешь.

После памятного теста Цвайкант старается изо всех сил, однако по-прежнему не упускает возможности «осветить» тот или иной вопрос, поэтому прозвище, придуманное Моссом, приклеивается к нему прочно. Никто не вкладывает в него ничего оскорбительного, скорее, в нем звучит добрая ирония. А Мосс прямо-таки влюблен в Философа (так он его называет) и в любой момент готов прийти ему на помощь.

12 июня — День учителя. Пасмурно, ветер стремительно гонит по небу тучи. В этот день ученики буквально засыпают своих наставников цветами, причем каждый стремится преподнести самый красивый букет. Директор школы Герман Шперлинг после второго урока приглашает всех в общий зал, подчеркнуто официально поздравляет с Днем учителя и вручает премии и подарки.

— Уважаемые коллеги, — говорит он, — на этот раз мы не сумеем выехать на лоно природы все вместе, потому что выявились некоторые разногласия: одни за коллективный отдых, другие за индивидуальный.

В свое время Герман Шперлинг принял соломоново решение: один год проводить праздник всем вместе, другой — кто как захочет. И вот сегодня он выставляет отличный коньяк, а для дам — вино и ликер. В такой обстановке все чувствуют себя уютно, делятся воспоминаниями, рассказывают интересные случаи из жизни.

Ингрид смотрит на часы — уже около четырех. Директор Шперлинг замечает ее взгляд и поднимается для того, чтобы сказать несколько слов в заключение:

— Приглашаю всех желающих провести вечер в нашем ресторанчике «У липы» вместе с коллегами из соседних школ. Столики уже заказаны.

У дверей своего дома стоит Ирена Холлер, прижимая к груди гвоздики, а Юпп еле удерживает в руках огромную охапку садовых цветов.

— Заходи. Пойдем выпьем за праздничек, — приглашает он.

Через полчаса у Ингрид от выпитого вина приятно шумит в голове.

— Вижу, тебе уже хочется танцевать с лейтенантом, не так ли?

— С лейтенантом? Почему с лейтенантом?

— Он был здесь. С цветами и со свертком.

— Что он сказал? Он вернется? — непроизвольно спрашивает Ингрид, и Юпп Холлер истолковывает это по-своему:

— Он придет… У тебя неплохой вкус.

— Чепуху ты говоришь. Я и знаю-то только о нем, что он поет и как его зовут… — Ингрид встает и прощается.

— Постой! Вот цветы, которые он просил передать. Я поставил их в ведро с водой, чтобы они лучше сохранились.

Букет, что и говорить, пестрый: маргаритки, гвоздики, левкои, георгины, а меж ними одна роза, словно королева в толпе своих подданных.

Ингрид забирает цветы и взбегает по лестнице к себе. Она наливает воду в любимую вазу и ставит цветы. Потом подходит к зеркалу и долго вглядывается в свое отражение. Ингрид ждет Юргена до тех пор, пока не начинает темнеть. Дважды кто-то открывает дверь дома. Дважды она срывается с места, на ходу бросив беглый взгляд в зеркало, но нет, это не Юрген. Она долго стоит у темного окна. Почему же он не идет? Ингрид выбирает из букета самую красивую маргаритку и гадает на ней, обрывая губами лепестки. Ей кажется, что она снова девочка, школьница…

Часы бьют десять. Ингрид ложится в постель, но сон долго не приходит к ней.

13

Юрген, конечно, догадывается, что Ингрид ждет его, но идти к ней еще раз, к тому же вечером, не решается. В девятнадцать десять раздается сигнал тревоги, а четверть часа спустя рота на машинах покидает городок.

Солнце прячется за перистыми облаками. Когда его лучи прорываются сквозь них, ландшафт накрывают причудливые тени. Машины оставляют за собой шлейфы пыли, и ветер сносит их в поле. Разложив на коленях карту, Юрген изучает маршрут. Рота совершает моторизованный марш-бросок, в конце которого предстоит провести разведку района сосредоточения и занять его. А ночью будут проведены пограничные учения.

Боевые учения проводятся и во время марша: следование в противогазах, спешивание, поражение воздушных и наземных целей. Все это элементы начальной военной подготовки, овладеть которыми в совершенстве должен каждый молодой солдат. Прыгая с автомашин на ходу, некоторые из них еще недостаточно расторопны. Особенно рядовой Цвайкант. Он падает и набивает себе огромный синяк, который отливает всеми цветами радуги.

Дается новая вводная: самолеты «противника» атакуют колонну на бреющем полете. Это означает, что надо мгновенно покинуть машины и найти укрытие.

Цвайканта команда застает в тот самый момент, когда он снимает каску, чтобы вытереть с головы и с лица пот. Он нахлобучивает каску и прыгает с машины, но при этом цепляется каблуком за борт. Тело его неестественно прогибается, каска с грохотом скачет по булыжнику, а сам Цвайкант летит наискосок через дорогу и обхватывает руками молодой бук.

— Вот это класс! — кричит Мосс, в восторге хлопая себя по ляжкам. — Ты еще никогда не развивал такую скорость, Светильник. У тебя сзади что, ракета?

— Включил четвертую скорость и забыл, где тормоза, — отпускает шутку другой солдат.

Юрген выпрыгивает из кабины:

— Что происходит? Что за смех? Все в укрытие!

Солдаты мгновенно исчезают за кустами и деревьями, на дороге остается лишь Цвайкант. Он потирает лоб и ищет глазами свою каску.

— Рядовой Цвайкант, в укрытие! — командует лейтенант.

— Минуточку, — отвечает Философ. — Где же моя каска? Теоретически она не могла далеко укатиться.

В этот момент раздается сигнал отбоя. Цвайкант находит каску в канаве.

— Что за представление вы тут устроили? — отчитывает его лейтенант.

Философ морщит лоб и невозмутимо отвечает:

— С вашего разрешения, представления я не устраивал. Позвольте мне осветить этот вопрос. Причина моего, если так можно выразиться, неконтролируемого бега состоит в действии основного закона Ньютона и закона инерции, вернее, одной из его разновидностей. Он гласит: если сумма всех воздействующих на тело сил составляет ноль, то оно находится в состоянии покоя или прямолинейного движения. В данном случае оно привело меня к этому буку. Я даже предположить не мог, что прыжок с этой до смешного малой высоты придаст мне такое ускорение.

Юрген едва сдерживает смех. Он кивает на огромный синяк Цвайканта и советует:

— Подержите под холодной водой или приложите сырую луковицу. А в следующий раз, если вам снова захочется поэкспериментировать с законами Ньютона, советую снимать каску перед прыжком… В машину!

Солдаты занимают свои места.

— Счастье, Светильник, что на твоем пути попалось дерево, — ехидничает Мосс, — иначе бы ты до сих пор продолжал свое прямолинейное движение.

До района сосредоточения уже недалеко. Солдатам предстоит отработать его разведку, занятие и охранение. Стемнело. На небе между облаками проглядывает луна, кое-где мерцают звезды. Барлах работает добросовестно. Сейчас он показывает солдатам, как следует ставить палатку, как укрываться от дождя, как маскироваться.

Взвод назначается в охранение. Юрген отдает приказ, и командиры ведут свои отделения к границам района сосредоточения. Лейтенант и Глезер идут сзади. Неожиданно перед ними вырастает Мюльхайм. Они даже не слышали, как он подошел. Юрген хочет догнать свой взвод, но капитан удерживает его. Он приказывает передать командование Глезеру. Капитан и лейтенант присаживаются.

— Ну, как успехи? Уже привыкли?

Юрген отвечает сдержанно: он еще не может понять, зачем пришел капитан, к тому же столь неожиданно.

— Как обстоят дела с певческой группой?

— Понемногу продвигаются, но нужно время.

— Вы меня неправильно поняли. Я имею в виду нашу певческую группу, солдатскую. Или вы забыли о ней?

Нет, Юрген не забыл, но не отнесся серьезно к предложению капитана. Он смущается и ищет оправдания:

— Пока группа разучит хотя бы одну песню, выйдет срок службы, и солдаты разъедутся.

— Значит, вы даже не попытались? — прерывает его капитан.

— Я спрашивал в нашем взводе, но никто не проявил желания. А желание и способности — залог успеха. Если они у кого-то есть, пусть поет в школьном хоре. Мне кажется, было бы неплохо, если бы солдаты и члены Союза свободной немецкой молодежи пели вместе.

Капитан молчит, а потом спрашивает:

— Когда будет готов план работы ротного клуба?

— Если ничего не случится, к концу недели.

Мюльхайм согласно кивает и ошарашивает Юргена своим следующим вопросом: не знакома ли ему журналистка Эш? Она добилась разрешения штаба на посещение роты, чтобы по заданию редакции написать репортаж о жизни и боевой учебе в Борнхютте. Послезавтра приезжает.

Юрген совсем сбит с толку:

— Эш… Марион… Она моя… Мы хотим пожениться… вскоре… Неужели она приезжает?

— Да, — подтверждает капитан, и Юргену кажется, что он улыбается. — Вот теперь мне ясно, почему она настаивала именно на Борнхютте.

— Нам хотелось бы сюда перебраться… Вот она и едет, чтобы посмотреть, как здесь живут, — продолжает Юрген и чувствует, как радость переполняет его.

— У меня приказ позаботиться о гостье, — говорит капитан. — Вы должны помочь мне. На день приезда передайте взвод старшине Глезеру.

— Есть!

Мюльхайм делает несколько шагов, потом возвращается, тихо говорит:

— И еще, вам надо наладить отношения с Глезером. Два члена партии, а сцепились, как школьники. Вы должны работать рука об руку, а не соперничать.

— Верно, но…

— Никаких «но». Займитесь взводом!

— Есть!

Сержант Рошаль направляется со своим отделением к месту, которое ему выделено для занятий. Отделение выходит к опушке леса. Здесь предстоит организовать «охрану государственной границы». Сразу за лесом расстилаются поля. Хлеба поднялись уже по колено. В нескольких сотнях метров расположено село. Его присутствие выдают мерцающие в темноте многочисленные огни.

Рошаль выставляет пограничные посты, объявляет им приказ на «охрану государственной границы» и уводит оставшуюся часть отделения вдоль опушки на юг.

Цвайкант и Мосс маскируются под огромной пихтой, размашистые ветви которой почти достигают земли. Философ назначен старшим. Позже старшим станет Мосс.

— Как твой синяк? — шепотом спрашивает Мосс.

— Побаливает.

— Да, сразу он не пройдет. Одного моего приятеля угораздило врезаться головой в металлическую дверь, так синяк четыре недели держался. Вначале он был красным, потом синим, а под конец стал совсем зеленым, как у тебя под правым глазом.

— Все это пустяки, — отзывается Цвайкант. — Интенсивность окраски синяка зависит от силы удара и многих других факторов… Но меня куда больше мучает жажда. Наверное, это от рыбы, что давали на ужин.

Мосс соглашается:

— У меня еще в машине начало пучить живот. И пить хочется… Вот бы сейчас чего-нибудь холодненького…

— За чем же дело стало? Вон, у самой окраины села пивная…

Мосс слегка приподнимается:

— Пивная? Где? Дай-ка бинокль!

Цвайкант передает ему бинокль. Мосс смотрит в него и вздыхает:

— До чего привлекательно! Как родник в пустыне… Как думаешь, сколько до нее?

— Метров четыреста, не больше.

— Я пробегаю километр за четыре минуты, — прикидывает Мосс. — Плюс минута на покупку. — И обращается к Цвайканту: — Светильник, я мигом.

— Что ты задумал?

— Я мигом. Принесу чего-нибудь попить.

Философ не без издевки замечает:

— Если бы я не знал, как ты обычно шутишь… Не дразни меня!

Мосс, поднимаясь, шепчет:

— Если появится Рошаль, скажи ему, что я на минутку отлучился. Но он так быстро не вернется. Ему еще надо остальных расставить.

Цвайкант не успевает и слова сказать, как Мосс бесшумно исчезает. Философ вскакивает, беспомощно размахивая руками, потом смотрит на часы и занимает место в укрытии.

Уве Мосс несется огромными прыжками. Вот уже хорошо различимы лица собравшихся на террасе пивной. Подбежав к освещенной огнями площадке, он останавливается. В самом деле, не пробираться же к стойке при оружии и в каске. С губ Мосса срывается проклятие, он осматривается по сторонам. В задней части дома кто-то насвистывает знакомую мелодию. Возле окна кухни делает бутерброды девушка. Больше никого не видно. На девушке белая куртка, волосы спрятаны под косынку, из-под которой выбивается несколько светлых локонов. У нее курносый носик и слегка вздернутая верхняя губа. Мосс видит ее пока в профиль. Прижавшись к стеклу, он подхватывает мелодию.

Незнакомка вскакивает, она испугана и возмущена одновременно:

— Нечего здесь шататься! Посмотри, вход рядом!

Мосс не так-то прост:

— А почему вы мне говорите «ты»? Перед вами генерал… Слушай, подойди-ка…

— Хм, генерал… Что тебе надо?

— Принеси бару бутылок пива. Мне входить в таком виде не положено.

— У нас нет пива в бутылках.

— Тогда пару бутылок лимонада.

— А если я этого не сделаю?

— Принеси, и я поцелую тебя.

Девушка смеется:

— Только об этом я и мечтала!

Мосс понимает, что нужно торопиться.

— Договорились, я не буду тебя целовать, если ты принесешь лимонад.

— Хитришь, дружок! Да ладно, принесу.

Девушка приносит две бутылки и передает их Моссу через окно. Вынимая деньги, он успевает заметить, что девушка довольно красива, а слегка раскосые глаза с черными сверкающими зрачками придают ей своеобразное очарование.

— Да ты красавица! — невольно вырывается у Мосса. — Красавица с веснушками.

— Еще раз скажешь о веснушках, и ничего не получишь…

— А мне нравятся веснушки, честное слово! — говорит Мосс, забирая бутылки. — Поверь мне, девушка без веснушек все равно что вечер без звезд. Отныне я буду звать тебя Веснушкой. Ну, всего хорошего.

Мосс собирается уйти, но в последний момент спохватывается:

— Чуть было не забыл. Как тебя зовут и где ты живешь?

— А тебе какое дело?

— Если мы намерены встречаться, то я должен знать, где ты живешь и как тебя зовут. Не так ли?

— Встречаться? Еще и пяти минут не прошло, а уже встречаться! Не думаешь ли ты, что я влюбилась в тебя с первого взгляда?

— Кому-то надо сделать первый шаг. И потом, все имеет свое начало и конец. А вдруг я не случайно встретился на твоем пути? Так как?

— Может быть. Смотри, как бы не подвела тебя твоя философия, генерал… А живу я в Кительсбахе, Дорф-штрассе, 10. Но, пожалуйста, не воображай.

— В воскресенье, в четыре, подходит? В Кительсбахе, на окраине?

Она мило надувает губки:

— Может быть…

Он вздыхает:

— Рискуешь упустить свое счастье, если не придешь. А теперь не хочешь меня поцеловать?

— С ума сошел! После такого начала тебе очень долго придется меня ждать.

Мосс в ответ смеется:

— Всего хорошего, Веснушка! До воскресенья.

Он смотрит на часы, и ему становится не по себе: прошло уже более десяти минут и по крайней мере две минуты он затратит на обратный путь. Лес едва просматривается в отдалении. Мосс срывается с места… Бежит он не так быстро, как хотелось бы: мешают бутылки и автомат, который тоже приходится поддерживать, чтобы он не бил по спине.

Вот и лес. Мосс сгибается и преодолевает последние метры шагом, стараясь не шуметь. Бутылки он засовывает в карманы. Куда же дальше? Направо или налево?

— Ау, Светильник! — негромко окликает он и тут же слышит совсем рядом:

— Я здесь.

Мосс облегченно вздыхает.

— Посмотри, что я достал, — хвастает он, делает несколько шагов и натыкается на старшину. Тот стоит прислонившись спиной к дереву и скрестив на груди руки.

Мосс вытягивается по стойке «смирно» и бормочет что-то несвязное: мол, сбился в темноте с дороги.

Глезер выслушивает его объяснения с деланным безразличием и так же безразлично спрашивает:

— Наверное, не очень-то приятно оправляться в лесу? Кажется, вот-вот кто-то укусит тебя за зад… А теперь — в чем дело?

— Я достал попить. Жажда замучила, хуже тоски по родному дому…

— Пиво?

— Что вы, товарищ старшина!

— Немедленно на место! — ворчит Глезер. — Кто старший на посту?

— Светильник… Рядовой Цвайкант.

— Ну, он у меня получит!

— Почему он? Бегал-то за питьем я.

— Марш на место! — приказывает старшина. — И горе вам, если еще хоть раз у вас появится подобное желание.

Мосс щелкает каблуками, поворачивается кругом и, положившись на интуицию, сворачивает налево. Метров через сто он находит Цвайканта.

Философ явно заждался.

— Дрянь дело! — говорит Мосс, доставая из карманов бутылки. — Меня застукал Глезер.

— Он знает, где ты был?

— А как же? Ты что, за дурака его принимаешь?

— Да, неприятно. А несколько минут назад здесь был Рошаль, спрашивал о тебе.

— Только этого не хватало! Вот это влип!

— Да уж. Так как реагировал Глезер?

— Довольно кисло. Сказал, что ты у него получишь… Что будем делать?

— Пить лимонад. У тебя есть открывалка?

— А потом?

— Поживем — увидим. Будь здоров!

— Будь! — без энтузиазма отвечает Мосс. — Мне бы твое спокойствие.

— Не помню ни одного случая ни из древней, ни из новейшей истории, когда страх и другие подобные человеческие чувства хоть на йоту изменяли бы ход событий, — произносит Философ.

В другой ситуации Мосс, может, и оценил бы шутку, но сейчас он лишь печально склоняет голову:

— И все же нет худа без добра. В ресторанчике я встретил свою жену.

— Что-что? Кого ты встретил?

— Свою жену, — повторяет Мосс. — Она станет ею. Я чувствую это всеми фибрами…

— Вот как?! Обычно это чувствуют сердцем.

Хорошее настроение Юргена мгновенно улетучивается, когда незадолго до полуночи он узнает от Глезера о служебном проступке рядового Мосса. Так всегда бывает, когда надеешься на лучшее.

— За самовольное оставление поста следует строго наказать, товарищ Глезер.

— Как и за невыполнение обязанностей старшего поста, — добавляет старшина. — Чокнулись, что ли, они оба? Простите… Я хотел сказать, сошли с ума…

— Что вы предлагаете? Дисциплинарное взыскание?

— Я бы предпочел, с вашего разрешения, обсудить их проступок на общем собрании взвода. Так сказать, коллективное воспитание.

— Согласен. — Юрген пытается разглядеть в темноте лицо Глезера и после паузы тихо добавляет: — Не мешало бы нам как-нибудь встретиться за кружкой пива и потолковать, а то все служба да служба.

— За мной дело не станет, — отвечает старшина.

— Хорошо. Я пошел к Рошалю.

На собрании командир взвода и командиры отделений старались, как могли, вскрыть недостойное поведение провинившихся, пагубные последствия, к которым оно приводит, но серьезного разговора все же не получилось. Цвайкант и Мосс заметили настроение товарищей и разыграли роль кающихся грешников. Философ произнес целую речь, осветив «психологические и идеологические стороны своего проступка», а Мосс прямо заявил: мол, свалял дурака, о чем тут долго рассуждать? Дайте по шапке, и дело с концом.

Дважды Юрген и командиры отделений пытались направить обсуждение в нужное русло, но в тот вечер на взвод словно легкомыслие напало. Задолго до окончания собрания один из солдат предложил ограничиться порицанием. На том и порешили.

Юрген вглядывается в лица — большинство солдат довольны исходом. Только Рошаль неодобрительно покачивает головой, лицо же Майерса ничего не выражает.

У выхода Юрген задерживает сержанта Рошаля:

— Вы не согласны с решением?

— Не согласен. В общем, сегодня мы стреляли мимо цели. Никакого коллективного воспитания не получилось. Провели дежурное мероприятие, не более. Мне кажется, ни один из них не осознал всю тяжесть своего проступка.

— Вы считаете, их следовало наказать в дисциплинарном порядке?

— Речь не о мере наказания. По-видимому, мы ошиблись в самом подходе…

Возвратившись в комнату, Рошаль спрашивает:

— Ну как, довольны?

Вагнер говорит, что нет, остальные отмалчиваются.

— Если разрешите, я попытаюсь осветить этот вопрос, — начинает Цвайкант.

— Нет, не разрешу! Я не собираюсь оспаривать мнение коллектива… Но запомните: если подобное повторится, тогда уже я сам освещу этот вопрос. Освещу в соответствии с Дисциплинарным уставом. А теперь спокойной ночи.

14

Когда в роте появляется Марион Эш, Рошаль сразу догадывается, почему у лейтенанта в последние дни светились глаза и на взводном собрании он был настроен так миролюбиво. Она не кажется Рошалю необычайно красивой, но одно ее качество он подмечает сразу же: эта женщина умеет быстро подчинять всех своему влиянию. Всех, в том числе и лейтенанта.

Нет, она вовсе не командует им. Это выражается в другом — в том, как он идет рядом с ней, как разговаривает и как она отвечает на его вопросы, в том, как она руководит фоторепортером, который одновременно водит машину.

Гюнтер Рошаль вспоминает свою жену Грит, воспитательницу детского сада, с которой он познакомился в дискотеке молодежного клуба…

Он обратил на нее внимание сразу же, еще у входа в зал, где она проверяла входные билеты. Потом наблюдал за ней во время танцев. Она была в черном пуловере и черных плотно облегающих брюках. И одежда, и иссиня-черные волосы подчеркивали матовую белизну ее кожи. Она нравилась ему все больше. Он пригласил Грит на танец и убедился, что ее глаза умеют лукаво смеяться. Позже он вызвался проводить ее, но она отказалась:

— Спасибо, сама дойду.

— Ты не прочь встретиться снова?

— Приходи в клуб. Я бываю здесь часто.

Как-то он пригласил ее в театр — она согласилась. А потом они бывали на концертах, ходили на выставки, в кино, где обычно садились в последний ряд. Но чаще всего ходили на танцы.

Летом они решили выехать на несколько дней за город, пожить в палатке. Небольшой мотороллер и такая же небольшая палатка, где места хватало только для двоих. Там Грит и стала его женой, а загс и свадьба явились простой формальностью.

Весной пришла повестка.

— Знаешь, — сознался он, — на комиссии по освидетельствованию я добровольно вызвался прослужить три года. Тогда я и представления не имел о тебе.

— И что же ты собираешься делать?

— Ах, Грит! Три года…

— Мы обещали никогда ни в чем не упрекать друг друга…

— Но мы также обещали все важные вопросы решать вместе, — возразил он.

Грит улыбнулась ни радостно, ни грустно:

— За три года у меня отрастут три длинных седых волоса. Когда вернешься, я их срежу.

В то время как он паковал чемодан, Грит пыталась шутить, но в глазах у нее стояли слезы.

— Прости, ничего не могу с собой поделать…

Марион интересует буквально все. Она сопровождает Юргена всюду — в казарме, на учебном плацу, в поле. Как и у него, у нее остается время только на еду. Ею руководит честолюбивое желание написать действительно хороший очерк о роте в Борнхютте.

Наконец наступает вечер. Марион и Юрген идут по деревенской улице. На этот раз его не волнует, что в некоторых окнах отодвигаются занавески и их провожают любопытные взгляды. Ему это даже нравится. Марион же, видимо, все равно.

— А где здесь дамская парикмахерская, косметический кабинет? Где можно сделать покупки? — интересуется она.

— Для этого лучше всего поехать в Бланкенау. Четверть часа автобусом.

Деревня позади. Они поднимаются на холм и направляются в лес.

— Здесь прекрасные места, — говорит Юрген. — Если с той горы взглянуть на долину, вид открывается сказочный.

Марион согласно кивает:

— Да, все это будто специально создано для отдыха.

На обратном пути Юрген предлагает сделать небольшой крюк. Он показывает Марион строительную площадку:

— Осенью здесь состоится праздник строителей по случаю сдачи домов. Меня уже внесли в список. Как ты на это смотришь?

— Положительно, — отвечает Марион и еще раз оглядывается: — Пока не так-то много построено и до сдачи, судя по всему, еще далеко. В деревне до сих пор строят дедовским способом: один кирпич, один совок раствора, одна бутылка пива.

— Что ты говоришь? Все совсем не так! — сердится Юрген.

Она смотрит на него с насмешкой:

— Нет, это ты заблуждаешься. Все идет по-старому.

Они проходят мимо зала для гостей, покупают бутылку вина и поднимаются по лестнице к себе. Лестница трещит и скрипит при каждом шаге. Комнаты их расположены рядом и соединены внутренней дверью.

Через две двери находится комната фоторепортера. Ему немного за тридцать, он носит яркую сорочку, еще более яркий галстук и пестрый пиджак. Волосы он зачесывает назад, усы у него взъерошены, а когда ему кажется, что никто на него не смотрит, он бросает на Марион страстные взгляды.

— Неприятный тип, — замечает Юрген, когда после обеда они с Марион остаются на несколько минут одни.

— Ты находишь? Вообще-то он человек способный, а в настоящее время людей оценивают по их умению. Во всем остальном он мне безразличен.

Вот и комната Марион. Она довольно большая. Мебель допотопная и вся в пятнах. Кровать огромная. Окна выходят на реку, над которой сейчас стелется туманная дымка.

— Такое впечатление, будто века прошли, ничего не затронув в этом уголке, — замечает Марион, усаживаясь в изрядно потертое кресло.

Позже, когда они лежат рядом и курят, она спрашивает:

— Ты действительно намерен здесь остаться?

— Что значит — намерен? Ты же хорошо знаешь…

— Но тебе здесь нравится?

— Я считаю, что жить здесь можно. Есть места похуже, и туда тоже кого-то направляют.

— У тебя есть перспективы роста?

Вопрос кажется Юргену смешным.

— Не прошло и года, как я окончил офицерскую школу. Мне еще нужно доказать, что я на что-то способен.

— А ты не можешь перевестись в Бланкенау? — спрашивает она некоторое время спустя. — Там по крайней мере железная дорога, какой-то комфорт. Ах, боже мой!..

Юрген уже злится и прерывает ее:

— Но ведь и твоя карьера началась не с должности главного редактора. В Бланкенау расположен штаб, а я только лейтенант и служу командиром взвода.

— Ты все усложняешь. — Она встает и приглаживает ему волосы. — Нам надо все обсудить. Чем буду заниматься здесь я? Ты об этом подумал? С тобой все ясно, а что делать мне?

Она права. Этот вопрос мучает Юргена со дня его приезда в Борнхютте, и он не может найти удовлетворительного ответа.

— В Бланкенау есть газета…

— Решил меня подразнить? А мне казалось, мы говорим серьезно. Неужели ты допускаешь, что я пойду работать в районную газетенку? — Марион берет сигарету, подходит к окну, потом долго и внимательно смотрит на Юргена: — Ты действительно не можешь перевестись в другое место?

— Попробовать, конечно, можно.

— Тогда начинай действовать завтра же. Нельзя думать лишь о себе.

— Все не так просто, как тебе кажется… Я здесь всего шесть недель и уже собираюсь просить о переводе. В любом случае об этом можно вести речь только в конце учебного года…

Марион взрывается:

— А как же я? Должна бросить все, перебраться в эту дыру, нарожать тебе детей, а при случае писать по нескольку строк в местную газету? Прекрасная перспектива, господин лейтенант!

— Что же делать? Разводиться, еще не став мужем и женой?

Она резким движением гасит сигарету, подходит к нему и шепчет:

— Ты глупышка. Выход всегда есть. Иногда он лежит на поверхности, а его просто не замечают. — Она прижимается к нему.

Снизу доносятся смех, звон посуды, отдельные слова. Кто-то отбивает мясо на кухне — отчетливо слышен каждый удар, и в комнате Марион что-то начинает вибрировать.

В деревне лают собаки и истошно кричит не вовремя разбуженный петух. В эту ночь Марион и Юрген долго не могут уснуть.

— Ты подашь рапорт? — спрашивает она на следующее утро.

— Подумаю…

— Я тоже…

Прощание короткое. Марион поднимается на носки, чтобы поцеловать его:

— Прошу тебя, подумай.

— Подумаю. Через две недели приеду.

— Буду очень рада.

Фоторепортер уже сидит в машине и курит, постукивая пальцем по баранке.

Юрген не ждет, пока машина скроется из виду. Он поворачивается и идет прочь, заметив при этом, что хозяйка ресторанчика «У липы» смотрит в окно и сочувственно улыбается.

Всю вторую половину дня Юрген не находит себе места. Рошаль, обратившись к нему с пустячным вопросом, уходит обиженный незаслуженно сухим ответом.

Глезер замечает, что лейтенант не в духе, и после ужина предлагает:

— Разрешите сегодня мне проверить оружие. Так будет лучше… сегодня.

Юрген смотрит на старшину в упор и уже готов взорваться, но тот спокойно выдерживает его сердитый взгляд:

— У каждого когда-нибудь болит живот. Все мы люди, товарищ лейтенант. Не выпить ли нам сегодня по одной?

В глазах у Юргена сквозит удивление.

— А почему бы и нет? — отвечает он. — Только я сегодня плохой партнер.

— Не беда. Как-нибудь скоротаем вечер.

Они едут под уклон в сторону Бланкенау. Мотор выключен. Фоторепортеру то и дело приходится резко тормозить. На крутых поворотах он включает ручной тормоз и всякий раз касается ее колен. Неназойливо, будто случайно.

Марион делает вид, что не замечает этого, и отодвигается к дверце. Она довольна, что фоторепортер молчит, не мешает ей остаться наедине с ее мыслями. Она, как никогда ранее, убеждена, что ее жизнь не может быть связана с Борнхютте, впрочем, как и в том, что Юрген не станет добиваться перевода. Она собственными глазами видела, насколько он прикипел душой к своим солдатам. А видеть, подмечать — это ее профессиональная черта. Но кому-то надо уступить! Если это сделает она, то погребет себя в Борнхютте на долгие годы, пока начальству не придет в голову распорядиться их судьбой по-иному. Что же делать? Оставить все так, как было до сих пор? Любовь в рассрочку, а потом в один прекрасный день обнаружить, что молодость прошла?

Она смотрит на фоторепортера. Он улыбается. Или ей это кажется?

— А как бы ты поступил? — неожиданно спрашивает она.

Он бросает в ее сторону короткий взгляд. Нет, он действительно улыбается.

— Если ты спрашиваешь меня всерьез, то я приглашаю тебя сегодня поужинать.

— Где?

— Здесь немало разных местечек.

— Договорились, — соглашается Марион.

— Честно?

Она кивает:

— Только учти, я старомодна. И если я приняла предложение поужинать, то будет всего лишь ужин.

Теперь кивает он и начинает насвистывать.

Вечером они сидят в дорогом ресторане при какой-то гостинице. Он составляет меню. На нем черный пиджак, бабочка. И вообще, фоторепортер, оказывается, смотрится. Он блистает знанием зарубежной кухни, называет блюда с французским прононсом. При этом оба смеются.

Он заказывает дорогое шампанское. Позже, когда появляются оркестранты, они идут танцевать. Получается у него неплохо. Но он самоучка, и это чувствуется.

Когда вторая бутылка шампанского уже наполовину пуста, он неожиданно, без всякого перехода говорит:

— Утром ты спросила меня, что бы я сделал на твоем месте…

Марион вскидывает на него глаза — она ждала этого.

— И что же?

— Ты не обидишься?

— Почему я должна обидеться?

— Лейтенант тебе не пара. На целую голову ниже. Извини, я думал, что он из тех, кто носит в ранце маршальский жезл, кто уже в молодости смотрится полковником, а он просто лейтенант с гитарой. Просто романтик. Извини…

— Что ты все время извиняешься? Скажи: разве есть какое-нибудь противоречие между тем, что он лейтенант, и тем, что он поет и играет на гитаре? Его трудно представить без гитары, и, возможно, именно она и сблизила нас…

Фоторепортер иронически улыбается:

— Вот-вот, немного романтики. Она нередко играет с нами дурные шутки, а позже и объяснить не можешь, как же все это произошло.

— Ну а ты? Себя-то ты не считаешь человеком на целую голову ниже?

Наклонившись к Марион, фоторепортер тихо, но внятно говорит:

— У тебя нет оснований задавать мне такой вопрос, потому что я не собираюсь на тебе жениться. Это не значит, что я женоненавистник. Скорее, наоборот…

— Значит, ты все же строишь в отношении меня кое-какие планы?

— Каждый что-то прикидывает, подсчитывает… Весь вопрос в том, будет ли по карману счет…

— Ты уходишь от ответа.

Он опускает голову еще ниже.

— Почему же? В редакции говорят, что ты фанатичка: готова залезть к человеку даже в постель, чтобы дать материал о нем. «Одержимый айсберг» — вот как тебя называют…

— «Одержимый айсберг»? — переспрашивает Марион.

— Точно. Девять десятых скрыты под водой. Так что какие уж тут виды и расчеты…

— Почему же ты в таком случае пригласил меня?

— Почему? А почему бы и нет? Ты женщина красивая, эффектная, умница. Почему бы и не попытать счастья? Не обижайся, у меня такие взгляды на жизнь.

— Давай допьем и пойдем отсюда. Я устала, а завтра у меня тяжелый день…

На улице он предлагает проводить ее, но Марион отказывается:

— Спасибо за вечер. Следующий ужин за мной. Всего хорошего!

Пока в ресторанчике «У липы» немного посетителей. Поток пойдет, когда вернутся механизаторы и скотина в крестьянских хлевах будет накормлена. Юрген Михель и Вольф Глезер устраиваются в уголке возле окна. Хозяйка приносит пиво и по рюмке водки.

— Ваша невеста прямо как с картинки, — шепчет она Юргену.

Тот выдавливает из себя улыбку:

— Спасибо… Но что толку, если ее здесь нет?

— Ничего, утро вечера мудренее. Пейте на здоровье!

Юрген быстро пьет. Ему хочется, чтобы скорее пришло хотя бы легкое опьянение, которое разогнало бы тревожащие его мысли.

— Все бывает, — успокаивает его Глезер. — Моя история не лучше: только познакомился со «старухой»… с моей будущей женой… а тут хлоп перевод — на триста километров севернее, да чуть ли не в пустыню. Два года там прослужил.

— А как же вы здесь снова оказались?

— Поженились, и я попросил о переводе.

— Ну что ж, за совместную службу! Будем здоровы!

У хозяйки ресторанчика глаз наметанный, она все замечает. Стоит рюмкам и бокалам опустеть, как она, не дожидаясь просьбы, наполняет их. Поставив перед ними в очередной раз рюмки и бокалы, хозяйка скромно присаживается на край стула и спрашивает:

— А скоро она снова приедет? У меня всегда в запасе комната. — Она кладет свою руку на руку Юргена и слегка пожимает ее.

Глезер ухмыляется:

— Вы, товарищ лейтенант, на хорошем счету у хозяйки. Это может пригодиться через пару недель.

Юрген залпом выпивает бокал пива:

— А это большая честь — быть у хозяйки на хорошем счету?

— У этой — да. Кое-кого из тех, кто ей не по душе, она собственноручно выставляла за дверь. Глядя на нее, этого не скажешь… В сорок пятом она четыре недели прятала своего Тео под кучей навоза…

— Кого? — переспрашивает Юрген.

Глезер кивает в сторону стойки:

— Своего старика. Он сбежал с фронта. Полицейские перевернули вверх дном дом, излазили сараи, коровник — одним словом, все. И только под кучу навоза не догадались заглянуть… Когда шум улегся, она вытащила Тео. В течение нескольких недель от него разило свинарником, зато он остался жив…

Юрген разглядывает мужчину за стойкой. Кряжист, приземист, плечи как у борца. Спокойное лицо, в углу рта погасшая сигара, которую он вынимает лишь для того, чтобы сделать глоток пива из бокала.

Лейтенант пытается представить историю этого человека, но у него ничего не получается. Им владеет нечто другое. Владеет так сильно, безраздельно, что ежесекундно хочется встать и идти куда глаза глядят. Подобное чувство он пережил однажды. В тот раз, когда впервые привел Марион к матери…

Стояла осень. Воздух был напоен запахами распаханной земли и спелых фруктов.

Фрау Михель не встретила их на городском вокзале, а поджидала на пороге дома. В ее глазах читались недоверие и вопрос. На ней было строгое платье, застегнутое по самый подбородок, волосы собраны на затылке в узел. И вся она казалась строгой и неприступной.

Юрген подал матери руку, хотел представить Марион, но мать продолжала осматривать девушку сверху вниз. Она лишь кивнула и сухо сказала:

— С приездом! Проходите…

Марион старалась вести себя непринужденно. Она смеялась, расспрашивала фрау Михель о всевозможных вещах. И вскоре Юрген облегченно вздохнул. Потом они пили кофе, и Марион расхваливала домашний пирог с маком.

Вечером, когда они сидели в полутемной гостиной, мать неожиданно проговорила:

— Ах, я забыла про пиво! Сходи, сынок, принеси пару бутылок.

Юрген все понял. В ближайшей пивной он купил пиво и присел за столик, задумчиво потягивая горьковатую жидкость. Когда возвратился домой, женщины уже говорили друг другу «ты». Лицо фрау Михель разгладилось, замкнутость исчезла.

А потом она открыла бутылку вина, хранившуюся целую вечность в укромном месте.

— Будьте здоровы! — сказала мать. — И пусть на вашу долю выпадет счастья больше, чем на мою.

Юрген пил вино и кривился: его желудок не принимал это сладкое тягучее питье. Он был уверен, что и Марион предпочла бы пиво.

Когда они на минутку остались одни, Марион шепнула:

— Я лягу в гостиной, а ты ложись в своей комнате. Так будет лучше.

— Что за чепуха?! — громко возмутился он. — Этого еще не хватало!

— Я не хочу скандала, Юрген. Одну ночь как-нибудь переживем.

Он покачал головой, однако ничего не сказал. Мать недолго оставалась в их обществе, вскоре она пошла укладываться, но прежде принесла им пуховую перину и подушки.

Далеко за полночь Юрген и Марион лежали на тахте и курили. Марион с опаской поглядывала на дверь.

— Она не войдет. Она на это не способна, — успокаивал ее Юрген.

— Хорошо бы уехать завтра, — предложила Марион.

Это было для Юргена настолько неожиданным, что он даже испугался:

— Но почему? Мне казалось, все налаживается. Что произошло?

Марион повернулась к нему лицом:

— Ничего не наладилось. Она считает, что только после помолвки я могу оставаться в твоей комнате, а до помолвки, мол, грех… Мы ведь решили устраивать жизнь по-своему, а не по желанию наших родителей… Ничего, хорошего не выйдет, если нам это не удастся.

Юрген лежал на спине и разглядывал потолок, долго молчал, потом сказал:

— Разве мать виновата, что у нее так сложилась жизнь?

— Но это не дает ей право осложнять твою.

— Она и не хочет ее осложнять.

— Но она делает это! Иди к себе. Ей-богу, она войдет…

— Ну и что?

— Я не хочу, чтобы она видела нас вместе…

Он прошел к себе и бросился на кровать. В ту ночь ему все время хотелось встать и уйти куда глаза глядят. Куда угодно… Когда начало светать, он прошел к Марион, присел на край тахты и погладил ее по волосам.

Марион проснулась и улыбнулась:

— Залезай под одеяло, но веди себя скромно. Наверно, она уже встала.

— Останься до завтра, — попросил он.

— Только ради тебя. Но не забудь, о чем мы договорились. Я вполне серьезно.

— Спасибо, — шепнул он ей на ухо. — Я люблю тебя.

На следующий день они уехали в самую рань. Шел дождь, капли стучали по вагонному стеклу.

Марион сказала:

— У нас с твоей матерью ничего не получится. Тебе придется выбирать.

— Что за причуды? Мы же не собираемся жить у нее.

Она прижалась к нему:

— Я не о том. Просто рада, что у нас есть еще один вечер. А ты рад?

Он согласно кивнул. Марион сплела руки на его шее…

Дверь ресторанчика с треском раскрывается, и гурьбой вваливается полдюжины парней.

— Вот удача — лейтенант-то здесь! Твоя шарманка с тобой? Хозяюшка, восемь пива и восемь рюмок водки!

Это трактористы, с которыми лейтенант познакомился на танцах в день праздника. Их возглавляет парень, которого приятели называют Рыжим. Он с чувством пожимает руки Юргену и Глезеру:

— Перебирайтесь к нам, за главный стол, а то мы не уместимся.

Глезер в восторге.

— Прекрасный вариант! У нас с лейтенантом сегодня не лучший денек.

— Слушай, Тео, принеси-ка гитару. Будем веселиться.

Тео смеется во весь свой огромный рот, огрызок потухшей сигары прилип к его верхней губе. Он выносит из задней комнаты две старенькие, потрепанные, густо покрытые пылью гитары. У одной из них гриф склеен.

Юрген протестует:

— Из этих старушек уже никакой музыки не выколотишь — струны порвутся и на ушах повиснут.

— Чепуху несешь, лейтенант! Эти гитары оставили ребята из «Висмута», а у них лапы покрепче твоих. Возьми вот эту, со сломанной кобылкой. Морской волк всякий раз, когда приходит сюда, играет на ней «Голубку».

Юрген берет гитару, настраивает. Звук лучше, чем он мог предположить.

— Сыграй что-нибудь такое, чтобы можно было подпевать, — просит Рыжий.

Они играют и поют, не забывая время от времени прикладываться к бокалу с пивом. Так продолжается, пока Юрген не чувствует, что пора закругляться.

Он встает:

— Все, друзья. Глотка стала слишком сырой для пения. Мне пора.

Трактористы пытаются протестовать, но Юрген передает гитару хозяину ресторанчика и просит счет за себя и Глезера.

— Ты ничего не должен, лейтенант! — заявляет Рыжий. — Плати песнями, пока можешь петь… Тео, все за наш счет!

Юрген поворачивается к парню:

— Ну позвольте мне хоть разок заплатить за всех.

— Ладно.

Юрген стоя выпивает маленькую рюмку водки, делает глоток пива и вместе с Глезером направляется к выходу. На улице еще светло.

— Проводить вас? — спрашивает старшина.

— Благодарю. Я вполне трезв. А как доберетесь вы?

Глезер смеется:

— Позвоню по телефону. Через десять минут жена с машиной будет здесь.

— Семейная солидарность? — спрашивает Юрген.

— Просто мы понимаем друг друга.

Юрген пожимает Глезеру руку на прощание и идет по Холлергассе. Ему вдруг приходит в голову, что в его шкафу лежит книга, приготовленная для Ингрид. Он смотрит на окна учительницы, но дом словно вымер.

Юрген не торопясь выходит лугом к реке, а дальше берегом к лесу. От влажной земли поднимается туман; он наплывает на кустарник и склон холма. Воздух теплый, небо безоблачное, и только на юго-западе громоздятся несколько темных туч, края которых окрашены заходящим солнцем под золото.

Юрген долго бредет без цели, и вечер кажется ему необычным. Впервые в его душе возникают сомнения: вначале они как тень, которую нельзя отогнать от себя, однако постепенно становятся все более назойливыми. А в сущности они укладываются в один-единственный вопрос: по-прежнему ли он любит Марион?

Последние лучи заходящего солнца застают его сидящим на уступе. Он смотрит на огни Бланкенау, раскинувшегося там, далеко внизу, и думает, что, если двое любят и хотят быть вместе, они обязательно найдут путь друг к другу. Марион не хочет переезжать к нему в Борнхютте, но права ли она? И кто, черт возьми, может рассудить, кто прав, кто виноват, когда речь идет о любви и взаимопонимании?

Юрген встает и стремительным шагом идет лесными тропами, просеками, покрытыми толстым ковром мха и травы. Ни одна живая душа не встречается ему.

Ах да, ее просьба о переводе… Как будто он вольнонаемный, у которого через две недели заканчивается срок. Как она этого не поймет?!

Неожиданно налетает порыв ветра, сверкает молния, и вскоре начинается дождь. Юрген ищет укрытия под деревьями, но быстро промокает до нитки. Он начинает дрожать и с удивлением отмечает, что бродит несколько часов и не в состоянии определить, где находится. Поздно ночью его подбирает грузовик и подбрасывает до Борнхютте.

15

Рошаль недоволен решительно всем — собой, своим отделением, в котором внешне все спокойно, лейтенантом Михелем. Точнее говоря, в первую очередь лейтенантом Михелем.

Стоило ему спросить лейтенанта, будут ли особые указания по подготовке учений, как Юрген взрывается:

— У меня во взводе командиры отделений или школяры? Если вам на учениях не все ясно, что же будет в настоящем бою? Выполняйте требования уставов и наставлений! Идите!

Рошалю кажется, что на него вылили ведро холодной воды. Войдя в свою комнату, он с проклятиями швыряет фуражку на кровать, а на следующий день спрашивает Глезера, не знает ли он, что произошло с лейтенантом.

— Тоска по невесте, вот и все.

— А почему он вымещает все на мне? Я-то тут при чем?

Глезер смеется, и глаза у него превращаются в узкие щелки.

— Рошаль, все мы люди. Пойми ты это и оставь лейтенанта в покое. У него это скоро пройдет.

— Хотелось просто знать, при чем тут я? — бурчит Рошаль, а внутри у него все продолжает кипеть от возмущения.

Все последующие дни идет дождь. Земля раскисает, кругом неимоверная грязь. Но вот снова светит солнце, словно берет реванш за упущенные дни.

Приходит время учений. Тема — отделение в атаке. Рошаль стоит на холмике, а солдаты его отделения по команде подходят к нему. Безусловно, они уже многому научились, но не все навыки доведены у них пока до автоматизма, например исполнение команды «Ложись». Прежде чем лечь, некоторые выбирают место посуше, укладываются, как на постели. Смотрят вниз, вместо того чтобы наблюдать за «противником». Особенно отстают Цвайкант, Райф и Кюне.

Внезапно боевой порядок нарушается. Солдаты обходят усыпанную кочками низину и скапливаются на флангах.

Рошаль поднимает руку и зычно командует:

— На исходный рубеж! Все сначала!

Он замечает, что солдаты реагируют на его приказ без энтузиазма. Вагнеру с трудом удается заставить их бежать. Ничего не поделаешь, низина действует на солдат как отрицательный полюс, боевой порядок при каждом повторении упражнения нарушается. Лишь один солдат выдерживает направление, и со стороны это выглядит очень смешно. Лейтенант стоит несколько поодаль и наблюдает.

— Отделение, ко мне! — приказывает Рошаль.

Солдаты подбегают, выстраиваются. Сержант вглядывается в их разгоряченные лица и с досадой в голосе спрашивает:

— Что случилось? Вы что, не хотите или не можете?

Райф просит слова и объясняет:

— Нам достался самый скверный участок местности, товарищ сержант.

— А с каких это пор отделения сами выбирают участки, на которых предстоит атаковать? Что за отговорки? — наступает Рошаль.

— Посмотрели бы вы на эту проклятую лощину — это же самая настоящая каша, — бурчит Мосс.

— Ах, вот оно что! Вам не нравятся лужи? А мне, по-вашему, нравятся? Так вот, запомните накрепко, если боец не овладеет приемами боя на учениях, в сражении он станет удобной мишенью для противника и поставит под угрозу выполнение боевой задачи. Думаете, я позволю вам рисковать жизнью из-за каких-то луж?! Вопросы есть?

Солдаты молчат, а Рошаль командует:

— Отделение, за мной! Вперед!

Он задает такой темп, что уже через несколько минут легкие у солдат работают как кузнечные мехи. Через двадцать минут они без раздумий падают в грязь, а через полчаса и Рошаль, и его солдаты покрыты грязью с ног до головы. Они стряхивают ее с кителей и брюк и даже выливают из карманов. Наконец он приказывает отделению построиться.

— Ну, мы поняли друг друга? — Голос Рошаля полон иронии. — Надеюсь, что в будущем ваши командиры будут столь же требовательны, как и я, а вы столь же примерны в соблюдении дисциплины. Итак, мы поняли друг друга?

— Конечно, — с трудом выдавливает из себя Цвайкант, пытаясь отдышаться. — Когда я вижу свое отражение в ваших глазах, мне становится не по себе, но потом я вспоминаю, что и вы выглядите не лучше, и не могу не выразить вам своего сочувствия.

Какое-то мгновение все молчат. Потом Мосс бьет себя по ляжкам, да так, что грязь летит в разные стороны:

— Нет, этот парень неисправим! Он меня доконает!

Все смеются. Улыбается и Цвайкант, а Рошаль говорит:

— Возможно, мне с вами повезло, парни… Десять минут отдыха!

— Не сходить ли нам в «кино»? — предлагает Мосс. — Погреемся на солнышке, пообсохнем, а потом выбьем друг из друга пыль.

«Кино» солдаты называют круглую лощину на краю учебного поля, заросшую кустарником и жестким очеретом. Почти двадцать лет бытует это слово в солдатском жаргоне…

В те далекие дни здесь служил замполитом легендарный человек, которого в войсках называли Батей. Его фотография висит в комнате боевой славы — сухощавый, узкоплечий, с поредевшими волосами. Батя был майором, два года провоевал в составе партизанского отряда на Украине, бил фашистов.

По-разному родятся боевые традиции. Однажды при «штурме» крутого склона солдаты заартачились. Им показалось, что от них требуют слишком многого.

— Тупая муштра, — начали бурчать некоторые. — Этого не должно быть в нашей армии!

Пришел Батя:

— Что случилось? А если там, наверху, засели фашисты? За мной, товарищи! Бей фашистов! Не давай им пощады!

И солдаты пошли за ним.

— Нужно закалять себя, — внушал он. — Пока вы такие, какие есть, с вами играючи справится любой. А ведь вы хорошо знаете, кого представляете и за что пойдете сражаться, если потребуется…

Именно Батя открыл приглянувшуюся ему круглую лощину. Здесь он проводил занятия вплоть до ноября. Батя стоял внизу, а солдаты карабкались по склону вверх.

— Что такое? Вы мерзнете? Это при трех-то градусах мороза вы мечтаете о теплом бараке? А что же вы запоете при двадцати градусах? А ну, ребята, вперед! Нытиков нам не надо!

Так Батя разговаривал с солдатами. Они смеялись и, стиснув зубы, выполняли любой его приказ.

Однажды поздней осенью он приготовил им сюрприз. Пришел вечером в казарму и объявил построение.

— Сейчас начнутся ночные учения, — сказал он. — Можете представить, что думает солдат, когда идет в атаку ночью? Когда нет уверенности, кто рядом с тобой — свой или враг.

Строем они промаршировали к лощине. Там стояла кинопередвижка и был натянут экран. Никто не мог догадаться, как это Бате удалось подключиться к электросети. Вероятно, через лесничество, расположенное неподалеку.

Батя показал советские учебные фильмы и хронику периода войны. От этой хроники сжимались кулаки, солдаты хватались за землю, ища дополнительную опору.

Когда фильм окончился, Батя встал перед экраном, вгляделся в их лица. Солдаты молча ждали.

— Да-да, именно так — кто кого! Вы еще не знаете, что такое ночная атака, но, надеюсь, теперь понимаете, почему мы здесь трудимся до седьмого пота. Трудимся даже по ночам. На всю жизнь запомните это «почему». В приказном порядке этого не понять, это нужно прочувствовать. Это «почему» должно поднимать человека на подвиг, должно жить в каждом боевом расчете, в каждом приказе…

С тех пор лощину и стали называть «кино».

Солдаты спускаются по склону и прячутся под кустами, в их хилой тени. Мосс же ложится на солнцепеке, широко разбросав ноги и руки.

— Готовится к воскресенью, — шутит кто-то из солдат. — Боится, что из него полетит пыль, когда Веснушка начнет ласкать свое сокровище.

— Вы настолько глупы, что мне даже обидно за вас. — Мосс меняет позу. — Но одно вы улавливаете точно: в воскресенье я действительно обниму свою Веснушку.

— Возьмешь за ручку, потом за шейку… — злословит другой солдат.

Остальные смотрят на Рошаля. Тот раскуривает сигарету, аккуратно втаптывает спичку каблуком в землю, подходит к ним и командует:

— Все в полукруг!

Солдаты образуют полукруг, у некоторых на лицах смущение.

— Мне кажется, вы смеетесь над собственной глупостью, а именно над неспособностью так осудить дисциплинарное нарушение, чтобы с корнем вырвать породившие его причины… — говорит Рошаль. — Ничего себе, товарищество… Что же касается дел во взводе, надеюсь, впредь вы будете вести себя в соответствии с уставными требованиями. Разойдись!

Солдаты расходятся, но незадачливый остряк остается:

— Простите, я не вкладывал в свою шутку подобного смысла.

— В шутке всегда должен быть смысл, — возражает Рошаль и усаживается рядом с Моссом.

Солнце приятно припекает. От одежды солдат валит пар.

Воскресенье выдалось на славу. Лазурное небо лишь кое-где прочертили облака. Воздух напоен ароматом цветов.

Мосс стоит у зеркала и тщательно бреется. Потом гладит брюки, китель. Чистит пуговицы, пряжку.

За всеми этими приготовлениями наблюдает Цвайкант:

— Давай, давай! Женщины — наша слабость. Этот афоризм относится к тебе более, чем к кому бы то ни было. Боюсь только, что для этой официанточки нужен крючок покрепче.

Мосс отвечает голосом, преисполненным уважения:

— Можешь чесать своим академическим языком сколько угодно и где угодно, даже мою поясницу. Это, пожалуй, будет для тебя удобнее… Но если увидишь Веснушку, придется тебе долго чесать в затылке, оттого что я, а не ты попался ей на крючок. Однако не все же так глупы, чтобы обнимать деревья вместо девушек.

В комнате раздается громкий смех.

— Слушай, Уве! Есть прекрасная идея — поехать и всем вместе посмотреть на твою Веснушку.

— Только посмейте!

Но ребята неумолимы.

Пегги приходит минута в минуту. На ней плотно облегающий пуловер и короткая юбка. Лицо и ноги покрывает красивый загар. Рядом с ней мальчик лет шести.

Друзья разглядывают Пегги издали.

— Уве, она явилась с охраной, с твоим будущим шурином. С чем только не приходится сталкиваться влюбленным!

Мосс мгновенно краснеет и ворчит:

— Болтуны! Сейчас же убирайтесь!

Цвайкант подает ему руку:

— Итак, блюди себя и не забывай об афоризме…

— Исчезни или я удвою количество твоих синяков.

Весело переговариваясь, солдаты направляются в ближайшее кафе. Мосс свирепо смотрит им вслед, подходит к Пегги и приветствует ее и мальчика.

— Прихватила кой-кого? — спрашивает он вполголоса.

— Это мой младший брат… А потом, ты тоже пришел не один, генерал.

— Не называй меня генералом.

— Но ты по-другому не представлялся, генерал.

— Еще будет время. А теперь пойдем отсюда.

— Куда?

— Все равно.

— В горы, в лес?

— Все равно.

— Что-нибудь случилось?

— Ровным счетом ничего. Да и что может случиться?

Она смотрит на него со стороны и улыбается. На опушке леса, прижавшись к склону, стоят несколько домиков.

— Беги, — говорит Пегги мальчику, — но не задерживайся допоздна, а то получишь.

— Куда это он? — спрашивает Мосс.

— К бабушке. Вечером никак не хочет возвращаться домой.

— Послушай, Веснушка! — неожиданно восклицает Мосс. — Я не говорил тебе сегодня, что ты красавица? Что ты даже красивее, чем тогда, в ресторанчике?

— Нет, не говорил.

— Ты красавица, Веснушка. Намного красивее, чем тогда, в ресторанчике. А теперь ты меня поцелуешь?

Пегги оглядывается, отрицательно качает головой. В лесу он берет ее за руку, целует, гладит по волосам, мягким и душистым.

— Пегги и Уве… — мечтательно говорит он. — Неплохое сочетание для родословной.

Пегги счастливо смеется:

— Хитрец! Я сразу догадалась, что ты хитрец. Пошли вон той тропой.

Они бредут по прошлогодней листве, и ноги приятно утопают в ней.

— Для тебя это неизведанная тропа? — спрашивает Мосс.

Она отрицательно качает головой, а потом говорит:

— Каждому из нас рано или поздно приходится пройти неизведанной тропой.

Мосс берет Пегги за руку, и она не отнимает ее.

В один из дней, после обеда, роту собирают в лекционном зале. Капитан Мюльхайм рассказывает о противнике, с которым будущим пограничникам предстоит иметь дело: о пограничной службе ФРГ, о таможенной службе, об их задачах и целях. Используя диапозитивы и другие наглядные пособия, он демонстрирует форму, вооружение и технику бундесвера, рассказывает о военной доктрине ФРГ, реваншистских земельных организациях, наиболее типичных провокациях, к которым прибегает на государственной границе противник. После лекции, когда рота уже возвращается в расположение, Кюне откровенно высказывает свои сомнения:

— Мрачные картины — провокации, убийства, подготовка к войне. Все это слишком пессимистично, как мне кажется. И к тому же односторонне…

Поначалу ему никто не возражает. Цвайкант разлегся на койке, Мосс роется в тумбочке, Вагнер, засунув руки в карманы, стоит у окна. На его лице глубокая задумчивость. Но вот он поворачивается к Кюне:

— Односторонне, говоришь? А какую другую сторону ты имеешь в виду?

— Я имею в виду всю картину в целом, — поясняет Кюне. — В ФРГ есть не только реваншисты, сторонники войны и тупоголовые антикоммунисты. Говорим же мы об изменении в соотношении сил, об усилении движения за мир. И в ФРГ люди хотят жить спокойно.

— В этом ты, дружок, прав, — вступает Мосс. — Если кто-то спокойно потягивает свое пиво, пусть его живет. Но если кто-то попытается взять меня за грудки, то я ему спуску не дам. У меня разговор короткий.

— Обыватель, как страус, сует голову в песок и надеется, что до войны дело не дойдет. А если дойдет? В прошлом он не отказывался встать в строй. В этом все дело.

— Допустим…

— Допустим? Значит, ты считаешь, что может быть и по-другому?

— В принципе нет, — неуверенно говорит Кюне. — Я только надеюсь, что немцы в ФРГ этого не сделают. Иначе наступит настоящее безумие!

Цвайкант, который до сих пор помалкивал, опирается на локти и задумчиво произносит:

— Боюсь, в таком деле, как война, надежда плохой советчик. Там, где правят деньги и страсть к наживе, ради гонки вооружений и развертывания средств массового уничтожения насаждают даже пустые надежды. А еще воспитывают ненависть против тех, кто по их замыслам должен стать жертвой этих средств уничтожения. То есть против нас. Поэтому нам не остается ничего другого, как учиться защищать себя, свою границу. Конечно, такая позиция не может нравиться нашим противникам, ибо ломает их планы. Только так, представляется мне, можно осветить этот вопрос.

— Опять целую лекцию закатил, — бурчит Мосс. — Словно по учебнику. Но и ты ведь побаиваешься, Светильник.

Цвайкант, словно он ждал этой реплики, спокойно отвечает:

— Выражение «побаиваться» в обычном языке означает страх. Страх же является одним из проявлений человеческой натуры, точнее, индивидуума, которое общественное бытие и историческая необходимость не способны истребить. Сознаюсь, когда я думаю о том, с чем нам придется столкнуться во время несения службы на государственной границе, то испытываю волнение, напоминающее страх. Но с учетом того, что я только что сформулировал, это не имеет никакого значения.

Кюне испытующе смотрит на Цвайканта:

— Ты считаешь, это наша общая проблема?

— В основе указанного мироощущения лежат не некие надуманные обстоятельства, а совершенно конкретные причины. Их невозможно игнорировать, их необходимо учитывать, нравится тебе это или нет.

— Можешь предложить рецепт?

В глазах Цвайканта появляется лукавая усмешка.

— Нет, не могу. Но думаю, от ответа на этот вопрос никому из нас не уйти.

16

Юрген с головой погружается в работу, и ему удается наверстать то, что он до сих пор откладывал на более позднее время. Он собирает совет ротного клуба, и в течение одного вечера они составляют план работы. Юргену удается уговорить сержанта и четырех солдат заняться пением. Часами он просиживает вместе с командирами отделений и солдатами в казарме, дискутирует по вопросам международной политики, обсуждает проблемы боевой учебы, солдатского быта и узнает при этом такие вещи, которые в иной обстановке навсегда остались бы для него тайной.

Оказывается, Вагнер влюблен в юную польку, на которой мечтает жениться; Райф играл в самодеятельном театре и отмечен почетным дипломом за постановку пьес Брехта и Лессинга; мать Цвайканта из аристократической семьи, но после окончания войны порвала с ней и вышла замуж за молодого Ойгена, отца Цвайканта. А кроме того, Юрген узнает, что у Майерса есть внебрачный ребенок.

Лейтенант спрашивает об этом сержанта, но у того глаза сразу становятся как у разъяренной кошки:

— Каким образом вы докопались до этого? От кого узнали?

— Кто-то случайно упомянул, не помню кто.

— И что же он сказал?

— Да ничего особенного. Просто сообщил. Меня же этот факт заинтересовал только потому, что я не нашел упоминания о нем в вашем личном деле.

— Я не обязан об этом писать! — запальчиво возражает сержант. — Это никого не касается. Это мое личное дело, и я не желаю слышать, что обо мне болтают.

— Я спросил просто из любопытства, потому что мои сержанты интересуют меня не только как командиры, но и как люди. Если вам это не нравится, забудьте о моем вопросе.

Майерс смотрит на Юргена с недоверием:

— Упомянув тех, кто болтает, я, конечно, имел в виду не вас, товарищ лейтенант.

— Я так и полагаю. Но если вы… принимаете все так…

Майерс решительно просит:

— Товарищ лейтенант, мне действительно не хочется говорить об этом.

— Ну что ж, давайте не будем, товарищ сержант.

Майерс никогда ни с кем не говорил о своей дочери, ибо даже воспоминание о ней вызывало боль. Иногда, ночью, мучаясь бессонницей, он испытывал жгучую ненависть к женщине и мужчине, которые смертельно обидели его. В голове зрели планы мести. Но приходило утро, и Майерс в сердцах обзывал себя ослом за ночные бредни и ловил на том, что не может до конца вытравить из своей души эти горькие переживания. Неужели так будет всегда?

Франк Майерс родился под рождество 1949 года. Он был единственным ребенком в семье, и его очень баловали. Старшие Майерсы связывали с его будущим честолюбивые планы. Франк был мальчиком впечатлительным, хорошо учился. Вступил в Союз свободной немецкой молодежи, затем по настоянию отца в общество любителей спорта и техники. Как раз в это время у него все ярче стали проявляться командирские наклонности.

Когда ему было почти девятнадцать, он по уши влюбился в двадцатидвухлетнюю красавицу Гунду Киршфинк. У нее были отливающие медью волосы, которые она укладывала в прелестный узел. Она уже понимала толк в любви, ибо вышла замуж в девятнадцать лет, а через два года развелась. Франк ей нравился. Она снимала небольшую комнатушку, которая казалась ему райским уголком.

Узнав обо всем, отец Франка осуждающе покачал головой, а мать так просто потеряла покой. Родители и просили, и угрожали, но любовь сына пересилила все.

По вечерам Гунда распускала узел, встряхивала головой, и ее волосы рассыпались золотистым облаком. На Франка находило какое-то необъяснимое опьянение, и он молил, чтобы это ощущение не покидало его никогда.

Через несколько месяцев Гунда забеременела. Мать Франка приставала к отцу до тех пор, пока он не отправился к Гунде.

Та встретила его откровенными издевками:

— Какое вам дело? Франку уже девятнадцать. Ему скоро в армию, а вы лезете со своими предписаниями, кого и когда ему любить. На дворе-то не семнадцатый век!

— Что же будет? Вы собираетесь пожениться?

— Мы еще не решили. Но если надумаем, спрашивать вас не будем.

После рождения дочки Гунда просто расцвела, казалась еще красивее. Пришла пора идти Франку в армию, а она почему-то вдруг изменилась — стала замкнутой, сдержанной, временами даже раздражительной.

Раньше они не говорили о будущем, но теперь Франк решился:

— Нам надо пожениться. Меня призовут, а тебе будут выплачивать пособие. И Пии нужна настоящая фамилия.

Гунда возражала:

— Не морочь себе голову ни из-за меня, ни из-за дочки. Отслужишь, а там посмотрим…

Со временем друзья начали подшучивать:

— Как поживает прекрасная лисичка? О чем думает ее медно-рыжая головка?

Наступил день, когда один из приятелей отвел его в сторону и напрямую спросил:

— Ты что, ослеп? Или тебе самому нравится эта комедия?

— Комедия? — Франк рывком притянул его к себе: — А ну, выкладывай!

— Не горячись, парень. Каждый второй об этом знает, в том числе и твоя мать… Гунда завела себе доктора. С машиной, домом и садом. Об этом болтают на каждом углу, а ты все еще не в курсе? Ну и комедия…

Ошалев от обиды и ревности, Франк бросился к Гунде. Она ничего не оспаривала, ничего не отрицала. Более того, она даже не пыталась смягчить удар.

— Да, это правда. Осенью мы поженимся. Не принимай это близко к сердцу. У нас с тобой все равно ничего бы не вышло.

— А ребенок? Что будет с Пией?

— Он удочерит ее. Все уже решено.

— Но отец — я! Это мой ребенок!

— Да, ты отец Пии, но вырастить ребенка — дело нешуточное…

— Я люблю тебя и Пию!

— Одной любовью сыт не будешь. Я давно собиралась обо всем рассказать тебе, но боялась причинить боль… Прости…

Самообладание покинуло его окончательно.

— Я тебе не прощу этого! Ты не смеешь так поступать со мной! Я перегрызу ему глотку!

— Ах, оставь. Я сама так хочу. Сама, понимаешь? — Она долго молчала, пока неожиданно не зазвонил звонок: первый раз — коротко, второй — протяжно. Гунда побледнела: — Это он. Я ведь не предполагала, что ты придешь… Что же делать?

— Что делать? — переспросил Франк и потребовал: — Скажи ему, пусть подождет, пока я не уйду. Не хочу его видеть.

Она облегченно вздохнула:

— Спасибо тебе, Франк…

Придя домой, он спросил мать:

— Ты знала?

По его лицу мать догадалась, о чем он думает.

— Теперь ты убедился, с кем спутался? Она пустышка, да еще этот ребенок… Ты понимаешь, как далеко зашел?

— Когда это случилось?

— Когда девочка еще не родилась. Какой позор!

У Франка перекосилось лицо.

— Это мой позор. Ты здесь ни при чем.

Хлопнув дверью, Франк ушел в свою комнату. Когда через несколько дней его вызвали на призывной пункт, членам комиссии не пришлось долго убеждать его остаться после действительной службы на сверхсрочную. Его определили в пограничные войска. Перед отъездом он видел Гунду еще раз вместе с доктором, человеком лет сорока, с сединой, стройным, в модном костюме. Рядом с ней он показался Франку почти стариком. Гунда держала его под руку, и они направлялись к машине. Доктор предупредительно открыл перед ней дверцу.

Франк зашел в первую попавшуюся пивную. Домой он вернулся поздно, покачиваясь, но с твердым решением — никогда более не думать о Гунде и дочери…

17

Кто посмеет утверждать, будто он знает, что такое любовь, если она приходит к нему впервые? Одним она представляется огромной морской волной, которая подхватывает и несет неизвестно куда, другие сравнивают ее с молнией, которая поражает внезапно, а иные утверждают, что она вызревает в нас исподволь, так же незаметно, как рождается и взрослеет все живущее на земле…

К Ингрид любовь приходит через ревность. В тот вечер, на который была намечена репетиция, Юрген задним числом поздравляет ее с Днем учителя и дарит книгу о музыке. Никакой другой подарок не имел бы такого скрытого смысла, как эта книга. Ингрид наблюдает за Юргеном, излагающим перед певческой группой свои взгляды на хоровое пение…

Когда Ингрид заходит в зал ресторанчика «У липы», хозяйка с любопытством спрашивает:

— Как дела? С вашим хором уже все в порядке? Уверена, лейтенант сумеет наладить дело… Кстати, вы видели его жену? Ах, какая красотка! Как говорится, все на месте…

Ингрид старается скрыть охвативший ее страх. Нет, она никого не видела, ей ничего не известно. Однако какое дело до всего этого хозяйке ресторанчика «У липы»? Это касается только ее, Ингрид.

Да, она ничего не знала. И разве вправе она упрекать Юргена? Конечно нет. Он вовсе не обязан посвящать ее в свою личную жизнь. Кого же еще упрекать? Никто не знает о ее чувствах и не должен знать. Ингрид возвращается в комнату, где продолжается репетиция, незаметно кладет в сумку подаренную книгу, лепечет какие-то извинения и прощается. Она идет к реке…

Накануне она мечтала пригласить Юргена к себе. А что получилось? Почему он ничего ей не сказал? Неужели она настолько безразлична ему? Неужели он не догадывается о ее чувствах?

С сумерками приходит внутреннее успокоение. «Я ему чужая, — думает Ингрид. — И почему он должен поверять мне свои тайны? Что ты только о себе воображаешь, Ингрид Фрайкамп?..»

В эту ночь сон долго не приходит к ней.

Утром она поднимается рано, заросшей тропой идет к школе. Великолепные краски лета ее не трогают. Во время своего «окна» она решается поговорить с директором Шперлингом, но останавливается у дверей кабинета и подсаживается к Лило. Ингрид сама не знает, что ею руководит. Может, стремление к взаимопониманию, которое обычно так необходимо женщинам, а может, просто желание не оставаться одной. Покусывая кончик карандаша, Ингрид как бы между прочим спрашивает:

— Как прошел доклад лейтенанта?

— Прекрасно! Да ты ведь знаешь.

— Ах да… Говорят, приезжала его жена.

— Какая там жена! — смеется Лило. — Знакомая, может, невеста, но только не жена.

Глаза Ингрид округляются. Не отдавая себе отчета, она спрашивает:

— Что ты говоришь? Ты это точно знаешь?

— Конечно. А что, с ним что-нибудь случилось?

Ингрид краснеет до корней волос. Ей хочется броситься Лило на шею. А та, помолчав, говорит:

— Знаешь, милая, скоро и твой час пробьет…

— Ах, спасибо тебе, спасибо…

«Скоро и твой час пробьет…» — повторяет мысленно Ингрид. Урок она проводит на подъеме, и ее настроение невольно передается ученикам. Окрыленная, она звонит Юргену и, набравшись мужества, приглашает его на вечер к себе — в знак благодарности за книгу, за цветы. Лило присутствует при этом телефонном разговоре, но хранит молчание.

— Вы точно придете?

— Конечно, если ничто не помешает.

Ингрид счастлива, счастлива как ребенок. Шагая по знакомой тропе от школы к дому, она все время напевает и скачет на одной ноге. Дома она сразу принимается наводить порядок — застилает стол свежей скатертью, стирает пыль с мебели. Потом отправляется в Бланкенау, заходит в парикмахерскую, делает покупки…

Юрген предстает перед ней совершенно неожиданным — на нем сандалии, светлые брюки и пуловер, в руках огромный букет полевых цветов.

— О! Вы сегодня в гражданском?

— Не нравится? Может, мне вернуться и надеть форму? — отшучивается он.

Ингрид смеется, берет цветы, выкладывает перед ним книги по искусству и просит несколько минут побыть в одиночестве, пока она закончит дела на кухне.

Потом они ужинают, пьют вино. Юрген хвалит угощение. Но вечер проходит не так, как она себе представляла. Лейтенант рассеян, на ее вопросы отвечает невпопад.

— У вас неприятности? — спрашивает Ингрид.

В ответ он невесело улыбается и в свою очередь задает вопрос, который звучит очень искренне:

— Вы поехали бы на край света с любимым человеком?

— Поехала бы, при условии, если бы он любил меня…

— А если бы должен был поехать он и не смог, потому что его удерживает долг?

— Тогда это ненастоящая любовь…

— Разве любовь можно измерить? Но какой мерой?

— Конечно же не мерой длины. — Брови Ингрид ползут вверх, как это бывает, когда она удивлена или взволнована. — Да и зачем ее измерять, если ты готов отдать любимому человеку все?

Юрген опускает голову:

— В моем случае это означает: или я прошу о переводе, или она должна расстаться со своей профессией…

— Я говорила лишь о принципе, — уточняет Ингрид. — Абсолютно одинаковых ситуаций в жизни не бывает…

Ее ответ злит Юргена.

— Что стоят все премудрости, если они не подходят к данному случаю! А мне нужно принять решение. Правильное, разумное…

— Вы что, упрекаете меня? — не сдержавшись, спрашивает Ингрид. — Упрекаете в том, что я не могу предложить вам патентованное средство для решения ваших проблем?

— Конечно нет. Но что же мне делать?

Ингрид встает из-за стола, подходит к окну. За окном еще светло, и все вокруг кажется удивительно легким, прозрачным, но от ближайшего луга к реке уже ползут полосы тумана.

— Я не в курсе ваших проблем, — говорит после долгого молчания Ингрид. — Может, вам трудно найти выход потому, что вы ищете его в конфронтации. А в подобных случаях, как мне кажется, нужно обязательно решать вдвоем, не в ущерб кому-либо.

— Наверное, вы правы, хотя мне это вряд ли поможет… Я пойду, пожалуй. Видимо, я порядком успел вам надоесть своей болтовней.

Ингрид не знает, как поступить. Предложить ему остаться? Перевести разговор на другую тему?

— Почему же надоели? — возражает она. — Мне хочется, чтобы вы нашли такой выход, который устроил бы вас обоих. Я провожу вас.

Вернувшись в комнату, она чувствует, что не может оставаться в одиночестве. Ей кажется, что даже стены давят. Она набрасывает куртку и бежит к реке своей любимой тропинкой, протоптанной рыбаками. «Куда же мне деться с моей любовью? Что предпринять? Что со мной будет?» — как удары крови, стучат в висках неутешные мысли. Но мелькают и другие: они не любят друг друга по-настоящему, если она не желает переезжать сюда, а он не хочет просить о переводе. И если даже им кажется, что любят, то они ошибаются…

Ингрид приходит в себя лишь на окраине Вирдорфа. Отсюда до дома час ходьбы. Ингрид идет к автобусной остановке — неказистому замшелому навесу для ожидания, где над входом тускло мерцает лампочка. Она присаживается на скамью. С безлюдной улицы, из темноты на нее опять наваливается одиночество.

18

На следующее утро Юрген идет к капитану Ригеру:

— Разрешите обратиться по личному вопросу?

— Пожалуйста, садитесь. Сигарету?

— Нет, спасибо.

Капитан пока не догадывается, что привело к нему лейтенанта. Он закуривает и кивком указывает на окно:

— Прямо-таки несчастье, что в такую чудесную погоду приходится сидеть в казарме… Итак, слушаю вас.

Юрген упорно разглядывает крышку стола. Начинает он тихо, но твердо:

— Я хотел бы поговорить с вами, товарищ капитан, о переводе.

Для капитана это настолько неожиданно, что некоторое время он молчит, а затем произносит:

— Не хотелось бы решать такой вопрос в одиночку…

— Лейтенант просит о переводе, — говорит он, когда они вдвоем входят в кабинет замполита Мюльхайма. — Думаю, нам следует послушать его доводы.

Юрген остается стоять у двери. Взгляд его встречается с взглядом внимательных глаз Мюльхайма. Ему предлагают сесть, а он кратко, без лишних подробностей излагает суть дела, стараясь быть предельно искренним.

Ригер время от времени кивает. Что же касается Мюльхайма, то он сидит на стуле неестественно прямо и всем своим видом подчеркивает, что происходящее его не волнует, словно он выслушивает рассказ совершенно постороннего человека.

— У меня нет другого выхода, — заключает Юрген. — Мне кажется, нашим общественным нормам противоречит такое положение, когда брак не может состояться только потому, что этому мешают обстоятельства, связанные со служением обществу.

В комнате надолго устанавливается тишина. Ее нарушает Мюльхайм:

— Это выше моего понимания. Вы что же, до такой степени под башмаком у этой особы, что позволяете командовать собой?

Юрген вскакивает:

— Поймите же, товарищ капитан, я люблю ее и мы не видим другой возможности быть вместе. Наверное, это простое, но, на мой взгляд, достаточно убедительное основание.

— В день вашего приезда я показал вам строительную площадку, — замечает Ригер, — и пообещал, что вы получите квартиру, если к сдаче дома женитесь.

— Товарищ капитан, речь идет не о том. Вы меня не совсем поняли, — возражает Юрген.

— Нет, товарищ Михель, я все понял. Просто это от меня не зависит. Согласитесь, что найти подчиненным мне офицерам настоящих жен, а тем более обеспечить их здесь, в деревне, работой не в моих силах. Не так ли? — Ригер говорит с легкой улыбкой, но с оттенком растерянности на лице.

По-иному рассуждает Мюльхайм:

— А мне кажется, если я однажды принял решение стать офицером пограничных войск, то мое место там, где проходит государственная граница. Это представляется мне настолько естественным, что я готов отвергнуть любые возражения. Пограничники, как правило, живут и служат не в больших городах. Уверен, что вы отдавали себе в этом отчет, когда решили стать офицером…

Какие возражения могут быть у Юргена? Но в то время он даже не подозревал о существовании Марион Эш, как и о том, что где-то в горах Тюрингии затерялся населенный пункт Борнхютте, пограничная учебная часть, в которой он, Юрген, должен провести многие годы. Все это лейтенант высказывает спокойно, но твердо.

И снова молчание. Размышляют и капитан, и лейтенант. Тишину прерывает Ригер:

— Значит, вы настаиваете на переводе?

— Почему настаиваю? Просто я не вижу другого выхода.

— И куда бы вы хотели перевестись?

Куда — в этом и состоит весь вопрос, и Юрген до сих пор не знает, как на него ответить.

— Отбросим условности, — снова вступает в разговор Мюльхайм, и голос его звучит жестко и слишком громко. — Поговорим без обиняков. Вы собираетесь подвести всех: нас, командиров, ваш взвод, хор, который становится на ноги, ротный клуб, для которого вы составили неплохой план… Превосходно, товарищ лейтенант! Приезжаете, создаете шумиху вокруг себя и — сматываетесь!

Юрген теряет контроль над собой:

— Других слов у вас, конечно, нет, товарищ капитан! Хотите меня обидеть? Разве я предаю кого-нибудь, если прошу перевести меня с одного пограничного участка на другой? И вообще, я пришел к вам, чтобы вы помогли мне найти ответ на вопрос, который меня мучает, а встретил одни упреки…

— Прекратите, товарищ лейтенант! — В голосе Ригера слышатся приказные нотки. — Сядьте и подумайте. Итак, во-первых, вы сами не уверены в необходимости перевода. Во-вторых, вы не знаете, куда бы хотели перевестись. И в-третьих, поезжайте-ка к вашей… подруге, а потом мы вернемся к этому разговору. Но запомните: перевод возможен только в конце года. Это вам известно?

— Да, — отвечает Юрген.

— Знаете, лейтенант, мне вся эта история представляется так, — говорит Мюльхайм. — В Борнхютте приезжает молодая женщина. Она пишет репортаж о наших солдатах, причем подчеркивает, что защита государственной границы требует принципиальности и бескомпромиссности. Наверняка она напишет об одном из отделений вашего взвода, лейтенант. Но спросите себя: действительно ли она вас любит, если при всей ее симпатии к нашим людям она не хочет жить здесь, в Борнхютте?

— Это к делу не относится, — отчаявшись, возражает Юрген. — Не пытайтесь решать за нее, да и за меня тоже. Готов я жить в Борнхютте или нет — от этого ни в коей мере не зависит мое отношение к воинскому долгу, к нашему общему делу в целом. Как, впрочем, моя судьба не может повлиять на исторические перспективы нашего общества.

— Теоретизируете? — не без язвительности спрашивает Мюльхайм.

Юрген спокойно выдерживает его жесткий взгляд:

— Докладываю, товарищ капитан, по политучебе имел пятерку и надеялся, что моих способностей хватит и для практики.

— Теория и практика — вещи совершенно разные, — отвечает Мюльхайм. — Поживем — увидим… И чтобы не было неясностей: вы получите перевод, если для этого будет достаточно оснований.

Ригер же принимает довольно оригинальное решение:

— Поезжайте завтра к ней, поговорите еще раз, а послезавтра возвращайтесь. Это все, что я могу для вас сделать.

— Благодарю вас, товарищ капитан.

Взвод при полной выкладке марширует на занятия. Предстоит отработать задержание нарушителей границы, их обыск и конвоирование.

Мосс, сощурившись, смотрит в безоблачное небо, откуда немилосердно палит солнце, потом сдвигает пилотку на затылок и в свойственной ему манере недовольно бурчит:

— Ну и жара! На радость мартышкам. Да еще это тяжелое снаряжение. Веселенькое дельце!

Откликается только Цвайкант:

— Полностью согласен с тобой, хотя выражение «жара на радость мартышкам» нуждается в уточнении, ибо эти представители животного мира вовсе не отличаются способностью переносить большие перепады температур. Впрочем, обезьяны живут не только в тропических широтах, но и в регионах, граничащих с зоной вечных снегов, поэтому вполне закономерно также выражение «стужа на радость мартышкам». Однако, говоря о холоде, обычно вспоминают собаку, хотя эта разновидность животных обитает даже на экваторе.

— Точно, — в тон ему отвечает Мосс. — Говорят, недавно видели, как стая обезьян сражалась в снежки.

— Прекратить разговоры! Нашли занятие! — обрывает их Юрген.

Учебный участок границы примыкает к учебному полю. Здесь оборудованы система заграждений, наблюдательная вышка, секреты для пограничных постов. Отрабатываются приемы задержания и обыска одиночных нарушителей и групп. Рошаль внимательно наблюдает за солдатами своего отделения, дает указания, ставит вопросы.

Вот Кюне стремительно подбегает к нарушителю границы, которого необходимо обыскать, но при этом мешает старшему наряда Райфу. Тот выбрал место для обыска явно неудачно, в реальной обстановке такая ошибка может иметь роковые последствия.

Рошаль терпеливо объясняет, что действовать надо быстро и безошибочно.

— А теперь давайте посмотрим задержание и обыск на примере. Рядовой Мосс — старший наряда, рядовой Цвайкант — часовой. Выйти из строя! Я буду нарушителем границы.

— Соберись, Светильник! — шепчет Мосс, когда они занимают место в секрете, а Рошаль с синей повязкой на рукаве приближается к ним. — Лейтенант идет!

Не дойдя нескольких метров, Юрген останавливается. Цвайкант между тем глубокомысленно замечает:

— После стольких премудростей, которыми мы овладевали на занятиях, все должно получиться…

Рошаль тем временем уже поравнялся с ними. Его останавливает резкий окрик. Мосс приказывает сержанту повернуться спиной и лечь. Подходит очередь Цвайканта произвести обыск. Пригнувшись, Философ осторожно приближается к Рошалю, стараясь не повторять ошибок других. Приказывает ему раздвинуть ноги и вытянуть руки вперед. Наконец начинает обыск.

— А ну поэнергичнее! — приказывает Рошаль. — Так вы ничего не найдете.

— Есть…

Но оказывается, Цвайкант ничего не понял: когда он делает два шага в сторону и жестом показывает Моссу, что обыск окончен, совсем рядом, со стороны соседнего отделения, раздается выстрел. Философ испуганно оглядывается. Мосс тоже оторопело крутит головой, а тем временем Рошаль направляет на них деревянный пистолет:

— Вот так все бы для вас и закончилось… Все ко мне!

Мосс чертыхается и рывком забрасывает за спину автомат:

— Вот послал бог напарника! Ну и номера ты откалываешь, Философ!

Цвайкант оправдывается:

— Нет, погоди. Выстрел ведь отвлек и твое внимание. А в реальной обстановке…

— В реальной обстановке пистолет был бы не деревянный, а настоящий, — назидательно выговаривает Рошаль. — Почему при обыске вы не ощупали меня?

— Потому что… Во-первых, вы наш начальник, а во-вторых, признаться, я оробел…

— Вы помните фотографии погибших пограничников, которые выставлены в комнате боевой славы полка? — спрашивает Юрген.

— Так точно!

— Тогда задумайтесь: в реальной обстановке, как вы сказали, ваша робость повлекла бы за собой смерть. Наверное, обезьяны, живущие на границе вечных снегов, тема увлекательная, рядовой Цвайкант, но нам приходится иметь дело с провокациями на государственной границе. И это вам надо прочувствовать как можно скорее, пока вы не столкнулись с преступниками лицом к лицу. Все ясно?

Философ пристыженно отвечает:

— Ясно…

— Вот и хорошо. После перерыва продолжите отработку обыска, пока не преодолеете свою… робость. Благоразумие неотделимо от умения пользоваться им. Разойдись!

До Марион Юрген добирается только к вечеру. Дома ее не оказывается. Да и почему она должна была сидеть дома, если не знала заранее, что он приедет? Он звонит в редакцию — там отвечают, что она на задании и вернется поздно, если вообще успеет управиться. Потоптавшись часа два около дома, Юрген отправляется в ресторанчик ужинать.

Марион появляется поздно вечером. Под глазами у нее темные круги, волосы растрепаны, юбка и кофта измяты. Как всегда, она встречает его улыбкой, однако улыбка у нее какая-то вымученная. Ему хочется обнять ее, взять на руки. Но Марион резко отстраняется:

— Сначала под душ. У меня такое ощущение, будто я побывала в угольном подвале. Ты даже не представляешь, насколько я вымоталась… Почему ты приехал? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего. У меня увольнение до завтра. Ты не рада?

Вот теперь у нее прежняя улыбка, такая знакомая.

— Конечно, рада, глупый… Устраивайся поудобнее. В холодильнике найдешь все, что нужно. Отдыхай, а я пойду под душ.

Позже она рассказывает ему о своих заботах. Была в другом городе на крупном предприятии. Цеха там огромные, с десятками различных прессов, штамповочных и фрезерных станков. Вокруг визг и лязг металла — серьезное испытание для нервов. У каждого автомата свой режим. Одни завершают операцию за три-четыре минуты, другие — за минуту, а прессовальные автоматы производят действие почти каждую секунду. У специалистов, обслуживающих автоматы, есть наушники, а общаются они с помощью миниатюрных радиопередатчиков. Можешь кричать сколько угодно, видеть, как кричат другие, но все равно ничего не услышишь. И в то же время в цехах цветы. К счастью, цветы лишены слуха… На таком предприятии начинаешь понимать, как много предстоит еще сделать, прежде чем труд станет не только долгом, но и деятельностью, раскрывающей все способности человека, а факторы, разрушающие человеческую личность, будут сведены до минимума.

— Знаешь, — говорит она, — в ушах у меня до сих пор звучат эти мощные удары. Я вижу, как от них дрожат цветы, а на листьях у них лежит слой металлической пыли… Я так устала… — Марион поднимается. — Не обижайся, я пойду спать. Я очень устала.

— Нам нужно поговорить. Ты знаешь о чем.

Она согласно кивает:

— Завтра утром… Встанем пораньше и поговорим. Я заведу будильник.

Утром, когда они пьют кофе, Марион пристает к нему с расспросами:

— Ну рассказывай, что у тебя случилось?

— Что может случиться! Дело не в этом… Ты знаешь, нам пора принимать решение.

— Ты договорился о переводе? — Марион спрашивает таким топом, будто речь идет о новом костюме для Юргена, который она присмотрела в магазине.

— А куда, собственно, мне переводиться? В твой город? Тогда здесь пришлось бы разместить и нашу часть. Скажи, как ты относишься к переезду в Борнхютте?

— Я думала об этом… и переезжаю в Берлин.

Юрген недоверчиво и изумленно смотрит на нее:

— В Берлин? С чего это вдруг? Что ты там будешь делать? И почему так сразу?

Марион встает, берет со стола лист бумаги — редакционное письмо:

— Читай. До вчерашнего дня я не знала, как поступить, а теперь решилась. Прости, что не сказала тебе раньше. Ответ в редакцию с согласием на перевод я пошлю сегодня же.

— Но почему? Зачем тебе все это? Ведь нас будут разделять еще две сотни километров.

— Не хочу стоять на месте. Надеюсь, у тебя нет желания навечно остаться лейтенантом в твоем Борнхютте. А мне надоело писать репортажи из цехов, где можно оглохнуть.

— Думаешь, в Берлине не будет проблем?

— Будут, но другие. Вот, посмотри! — Марион раскладывает перед ним стопку иллюстрированных журналов. Она собирает их в течение многих недель, изучает, пытается найти темы для своих будущих материалов.

Юрген не разделяет ее оптимизма:

— А кто тебе даст в Берлине квартиру?

Марион смеется:

— Если я им нужна, то они что-нибудь придумают. Во всяком случае на чердаке мне жить не придется.

— Но это же конец, Марион. От Берлина до Борнхютте сутки езды. Может случиться так, что мы будем видеться раз в три месяца, а потом и вовсе разойдемся, потому что встречи будут тебе уже не в радость.

Марион стремительно подходит к Юргену и привлекает его к себе:

— Глупенький, подумай! Перевестись тебе не удается, поскольку в нашем городе не проходит государственная граница, но в Берлине такая граница есть! К тому же ты только что сказал, что не знаешь, переведут ли тебя вообще, В Борнхютте ты долго еще останешься тем, кто ты есть. Ну, может, со временем станешь командиром роты. Однако, если ты хочешь продвинуться, тебе необходимо переменить место службы, устраивает тебя это или нет. Берлин — удобное место. Там генералы и лейтенанты ходят рядом…

— А ты в это время будешь в Праге, в Будапеште или где-нибудь на стройках Сибири, — не без горечи парирует Юрген.

— Разве ты мне этого не позволишь? — спрашивает Марион. Ее напряжение и усталость исчезли. — Ты забыл, что бывает с любовью, когда несколько дней не видишь друг друга?

— Да, конечно… Возможно, я увлекся. Но ты не спросила, согласен ли на этот вариант я. Хочу ли я жить в Берлине.

Марион нежно проводит влажной ладонью по его лицу:

— Не собираешься ли ты сравнивать Борнхютте с Берлином? Перестань дурачиться… Когда-нибудь мы еще поедем в Борнхютте… во время твоего отпуска. Посидим в ресторанчике «У липы», закажем вина… В общем, будем жить для себя.

— А если я с этим не соглашусь?

Ее брови медленно ползут вверх.

— Ну что же… Только учти, я действительно не соглашусь жить на чердаке.

— Ты хочешь сказать, что уже все решила?

— Господи, не надо делать из этого трагедию! Не строй такую злую мину и не говори со мной таким тоном. Мы не Ромео и Джульетта. Я вижу только один выход из создавшегося положения — твой перевод.

— А если я не хочу переводиться? Я солдат и должен делать то, что мне прикажут. Ты это отлично понимаешь.

Улыбка сползает с ее лица. Похоже, Марион не желает более говорить на эту тему. Резким движением она отбрасывает назад волосы:

— В таком случае я исчерпала все доводы. В Борнхютте я не поеду, и ты не должен требовать этого от меня. Я сделала все, что могла, Юрген. Ради тебя отказывалась от выгодных предложений. Я люблю тебя и не хочу потерять, но я люблю и свою профессию и не хочу стать твоей домработницей. Если ты не желаешь…

— Что тогда?

— Тогда… Тогда нужно искать иное решение, чтобы наконец избавиться от тех забот, которые обременяли нас в последние месяцы… Прости, мне пора в редакцию. Если бы я знала, что ты приедешь…

— Увижу ли я тебя снова здесь, в этой комнате?

Марион смеется:

— Ты действительно дурачок! Надо же такое сказать! И уезжаешь ты злой и недовольный…

Юрген глубоко вздыхает:

— Для радости нет оснований.

Она притягивает его голову и целует:

— Вскоре ты снова приедешь сюда, и тогда этот день будет иметь продолжение. Ты ведь приедешь?

— Да…

Марион садится за репортаж. Но через четверть часа после ухода Юргена она заказывает междугороднюю. Ей отвечают, что письмо принято благожелательно, что ее готовы принять для беседы в конце недели, что, видимо, ей предложат заманчивую поездку за рубеж. На все эти вопросы следует дать ответ до конца недели.

Марион соглашается немедленно. Она ничего не хочет отдавать на волю случая. На следующий день заходит к главному редактору, просит его об отпуске, хотя до этого собиралась пойти в отпуск осенью.

Вечером этого же дня она решает поставить Юргена перед свершившимся фактом. Возможно, это заставит его пойти ей навстречу. А если нет? Ах, лучше об этом не думать…

Юрген возвращается в Борнхютте. Настроение у него прескверное. Впервые он думает о том, что очень неудобно жить вдвоем в одной комнате.

Ульрих Кантер сидит за столом и что-то пишет. Юрген здоровается и сразу укладывается спать. Ему хочется забыться, отдохнуть, но Кантер пристает с вопросами:

— Ты к учебным стрельбам подготовился?

— Да.

— Наверняка кто-нибудь из солдат струхнет при метании гранат. И в твоем взводе тоже… Кстати, куда ты собираешься переводиться?

Юрген так и подскакивает на койке:

— Ты уже знаешь? От кого? У кого это язык за зубами не держится? Я просил капитана Ригера о разговоре по личному вопросу, а теперь, похоже, об этом судачит вся рота?

— Мюльхайм проинформировал партийное бюро. А это не только его право, но и обязанность…

Случается, что искра рождает пожар. Так и сейчас: при упоминании о Мюльхайме Юрген взрывается — он бросается к столу и во все горло орет:

— Мюльхайм? А ты знаешь, что он мне заявил? Что я под башмаком у этой особы, раз она не желает переехать сюда! Где он был, когда читались лекции об эмансипации? Мюльхайм… Как ты думаешь, в чем состоят его обязанности? Прежде всего в том, чтобы не осыпать меня несправедливыми упреками, а выслушать и постараться понять. Что-то посоветовать в конце концов в качестве старшего! А что делает он? Он спешит проинформировать партийное бюро о том, чего еще нет!

Наконец и Кантер решается вставить слово:

— Подожди, дорогой… Здесь тебя долго ждали. Ты приехал. И что же? Вначале ты показываешь свой характер, а затем требуешь перевода. Нечего удивляться, что подобному поведению никто не аплодирует.

— Естественно, — в сердцах заявляет Юрген, — начальник всегда прав. Но партийное бюро могло бы меня выслушать, войти в мое положение.

Кантер улыбается:

— Этим я и хотел заняться, но ты мне не даешь и слова сказать. Можно подумать, будто я лезу в твои интимные дела…

Юрген оторопело смотрит на друга, отходит к окну, бросает через плечо:

— Прости, кажется, я перегнул палку…

— Тогда расскажи все откровенно. Уже несколько недель я чувствую, что тебя что-то гнетет.

Юрген не заставляет долго упрашивать себя.

— Такова ситуация, — заключает он и беспомощно разводит руками. — Вот почему в последнее увольнение встреча с Марион ни к чему не привела… Завтра же пойду к Ригеру и попрошу, чтобы он ничего не предпринимал. Пускай все образуется само собой.

— Ригера завтра на месте не будет. Тебе придется говорить с Мюльхаймом.

— Этого еще не хватало!

— Ты ошибаешься на его счет, — возражает Кантер. — Он очень порядочный человек, просто не любит людей, которые не знают, чего хотят. Кстати, вчера заходила Фрайкамп, справлялась о тебе, о репетиции… Оказывается, ты никому ничего не сказал.

Юрген строит недовольную гримасу:

— От таких вещей еще никто не умирал. Не могу же я разорваться…

19

Сигнал тревоги раздается ночью. Пока солдаты выбегают на плац и выстраиваются, из гаражей уже выезжают машины, а командир роты ставит командирам взводов боевую задачу. Ночь довольно прохладная.

Рота прибывает в район сосредоточения, и отделения занимают свои позиции. Мосс спрашивает Рошаля, что им предстоит, но тот лишь плечами пожимает:

— Не волнуйся, парень. Одно могу сказать тебе точно: в такой поздний час открыт только ночной бар в Бланкенау, но мы туда не попадем.

Мосс не успевает ответить сержанту — Рошаля вызывают к командиру взвода, и командование принимает Вагнер.

И вот все снова приходит в движение. Грузовики, натужно рыча, преодолевают разбитые лесные дороги. Цвайкант определяет по звездам, что колонна движется в северо-западном направлении. Его одолевает сон, но только он поудобнее устраивается, чтобы вздремнуть, как машина останавливается и подается сигнал «К машинам!».

— Наверняка марш-бросок! — тихо говорит Рошаль. — Подтянись! Мы идем в голове колонны. — Он проверяет карту и компас, хотя они ему вряд ли понадобятся: он хорошо знает местность.

Они действительно в голове колонны, и Рошаль задает высокий темп. Километра два они продвигаются по равнине, потом начинается подъем.

С Цвайканта пот катит градом. В животе у него начинаются колики. Шаг становится нетвердым.

Вагнер замечает, что Философу худо.

— Давай-ка автомат! — предлагает он.

Однако Цвайкант упрямится:

— Спасибо, как-нибудь справлюсь сам. Просто тошно думать, что где-то стоят без дела наши грузовики, а мы здесь маемся.

— Наверное, в этом скрыт какой-то глубокий смысл.

Мосс не может отказать себе в удовольствии и шутит, что раздумья — это удел мудрецов.

— Шире шаг! — приказывает Рошаль и добавляет: — Прекратить разговоры, соблюдать полную тишину!

— А вот и учебное поле! — с трудом, задыхаясь, выдавливает из себя Вагнер.

В этот момент их обгоняют лейтенант, Майерс и Барлах, обсуждая только что полученный на марше приказ. Рота занимает позицию на высоте 601. Взвод получает задачу провести разведку лесной полосы перед высотой и обеспечить дальнейшее продвижение роты. Отделение Рошаля выдвигается на левый фланг.

Они сворачивают с дороги и устремляются к лесу. Не снижая темпа, Рошаль отдает команды:

— В цепь! Рядовые Вагнер, Мосс, Цвайкант — справа от меня, остальные — слева! Связь — голосом!

Когда отделение достигает леса, уже начинает светать. Всего несколько секунд необходимо Цвайканту, чтобы привыкнуть к темноте, затаившейся под кронами деревьев. «Наконец-то гонка позади, — думает он. — В лесу, да еще в разведке не разбежишься». Он прислушивается к шагам рядом и ориентируется по ним. Неожиданно все шумы обрываются и до него уже откуда-то издалека доносится одно-единственное слово: «Газы!»

— Газы! — повторяет Цвайкант, а про себя думает: «Проклятие! Попробуй пробраться в противогазе через эти чертовы заросли. Ну и денек…»

На какой-то миг его охватывает желание не вытаскивать маску из сумки. К тому же рядом кто-то падает и вскрикивает. Это заставляет Цвайканта поторопиться — он расстегивает сумку и натягивает противогаз. Но что это? При первом же вдохе Цвайкант чувствует себя так, будто ему плотно зажали рот. Что-то случилось с фильтром! Ставшими вдруг непослушными пальцами он нащупывает в основании фильтра резиновую втулку, но она не поддается. Он дергает за шнур и обрывает его. Задыхаясь, Цвайкант срывает с лица маску и делает глубокий вдох. Гортань словно огнем обжигает. Слезоточивый дым вызывает мучительный кашель. Что делать? Если вот сейчас никто не поможет, то ему придется плохо… Цвайкант инстинктивно бросается влево и падает на землю рядом с Моссом, который сидит скрючившись, держась за голень руками.

— Мой противогаз! — кричит ему в самое ухо Цвайкант. — Что-то случилось с маской!

— Светильник, дружище, бери мой, — советует Мосс. — Бери-бери, потом все объясню. И помоги мне отсюда выбраться: я повредил ногу. Ну, давай!

Цвайкант натягивает маску и облегченно вздыхает, а Мосс прижимает ко рту платок и начинает давиться кашлем.

— Обними меня за шею! — командует Цвайкант, с трудом поднимает коренастого друга, обхватывает его за талию, и они, спотыкаясь, идут против ветра.

Через несколько минут сердце у Цвайканта начинает рваться из груди, ему кажется, что в следующее мгновение у него лопнут сосуды на висках. «Еще два-три шага, и я упаду», — пронизывает его мысль. И он, наверное, упал бы, если бы из серых сумерек не вынырнул Вагнер и не подхватил Мосса с другой стороны.

Когда они наконец выходят из задымленного района, то валятся на землю и лежат до тех пор, пока Мосс не перестает кашлять и к нему не возвращается нормальное дыхание. Силы Философа на исходе, кажется, он не сможет сделать более ни шага.

— Что у вас произошло? — спрашивает Вагнер.

— Можете дать мне по шее, — отвечает Мосс. — Во всем я виноват. Это я загнал ему втулку в фильтр, и он не смог ее вытащить. Хотел пошутить, послушать, как он «осветит» этот вопрос во время чистки оружия. Откуда мне было знать, что именно сегодня ночью состоится весь этот бал-маскарад?

— Таких ослов я еще не встречал, — заявляет Вагнер. — Ты понимаешь, что натворил? Если выражаться уставным языком, то ты преднамеренно совершил порчу военного снаряжения. А если говорить попросту, то это настоящее свинство.

— Я уже предлагал дать мне по шее. Возражать не буду… Покажи-ка свой противогаз, Светильник… — Мосс достает перочинный нож, выковыривает им втулку и прячет ее в карман: — На память, если ты ничего не имеешь против. Спасибо вам, что вытащили меня…

Они встают, когда к ним через кусты пробирается Рошаль. Вагнер докладывает о случившемся, но при этом ни словом не упоминает о противогазе.

— Сильный ушиб? Покажите-ка!

Мосс отрицательно качает головой:

— Пока еще немного побаливает, а в целом — порядок.

— Сами идти сможете?

— Так точно!

Рошаль испытующе оглядывает солдата:

— А ваш противогаз что, не в порядке? У вас такой вид, будто вы плакали.

Мосс бросает быстрый взгляд на Вагнера и Цвайканта и, запинаясь, отвечает:

— Все произошло так…

Философ прерывает его на полуслове:

— Разрешите мне… Он свалился в тот самый момент, когда ветер подогнал к нам дым.

Рошаль недоверчиво смотрит на солдата, но, подумав, приказывает:

— Если не сможете идти, немедленно доложите. Выполняйте задачу!

— Зря вы не дали мне выговориться, — бурчит Мосс, когда Рошаль скрывается в кустарнике. — Я хотел во всем признаться, а теперь мне как-то не по себе. Ведь это же обман.

— Это как посмотреть, — возражает Цвайкант. — Если бы мы наглотались не этого вонючего продукта химии, а настоящего газа, то нам бы не пришлось вести дискуссию о моральных аспектах случившегося и индульгенцию за твои грехи мы приняли бы из рук самого господа бога. А так… Сваляв дурака, не стоит делать это еще раз.

Мосс смотрит недоверчиво, но, заметив лукавую улыбку Цвайканта, безнадежно машет рукой. Он осторожно передвигает поврежденную ногу и говорит:

— Ну и тип же ты! Давай пошевеливаться, а то опоздаем на завтрак.

Во время разбора учения Юргену приходит в голову мысль, которой он противится, но она не отстает от него: весь мир — театр, все люди — актеры, причем у каждого своя роль. И оценивают тебя по тому, как ты эту роль играешь. Конечно, Шекспир прав, но такой подход не дает возможности оценить личные качества человека.

Так какая же роль поручена ему? Командовать взводом, все свое время отдавать исполнению этой обязанности и постоянно учиться, добиваться совершенства… А все остальное? Не имеет значения? Нет, когда он стоит на сцене или перед хором, от него требуется уже иное мастерство, потому что это иная его роль, для которой не имеет значения, что ты командир взвода. Но если ты командир, то не жди, что кто-то станет принимать в расчет твое хобби, твои недостатки…

Мерка для оценки командиров отделений не привлекательность Рошаля, не сдержанность Барлаха, не заносчивость Майерса, а то, что и как делают они в своих отделениях для выполнения задач, в конечном счете в какой степени они соответствуют роли командиров. Наверное, только такой чудак, как он, лейтенант Михель, спотыкается на прописных истинах, прежде чем их усвоить…

Под впечатлением внутреннего монолога он и проводит разбор — четко, по-деловому. А командиры отделений открывают для себя новое в лейтенанте. Итак, Юрген подводит итоги: на первом месте отделение сержанта Майерса. Отделение получает одно увольнение вне очереди, Майерс — благодарность перед строем. Обычно, когда объявляются поощрения, солдаты потихоньку посмеиваются, называя их в своем кругу «солнечными зайчиками» или «поцелуем старшины». Но на этот раз никто не улыбается, потому что во взводе всем известно о натянутых отношениях между Юргеном и Майерсом. Лейтенант пожимает Майерсу руку. У сержанта смущенный взгляд: он, вероятно, ожидал всего, только не этого.

Два других отделения проявили похвальное рвение, но не смогли сравняться с первым отделением. Отделение Рошаля не полностью выполнило задачу при разведке района химического заражения. В действиях отделения Барлаха были ошибки при переходе к обороне.

— Проанализируйте, устраните недоработки, иначе взводу не удастся занять первое место, — говорит в заключение лейтенант.

По-иному проходит и подготовка к стрельбам. За два дня до них, вечером, Юрген вызывает командиров отделений:

— Все усвоено солдатами? Команды? Порядок выполнения?

Все трое отвечают утвердительно.

— А как с гранатометанием? Не испугаются?

Отвечает Рошаль:

— Трудно сказать. Метать-то будут впервые в жизни. По своему опыту знаю, будут бояться.

— Тогда поставим дополнительную задачу: в оставшиеся дни рассеять страх, насколько это возможно… А вы, товарищи сержанты, хорошо помните организацию стрельб, команды, правила обеспечения безопасности?

Теперь отвечает Майерс:

— Это давно уже стало привычным делом.

— Хорошо, тогда возьмите оружие. Потренируемся с полчасика.

Сержанты переглядываются, а Майерс не без усмешки в голосе спрашивает:

— Хотите потренировать нас в стрельбе по цели?

— Хочу убедиться, что во время стрельб все будет в полном порядке…

Они направляются на стрельбище, которое оборудовано между деревьями на окраине городка. Юрген практически воспроизводит весь процесс стрельбы, отдавая команды с безупречной четкостью.

— Вы специально тренировались? — спрашивает Майерс.

— Да, ибо считаю, что мы должны в совершенстве владеть тем, чему хотим научить солдат.

Наступает очередь сержантов. Барлаха лейтенант заставляет проделать упражнение трижды. И Рошаль вынужден его повторить. Только Майерсу оно удается с первого раза без каких бы то ни было ошибок.

— Видите, как надо? — обращается лейтенант к Барлаху. — Повторите!

Тот улыбается:

— У меня, как у Франка, не получится…

— Что значит — не получится? Вы должны это делать не хуже других командиров отделений. Выполняйте!

В глазах сержанта застывает улыбка. Он отвечает: «Есть!» — и изготавливается, но Юрген его останавливает:

— Не с таким настроем, товарищ Барлах. Вы командир отделения, и ваша задача сделать из отделения боеспособный коллектив. Поэтому вы должны не упрашивать, а приказывать. Мы ведь занимаемся нашим делом не потому, что это кому-то хочется, а потому, что это необходимо.

Барлах пытается возражать:

— Я ответил вам «Есть»… К тому же у каждого бывают в жизни хорошие и плохие моменты. Между прочим, и у вас, товарищ лейтенант.

Юрген подходит к нему вплотную:

— Вы что же, думаете, я удовлетворюсь вашими объяснениями и смирюсь с вашей беспомощностью?

— Нет…

— В таком случае запомните: я требую, чтобы вы выполняли свои обязанности, проявляя при этом заинтересованность и инициативу, как положено командиру отделения нашей пограничной роты. Вперед!

Барлах повторяет упражнение до тех пор, пока не доводит его до автоматизма. Потом они сидят рядом и курят.

— Теперь очередь за солдатами, — говорит Юрген. — Первыми будут стрелять ваши отделения. Не промажете?

Майерс и Рошаль заверяют, что не промажут. Барлах сидит безучастный, сникший…

Поздно вечером к Юргену заходит Рошаль:

— Разрешите обратиться? Барлах утверждает, что вы просите о переводе.

Юрген захлопывает книгу, которую перед этим читал:

— А откуда ему известно об этом?

— Он не сказал…

— Садитесь, — приглашает лейтенант. — А если бы это было действительно так? Какое, собственно, Барлаху дело? Перевод касается только меня и командира роты.

— Это не совсем так, — возражает Рошаль. — Солдатам далеко не безразлично, какой у них командир. Знаете, что еще сказал Барлах?

— Что же?

— Мол, лейтенант ищет легкой жизни. Меня упрекает, будто я не выполняю своих обязанностей, а сам ведет себя словно гастролер. Приехал, устроил суматоху и — будьте здоровы!

— А вы как считаете?

— Когда начальные трудности остались позади, я сказал вам, что рад тому, что вы наш командир. Я сказал правду. Вы сумели поставить на место Майерса, привели в чувство Глезера, вдохнули новую жизнь в Барлаха и в меня, а теперь хотите нас бросить…

Они стоят лицом к лицу.

— Давайте договоримся вот о чем: если у меня появится намерение перевестись, я не скрою этого от взвода, но и вашего согласия просить не буду. А пока давайте вместе выполнять наши обязанности как можно лучше. Идет?

— Так точно, товарищ лейтенант!

В день стрельб дождь хлещет с самого утра. Не успевает взвод выйти на огневой рубеж, как все уже промокли до нитки.

А вот и вторая неожиданность: лучше всех отстрелялось отделение сержанта Барлаха, заняв первое место. В метании гранат всех опережает отделение Майерса. В отделении Рошаля особенно отличились Мосс, Вагнер и Райф. Их высокие результаты призваны до некоторой степени компенсировать плохие оценки Цвайканта.

Лицо Философа покрывается бледностью еще до того, как он выходит на рубеж броска. Юрген и Рошаль ждут, укрывшись в окопе.

— Боитесь? — спрашивает лейтенант.

Цвайкант вымученно улыбается, но даже эта кривая улыбка как-то преображает его лицо.

— Сознаюсь, побаиваюсь.

— Но почему? Ведь во время стрельбы вы не волновались.

— Это совсем другое дело, — жалобным тоном отвечает Цвайкант. — Автомат стреляет в том направлении, куда его повернешь. Правила обращения с ним предельно просты, и несчастный случай всегда можно исключить. А что будет, когда взорвется такой вот кусок металла, начиненный взрывчаткой, и осколки, не разбирая, полетят во все стороны? Нет, как только я об этом подумаю, мне сразу становится не по себе…

Рошаль улыбается: не в первый раз слышит он подобные разговоры, а в голосе Юргена появляются металлические ноты.

— С вами ничего не случится, если будете действовать по инструкции. Готовы?

— Так точно!

— Гранатами — огонь!

Внешне спокойно Цвайкант докладывает:

— Не могу вырвать чеку, прошу прощения! — и внутри у него что-то вибрирует.

— Так, может, я ее вырву, а потом передам гранату вам? — гремит голос лейтенанта. — Гранатами — огонь!

Цвайкант, до которого, похоже, уже не доходят никакие команды, вырывает чеку и тут же пытается метнуть гранату. Она пролетает всего несколько метров и падает рядом с окопом наблюдателей.

— В укрытие! — не столько командует, сколько, видимо, взывает к инстинкту самосохранения командир взвода, ибо Философ, забыв обо всем, следит за полетом и падением гранаты.

Раздается взрыв. Осколки свистят рядом — к счастью, мимо смотровой щели. Естественно, фиксатор поражения цели не срабатывает.

— Ну и ну… Вы что, никогда ничего не бросали, когда учились в университете? Спортом не занимались?

Цвайкант приваливается спиной к стенке окопа. Потом с трудом выпрямляется и стирает с лица грязь:

— Один семестр я играл в баскетбол, но там не было упражнений с гранатами, с вашего позволения. В целом, как мне кажется, дело закончилось благополучно… Разрешите доложить, рядовой Цвайкант упражнение закончил.

— Но не выполнил, — констатирует Рошаль. — Вы не поразили ни одной цели.

— Очень сожалею. Я опасался, что так оно и будет, еще когда следил за ее полетом.

— Предположим… На исходный рубеж!

Все немножко трусят, в том числе и Мосс, хотя разыгрывает из себя смельчака. Но гранату он бросает точно в цель.

Юрген доволен: кажется, между ним и взводом достигнуто взаимопонимание. Ему понятен общий настрой, он уже без труда отличает подлинное мужество от бравады. Он вспоминает, как сам волновался, когда впервые держал в руках боевую гранату…

В итоге лучшие результаты показало отделение Барлаха. Более того, оно вышло на одно из первых мест в роте, а это сенсация, так как до сих пор никто не принимал Барлаха и его отделение всерьез.

Командир роты подписывает письмо, которое направляется по месту прежней работы Барлаха, а отделение поощряется внеочередным увольнением. Юрген первым дружески пожимает руку Барлаху и при этом замечает в его глазах радость и удивление. Что ж, есть чему удивляться — Петер Барлах впервые добивается успеха как командир отделения.

— На этот раз твои были лучше, — говорит ему не без зависти Майерс.

— Просто повезло, — смущенно отвечает Барлах, но Рошаль, оказавшийся рядом, вносит ясность:

— При чем тут везение? Твои парни стреляли, как индейцы! Да и сам ты был в порядке… Ну а своим я задам перцу, особенно Философу. Он же при случае и угробить может…

Окружающие смеются, так как происшествие уже получило огласку.

— Знаешь, Рошаль, — говорит Майерс, — наши отделения взяли такой темп, что теперь можно и посоревноваться.

— А разве до этих учений у нас не было соревнования? — спрашивает лейтенант Михель, прислушивавшийся к разговору своих сержантов.

— Было, но…

— Было, конечно, — соглашается и Рошаль, — но победителя знали заранее. Мандат на первое место лежал в кармане у него, — указывает он на Майерса.

— Похоже, — шутит Юрген, — всем нам необходима приличная встряска, чтобы расстаться с практикой послаблений.

— В моем отделении нет никаких послаблений, товарищ лейтенант, — возражает Майерс.

— Если вам что-то во мне не нравится или вы не понимаете, что я, как командир взвода, задумал, тогда высказывайтесь напрямую. Идет?

Все трое кивают в знак согласия.

20

Юрген не ожидал, что квартира Глезера окажется такой. Он представлял себе уютные комнаты, хранящие следы беспорядка, как обычно бывает после нескольких лет семейной жизни. И ничего подобного не увидел. Современная мебель приятно гармонировала с остальными деталями интерьера. На стенах висели репродукции картин, книжные полки доходили до потолка. Радиоприемник, телевизор, проигрыватель…

Юрген пытается охватить взглядом все сразу. Чтобы осмотреться внимательнее, у него не остается времени, так как из соседней комнаты выходит жена Глезера — очаровательная блондинка, стройная, среднего роста, с большими миндалевидными глазами. Знакомясь с ней, лейтенант настолько теряется, что едва не забывает вручить ей коробку шоколадных конфет — он успел купить ее, получив приглашение Вольфа.

Примерно через час заявляются сыновья Глезеров. На одном разорвана рубашка, у другого все лицо в царапинах. Оказывается, они забрались в чужой сад, чтобы полакомиться вишнями. Их застукал хозяин, и ребятам пришлось удирать.

Старшему восемь лет, младшему семь. Вылитые Глезеры, с круглыми румяными щечками, с одинаковыми челками на лбу.

Отец смеется, а мать вздыхает:

— С ними каждый день что-нибудь случается… И зимой и летом… Зимой они до изнеможения гоняют на лыжах и коньках, а летом рвут рубашки и штаны. Прямо наказание какое-то. Не заводите мальчишек… — Но все это она произносит таким тоном, что в ее истинных чувствах сомневаться не приходится.

Вечер проходит в очень приятной обстановке, и Юрген меняет свое мнение о Глезере.

Марии Глезер двадцать восемь лет. По профессии она воспитательница, работает заведующей в местном детском садике. Она ведет себя непринужденно, говорит то, что думает.

Вольф Глезер обожает жену и детей. Его любовь к детям и к жене проявляется даже тогда, когда он с наигранной строгостью выговаривает ребятам: «А теперь пошли отсюда, паршивцы, иначе я вас вздую!» — или когда грубовато просит жену: «Слушай, старуха, поставь-ка пластинку с завыванием ветра. Ты знаешь какую». Оказывается, он имеет в виду «Грезы любви» Шумана, которые, как он утверждает, напоминают ему вой ветра в камине.

Он помогает жене вымыть посуду, приготовить ужин, достает из подвала бутылку вина. Все ее желания он буквально угадывает, но вместе с тем не скажешь, что он у нее под башмаком. Что ж, говорят, противоположности сходятся. Так, видимо, и у Глезеров.

Юрген прощается с хозяевами со светлым чувством на душе. Фрау Глезер предлагает подбросить его домой на машине, как она обещала в начале вечера, но он отказывается. Отказывается он и от бокала вина на дорожку, если только фрау Глезер не выпьет вместе с ним.

— По такой погоде я лучше пройдусь пешком. За полчаса буду дома. Для солдата это пустяки…

Глезеры провожают его до дверей. Мария пожимает ему руку:

— Надеюсь, все у вас уладится. Желаю, чтобы это случилось поскорее.

— Вот тогда и я смогу пригласить вас на ужин. Еще раз большое спасибо, фрау Глезер. До встречи послезавтра, Вольф!

Летняя ночь прозрачна и тепла. Деревья отбрасывают на дорогу длинные тени. Порывы южного ветра доносят запахи и тепло леса, впитавшего за день солнце. Юрген не торопится. Он сравнивает Глезеров с Фрейдом и его семьей, с которой познакомился несколько дней назад…

Фрейд пригласил его совершенно неожиданно, после вечернего совещания. Жил он в домике, одиноко стоявшем, между деревней и городом. На первом этаже расположены две большие комнаты, соединенные раздвижной дверью, кухня и ванная, а на втором этаже спальня и просторные мансарды, отданные в распоряжение детей. У Фрейдов трое мальчиков и девочка. Старшему мальчику около десяти, а девочке годика три, не больше.

Юргена поразила чистота, царившая повсюду, и он откровенно удивился, как это при четверых ребятах фрау Фрейд удается ее поддерживать.

— А вот и моя женушка, — представил жену Фрейд. — Со временем ты узнаешь ее получше. А это наш гость, новенький. Я тебе о нем рассказывал. Лейтенант с гитарой. Так что знакомьтесь.

Юрген уже встречал эту хрупкую черноволосую женщину в деревне, но тогда он не знал, что это жена Фрейда. По выражению ее лица лейтенант догадался, что и она его запомнила. Он попросил прощения, что явился с пустыми руками, даже без цветов, потому что Оскар потащил его в гости прямо из-за служебного стола.

Она приветливо улыбнулась:

— Какие пустяки! Я люблю, когда у нас гости. Располагайтесь! — Она убрала коврики с расставленных вокруг круглого стола кресел и удалилась.

Оскар Фрейд раздвинул дверь и выжидательно посмотрел на Юргена.

— Ого! — воскликнул лейтенант. — Да это не комната, а настоящий охотничий музей!

Посередине комнаты стояли массивный стол и грубо сколоченные стулья. К одной из стен были приставлены два сундука и своеобразный охотничий комод, на другой висели картины со сценами охоты. Но особенно поразила Юргена торцовая стена, на которой были искусно размещены охотничьи трофеи: голова дикого кабана, окруженная оленьими рогами и рожками косуль, старинный охотничий нож, рядом охотничий рог, кремневое ружье, патронташ, мешочек для пороха. И на все это у Оскара имелось специальное разрешение. Кроме того, в комнате стояли многочисленные чучела хищников и птиц, обитающих в этих широтах. Вот почему из комнаты тянуло неприятным запахом.

Юрген наморщил нос. Фрейд заметил это и широко улыбнулся:

— Не нравится запашок? Ничего не поделаешь. Комната не проветривается: чучела должны храниться в постоянных условиях, при одной и той же температуре и влажности. А если и проветривается, то только под моим наблюдением. Для настоящего охотника такой душок приятнее французских духов… Ну, что скажешь?

— И все это ты сам добыл? Или, как говорят охотники, заполевал?

— Так точно… Эльза, будь любезна, сотвори нам кофе, принеси бутылку вина и позаботься об ужине. За стол сядем в семь… Ну, давай начнем с кабана. Его я подстрелил на лугу под Вирдорфом. А было это так…

Потом последовали истории о косулях, лисах, редких пернатых и куницах. У каждого трофея была своя история, и каждая заканчивалась победой славного охотника Оскара Фрейда, который оказывался хитрее любого хитрого зверя и добывал трофеи даже с риском для жизни.

Раздвижная дверь приоткрылась.

— Ужин на столе, Оскар, — сказала в щель Эльза Фрейд.

— Хорошо, мамочка. Пошли, старина. Думаю, пора нам закусить.

Дети выстроились в ряд, словно в строю. Инга сделала книксен, ребята поприветствовали гостя наклоном головы и представились: Андреас, Петер, Клеменс — самый младший.

Оскар поднял его на руки:

— Уже просится со мной на охоту… А эти двое никакого интереса не проявляют. Клеменс станет лесничим, как хотел когда-то его отец…

— Почему же не стал, если тебе так хотелось? — спросил Юрген.

— Это длинная история, старина… Садись вот сюда.

На столе лежала домашняя колбаса. Нарезая ее, Фрейд припомнил еще одну охотничью историю. Присела за стол и Эльза. Она молча следила за детьми, и Юрген понял, что ее что-то расстроило.

К тому же начал докучать младший:

— Папочка, расскажи, как ты заколол кабана.

Эльза сердито положила на стол вилку и нож:

— Слушай, Оскар, не можешь ли ты хотя бы за столом освободить нас от своих вечных историй? Разве не о чем больше поговорить? Ты же не любишь, когда дети за столом много болтают.

— Хорошо… не расстраивайся… Клеменс, возьми себя в руки и слушайся мать! Что поделаешь, если семья не любит охоту, которой ты отдаешь половину жизни…

Позже, когда дети уже легли в постель, Юргену удалось перевести разговор на другую тему. При этом он заметил, что фрау Фрейд посмотрела на него с благодарностью.

Эльза Фрейд стройна, даже изящна, и тот, кто не знал ее, с трудом поверил бы, что она мать четверых детей и что ей уже тридцать. Черные волосы она гладко зачесывала назад и скрепляла на затылке скромным бантом. Юрген попытался представить, как бы она похорошела, если бы эти волосы свободно рассыпались по плечам… Говорила она темпераментно, тщательно подбирая слова, которые произносила с придыханием, свойственным жителям западной части Тюрингии. У нее законченное специальное образование. Еще в школе подметили ее способности к рисованию. Несколькими штрихами она могла изобразить то, на что у других уходили часы. Учителя утверждали, что ее глаз способен видеть главное. Девушку направили на учебу в художественное училище, которое она успешно окончила. Устроилась на работу, мечтала по-настоящему развернуться, но случилось так, что на ее жизненном пути встретился Оскар Фрейд.

В то время он был слушателем офицерской школы — молодой, сильный, обладавший неисчерпаемым запасом смешных баек. Он еще не закончил учебу, когда Эльза забеременела. Они сыграли свадьбу. Вначале жили у его родителей, так как у них не было своей квартиры. Родился второй ребенок. Эльза все еще жила надеждой, что наступит такой день, когда она вернется к работе, сумеет проявить свой талант. Но этот день так и не пришел. Когда родился Клеменс — это было уже в Борнхютте, — она поняла, что с мечтой следует расстаться, по крайней мере на ближайшее будущее, а когда она ждала Ингу, у нее не осталось никаких надежд.

Примирившись с судьбой, Эльза внешне казалась очень спокойной, словно подвела какую-то незримую черту. Тогда-то второй жизнью Оскара стала охота и, несмотря на немалые расходы, он устроил охотничью комнату.

Всего этого Эльза не рассказывала, но Юрген сам догадывался по ее отдельным словам или по выражению лица Оскара, который сидел рядом и улыбался.

— Не знаю, стоит ли вам привозить сюда жену, знаю только, каково мне. Если она любит свою профессию, то ей будет трудно с ней расстаться. Это так естественно…

Фрейд перебил ее:

— Ты что, можешь пожаловаться на недостаток работы?

Эльза улыбнулась:

— Когда дети уходят из дому, я все переворачиваю вверх дном: натираю полы, которые и так блестят, мою окна, хотя и без того в них играет солнце… Я сижу дома не потому, что страшно занята, а потому, что в Борнхютте просто нет работы, потому, что я сдалась, потому, что…

Оскар поднял руки:

— Потому что ты вбила себе в голову, будто я против того, чтобы ты работала. Давай лучше поговорим о чем-либо приятном. Слушай, старина, ты не хочешь пойти со мной на охоту?

Эльза опустила голову. Юрген оставил его вопрос без ответа и продолжил разговор с хозяйкой:

— Я бы на вашем месте не сдался. В Бланкенау наверняка есть предприятия, которым нужны рабочие руки. Устроились бы на полставки…

А Фрейд гнул свое:

— О чем это вы? Бланкенау и полставки! Да вы шутите! До Бланкенау километров двенадцать, к тому же полставки — это не деньги.

Но Юрген не отступал:

— Деньги не главное, хотя несколько сот марок вам не помешают, ведь у вас четверо детей. Главное — чувство удовлетворения. Что такое в сравнении с ним двенадцать километров? Четверть часа езды автобусом. Полдеревни ездит туда ежедневно.

Эльза внимательно посмотрела на Юргена. Оскар попытался свести все к шутке и на весь оставшийся вечер захватил инициативу в свои руки.

На следующее утро он сказал Юргену:

— Ну и мыслишку подбросил ты моей жене — полночи бубнила про Бланкенау!

— Слушай, а ты отказался бы от охоты только потому, что она другим не по душе?

— А ты хитрец, таким, как ты, палец в рот не клади. Смотри же, не забывай нас…

21

В полдень приходит письмо от Марион. Оно пробуждает у Юргена большую тревогу. Он пытается внушить себе: письмо написано сгоряча, но что-то подсказывает ему, что это не так. Снова и снова берет он в руки листок бумаги.

«Дорогой Юрген! Когда ты получишь это письмо, я уже буду в пути. Хотят проверить мою пригодность к работе по новой для меня специальности. Это займет дней десять — четырнадцать. Пришлось использовать остаток отпуска, другого выхода не было. Уезжаю сегодня вечером. Значит, встретиться на будущей неделе мы не сможем. Я огорчена, но ничего не поделаешь. Ты понимаешь, как много поставлено на карту. Напишу из Берлина.

Марион.

Р. S. Известный тебе репортаж одобрен. Появится он, по-видимому, в следующем номере».

Юрген не ожидал заверений в любви, они не в натуре Марион, но в ее скупых строках отсутствуют даже намеки на чувства. Он перечитывает письмо снова и снова и усилием воли переключает себя на предстоящую вечернюю репетицию хора.

Репетиция проходит успешно, и все остаются довольны. Ингрид сидит в углу — смотрит, слушает. Вообще-то ей, наверное, лучше уйти или подняться на сцену и петь вместе с учениками, но она не может позволить себе этого.

«У вас чудесный голос, — сказал ей недавно Юрген, — хорошо акцентированный, прямо-таки созданный для декламации, но не для пения». Она ему возразила: «Петь может любой нормальный человек». «В принципе каждый человек может делать все, что делают другие. Вопрос в том, как он это делает», — парировал он.

После репетиции Юрген подходит к ней:

— Хотелось бы поговорить с вами, у меня возникли проблемы.

— Поговорить? Здесь?

— Если у вас есть время и желание.

Лицо Ингрид светлеет.

— Тогда я просто должна.

— Вы не должны…

— Должна, поэтому у меня есть время и желание. А главное, я на следующей неделе уезжаю.

— Куда, если не секрет?

— В Прагу, к родителям.

Юрген мрачнеет:

— В Злату Прагу… А мой отпуск в этом году испорчен.

— Об этом вы и собираетесь поговорить со мной?

— Конечно нет. Речь идет о вопросах службы.

— Вот как?

Они направляются в сторону леса. Кроны деревьев золотит закат. Юрген говорит о том, что его волнует: о долге, который предстоит выполнить каждому человеку, о правильном его понимании и об опасностях, которые грозят обществу, когда человек забывает о долге и думает только о личной выгоде, надевая на себя личину… Говорит увлеченно, искренне. Ингрид внимательно следит за развитием его мысли, радуется ее логичности, улыбается, когда он начинает горячиться.

Солнце заходит. В кронах деревьев густеют сумерки. На опушке леса Ингрид и Юрген поворачивают к реке. Они идут по тропе, заросшей травой почти по колено.

Юрген останавливается:

— Я утомил вас разговорами о своих заботах, извините.

— Знаете, сколько мы уже бродим? — откликается Ингрид. — Если бы вы мне надоели, я сказала бы вам об этом после первых десяти минут. Эх вы, психолог! Повернем назад?

— Конечно. Простите, что я затащил вас в такую даль.

— Ничего, я люблю гулять. Кстати, полдеревни говорит мне «ты», — бросает смущенно Ингрид. — Иногда мне это нравится, иногда — нет. Вы — случай особый. Так что называйте меня на «ты», если, конечно, вам это не неприятно.

Теперь смущается Юрген. Он берет Ингрид за руку:

— Я очень рад…

На обратном пути говорит в основном Ингрид. Она солидарна с ним: каждый человек исполняет определенную миссию, она даже развивает его мысль, но в чем-то спорит с ним. У ее дома Юрген спрашивает:

— Ты надолго уезжаешь?

— Как получится… Здесь моего отсутствия никто и не заметит…

— Не совсем так… Недавно ты не пришла на репетицию, и у нас ничего не получилось…

— Перестань! Не пытайся наклеивать болеутоляющий пластырь: я ровным счетом ничего не значу на репетициях.

— При чем тут пластырь? Это правда. Твое отсутствие замечают не только другие, но и я…

— Ладно-ладно, — отвечает Ингрид. — Если это так, то я не стану задерживаться. Всего хорошего!

— Тебе тоже. Счастливой поездки!

Юрген идет в сторону казармы. Перед проходной он еще раз оборачивается. Свет в ее окнах не горит.

22

Приходит лето. В первые же дни Уве Мосс становится сам не свой — его словно опоили шампанским. Вот он шагает по двору городка и не замечает, что навстречу ему идет старшина.

— Рядовой Мосс, ко мне! В чем дело? — спрашивает его Глезер. — Вы что, разучились отдавать честь или Рошаль вас этому еще не научил?

Мосс заикается:

— Прошу прощения… Я вас не заметил… Клянусь, не заметил, товарищ старшина!

Глезер улыбается:

— Старших по званию надо замечать! В следующий раз получите час строевых занятий. Понятно?

— Так точно, товарищ старшина! — Мосс прикладывает ладонь к козырьку, делает четкий поворот.

Все у парня шиворот-навыворот: во время занятий на плацу он продолжает идти строевым шагом после команды перейти на обычный шаг, на марше продолжает петь, хотя лейтенант уже скомандовал: «Отставить песню!» А в дни, когда нет увольнения, он старается уединиться.

— Что происходит с Моссом? — спрашивает как-то Рошаль. — Что-то случилось? Может, у него беда?

— Самая древняя на этой земле беда — влюбился… — отвечает за всех Цвайкант.

— Девушка из ресторанчика «Вальдфриден»?

— Точно. Он называет ее Веснушкой и, видимо, скоро потащит в загс.

— Смотрите-ка! — бурчит Рошаль. — А мне казалось, что этого всего лишь флирт… Надеюсь, у нас не войдет в моду знакомиться с девицами во время самовольных отлучек?

— Любовь как специфическое проявление чувств человека не поддается регламентации, — замечает Цвайкант. — Из истории известен целый ряд примеров, когда люди влюблялись при самых неблагоприятных обстоятельствах. А бывали и такие случаи, когда любовь становилась возможной только благодаря нарушению общепринятых моральных норм.

Рошаль кивает:

— Возможно. Но это нигде не стало правилом, тем более не должно стать у нас.

Вечером Уве Мосс обращается к Цвайканту:

— Светильник, у тебя минутка найдется?

Они пробираются через кустарник и садятся на скамью. Мосс оглядывается по сторонам и спрашивает:

— Ты женат?

— Конечно нет. Мне казалось, ты знаешь об этом.

— А почему ты не женат?

— Почему не женат? Скажем так: потому, что уверен, зрелость приходит к людям не в молодости, в молодости же они не способны сделать правильный выбор спутника жизни, то есть выбор в соответствии с требованиями, которым этот спутник будет отвечать и в последующие годы…

— И как долго ты собираешься выжидать?

— Думаю, что и в тридцать лет для меня еще ничего не будет потеряно. Наоборот, у меня будет свобода выбора и меньше риска принять поспешное решение.

— Да, но когда у тебя родится ребенок, тебя будут считать его дедушкой, а не отцом, — язвит Мосс. — Ты уже влюблялся? Хоть раз втюрился так, что, кроме нее, никого не замечал?

— Ты устраиваешь мне экзамен? — ершится Цвайкант. — Ты думаешь, я говорю прописные истины, которые касаются только меня? Нет, видимо, придется сказать что-то более основательное, прежде чем мы продолжим этот разговор.

— Не злись, Светильник, ты же у нас умный. Скажи лучше, что мне делать. Она мне нравится, а я не знаю, как ей об этом сказать. Если бы мне просто хотелось утащить ее в луга, тогда бы я знал, что делать. Но у меня такого желания нет, понимаешь? Для меня это очень серьезно, черт побери!

— Ты прикидываешься или действительно такой профан?

— Действительно, дорогой Светильник! Если я потащу ее в луга, она может подумать, что у меня только одно на уме, а не потащу, она сочтет меня недотепой. Если признаюсь ей в любви, она, чего доброго, меня высмеет, а не признаюсь…

— Не признаешься — можешь ее потерять, — прерывает приятеля Цвайкант. — Самое правильное: покупаешь букет цветов, идешь к ней и открыто признаешься ей в любви.

— А что я должен говорить?

— Чудак! Да то, что положено в подобных случаях: «Я люблю тебя!»

Мосс смотрит на Философа в упор, потом тычет ему кулаком под ребра:

— Ага, преклонив одно колено и положив правую руку на сердце, так? Нет, Светильник, такого она от меня не услышит. Да она же бока надорвет от смеха!

Цвайкант тоже начинает смеяться, представив Уве Мосса на коленях.

— Что ж, друг, говори, как умеешь, своими словами.

Мосс печально качает головой и встает:

— Не получится, потому что для луга это подходит, а для загса — нет. Видно, и ты мне не помощник.

— Подожди! Давай возьмем золотую середину, — предлагает Философ.

— Что-что?

— Средний вариант между лугом и преклоненным коленом, понимаешь?

— И как это будет звучать?

— Скажи ей: «Ты мне по сердцу» или «Ты мне нравишься».

— И…

Цвайкант в отчаянии вздымает руки:

— Ты действительно втюрился, и, кажется, безнадежно. Когда ты признаешься ей в любви, она должна будет как-то реагировать. Может, бросится тебе на шею, а может, даст пощечину. Все зависит от того, как ты сделаешь свое признание и как она его воспримет. В соответствии с ее реакцией ты и должен действовать, а так трудно все это представить…

В глазах Цвайканта вспыхивают веселые искры — они появляются всегда, когда Философ чему-нибудь радуется.

А Мосс вздыхает:

— Хотел бы я, чтобы все было уже позади. Пощечину-то я переживу. А если она меня на смех поднимет?

В Кительсбахе устраивают летний бал. Моссу идти не хочется.

— Прекрасный вечер для прогулки, — отговаривается он.

Пегги настаивает:

— Здесь так редко устраивают танцы, а я люблю танцевать.

— Ну что ж, пойдем попрыгаем.

— Ты не любишь танцевать?

— Люблю, но сегодня у меня что-то нет настроения…

— Тогда посиди, а я потанцую.

— Ладно, кто-то должен уступить. — Он прижимает ее к себе: — Знаешь, чего мне хочется? Сосчитать веснушки на твоем лице. А еще мне хочется знать, только ли на лице они у тебя.

— Отпусти, а то ни одной не увидишь!

— Когда-нибудь я все же их сосчитаю, Веснушка. А потом буду каждый день проверять, не обсчитался ли, не появилась ли новая веснушка. Веришь?

— Пусти меня и пойдем, а то все места займут.

— Веришь?

— Верю, только отпусти.

— Давай выкуп.

— Не здесь. И после танцев.

— Тогда с процентами.

— Еще чего!

Когда они подходят к ресторанчику, Пегги бросает на него косой взгляд:

— Моя мама тоже придет. Познакомить вас?

Уве Мосс прирастает к земле.

— Черт возьми! Ни в коем случае, Веснушка! Мы об этом не договаривались.

— Да вон она. Как же быть?

— Я думал, раз твой старик… твой отец в больнице…

— Ну и что? Мама будет не одна, если тебя это беспокоит, а с тетей и дядей. Если хорошенько посчитать, в зале наберется с десяток родственников.

— Святая мадонна! Значит, прежде чем пересчитать веснушки, я должен пересчитать твоих родственников? Мне придется сесть вместе с ними за стол? С мамочкой, с тетушками, с дядюшками?

Пегги громко смеется:

— Перестань валять дурака! Мы найдем себе место. Пошли!

— Ну что ж, крепись, Уве…

Они входят в зал. Пегги в белом платье выглядит прямо как королева. Да и мать ее вовсе не ворчливая старуха, как это представлялось Моссу, а довольно моложавая женщина. Она сидит в другой части зала и время от времени посматривает в их сторону. Во взгляде ее нет ни озабоченности, ни упрека — скорее, внимательное любопытство. После первого танца Пегги спрашивает:

— Подойдем к ней?

Он согласно кивает, хотя и вздыхает при этом. У стола Мосс делает неуклюжий поклон и неожиданно для самого себя заявляет:

— Что за чудеса — вторая Пегги!

Мать смеется:

— Что же тут особенного? Ведь она моя дочь. Может, посидите с нами?

Мосс приветствует сидящих за столом и неуверенно говорит:

— Собственно, мы не собирались… но если вы…

— У нас уже есть место, — отвечает за него Пегги. — И потом, мы хотим потанцевать… Пока! — И она тянет Мосса за руку.

— Мне показалось, что сейчас начнутся наставления, — произносит он, когда они идут танцевать, — что и как я должен делать, чего не должен…

— Она пыталась меня предостерегать. Но что со мной может случиться?

Позже он приглашает мать Пегги на танго, и она первой начинает разговор:

— Вы из Борнхютте? Давно знакомы с Пегги?

— Да нет… не очень…

— После учебы уедете? Через полгода?

— Да, нас переведут.

Она кивает, а незадолго до окончания танца смотрит ему в глаза и тихо говорит:

— Можно мне кое-что вам посоветовать? Только не обижайтесь.

— Пожалуйста!

— Пегги уже восемнадцать, и она вправе распоряжаться собой. Но я мать… Не делайте глупостей, даже если любите ее, а если не любите — тем более.

Уве кивает, хотя его распирает ликование и он готов прогалопировать через весь зал. Немного позже, когда он выходит на воздух перекурить, к нему подходит приземистый парень, широкоплечий, с маленькими круглыми глазками и шрамом на переносице:

— Ты охотишься на моем участке, служивый, и это мне не нравится.

— А что это за участок, приятель?

— Оставь Пегги в покое, она — моя девчонка.

Мосс видит, как сжимаются кулаки у парня, а его маленькие глазки наливаются бешенством.

— Вот что, — говорит Уве примирительным тоном, — спросим ее, кого она выберет.

— И не подумаю. Давай проваливай!

— Посторонись-ка! — просит Мосс. — Ладно, если бык не хочет, приходится уходить крестьянину. — И он пытается обойти парня, но тот снова загораживает ему дорогу.

— Слушай, я не из тех, кто получает удовольствие от драки, но и себя в обиду не дам. Сейчас я сделаю еще один шаг в сторону и пройду мимо тебя, и если ты меня хоть пальцем тронешь, быть тебе в больнице. Усек?

Но парень ничего не хочет понимать — это видно по его лицу.

Неожиданно рядом раздается незнакомый голос:

— Что здесь происходит? Вы что, рветесь намять друг другу бока?

— Я — нет, — отвечает Мосс, не спуская глаз с парня. — А вот у него, кажется, руки чешутся.

— Послушай-ка, поросенок, — обращается к сопернику Уве парень с копной рыжих волос, — тебе ведь уже раз дали срок. Что, мало? А ты, солдат, по губе соскучился? Или, может, на вас чесотка напала? Постой-ка, это ты приударяешь за Пегги? Ты из взвода лейтенанта с гитарой?

— А разве это имеет значение?

— Имеет, — уверяет Рыжий. — Даже большее, чем ты думаешь… Послушай, поросенок, — опять обращается он к парню, — если у солдата хоть один волосок упадет с головы, я тебе покажу. Ты видел, как я разгибаю цепные кольца? А теперь выбирайте: или в зал, или по домам!

Парень с маленькими глазками неохотно покоряется.

— Но это не последний разговор, — бурчит он и уходит.

Рыжий обнимает Уве за плечи, и они идут в зал, где старики играют в скат и кости.

— Этого типа поберегись. Он дерется, как сам черт. В прошлом у него трудовая колония и год отсидки за физическое увечье. Сейчас он проходит испытательный срок. Значит, у тебя роман с моей кузиной? — спрашивает Рыжий. — Тогда и меня поберегись: если с ней что-нибудь случится, голову откручу!

Мосс смеется:

— Кузина? Теперь и ты решил меня отдубасить. Тогда имей в виду: колец я не разгибаю, просто не занимаюсь такой чепухой.

— Ого! Хочешь помериться силой?

— А как?

— А вот так.

Они усаживаются у края стола, ставят локти и обхватывают кисть друг друга. Друзья окружают Рыжего. Вены у обоих вздуваются, лица становятся красными и потными от натуги, мышцы, кажется, вот-вот лопнут, но уступать ни один не хочет. Через четверть часа Рыжий хрипит:

— Ничья?

Мосс согласно кивает. Они разжимают железные объятия.

— Можешь гордиться, — говорит Рыжий, потирая кисть. — Только одному человеку удалось победить меня. Но это случайность, ибо настоящей схватки не было… Слушай, вызываю тебя на спор — кто больше вспашет. Вот только урожай уберем. Согласен?

— Ладно.

К столу подходит Пегги и с упреком глядит на Уве:

— Ты знаешь, сколько времени?

— А как же! — Мосс смотрит на часы и не верит своим глазам: до отбоя всего четверть часа. — Ох, чертовщина! — Он вскакивает: — Расскажи ей, как все вышло… Прощай!

— Привет лейтенанту! — напутствует его Рыжий.

Пегги предлагает Уве свой велосипед. Они выбегают на улицу.

— Не обижайся, Веснушка… Именно сегодня я хотел тебе сказать что-то… что-то очень важное…

— Тогда говори.

— В следующий раз. Спасибо за велосипед. До завтра!

Когда Уве Мосс врывается на велосипеде в Борнхютте, часы на церковной башне уже бьют двенадцать. Когда он докладывает дежурному о возвращении из увольнения, они показывают шесть минут первого. Он входит в спальню — никто не спит, а посередине стоит Рошаль.

— Товарищ сержант, рядовой Мосс вернулся из увольнения с некоторым опозданием. Я…

Рошаль перебивает его:

— Сейчас отбой. Все объяснения завтра утром. Спокойной ночи!

— Вот черт! — бурчит Мосс после того, как Рошаль уходит. — Он что, злился?

— Так, как может злиться сержант, которому предстоит доложить командиру о ЧП, — хмуро замечает Вагнер.

Мосс в сердцах швыряет фуражку на койку, садится на край и еще раз чертыхается.

Цвайкант подсаживается к нему и тихо спрашивает:

— Ты поговорил с ней?

Мосс отрицательно качает головой:

— В том-то и дело, что нет. Разве можно что-нибудь сделать, если все время думаешь: а сколько сейчас времени?

23

Дни в Праге проходят для Ингрид как во сне. Многое кажется ей здесь новым, а многое очень знакомым. Ритм всемирно известного города засасывает ее, словно водоворот. В каждом из его многочисленных романтических уголков она оставляет частицу своего сердца. Она прогуливается по Карлову мосту, бродит по Старому Городу, провожает взглядом баржи, неторопливо плывущие вверх и вниз по Влтаве, часами простаивает на углах живописных улиц и делает наброски домов, в которых некогда жили аристократы. По переулку Неруды идет в Градчаны, мимо старомодных магазинчиков, крохотных домиков и манящих к себе уютных кафе.

В соборе святого Витта она прослеживает следы эпох и их культур — любуется полудрагоценными камнями в кладке капеллы Вацлава, с тайным страхом останавливается у могил чешских королей, как зачарованная, разглядывает сокровища древней империи и корону святого Вацлава. Она взбирается на самый верх, и у нее дух захватывает от развернувшейся панорамы города: в окнах мансард плавится солнце; причудливо переливается гладь реки; вдоль нее изумрудами разбросаны сады; в прозрачной дымке встают районы новостроек, а если посмотреть в сторону Нового Города, то на горе хорошо виден памятник Яну Жижке, предводителю гуситов.

Она погружается в грезы на Золотой улочке, а у башни Далибора в ее ушах начинают звучать музыка Сметаны, древние романтические песни о замковых лестницах, которые спускаются за крепостной стеной…

В полдень в условленном месте ее поджидает Конни. Он должен отвезти ее на обед в ресторан «Амбассадор», но везет в пивную «У Флека», которая находится недалеко от посольства ГДР. На этом настаивает Ингрид, так как ей очень хочется побывать в этом прославленном заведении.

Вот и пивная. Все здесь оформлено в народном стиле. На стенах прокопченные деревянные плиты с резьбой, столы истерты локтями бесчисленных посетителей. Конни заказывает себе стакан лимонада, а Ингрид кружку знаменитого крепкого пива. Они смакуют чешские кнедлики и копченую свинину с кислой капустой. Конни рассказывает смешные истории, которые, как утверждают, когда-то здесь происходили.

Потом Ингрид идет с матерью и сестрой за покупками. В кафе «Слован» они пьют кофе, стоя за мраморным столиком возле большого окна, и Ингрид меланхолично наблюдает за людским морем, бурлящим за витринами. Тоска неожиданно сжимает ей сердце — тоска по ее деревне, по лесам и лугам, по Юппу Холлеру и Герману Шперлингу, по реке и по тому стволу ивы, на котором она не раз сиживала, глядя на воду, по Юргену, которого — теперь она в этом твердо убеждена — любит. Тоска… Она пишет Юргену письмо, подробно рассказывая, как проводит время, где бывает, что видит и слышит, какие зарисовки делает, а в конце спрашивает, как обстоят дела в хоре, видимо, полагая, что таким образом сумеет хоть немного сгладить свою вину.

Как-то утром Ингрид направляется с альбомом для зарисовок к башне Далибора, названной в честь чешского святого, трагическая судьба которого послужила основой для либретто одной из опер Сметаны. Потом едет на Кампу — остров на Влтаве возле Карлова моста. Она осматривает водяную мельницу, пытаясь понять устройство ее замысловатого колеса, долго сидит у реки, в медленных водах которой отражаются синева неба и белизна облаков. Смотрит на эту красоту, пока не начинает кружиться голова. И опять почему-то вспоминает свою быструю речку, в прозрачной воде которой можно часто видеть застывшую на месте форель.

Домой она возвращается поздно и спокойно заявляет:

— Завтра я уезжаю.

Герда Фрайкамп встречает это сообщение довольно спокойно:

— Мужчина?

Ингрид утвердительно кивает — к чему скрывать?

— Да, но он не знает о моих чувствах.

— Ты ему нравишься?

Дочь неопределенно пожимает плечами:

— Не знаю…

— Тогда тебе будет нелегко… А это серьезно?

— Да, мама.

Через два дня Ингрид уже подъезжает к родным местам. В Бланкенау она садится в вечерний автобус и прижимается лбом к стеклу, по которому сбегают дождевые капли. Да, Прага осталась далеко позади…

При въезде в деревню она смотрит на часы — Юрген скоро должен начать репетицию.

24

Рошалю приходится докладывать командиру взвода об опоздании из увольнения за день до подведения месячных итогов.

Юрген пытается сохранить спокойствие:

— Вы обсудили этот проступок в отделении?

Встает Глезер:

— Так точно!

— Сидите… Что говорит Мосс?

Рошаль докладывает.

— Какое решение думаете принять?

— Мосс будет наказан.

— Согласен. До вечера доложите ваше решение. Итак, первое дисциплинарное взыскание во взводе. Не следует объяснять, на каком месте окажется наш взвод, и прежде всего ваше отделение, товарищ Рошаль.

Тот опускает голову:

— Я понимаю.

Оставшись вдвоем с Юргеном, Глезер улыбается:

— Старая история. Там, где появляется женщина, мужчина часто теряет рассудок.

— Слабое утешение, товарищ Глезер. Нельзя оставлять это дело без последствий… Вы девушку знаете?

— Видел однажды. И справки навел. Отец работает в Бланкенау, мать — счетовод в кооперативе… Мосс относится к таким людям, которые не смогут войти в нормальную колею, пока у них на шее взыскание. Я знал немало таких парней. Не могут отвыкнуть от гусарства. Пускай помается.

— Значит, вы предлагаете выговор?

Глезер поднимает руки:

— Совсем нет! Только как вариант. Моссу ведь еще долго здесь служить, и, если что, выговора ему не миновать. Я давно научился понимать, с кем имею дело.

— Надеюсь, вы ошибаетесь. Иначе у нас незавидная перспектива.

На следующее утро Рошаль объявляет Уве Моссу взыскание — лишение увольнений. На этот раз никто из солдат не пытается шутить, а в глазах у Философа сочувствие. Мосс стоит перед отделением красный как рак, но на лице у него застыло упрямое выражение, ибо он до последней минуты не верил, что его накажут.

После подведения итогов за месяц веселости у отделения Рошаля заметно убавляется — оно занимает во взводе последнее место.

Когда все собираются в своей комнате, устанавливается тягостная тишина. Первым не выдерживает Мосс. Он швыряет на койку фуражку и кричит:

— С ума, что ли, сошли? Думаете, я нарочно? Разве я не говорил, что гнал как бешеный?

Цвайкант похлопывает его по плечу:

— Шесть минут, мой дорогой. Это так, для точности…

— Да что с вами говорить! Все равно ничего не поймете!

Взбешенный Мосс выходит, громко хлопнув дверью.

Письмо Ингрид и открытку Марион Юрген получает в один и тот же день. На открытке на фоне лазурного неба изображено современное здание. Краски сочные, контрастные.

Так… Привет. Все идет по плану. Задание очень интересное, но требует полной отдачи. Погода чудесная. Если ничего не случится, вернется через два дня. Подпись и совсем мелким почерком вопрос: «Мы увидимся?»

Письмо захватывает Юргена. Отдельные места он перечитывает. Ему кажется, он догадывается, что хотела сообщить ему и в то же время утаить от него Ингрид. Он отказывается верить догадке, в сердцах называет себя ослом, который дружеский жест способен истолковать как бог знает что. Он читает и перечитывает письмо и, исполненный сомнений, засыпает перед самым рассветом.

Репетицию на этот раз приходится отменить. Юрген только начинает ее, как входит Ингрид — в узкой юбке, в темно-коричневой кофте, с новой прической, которая ей очень идет, загорелая, веселая. И группу уже не сдержать. Все окружают Ингрид, засыпают вопросами. Но она смотрит только на Юргена.

Он здоровается с ней, замечает блеск ее глаз, затаенное ожидание в них, и ему хочется взять девушку на руки, ибо теперь он знает, что любит ее. Однако он сдерживает себя и лишь спрашивает, была ли приятной поездка. Но Ингрид успевает многое прочесть в его глазах.

— Ты получил мое письмо?

Он молча кивает.

О работе в этот вечер никто не думает. Ингрид просят рассказать о поездке, и она рассказывает, но больше для Юргена, чем для ребят.

— Я захватила кое-что для тебя, — говорит она. — Зайдем потом ко мне?

Он снова согласно кивает. Его ожидает настоящий сюрприз — издание репродукций старых и современных славянских мастеров. Дорогая книга.

— С ума сойти. Ну что я могу сказать…

— Ничего не говори. Смотри и радуйся.

— Спасибо. А теперь рассказывай! Твое письмо чертовски интересное.

Они садятся у раскрытого окна. Ингрид старается воссоздать образ города в вечерних сумерках. Теперь она уже вместе с Юргеном бродит по его улочкам и площадям, мечтает на крепостных лестницах, размышляет на острове Кампа, у картин в Национальном театре…

Неожиданно она прерывает рассказ и смеется:

— Представь себе, один чудак с ходу сделал мне предложение. Обещал всю жизнь носить на руках. Юрист на дипломатической службе… Но я не хочу, чтобы меня носили на руках. Не знаю, поймешь ли ты. Я хочу чувствовать руки, но они не должны носить меня. Я должна их ощущать рядом, как и он мои. Понимаешь, о чем я говорю?

Она задает вопрос, однако не ждет ответа. Она пытается нарисовать словесный портрет суженого, пока Юрген шутливо не перебивает ее:

— По-моему, ты ищешь идеального мужчину.

Ингрид подходит к окну и выглядывает. Темнеет, лишь на горизонте еще остается желтая полоса заката. Вечерний ветер колышет занавески.

— Что значит «идеального»? — переспрашивает она. — Нет, мне идеал не нужен. Я для этого слишком нормальный, земной человек. Может, я люблю кого-то, хотя он об этом и не знает. А любить видение — это не для меня.

И снова Юргену хочется обнять ее, спросить, кто же тот человек, которого она любит и который не догадывается о ее чувствах, но у него не хватает решимости.

— Ты хотела показать свои наброски, — напоминает он.

— Не теперь. На сегодня довольно.

— Тогда я пойду, уже поздно.

В ней просыпается злость:

— Конечно, иди! Я и забыла, что солдат должен являться к отбою.

Ингрид подходит к двери, включает свет, который слишком ярок и слепит.

Юрген щурится.

— Да, мне следует возвращаться к отбою, хотя мою вечернюю зорю еще не трубят. В отличие от тебя я не должен забывать об этом.

— И последнее слово тоже должно оставаться за солдатом? — спрашивает она примирительным тоном.

Он подает ей руку:

— Если оно у него есть, то да…

Уже в дверях Юрген как бы ненароком бросает:

— Что подумают Холлеры, увидя, как в полночь от тебя уходит пограничник?

— Что подумают фрау Ирена и ее муж, меня мало интересует, а старый Юпп подумает то, что надо. Между прочим, это моя квартира и речь идет о моей репутации. Так что ты не беспокойся.

Юрген направляется к казарме, но возвращается и идет через луг к реке. Все объято ночной тишиной. Лишь трава шуршит под его ногами, да время от времени над ним кружатся какие-то мошки. Юрген отыскивает в темноте ствол поваленной ивы, усаживается, прислушивается к бормотанию воды. Звезды мерцают в ней — неподвижно в заводи и приплясывая там, где течение побыстрее.

«В такие минуты необходимы спокойствие и ясность мысли», — думает Юрген, а вместе с тем чувства его раздваиваются, раздумья становятся пыткой, и он не в состоянии принять решение. Одно Юргену ясно: он любит Марион, хотя любовь эта подверглась серьезному испытанию. Но он любит и Ингрид, хотя скрывает это. Он чувствует себя виноватым. Однако что такое вина, если необходимо принять решение и никто за него этого не сделает?

Наверное, чувство вины — хотя какая там вина! — он унаследовал от матери. Значит, оно врожденное. Ведь не ловелас же он, в конце концов, и никогда им не был. В школе подружек не заводил, хотя некоторые одноклассницы делали ему намеки. Неизъяснимая робость сковывала его. Другие хвастались своими успехами, а он только сжимал губы; кто-то целовался, а он краснел. Но внутренний огонь желания горел в нем ярче, чем в других, глубоко запрятанный под маской безразличия. Может быть, поэтому, чем больше нравилась ему девушка, тем старательнее он это скрывал. И все же одной удалось заглянуть под его маску…

Случилось это во время выпускных экзаменов. Ему еще не исполнилось девятнадцати, а ей уже было двадцать. Она была старшей сестрой его школьного товарища Андре, обладала, судя по всему, горячей кровью, и ей не очень нравилось, что ее муж, монтажник, отсутствовал целыми неделями. Жили они в соседней деревне, и Юрген время от времени навещал их.

Как-то он отправился к Андре на велосипеде, но не застал его. Дома была Линда, красивая, черноволосая.

— Подожду во дворе, — смутился Юрген, однако она была другого мнения:

— Присядь-ка рядом, я тебя не укушу. Ты уже куришь?

— Нет пока…

— Покури со мной за компанию. Я тоже курю, только когда стариков нет дома. Ну как?

Он закашлялся, и Линда начала постукивать его кулачком по спине, но не столько постукивала, сколько поглаживала:

— Ты что, действительно никогда не курил? Может, и не целовался еще?

— О чем ты? Разве об этом спрашивают?

В дверях появился Андре. Она вскочила, рассмеялась и прошла на кухню.

Однажды, уже после экзаменов, он встретил ее на дороге между деревнями. Она внимательно оглядела его:

— Ты отлично загорел. А что так редко показываешься у нас?

— Я думал, Андре уехал на море с вашими родителями.

— Так оно и есть. Но я кое-что припасла для тебя. Как-нибудь заходи. Лучше со стороны сада — калитку я оставлю открытой.

— А что там у тебя?

— Увидишь.

И он пришел к ней. Садовая калитка действительно оказалась открытой.

— Так что ты для меня припасла? — поинтересовался он.

— Вот что! — И она крепко обняла его. — Хочу научить тебя целоваться.

Она целовала его все жарче, пока он не обнял ее и не притянул к себе…

На заре Линда растолкала его:

— Тебе пора, а то в деревне увидят. Хороший будет скандальчик…

— Можно, я снова приду?

— Что это ты себе вообразил? — И она покачала головой: — Нет, нельзя.

— Почему нельзя? Я приду сегодня вечером.

Она ступила на пол босыми ногами.

— За кого ты меня принимаешь? Думаешь, стоит только захотеть, и я к твоим услугам?

— А зачем ты меня заманила? — спросил он в замешательстве.

Линда рассмеялась:

— Да просто ради удовольствия. Хотела научить тебя целоваться, не более. И если ты вздумаешь болтать о том, что было, я тебя высмею, назову лжецом и хвастуном. Но ты этого не сделаешь. Поклянись, что не сделаешь!

Он утвердительно кивнул.

— А теперь, будь добр, иди. Прошу тебя.

Он ушел усталый и смущенный. Он пока еще не понимал, что с ним произошло. И прошло немало дней, прежде чем понял это.

Домой он возвращался бегом, но, когда пришел, солнце уже стояло высоко, а мать ушла на работу. Днем он отсыпался, а вечером сказал ей, что был у друга — там и заночевал. Мать не поверила, он это видел, но впервые в жизни ему было как-то безразлично, верит она ему или нет…

Юрген сидит на стволе ивы, пока его не начинает знобить. Уже давно за полночь. Он встает и идет к казарме. В деревне нигде ни огонька. Не светятся и окна Ингрид.

25

Юрген обсуждает с Глезером и командирами отделений задания на следующую неделю.

— Вы отдаете себе отчет в том, что половине наших ребят вскоре предстоит выйти на охрану государственной границы? — спрашивает он.

Командиры молча кивают.

— А мы до сих пор не выполнили поставленных перед нами задач. Я не хочу, чтобы мы оказались в положении футбольной команды, которая лишь в последние минуты матча осознает, что игра проиграна. Мы сделали многое, но далеко не все. Через несколько месяцев наши солдаты встретятся на государственной границе с коварным и жестоким врагом. Мы должны ускорить их подготовку, иначе время начнет работать против нас.

То, что со временем надо идти в ногу, чувствует и Уве Мосс, не получивший увольнительной. Злой, обиженный, он носится туда-сюда, на вопросы отвечает с раздражением, сторонится товарищей. Но в его переживаниях есть и нечто позитивное, что заставляет других основательнее, чем обычно, поразмыслить над случившимся. Выходит, Мосс мобилизует солдат на достижение более высоких показателей в боевой и политической подготовке. Сам он хочет доказать Рошалю, что способен на многое. В кроссе на три километра по лесистой местности с полной выкладкой он оставляет позади всех и ставит рекорд роты. Принимая поздравления от капитана Ригера, Мосс улыбается и бросает на друзей победоносные взгляды. Он бьет все рекорды по отрытию индивидуального окопа — заканчивает работу, когда его товарищи еще только снимают дерн. Похвалу Юргена он выслушивает молча, выдают его разве что сияющие торжеством глаза.

И полосу препятствий Мосс преодолевает стремительно. Когда же Рошаль обращается к нему с поздравлениями, он говорит ему:

— Для меня это в порядке вещей, товарищ сержант. Я еще и не на такое способен.

Рошаль смотрит на солдата с удивлением и начинает понимать, что происходит в душе у парня.

— Мне никогда не надоест хвалить вас, рядовой Мосс, если вы будете того заслуживать. Только, к сожалению, это случается нечасто.

Но особенно тяжко Моссу, когда остальные солдаты уходят в увольнение. Он бродит по казарме, с тоской смотрит в окно, меряет широкими шагами казарменный двор, присаживается на врытую в укромном уголке скамейку, закуривает…

На следующий после танцев вечер, когда Пегги забирала свой велосипед, Мосс договорился с ней о встрече — ведь не мог же он знать, что его лишат увольнительной. И вот теперь ему остается только гадать, что думает о нем Пегги и чем занимается. К тому же Мосс терзается ревностью, поскольку ему неизвестны намерения того парня, которого Рыжий назвал поросенком.

Сначала Мосс садится писать Пегги письмо, однако из этой затеи ничего не выходит, и он в гневе швыряет в угол карандаш и рвет пополам листок бумаги. Но вот дневальный открывает дверь казармы, кричит:

— Рядовой Мосс, на выход! — и Уве тотчас догадывается, что его спрашивает Пегги.

Мосс бежит по двору и уже издали замечает ее. Пегги стоит перед КПП, на ней то самое белое платье, в котором она была на танцах…

Дежурный не хочет выпускать Мосса.

— Ну позволь выйти на пять минут, — умоляет его Мосс, — у меня дело чрезвычайной важности.

— Что же это за дело такое? — спрашивает тот.

— Речь идет о свадьбе, — привирает Мосс. — Эта девушка — моя будущая жена, честное слово, товарищ сержант!

Дежурный испытующе оглядывает солдата и наконец сдается:

— Ладно, проходи. Даю тебе десять минут. Если к этому времени не вернешься, я объявлю тебя дезертиром и пошлю за тобой солдат. Понял?

— Так точно, товарищ сержант!

— У меня тут были кое-какие дела, вот я и решила заехать посмотреть, чем ты занимаешься, — говорит девушка Моссу, после того как они обмениваются рукопожатием.

— Только не ври, Веснушка. Ты приехала специально ради меня.

— Ну а если и так, это что, плохо?

— Очень плохо, — заявляет Мосс и берет из ее рук руль велосипеда. — Давай-ка отойдем в сторонку, а то мои товарищи носы себе раздавят об оконные стекла, разглядывая нас…

— В воскресенье я тоже чуть не раздавила нос, высматривая тебя, а ты так и не пришел. Ходил на танцы в какое-нибудь другое место?

Мосс хватает девушку за руку:

— Ну конечно, я танцевал в другом месте — рыл лопатой окоп. Знаешь, курносая, какое это веселое занятие?

— А я ждала тебя весь вечер, — вздыхает она.

Он опускает голову и честно признается ей во всем.

— Но в следующее воскресенье я обязательно приду, если ты захочешь повидаться. Все будет хорошо, Веснушка… Кстати, Рыжий не рассказывал, почему тебе пришлось тогда так долго ждать меня в танцевальном зале?

— Рассказывал, — кивает она.

И в тот же миг Уве охватывает ревность, он недоверчиво спрашивает:

— А что это за тип? И как это надо понимать, что я охочусь на его участке… что ты…

Девушка хохочет:

— Да ведь он все выдумал. Я третья или четвертая, о которой он сочиняет подобные небылицы. А тебя они волнуют?

— Может, и волнуют… Если этот сочинитель попадется мне, я шкуру с него спущу…

— И опять получишь взыскание, — укоряет она. — Он просто дурак, поверь мне. И забудь о нем напрочь.

Десять минут истекли — дежурный подходит к шлагбауму.

— Мне пора возвращаться в казарму, Веснушка. Итак, до воскресенья.

Она кивает.

— В четыре часа у танцевального зала ресторанчика «Голубика».

— Договорились… И там, в зале, я скажу тебе что-то очень важное…

— Ладно, скажешь.

— Это очень-очень важно, то, о чем я хочу тебе сказать…

Пегги хохочет:

— Тогда подумай хорошенько еще раз, прежде чем говорить. Привет!

Мосс бежит по дорожке, проложенной через рощу позади казарм, и, когда входит в помещение, весь окружающий мир представляется ему в самом радужном свете.

26

В ночь с четверга на пятницу раздается сигнал боевой тревоги. Спустя два часа солдаты уже на марше. Они едут не по лесным просекам и полям, как бывало раньше, а по главной дороге, минуя спящие деревни и близлежащие городишки, которые кажутся вымершими в эту ночную пору…

Юрген сидит рядом с водителем. Позади Юргена — Глезер и радист. За технику безопасности при погрузке и выгрузке отвечает Майерс. Приказ на марш гласит: рота прибывает по обозначенному на карте маршруту в лес, расположенный в пятистах метрах к северу от населенного пункта П. На марше третий взвод следует в центре роты. Указаны места размещения регулировщиков, обозначено время прохождения рубежей регулирования и время прибытия на конечный пункт, установлен порядок связи. Уточнение приказа будет произведено по прибытии в назначенный район.

Ночь темна, небо затянуто облаками, а кроки с маршрутом, полученные Юргеном, содержат только самые необходимые сведения: путь следования, названия населенных пунктов, объезды, конечный пункт.

— Ты не знаешь, куда мы направимся дальше? — спрашивает он Глезера.

— Понятия не имею, — отвечает тот. — Судя по всему, нас везут в учебный лагерь Ильзенталь. Однако он расположен далеко от леса, обозначенного на кронах.

К лесу они подъезжают на рассвете. Объявляется большой привал. Люди вылезают из машин, отходят в сторону от дороги.

Вдалеке на фоне рассветного неба просматриваются силуэты домов. В нескольких окошках зажигаются одинокие огоньки. Откуда-то доносится петушиный крик.

Но вот наконец получен дополнительный приказ. Глезер попал в точку: рота направляется в Ильзенталь, где в течение двух дней учения будут проходить в условиях, приближенных к боевым.

…Накануне Мюльхайм, проводя совещание с коммунистами роты, сказал:

— Надо сделать все, что в ваших силах, чтобы солдаты этого призыва успешно завершили курс боевой и политической подготовки. Скоро выяснится, стали ли отделения и взводы настоящими боевыми коллективами. Все теперь зависит от нас самих. Надо постараться, товарищи!

— Человек предполагает, а штаб управляет! — бросил в сердцах Глезер, подходя к машине. — Я ведь собирался с женой открыть купальный сезон, и вот на тебе… К счастью, наши близкие привыкли к сюрпризам военной жизни…

Пополудни рота прибывает в назначенный район. По сравнению со здешними местами их Борнхютте можно было бы назвать романтическим уголком земли. Здесь склоны холмов изрыты окопами и траншеями, дороги, прячущиеся в низинах, разбиты колесами и гусеницами. В отдалении просматриваются руины городского квартала, макет которого построен на полигоне. На территории учебного центра расположены два лесных массива. Травяной покров здесь разворочен, повсюду глубокие воронки и всякого рода заграждения. Вдали виднеются командные вышки и мачты радиостанции.

Солдаты размещаются по палаткам. Рядом, несколько в стороне, умывальная, представляющая собой трубу, протянутую на уровне груди, со множеством кранов.

Цвайкант осматривается, ощупывает стены палатки и произносит:

— Вот какова наша жизнь, друзья: вечером во дворце, а утром в хижине. Все на свете относительно, ничего вечного нет…

Мосс присаживается на походную кровать, проверяет, туго ли натянуты пружины, и вздыхает:

— Когда я вижу такую вот кроватку, у меня сразу начинает чесаться загривок. Думается, не обойдется без того, чтобы не заполучить по блошке в подарок.

Цвайкант скептически улыбается:

— Скромность твоя похвальна, но одним экземпляром ты вряд ли обойдешься. Хоть блохи и не являются стадными животными, в одиночку они жить не любят.

— Что за разговорчики? — спрашивает вошедший в этот момент в палатку Рошаль.

Солдаты вскакивают.

— Ничего особенного, товарищ сержант, — отвечает за всех Цвайкант. — Делимся наблюдениями о здешней фауне.

Рошаль кивает:

— Сдается, что нам предстоит подробно ознакомиться и с флорой этого милого уголка. Так что будьте готовы!

Учения начинаются вполне безобидно. В расположенной неподалеку балке стоит танковое подразделение Национальной народной армии. Танкисты отдыхают на траве рядом со своими машинами.

— Ты что, никогда не видел танки вблизи? — спрашивает Глезер Философа, с любопытством рассматривающего боевые машины.

Цвайкант делает губы сердечком:

— Минимальное расстояние между таким агрегатом и мной до сих пор составляло не меньше двадцати метров. Он стоял на железнодорожной платформе, а я ехал в купе первого класса поезда Берлин — Лейпциг. В такой ситуации особых эмоций танк у меня не вызывал.

Старшина кивает:

— Если ты сидишь в окопе, а он ползет на тебя, то, я думаю, эмоции наверняка возникнут.

— С этим я совершенно согласен, но не хотелось бы очутиться в подобной ситуации.

— Ага! — комментирует прибытие новичков один из танкистов. — Так вы, значит, те самые пограничники, что прыгают от дерева к дереву с собачкой на поводке?

— Ты бы запел по-другому, если бы я спустил на тебя такую собачку, — парирует Мосс. — Припустился бы удирать с такой скоростью, с какой, наверное, никогда не катался на своей бронированной тачке, приятель…

Ефрейтор танкист хохочет и спрашивает:

— А что за пушечки на ваших бронетранспортерах, с которыми вы упражнялись в своем учебном центре?

— Восьмизарядные для восьми болтунов, — не теряется Мосс. — А вашу машину можно посмотреть? Открой-ка люк.

— Посмотреть-то можно, — разрешает командир, маленький жилистый старший сержант, и саркастически добавляет: — Только не поломайте ничего.

— Не бойся, — со смехом отвечает ему Мосс, — нам приходилось общаться даже с нежными барышнями.

Командир взбирается на броню, открывает люки, рассказывает о тактико-технических характеристиках танка, объясняет его боевые качества.

Пограничники заглядывает в глубь машины.

— Смотрите, как интересно, — бормочет Цвайкант.

— Что же тебе интересно? — спрашивает командир танка.

— Эта боевая машина предназначена исключительно для целей уничтожения, и все же создатели ее руководствовались не только законами целесообразности, но и законами красоты. Посмотрите повнимательнее, и вы со мной согласитесь. Если бы создатели танка учитывали только его функциональное назначение, формы могли быть и другими.

Командир танка смотрит на Цвайканта с недоумением и в свою очередь задает вопрос:

— И ничего другого интересного вы не видите?

— Вижу. Ужасно тесное помещение, в котором приходится работать экипажу, и бесчисленные углы, о каждый из которых можно здорово удариться, как я полагаю. Ну а чтобы сказать больше, надо и знать побольше или хотя бы прокатиться на этой машине.

Позднее, когда пограничники сидят вместе с танкистами на корточках, курят и рассказывают друг другу о своем житье-бытье, командир танка спрашивает сержанта Рошаля, кивнув в сторону Цвайканта:

— Кого ты привел к нам? Швейка?

— Он у нас молодчина, — отвечает Рошаль.

— А тот, говорливый?

— Рядовой Мосс, его лучший друг. Их водой не разольешь.

Старший сержант качает головой:

— Да как же они ладят друг с другом?

Рошаль пожимает плечами:

— Да вот так… Может, и дружат потому, что разные…

В этот момент раздается сигнал тревоги для пограничников. Они бросаются к палаткам, а через четверть часа рота опять на марше…

Мосс крепко держится за борт грузовика, который, кренясь то в одну, то в другую сторону, преодолевает глубокие ямы и колдобины. Он с грустью смотрит назад, туда, где в облаках пыли постепенно исчезает их палаточный лагерь, и говорит тоном человека, смирившегося со своей горькой участью:

— Ну вот, теперь не скоро удастся поспать в палатках. А я бы согласился даже при условии, что подхвачу в постели блошку.

Цвайкант, сидящий рядом с ним, смеется:

— Поскольку эти особи водятся не только в палатках, твое желание вполне осуществимо. Ты можешь свести с ними более близкое знакомство даже этой ночью. Словом, поживем — увидим.

Машины проезжают мимо макета разрушенного города и сворачивают во впадину, по дну которой журчит ручей. Грузовики въезжают в воду и едут вдоль потока, взметая по сторонам брызги грязной воды. На самых глубоких местах вода достигает днища машин.

У подножия высоты, к которой направляются грузовики, солдаты спешиваются. Рота строится в колонну и начинает подниматься по развороченной земле к вершине. Капитан Ригер прямо на ходу отдает приказания командирам взводов. От быстрой ходьбы солдатам становится жарко, их легкие работают, как кузнечные мехи.

Неподалеку от вершины склон зигзагом разрезают траншеи. Солдаты останавливаются, и Рошаль отдает им боевой приказ: рота будущих пограничников должна занять позиции на переднем склоне, подготовиться к обороне, отбить атаку «противника» и воспрепятствовать его прорыву в направлении макета разрушенного города. Их отделению приказано действовать на левом фланге взвода с дополнительной задачей — обеспечивать стык с соседней ротой.

— Будьте готовы к тому, что ночь покажется вам слишком долгой, — говорит в заключение Рошаль. — Судя по всему, так оно и будет.

Мосс шепчет:

— А я-то, как увидел палатки, так и размечтался: хорошо бы, мол, провести вечерок за игрой в скат.

Цвайкант вытирает пот со лба:

— Мышление — это сложный биохимический процесс, мой дорогой…

— Вы что-то хотите сказать? — обрывает его Рошаль.

— Никак нет, товарищ сержант!

— Тогда я попрошу тишины. За мной, вперед!

Где-то позади них взвивается в небо сигнальная ракета, и солдаты, пригнувшись, устремляются за своим командиром по траншее, стены которой во многих местах обвалились или же разрушены гусеницами танков.

Траншея, предназначенная для отделения, расположена на переднем склоне высоты между группой деревьев и остатками старого сарая, который много десятилетий назад выгорел до самого фундамента. Сержант отводит каждому из солдат его огневую позицию, определяет сектора обстрела и полосы наблюдения, ставит задачи по обороне.

Мосс и Цвайкант получают задание оборудовать пулеметное гнездо на левом фланге отделения. Они с ожесточением вгрызаются в землю, отрывая индивидуальные ячейки в глинистой, с большим количеством камней стене траншеи, насыпают брустверы. Когда начинает смеркаться, на ладонях у них горят большие волдыри и им кажется, что не осталось в теле ни одной косточки, которая не ныла бы от усталости и напряжения.

На ужин им дают хлеб, кусок копченой колбасы и чай. Они основательно проголодались и выдохлись, а надежда, что рота вернется ночевать в палатки, не оправдывается. В сумерках тяжелые серые облака заволакивают небо, погасив над их головами звезды, и пограничники с тревогой поглядывают ввысь. Время от времени взлетают ракеты, освещая окрестность дрожащим светом, да вспыхивают и гаснут фары проходящих вдалеке машин. Солдаты устраиваются, прислонившись к стенкам ячеек, устанавливают стволы оружия по секторам обстрела. Глаза у них слипаются от усталости.

Бойцы поочередно отправляются спать в блиндаж, где сколочены деревянные лежанки, покрытые сеном. Около полуночи Мосса и Цвайканта сменяют на боевом посту товарищи. Мосс со вздохом облегчения принимается ощупывать больные места.

— Ну, слава богу! — говорит он. — А то уж я собирался подпирать веки спичками, потому что они сами закрываются. Ура, дружище! Нам приготовлено прямо-таки райское ложе.

Спускаясь в блиндаж, в середине которого на грубо сколоченном столе коптит огарок свечи, Мосс морщится:

— Здесь такой тяжелый дух, что хоть нос затыкай.

— Сначала закрой рот, — бормочет в ответ ему чей-то сонный голос. — Если не нравится, ночуй на улице.

— Ну, ты-то уж принюхался… Иди сюда, мой дорогой Светильник, — обращается Мосс к Цвайканту, — здесь есть отличный диванчик. Лучше задохнуться тут, чем замерзать снаружи.

— С одним условием, — шепотом отвечает Философ. — Поскольку у меня нет ни малейшего желания дискутировать на эту тему, спорный характер твоего замечания я проанализирую утром. Какое из двух мест подходит тебе больше? Выбирай.

— Я бы предпочел лечь у стены. А теперь молчок, не то они и в самом деле выгонят нас из этого дворца.

В час ночи начинается дождь. Он льет не переставая. Когда на рассвете раздается сигнал тревоги, земля под ногами оказывается совершенно раскисшей, в траншеях стоят грязные лужи, пузырящиеся при ударах дождевых капель о воду.

Мосс вылезает из блиндажа и испуганно восклицает:

— Ну и пакость! Нет, вы только посмотрите на это свинство! Приготовиться к хождению по лужам!

Согнувшись в три погибели, солдаты бегут к своим окопам, задевая рукавами стенки ходов сообщения, а там, где доски настила разбиты, их обдает брызгами, сапоги увязают в грязи так, что кажется, их уже не вытащить.

На стороне «противника» серое небо прорезают осветительные ракеты, вспыхивают огоньки выстрелов. Затем солдаты начинают выполнение упражнений. Пограничники отбивают атаку «противника», ликвидируют прорыв, когда тот временно вклинивается между ними и соседом слева, а затем переходят в контратаку.

Проходит всего несколько часов этого нелегкого дня, и солдаты чувствуют: никогда в жизни они не были такими мокрыми и грязными, как сейчас. С ветвей деревьев и с кустов за шиворот льются ручейки дождевой воды.

Мосс стоит, широко расставив ноги, встряхивает руками и бормочет, качая головой:

— Это же немыслимо! Неужели не найдется ничего пожевать?

Глезер, занимающий позицию рядом с ним, делает отрицательный жест.

— Можете глотнуть чая из фляги. Представьте себе, что полевая кухня разбита «противником», такое в бою случается.

— В самом деле?

Старшина пожимает плечами:

— Учения проходят в условиях, приближенных к боевым. Пограничник должен уметь вести бой и на пустой желудок.

Мосс глубоко вздыхает:

— Товарищи, чувствую, что у меня на месте желудка образуется дыра. А тут еще этот дождь!

— Я бы назвал его крайне неприятным обстоятельством, друг мой, — поправляет товарища Философ.

— Прекрати, — вздыхает Мосс.

Рошаль только качает головой, а Мосс снова вздыхает:

— Заткнулся бы ты, «крайне неприятное обстоятельство»! Лучше присядь на дно окопа и отдохни, прошу тебя.

— Поскольку влажность моих брюк примерно соответствует влажности почвы, я, пожалуй, воспользуюсь твоим советом, — невозмутимо отвечает Философ.

Вдалеке вверх по склону высоты, над которой виднеются башни макета разрушенного города, ползут наступающие танки. Хоть они и стреляют холостыми зарядами, земля вздрагивает даже здесь.

Цвайкант следит за танками прищуренным взглядом и невесело спрашивает:

— Неужели и нам придется иметь с ними дело?

Рошаль считает, что этого не случится:

— У них своя задача, а мы только воспользовались их полигоном для проведения наших учебно-полевых занятий.

Сержант Майерс, сидящий в траншее со своим отделением, пытается закурить сигарету, но обнаруживает, что спички в коробке размокли, головки их мнутся, как глина. Он оглядывается по сторонам и замечает командира отделения из первого взвода — тот курит, укрывшись под зеленым шатром стоящей неподалеку елки. Майерс подходит к нему, чтобы попросить огня, а когда намеревается вернуться на свое место, тот вдруг сообщает:

— Слышал новость? У твоего Лейтенанта роман с Фрайкамп.

Майерс непроизвольно хватает его за рукав и грубо спрашивает:

— Кто говорит? Откуда тебе это известно?

Тому, конечно, такой тон не нравится. Он бормочет что-то невразумительное и пытается вырвать руку, но Майерс держит довольно крепко и требовательно повторяет:

— А ну, давай выкладывай, что знаешь!

— В деревне болтают, будто видели, как он по ночам выходит из ее дома. Все может быть. Зря болтать не станут…

— Кто видел?

Сержант теряет терпение:

— Что это ты устраиваешь мне допрос? Мое дело сторона. Спроси у людей сам, если тебя это интересует. — Он вырывается из рук Майерса, и тому не остается ничего другого, как вернуться к своим солдатам.

Учебный бой тем временем продолжается.

Пограничники цепью бегут сквозь лесную чащу, уже не обращая внимания на то, что мокрые кусты и ветви хлещут их не переставая. Солдаты укрываются в траншеях, под ногами у них хлюпает грязь. Потом они вновь бегут, согнувшись, по ходам сообщения, пока моторы бронетранспортеров не завывают где-то за их спиной и не раздается команда «К машинам!».

Цвайкант так вымотался, что у него не хватает сил перебросить тело через борт в кузов и он растягивается во весь рост на мокрой земле, не успев зацепиться за руку, протянутую ему Вагнером. Колеса бронетранспортера приходят в движение, и Цвайканту не остается ничего другого, как присесть, защищая лицо от мощного фонтана грязи. Он бросается вдогонку за машиной лишь тогда, когда она уже отъезжает на порядочное расстояние.

Мосс нажимает кнопку сигнала, проведенного в кабину водителя, кричит:

— Стой!

От резкого торможения Рошаль едва не слетает со скамьи. Цвайкант на последнем дыхании догоняет машину, навстречу ему тянутся руки товарищей. Они втаскивают Философа в кузов и поддерживают, пока он не находит опору самостоятельно.

— Ну, поехали? — спрашивает водитель. — А то мы доберемся до цели одновременно с тыловым обозом.

Ревет мотор, и машина устремляется по пересеченной местности на такой скорости, что Мосс поглядывает с испугом, в какую сторону они свалятся.

Наконец водитель бронетранспортера догоняет товарищей и занимает место в колонне. Пограничники вздыхают с облегчением.

— Черт побери! — восклицает Мосс. — Стоит поднажать, и эта колымага, оказывается, может превратиться в гоночный автомобиль. — И вдруг его разбирает хохот — он указывает на Цвайканта, с ног до головы вымазанного глиной: — Нет, вы только на него посмотрите — вот это маскировка!

Цвайкант, все еще не отдышавшийся, отвечает ему с кислой миной:

— Освежили меня, друг мой, освежили не хуже, чем в парикмахерской.

На ужин солдаты собираются под наскоро натянутым брезентом. Каждому выдают небольшую порцию консервированных сосисок, кусок черного хлеба и кружку чая. Люди обессилены и бросают злобные взгляды на небо, остающееся беспросветным.

Мосс смотрит на часы:

— Три часа назад я должен был встретиться с ней, а я в это время сижу тут с тобой, Светильник. Я бы уже ей все высказал…

Убирая свою посуду, Цвайкант заявляет:

— Все это спекулятивные рассуждения. Ты бы давно сказал о своих чувствах, если бы не твоя боязнь и робость. Я полагаю, что ты и сегодня не смог бы этого сделать.

Рошаль отводит обоих солдат в сторону:

— Вы задержали движение бронетранспортера без моего разрешения, рядовой Мосс.

— Так точно. Светильник выдохся и отстал. Я хотел помочь ему…

Цвайкант подтверждает, что все так и было.

— Я действительно выбился из сил, — рассказывает солдат, — и если бы Мосс не проявил инициативу, мне не удалось бы догнать машину.

— Стало быть, налицо не только превышение полномочий со стороны одного, но и недостаточная физическая подготовка другого. А ведь прошла добрая половина срока вашего обучения.

— Я смотрю на это по-другому, — возражает Цвайкант, — и, если разрешите, разъясню свою точку зрения…

— Нет, не разрешаю. Речь идет о военной службе, а в этих вопросах решающее слово за мной. Вы свободны, можете идти!

Мосс уходит, Цвайкант задерживается. Впервые за то время, что Рошаль знает солдата, тот повышает голос в разговоре с командиром:

— И все-таки я расцениваю случившееся в ином свете, поэтому с вашего разрешения хотел бы объясниться.

— Сделаете это при первом же подходящем случае в присутствии всего отделения, — соглашается Рошаль.

Солдаты надеялись, что после скудного ужина учения закончатся, но надеждам их не суждено сбыться. Они утомлены, не слышно даже шутливой перебранки, которая всегда служила чем-то вроде подбадривающего средства.

Наконец около полуночи раздается сигнал отбоя. Но до того они еще отрабатывают действия в условиях ночного освещения поля боя ракетами, учатся на ходу совершать посадку на машины и высадку из них, действовать в темноте (после ослепления ракетой). Ребята осознают, каким блаженством может быть минутная передышка под деревом и какое это счастье — отдых в палатке на походной раскладушке, по поводу которой они вчера отпускали шуточки…

Чистка оружия? Теперь еще и это…

Глезер хохочет:

— А вы как думали?

Солдатам не до смеха — они слишком устали. Командиры отделений тоже изрядно вымотались и лишь вполуха прислушиваются к тому, что говорит Юрген.

— Результаты хорошие, особенно отличилось отделение Майерса. Словом, спокойной ночи… Вы что-то хотели сказать, товарищ сержант?

Юрген задает Майерсу этот вопрос, потому что при неярком свете лампы лицо сержанта кажется ему озабоченным.

Майерс вытягивается:

— Нет-нет, все в порядке.

Конечно, Майерса что-то тревожит. Юрген чувствует это по его голосу, да и Майерс не очень-то старается скрыть свое настроение. Но и лейтенант слишком утомлен, чтобы продолжать беседу, и дает команду разойтись.

Дождь продолжается всю ночь. Не прекращается он и утром, когда солдаты встают и обнаруживают, что обмундирование совсем не просохло.

Один из танкистов заходит в палатку с газетой в руке, оглядывает ее обитателей и удивленно констатирует:

— Так это вы и есть?! Парни, так о вас же написали в газете!

Солдаты окружают гостя, каждый хочет увидеть газету первым. Им посвящена целая страница: взвод на марше, когда проезжает деревню, на полигоне, отделение Рошаля преодолевает полосу препятствий, Мосс крупным планом — он смело взбирается на стенку.

Танкист указывает на снимок:

— По этой фотографии я и узнал вас. Такой «циферблат» не часто увидишь.

Мосс отвечает ему в сердцах:

— Смотри, как бы я не переставил стрелки на твоем «циферблате», парень! Дай-ка сюда газету… Ну, теперь убедился, какая мы известная команда? Осознаешь, какая вам выпала честь? Вы же можете приветствовать нас на этих полях! Оставь нам газету.

— Об этом не может быть и речи, — противится танкист. — Когда я состарюсь и поседею, она будет напоминать мне о встрече с тобой, болтун ты этакий!

— Если ты и впредь собираешься разговаривать со мной в таком тоне, боюсь, тебе придется предаваться воспоминаниям совсем другого рода, — шутливо грозит Мосс.

В этот момент в палатку входит Юрген с целой кипой газет.

— Можешь сохранить свой листок, чтобы завертывать в него колбасу, — злорадно замечает Мосс.

Спустя час пограничники прощаются с танкистами. Грузовики трогаются в путь. Провожающие и уезжающие приветственно машут друг другу, пока зеленые заросли окончательно не разделяют их.

27

Юрген еще не знает, какие слухи распространились о нем, однако его удивляют некоторые вопросы, затаенные усмешки солдат. Да и Майерс почему-то избегает лейтенанта: отвечает ему с неохотой, а порой Юрген ловит устремленный на него неприязненный взгляд. Офицер пытается докопаться до причины и решает в конце концов поговорить с Майерсом:

— Вы чем-то озабочены? У вас какие-нибудь неприятности?

Майерс стоит по стойке «смирно», глаза его холодны как лед.

— Никак нет, товарищ лейтенант!

Вот и все, что удается добиться от него Юргену. Он утешает себя мыслью, что заботы Майерса, вероятно, связаны с его ребенком.

Встретив во дворе Мюльхайма, Юрген отдает честь и хочет пройти мимо, но капитан останавливает его:

— Как дела, товарищ лейтенант? Есть какие-нибудь новости на личном фронте?

В тоне капитана Юрген улавливает нечто такое, что заставляет его насторожиться.

— Ничего нового, товарищ капитан! — отвечает он.

Мюльхайм кивает:

— Не забудьте поставить меня в известность, если что-нибудь новое появится.

Однажды вечером, проходя по деревне, Юрген слышит позади себя шепоток:

— У них что-то есть. Видели, как он выходил от нее.

«Лило! — сразу мелькает у него в мозгу. — Она, должно быть, разболтала…» И Юрген направляется к ее дому.

Лило занята прополкой огорода. А старуха Риттер, по-прежнему в темном, сидит на стуле в садике между кустами крыжовника и грядками клубники.

Юрген подходит к невысокой ограде и облокачивается на нее.

— Можно поговорить с тобой? — обращается он к Лило. — Я отниму у тебя всего одну минуту.

Лило распрямляется, отбрасывает назад волосы, спадающие на вспотевшее от работы лицо, и приглашает гостя в дом. В комнате прохладно, окна закрыты занавесками.

Лило приносит кофе и садится рядом с Юргеном:

— Ну, что там у тебя?

Он оглядывается по сторонам, потом с трудом выдавливает из себя:

— Ты знаешь, что о нас болтают?

— О ком, о ком? О тебе и обо мне?

Он кивает, но Лило отрицательно качает головой и возражает Юргену:

— Болтать-то болтают, да только не о нас.

— Тогда о ком же?

— Будто сам не знаешь! — наклоняется она над столом в его сторону. — Разговоры идут о тебе и об Ингрид Фрайкамп.

Юрген смотрит на нее непонимающим взглядом, потом решительно заявляет:

— Но ведь это же чепуха! Да, я заходил к ней, однако для сплетен не давал ни малейшего повода.

— Почему же тогда все судачат?

Он вдруг осознает двусмысленность ситуации, в которую сам себя поставил:

— И ты поверила? Считаешь, что я похож на петуха, разгуливающего по деревне по всем дворам? Да ты понимаешь, что говоришь?

— Ничего я не говорю. Я только знаю, что в деревне болтают не о нас. Поэтому можешь спокойно пить свой кофе.

Но спокойствия у Юргена нет. Он лихорадочно глотает ароматный напиток и ворчит:

— Тогда я пошел, чтобы не задавать еще больше загадок борнхюттским предсказателям и гадалкам… Будь здорова!

— И ты будь здоров! — говорит она ему на прощание.

В коридоре Лило привлекает Юргена к себе и нежно целует.

— Это прощальный поцелуй, — шепчет она. — Желаю тебе счастья и успехов во всех твоих делах.

Когда они выходят из дома, Лило протягивает Юргену руку и говорит так громко, чтобы слышали соседи и прохожие:

— До свидания, не забудь, что следующая репетиция в 10 «Б».

Юрген понимающе кивает ей.

28

Ханна Ритмюллер отправляется в гости к Ингрид и несет с собой гостинец — провесную копченую колбасу.

Дамы угощаются сладким ликером, обсуждают деревенские новости. И Ханна вдруг спрашивает:

— А когда ваша свадьба? Вы уже решили?

— Какая свадьба?

Ханна хохочет так, что колышутся все складки ее не отличающегося худобой тела.

— Ханна, поверь, ни о каком замужестве и речи не было. Не буду скрывать, мне нравится один человек, но о свадьбе мы с ним никогда не говорили.

Ханна Ритмюллер прячет глаза:

— Ходят слухи, что ты выходишь замуж. Карл принес эту новость с поля. «Наконец-то она нашла себе голубка с серебряными крылышками, — сказал он. — Одного из тех, кто не только воркует, но и поет».

— Так считают в деревне? — спрашивает Ингрид. — А ведь он всего-навсего посидел у меня два или три раза. Ах, милая Ханна, если бы это было на самом деле так…

— Говорят еще, что у него и другая есть.

— Что значит — другая? Разве ты была единственной девушкой, на которой мог жениться Карл Ритмюллер? И разве на одного Карла ты смотрела, когда была свободна и могла выбирать? Разве один человек предназначен судьбой другому прямо с колыбели? Во что же превратился бы тогда мир!

Ханна Ритмюллер бросает на Ингрид испуганный взгляд — не обиделась ли та? — и начинает прощаться:

— Желаю тебе счастья! Не забывай нас, заходи почаще.

Ингрид улыбается, хотя на душе у нее совсем невесело:

— Обязательно зайду, Ханна. Кланяйся Карлу…

Она провожает гостью вниз по лестнице до самой двери. Поднимаясь обратно, Ингрид встречает Юппа Холлера, и он приглашает ее зайти к нему на минуту.

— Есть для тебя новости, — говорит он.

— Знаю я твои новости, дядюшка Юпп, — отвечает Ингрид, в то время как Холлер достает из угла бутылку сливовицы и оплетенную соломкой бутыль черносмородинового ликера.

Хозяин наливает рюмки до краев, садится с тяжелым вздохом:

— За твое здоровье! Ты знаешь, моя невестка собирается идти работать…

— Ирена?

— Ну а кто же еще? Это большое событие: впервые одна из дочерей Шайблеров станет не только домашней хозяйкой. А все благодаря тебе!

— При чем тут я, дядюшка Юпп?

Старик отпивает глоток вина.

— И все-таки на нее повлияла ты, сама о том не догадываясь. Ведь у Шайблеров как заведено? Место женщины дома — у плиты и в постели, в крайнем случае в хлеву, если таковой имеется. Думаешь, я сочиняю… Знаешь, что Лотар обещал старой Шайблерше, когда собрался жениться на Ирене? Что всегда будет приносить домой достаточно денег для того, чтобы Ирена жила без забот и могла купить себе все, что пожелает, чтобы она имела возможность пролеживать дома бока, а не пошла бы, избави бог, на фабрику, хотя у нее имеется диплом инженера, к вящему огорчению всего шайблеровского клана. Не думай, что старый Юпп рассказывает тебе сказки… Иреночка действительно собралась работать, ты понимаешь? Я столько времени убеждал ее — и все впустую, а вот ты…

— Да что я-то сделала? Чем помогла?

— А тем, что ты у нее перед глазами каждый день, что каждый день она слышит твои разговоры, видит, чем ты занимаешься, как одеваешься, что читаешь… Поняла? Вот и нашло на нее просветление. Шайблеровские шоры наконец-то спали с ее глаз.

— Что же думает по этому поводу ваш сын?

— У него пока нет определенного мнения. А у меня будет настоящий праздник, когда я смогу пойти к старой Шайблерше и доложить: так, мол, и так, ваша дочка устроилась на работу, причем сделала это по собственной инициативе, потому что среди Холлеров никогда не водилось лентяев, а если таковой и завелся, то сумел от лени своей избавиться… — Старый Юпп снова наполняет рюмки до краев и интересуется с улыбкой: — Ну а ты? Когда я спляшу на твоей свадьбе? Первый танец уступаю жениху, а второй уж обязательно мой.

— За кого же прикажешь выходить замуж? У тебя есть для меня жених на примете?

Улыбающееся лицо Юппа Холлера покрывается тысячью веселых морщинок.

— Чем, например, моя персона для тебя не подходит? Если бы сбросить три десятка лет… А вообще-то, чего мы ходим вокруг да около? Я говорю о твоем лейтенанте.

— Что значит — о моем лейтенанте? Он вовсе не мой. У него есть другая, наверное, она ему больше подходит, чем я. Впрочем, я ее не знаю.

— Но в деревне ведь говорят, что он с ней завязал.

— В деревне много чего говорят, и тебе это известно лучше, чем мне. Все все знают, все видят, все слышат и строят предположения… Твое здоровье, дядюшка Юпп!

Они чокаются, и Юпп Холлер опять задает вопрос:

— А почему ты скрываешь от него свою любовь? Или не можешь избавиться от предрассудков? Или ты из тех, кто готов мучить себя только потому, что, мол, не пристало девушке делать первый шаг, что, мол, это обязан делать мужчина? Мне казалось, ты не из их числа. За твое здоровье!

— Ах, дядюшка Юпп! Как умно я иной раз рассуждала о любви, да и вообще сколько умных вещей о ней сказано-пересказано. О предрассудках и непреодолимой силе, о свободе выбора и о том, что любовь намертво берет в плен… А когда дело коснется тебя самой, все благие намерения рушатся, словно карточный домик. Ты жаждешь получить на него права, хочешь быть верной ему и требуешь такой же верности от него, хочешь доверять ему и ждешь доверия с его стороны. И семья уже представляется тебе не древнейшим институтом, изобретенным человечеством, не ячейкой общества, а добровольным союзом двух любящих сердец… Твое здоровье, дядюшка Юпп… Если он меня любит, сам придет. И решение он должен принять сам. Сделать это за него я не могу, да и не хочу.

— А если не придет?

— Тогда это останется моей неразрешимой проблемой.

— Ого! Рассуждая таким образом, ты вряд ли сумеешь надеть фату и отправиться в загс в ближайшее время. Иногда мне кажется, что вы, молодежь, намеренно предпочитаете сумасбродство естественности.

Она смотрит на него долгим серьезным взглядом:

— Так же, как люди вашего поколения, дядюшка Юпп. Будь здоров! Спасибо за угощение. Заходи ко мне почаще, ладно?

29

Юрген был одним из последних, кто видел старуху Риттер живой. Это было как раз в тот вечер, когда он приходил к Лило. Старуха сидела тогда в садике. А спустя несколько дней ее уже хоронят.

Ингрид идет за гробом всего несколько шагов — от часовни до могилы. Впереди траурной процессии идет Лило, рядом с ней — Герман Шперлинг.

Лило в трауре, который лишь подчеркивает ее красоту. Когда она поворачивает голову, Ингрид видит, что Лило бледна, но глубокой печали в ее глазах не заметно. Да и откуда ей взяться после стольких лет, прожитых вместе со старой Гретой Риттер?..

После преждевременной смерти сына, мужа Лило, старуха Риттер смотрела на невестку настороженными, а иногда и просто злыми глазами. А когда кончился траур и Лило перестала избегать мужских взглядов, к настороженности прибавилась еще и ревность. Да, это были нелегкие годы, пока Лило обрела смелость, чтобы отвечать на эти многозначительные взгляды…

Священник говорит над могилой много хороших слов о покойной, воздает хвалу ее добродетелям — смирению, которое помогло ей перенести раннюю смерть мужа и сына, терпению, с которым она несла свой крест. Терпение это, по его мнению, оказывало благотворное влияние на окружающих, чьи поступки далеко не всегда соответствовали заповедям божьим.

Лило стоит рядом с Германом Шперлингом и всем своим гордым, независимым видом дает понять, что и она терпимо относится к тем, кто веру и религию ставит выше научных взглядов.

Горсти земли глухо ударяются об опущенный в могилу гроб.

У ворот кладбища Лило просит Шперлинга и Ингрид:

— Пойдемте ко мне, не могу оставаться одна сегодня.

Дома она варит кофе, ставит коньяк на стол. Ингрид молча помогает ей. Потом, когда они сидят за столом, Герман Шперлинг спрашивает:

— Зачем ты пригласила священника, Лизелотта? Разве кто-нибудь из нас не смог бы сказать пару прощальных слов над могилой твоей свекрови?

Лило отвечает с печальной улыбкой:

— Таково было ее желание, Герман. Она жила и умерла верующей. Умными надгробными речами неразумно прожитой жизни не исправишь. Выпьем за упокой ее души!

— Выпьем, Лизелотта… Но у любого явления есть свои причины и следствия. И даже жизнь, прожитая не так, как следовало бы, может стать уроком для нас, живущих… Что ты думаешь делать дальше? Как собираешься жить?

Лило залпом выпивает свою рюмку, ставит ее на стол.

— Придется принять кое-какие решения. Завтра я уеду, а когда вернусь, все станет ясным.

30

После учений в Ильзентале время тянется для Уве Мосса, как густой кисель. Он чувствует себя несчастным.

В воскресенье вечером по возвращении с занятий он, как только дают увольнительную, мчится в Кительсбах. Он промокает до нитки, но сегодня это для него такая мелочь. Чтобы обменяться парой слов и нежным поцелуем с Пегги, он готов пройти даже сквозь водопад.

Несколько раз подряд Мосс шагает вперед-назад по деревенской улице, стоит перед домом Пегги, в окнах которого ни огонька, потом заскакивает в местное кафе и снова возвращается на исходные позиции. Но двери дома по-прежнему на запоре, за стеклами — темнота. Около одиннадцати Уве в расстроенных чувствах отправляется восвояси. Когда человек влюблен, чего только не лезет ему в голову, и Мосс размышляет, что же могло случиться и какую он мог допустить ошибку.

Следующую неделю Уве проводит в беспокойстве и по мере приближения очередного увольнения все больше склоняется к мысли положиться на волю случая. Ведь на сей раз договоренности у них с Пегги не было.

Уве выходит из казармы и не верит своим глазам — Пегги ждет его у ворот.

— Привет, Веснушка!

— Привет, генерал! Очень мило, что ты наконец появился. Надо полагать, тебя выпустили из-под домашнего ареста?

Он с недоверием оглядывает девушку, но, убедившись, что она смеется вполне доброжелательно, прямо посреди улицы заключает ее в объятия, покрывая поцелуями ее лицо. Когда же караульные начинают докучать им своими насмешками, Мосс обнимает Пегги за плечи и увлекает ее подальше от казармы.

— А в то воскресенье ты ждала меня? — спрашивает солдат, направляясь с девушкой в сторону лесной опушки.

Пегги кивает:

— Но потом я узнала, что вы уехали. Правда, сначала я подумала, что ты опять что-нибудь натворил…

— Но-но, поосторожнее! — прерывает ее Мосс. — Ничего подобного не было. Так плохо обо мне не думают даже мои наставники… Ну а как ты провела следующее воскресенье, когда лил проливной дождь?

— Мы уезжали, дома никого не было.

— А я-то, осел, весь вечер проторчал перед вашим домом, ходил туда-сюда, туда-сюда. Ну и дела…

— Ах ты мой бедненький!

Уве останавливается и сжимает девушку в объятиях:

— Если будешь дразнить меня, я тебя отшлепаю, как маленькую девочку!

— Попробуй отшлепай! — отвечает она, с любовью глядя на Мосса. — Я тебя так укушу, что надолго запомнишь.

Потом они сидят в ресторанчике «Вальдфриден».

— Помнишь, как мы вон там проводили учения? А представь себе, Веснушка, если бы мы туда не пришли, а тебя не прислали бы сюда на субботник…

— Честное слово, не могу себе этого представить, мой генерал!

Мосс закрывает глаза и шепчет:

— Не дразни меня, а то я действительно отшлепаю тебя при всем честном народе.

Пегги смеется:

— Придумай что-нибудь поумнее…

— Можно и что-нибудь поумнее. Например, сосчитать твои веснушки… — Уве заглядывает девушке в лицо, и она отвечает ему таким взглядом, что он замолкает на полуслове и перестает улыбаться. Потом после долгой паузы он говорит: — Хочу, например, остаться с тобой наедине… Только ты и я… Пойдем, а?

— Куда?

— Туда, где никто не будет глазеть на нас. Пойдем?

Солнце уже прячется за горизонтом, из долин и лугов наползают сумерки. Уве и Пегги сидят на склоне горы, у границы лесной просеки, откуда открывается великолепный вид на окрестности. Пегги откидывается на спину и закладывает руки за голову. Уве растягивается рядом. Сердце у него бьется так сильно, что кажется, будто оно находится где-то возле горла. Он настойчиво подбирает слова, чтобы высказать девушке самое главное, и никак не может подобрать.

Наконец, когда очертания кустов и деревьев совсем тонут в сумерках, а последние лучи солнца лишь слегка окрашивают края облаков, Уве склоняется к Пегги и еле слышно шепчет:

— Я хотел тебя кое о чем спросить, Веснушка…

— Спрашивай.

— Не могу решиться…

— Почему?

— Сам не знаю. Но если не спрошу, ты, наверное, подумаешь, что я недотепа или что-нибудь в этом роде. Поняла?

Пегги обнимает Уве за шею и тихо говорит:

— Нам, девушкам, тоже нелегко, когда мы влюбляемся. Дашь понять о своих чувствах — парень может подумать, что ты легкомысленная, а будешь держаться неприступно, он либо оробеет, либо посчитает тебя самовлюбленной гордячкой… — Она берет руку Уве со своего плеча и перекладывает на маленькую упругую грудь — туда, где возбужденно бьется ее сердце.

— Веснушка, я люблю тебя, — шепчет Мосс. — Я безумно тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей навсегда.

— Я тебя тоже люблю, генерал. Почему-то я поняла это, как только увидела тебя через окно. У девушек особое чутье на такие вещи…

Когда далеко внизу гаснут огни деревни, Мосс гладит девушку по волосам и шепчет при этом:

— Знаешь, что-то должно произойти. Когда человека так переполняет счастье, обязательно должно произойти что-то необыкновенное. Может, небо засмеется, или елки запоют, или затанцует звезда на небе. Ну скажи, Веснушка, почему ничего такого не происходит?

Пегги прижимается к нему:

— Разве недостаточно того, что все поет и танцует во мне? И в тебе тоже? Или это не так?

— Конечно, так… Но я слышу кое-что еще. Кто-то невидимый шепчет мне на ухо: «Не упускай эту девушку, возьми ее в жены, раз уж она попала к тебе в плен…» А ты не слышишь этот голос?

— Слышу, милый, но не только этот…

— А какой еще?

— Голос твоего лейтенанта. Он опять наложит на тебя взыскание, мой генерал, ведь до конца увольнения осталось совсем мало времени.

Мосс вздыхает:

— Ты просто хочешь избавиться от меня.

— Вот и неправда.

Перед дверью ее дома Уве целует девушку долгим, страстным поцелуем и шепчет:

— Я действительно без ума от тебя, Веснушка, и хочу быть с тобой.

31

Юрген чувствует раздвоение в душе. Счастливые часы позади, теперь он впадает в мрачное раздумье, которое переходит в злость на самого себя и все человечество.

Он становится раздражительным, настроение у него то и дело меняется. Он делает и говорит то, чего никогда не сделал бы и не сказал бы, находясь в обычном состоянии. Если бы в эти дни от Марион пришла весточка, он тут же помчался бы к ней, чтобы положить конец теперешней ситуации.

Вечером после репетиции Юрген, Ингрид и Корбшмидт сидят в ресторанчике «У липы» и беседуют.

— Все беды происходят от женщин, — произносит Юрген необдуманную фразу. — Без женщин на земле давно был бы рай…

Конечно, это шутка, дурачество, но Ингрид поднимает брови:

— На твоем месте я не торопилась бы делать таких глупых заявлений. Скажешь, я не права?

Юрген с кривой усмешкой отвечает:

— Право, мне жаль людей, которые за всю жизнь не сделали хоть маленькой глупости, опасаясь чьих-либо пересудов. Ну, желаю всем спокойной ночи.

Он встает и уходит, а Корбшмидт просит Ингрид:

— Верни его, нам так много предстоит еще сделать.

— А почему это я должна бегать за ним? — спрашивает Ингрид. — Кто я ему? Юрген все выдумывает, а может, голову перегрел на солнце.

— Перегрел? — удивляется Корбшмидт.

И Ингрид заявляет рассерженно:

— По-моему, ты тоже мастер фантазировать. Думай лучше о том, как возделать две тысячи гектаров пашни! Спокойной ночи тебе, а я пошла.

Хозяйка ресторанчика «У липы» подходит к столику:

— Что случилось, Ханнес? Все ли в порядке со сватовством? Или родители не дают благословения?

Корбшмидт наклоняется к ней и тихо спрашивает:

— А у тебя, хозяюшка, все было в порядке, когда ты выходила замуж за Тео? Говорят, старики не соглашались, а в то время благословению придавали куда больше значения, чем сейчас.

— Я же любила его, желторотый ты птенец! А когда любят, ни у кого разрешения не спрашивают.

Корбшмидт утвердительно кивает:

— Вот это правильно. Принеси-ка еще кружку пива и сто граммов.

Хозяйка вздыхает:

— Ну и нравы пошли! Сто граммов — это же целый стаканчик!

После успешно проведенных учений Юрген созывает командиров отделений и объявляет им благодарность. Особо он отличает Майерса, чье отделение показало лучшие результаты. Но и другие продемонстрировали неплохую подготовку. Хорошо проявил себя Барлах, да и у Рошаля все обстояло в общем-то благополучно.

— Учения позволили нам занять хорошие исходные позиции, чтобы выйти в передовики или хотя бы сделать шаг вперед в соревновании, — говорит он.

— Разве соревнование — это самое важное? — интересуется Майерс.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает в свою очередь Юрген. — Объясните подробнее.

— Охотно, — соглашается Майерс. — Место в соревновании — еще не самое главное, необходимо учитывать и многие другие моменты.

— Так вы считаете, что итоги соревнования в роте подводятся недостаточно объективно?

— Я так не считаю…

Юрген чувствует: Майерс собирается сказать что-то, но вовсе не то, что заботит его на самом деле.

— Я вот о чем думаю… Легко говорить о жертвах, когда дело касается боевой подготовки. Отчего не устремиться в атаку, если знаешь, что в тебя не стреляют? Тут соревнование не поможет выявить, кто лучший.

— Действительно, мы, солдаты, находимся в более сложном положении, — отвечает Юрген. — Специалист демонстрирует свои достижения на практике: у станка, за чертежной доской и так далее. Мы же будем считать нашу задачу выполненной, если на границе спокойно, если враг не отваживается на провокации. Вот для этого каждый из нас и должен стремиться приобрести высокую военную выучку, специальные навыки. Разве вы не считаете ваше соревнование средством достижения такой цели?

— А если все-таки дело дойдет до настоящего боя?

Юрген испытующе глядит на Майерса:

— Тогда мы должны одержать победу. И жертв будет тем меньше, чем лучше мы подготовимся… Только последовательная и тщательная подготовка к возможному вооруженному конфликту позволит нам успешно ликвидировать его.

— А, что я говорил! — подает реплику Глезер. — Сколько я твердил о том же! Чтобы стать настоящими воинами, нужны время и желание!

— Прежде всего требуется время и честное отношение к труду, — констатирует холодно и насмешливо Майерс.

Юрген слушает и не понимает, куда тот клонит.

— Разумеется, честность необходима во всем — в отношении к общему делу, к товарищам, даже к себе.

Майерс кивает, но Глезер поджимает губы, да и остальные ведут себя как-то странно, — Барлах явно смущен, на лице у Рошаля отражается недовольство. Когда лейтенант и Глезер остаются одни, Юрген спрашивает:

— Что, в конце концов, произошло?

— А вы не знаете, товарищ лейтенант? — вопросом на вопрос отвечает старшина. — Быть того не может, раз всем об этом известно.

— Что известно?

— Ну, что происходит между Фрайкамп, Майерсом и вами, прошу прощения…

— И что же между нами происходит?

— Вы взаправду ничего не знаете? Говорят, фрейлейн Фрайкамп дала Майерсу от ворот поворот, а теперь, мол, она… Нет, вам действительно ничего не известно?

— Слышал я одну сплетню, но это же чепуха. А впрочем, даже если что-либо и было, это не имело бы никакого отношения к воинской службе.

Глезер прищуривает глаза:

— Конечно, дело это сугубо личное, но утверждать, что оно никак не влияет на службу, я не стал бы.

— Как прикажете понимать вас?

— А так… Никто не имеет права срывать на других свое плохое настроение. Мне, например, бывает здорово не по себе, если я попадаю в аналогичную ситуацию. Так почему же Майерс позволяет себе нечто подобное?

Юрген встает и приказывает:

— Пришлите его ко мне, и немедленно.

— Я бы на вашем месте не стал с ним сейчас беседовать.

— Вы что же, отказываетесь выполнить мое приказание?

— Вовсе не отказываюсь, — возражает Глезер. — Только я не хочу, чтобы вы совершили ошибку. Если вам угодно видеть во мне только подчиненного, я тотчас же исполню приказ и приведу Майерса, а если вы видите во мне еще и заместителя, то я, прежде чем выполнить приказ, выскажу вам свое мнение…

Юрген ошеломлен, и лишь мгновение спустя до него доходит, что Глезер говорит совершенно серьезно.

— Высказывайтесь, только покороче.

— Не советую вам беседовать с Майерсом сейчас. В душе у него, видно, такой пожар, что словами его не погасить.

— А что нужно, чтобы погасить такой пожар?

— Время и терпение…

Следуя совету Глезера, Юрген вечером уходит из казармы и направляется в сторону леса. Легкий ветерок доносит издалека запах спелых яблок. Лейтенант шагает по тропинке, ставшей такой знакомой в последние недели. Идет вдоль зарослей шиповника и терновника, потом просекой мимо кустов лещины и рябин спускается по заросшему дроком склону к реке. Далее путь ведет его по речному берегу к иве, где он впервые увидел Ингрид. В мозгу у Юргена сейчас только одна мысль: «Неужели я действительно нравлюсь ей? А если это так, то что же будет?»

Юрген выходит из леса и направляется вниз по реке. Огоньки Борнхютте видны уже совсем рядом. В этом месте лейтенант спускается к знакомой иве и обнаруживает, что там кто-то сидит. Но испуг его длится лишь мгновение, потому что это Ингрид. Она встает и поворачивается к нему…

Молча глядя друг на друга, они стоят на расстоянии шага, и секунды кажутся им вечностью. Потом Ингрид преодолевает это расстояние, кладет руки Юргену на плечи и целует его — нежно и осторожно, словно пытается подготовить для себя пути отступления и обратить все в шутку. Но вот его объятия становятся более горячими, его сильные руки обхватывают ее плечи, затем касаются волос и наконец смыкаются за ее спиной.

— Ты с ума сошла! — шепчет он спустя некоторое время. — Мы оба сошли с ума, это безумие.

Она отрицательно качает головой, в глазах у нее отражается мягкий лунный свет.

— Я-то не сумасшедшая, Юрген. Ко мне это пришло совершенно естественно, как после ночи приходит день или после долгой засухи дождь. Я люблю тебя!

— Это наваждение, это сон, который снился мне сотни раз… Я люблю тебя, Ингрид.

Она склоняет голову ему на плечо и тихо говорит:

— Пойдем ко мне?

Юрген молча кивает.

32

Сегодня занятия на полигоне со стрельбой по движущимся целям. День жаркий. Когда отделение выходит на огневой рубеж, солнце стоит в зените.

Пот катится по лицам солдат градом, оставляя светлые следы. Но главные испытания еще впереди. Особенно страдают Цвайкант, Ханнес Райф и Кюне, не привыкшие к большим физическим нагрузкам. Перед самым маршем Мосс обнаруживет родничок и успевает освежиться. Когда остальные собираются последовать его примеру, раздается команда на построение. Солдаты занимают исходные позиции, заряжают оружие и готовятся к выполнению команды «Вперед, в атаку!».

— Постарайтесь, товарищи. На нас, пограничниках, лежит большая ответственность. Вспомните Великую Отечественную войну. Ведь тогда советским пограничникам пришлось первым отражать нападение фашистов. Как вы себя чувствуете, рядовой Цвайкант? Выдержите нагрузку?

Философ улыбается вымученной улыбкой:

— Учитывая возможности человеческого организма и тренировки, проведенные в период освоения учебной программы, я должен был бы ответить «да», но я воздержусь, потому что предпочитаю высказаться после завершения учений.

Мосс улыбается:

— Наше уникальное явление философствует даже в том случае, когда обычный человек ответил бы «да» или «нет».

— Обычный человек использует возможности языка, чтобы выразить свою мысль четко и ясно, что же касается тебя…

— Разговорчики! — прерывает его Рошаль. — Отложите ваши глупости на потом, когда выполним задачу… Отделение, слушай команду! В направлении ориентира один — марш!

Солдаты вскакивают и мчатся вперед по увядшей траве. Иссушенная солнцем земля тверда как камень, покрыта трещинами. Специальный механизм поднимает из укрытия первую группу мишеней.

— Отделение, по противнику впереди слева — огонь!

Хлопают выстрелы. Огненные трассы пуль прокладывают свои траектории, но большинство попаданий — мимо цели, это видно по столбикам пыли, поднимающимся с земли перед мишенями.

— Бери выше!

Мосс ведет стрельбу из пулемета, у него явное попадание. Падают и другие мишени.

— Вперед! Не забывать о солнце, держать прицел выше!

Гимнастерка и брюки прилипли к телу, пульс у Рошаля бьется в бешеном темпе, а солнце продолжает безжалостно палить. Кажется, что слой воздуха колышется над пересохшей землей, и, когда появляется следующая мишень, Рошалю не сразу удается разглядеть ее.

— По пулемету противника впереди справа — огонь!

Мишень и прицельная планка едва видны, и Рошаль слишком поспешно нажимает на спусковой крючок.

Мосс по-прежнему сохраняет хладнокровие. Он неторопливо прицеливается, и со второй очереди мишень падает. Кто-то стреляет вслед за ним, но пули ложатся метрах в пятидесяти перед линией мишеней. Рошаль ругается. «Промахи неизбежны, — думает он, — но это уж слишком. В настоящем бою это равносильно самоубийству».

— Отделение, вперед — марш!

Очередная группа целей поражена полностью, но со следующей возникают трудности: одна из мишеней остается непораженной, а времени возиться с ней нет — надо наступать дальше.

Поднимаясь для очередного броска, Рошаль окидывает взглядом лица соседей. Силы Цвайканта, по-видимому, на пределе, а вот Вагнер, напротив, выглядит довольно бодрым. На правом фланге отстает Кюне. Особенно мучительно дается им последняя стометровка. Сердце готово выскочить из груди, пот разъедает глаза, а предстоит выполнять самое трудное упражнение — вести стрельбу по движущимся целям.

— Вперед, вперед! Быстрее! По противнику прямо — огонь!

Рошаль бросается на землю, прячется за крохотным бугорком и пристраивает поудобнее автомат. Движущиеся мишени проходят уже половину пути, когда он открывает огонь. Только после второй очереди он замечает, что рядом с ним занимает огневую позицию Цвайкант. В это время все мишени падают, причем последняя в тот самый момент, когда механизм уже опускает ее в траншею.

Первым осознает происшедшее Мосс. Он поднимается и восклицает, потрясая оружием над головой:

— Эй, удачливые стрелки, а ведь мы должны получить «отлично»! Вставай, Светильник, порадуйся, хоть ты мазила.

«Отлично»… — доходит наконец до Рошаля. — Несмотря на то что одна мишень осталась непораженной, оценка общих результатов все же должна быть «отлично»…»

— Отделение, встать! Разряжать! Оружие — к осмотру!

А из громкоговорителя, установленного на командном пункте, уже доносится: «Второе отделение третьего взвода, командир отделения сержант Рошаль, оценка «отлично»!»

Итак, последние сомнения рассеиваются. Несмотря на тучи пыли, затруднявшие видимость, несмотря на то, что два солдата в последнем упражнении изготовились к стрельбе лишь тогда, когда мишени уже уходили в укрытие, несмотря на то, что личные показатели у солдат неодинаковы, отделение получило «отлично». Что ж, это хорошо, да только не совсем.

Радостное настроение охватывает солдат, когда командир роты объявляет им перед строем поощрение. Юрген доволен, что не только отделение Рошаля, но и весь взвод оказался в передовиках. Он собирает командиров отделений и поздравляет их — сперва Рошаля, потом Барлаха и Майерса.

Майерс смотрит в сторону с тем же угрюмым выражением лица, которое Юргену знакомо, на рукопожатие, по существу, не отвечает.

— Вы не рады? — спрашивает Юрген.

— Чему?

— Тому, что отделение Рошаля стало одним из лучших, а взвод в целом вышел в передовики.

— Это наша обязанность, — отвечает Майерс. — К этому мы должны стремиться согласно положениям устава. Чему же тут радоваться?

— Иногда я просто не понимаю вас, товарищ сержант. Майерс молчит, но ответ можно прочитать на его лице.

— Не понимаю я поведения Майерса, — говорит Юрген Глезеру, когда они остаются вдвоем.

— Сейчас вам вряд ли удастся что-либо изменить, — отвечает тот. — Что одному в радость, другому в тягость.

— Когда речь идет о соревновании, один всегда становится победителем, другой побежденным. Так повелось издавна. Если каждый занявший почетное место будет при этом чувствовать себя обиженным, мы, пожалуй, далеко пойдем.

— Но и победителю нужно найти свое место… — тихо отвечает Глезер.

Юрген пристально смотрит на старшину, однако не обнаруживает в глазах Глезера даже намека на иронию.

Праздничное настроение царит в отделении Рошаля и вечером, когда солдаты чистят оружие и готовятся пойти в увольнение. А Рошаль тем временем анализирует еще раз ход учений, ищет причины недостатков. Потом он идет в казарму и предлагает ребятам своего отделения:

— Присядем-ка на минутку.

— Случилось что-нибудь? — спрашивает Мосс. — Меня сегодня уже ничем не удивишь, разве что наступит конец света или дадут вне очереди солдатское денежное содержание.

Все собираются вокруг стола, и Рошаль интересуется:

— Вы довольны результатами учений?

— Что за вопрос!

— А разве можно быть недовольным таким результатом?

— Может, вы сами недовольны?

— Да, я недоволен.

Рошаль видит, как у ребят вытягиваются лица, а смех сразу смолкает.

Цвайкант реагирует первым:

— Мы получили оценку «отлично», более высокой даже уставы не предусматривают. Конечно, одна мишень осталась несбитой, но чего только не случается в этом мире!

— Ну, ладно. Позвольте тогда задать вам несколько конкретных вопросов. Почему мишень осталась несбитой?

— Потому что в нее никто не попал, — констатирует Мосс.

Рошаль соглашается:

— Вот именно, никто не попал. Но ведь отделение прошло солидный курс подготовки, хорошо вооружено. Отсюда вытекает следующий вопрос: почему никто не попал? И еще один: кто из вас стрелял в землю прямо перед собой?

— Это я, — признается в своей неудаче Райф.

— Ладно, пойдем дальше. Кто запутался в ремне от автомата?

Поднимает руку Кюне:

— Это я зацепился за что-то, там был кусок проволоки или какая-то другая дрянь, точно не скажу.

Рошаль кивает:

— К тому же временами все отделение стреляло ниже целей. А ведь мы не раз прорабатывали ситуацию, когда солнце находится именно в таком положении. Цвайкант был слишком скован, несколько человек передвигались, как сборщики картофеля на поле, а я дважды завысил угол прицела. Знаете, кто спас положение? Мосс и Вагнер. Если бы не они, мы сидели бы сейчас с оценкой «хорошо», а то и «удовлетворительно». Прошу высказываться.

У Вагнера тон скептический:

— Не совсем понимаю, в чем дело. Вы хотите сказать, что высшую оценку мы не заслужили?

— И да, и нет.

— Это не ответ, — ворчит Вагнер. — Я понимаю дело так: когда отделение проводит занятие, оно работает коллективно и оценку получает коллективную. А то, что у отдельных солдат результаты разные, должно приниматься во внимание. Поэтому я еще раз спрашиваю: да или нет?

Рошаль чувствует внутреннее сопротивление солдат и реагирует довольно остро:

— Если судить по пунктам устава — да, а если хотите знать мое личное мнение — нет.

— Ну и ну! — восклицает Мосс. — Что же нам теперь, отказаться от внеочередного увольнения в город и исполнить траурный марш?

Рошаль встает, оправляет мундир:

— Отнюдь нет. Желаю вам приятно провести вечер.

Он направляется в свою комнату, берет книжку с ночного столика и садится читать… Он все еще читает, когда поздно вечером раздается стук в дверь.

— Извините, — говорит Вагнер, — я увидел у вас свет и решил зайти на минутку.

— Садитесь, пожалуйста.

— Зря вы не пошли с ребятами, дискуссия ведь продолжалась. Ребята говорили, например, что составители устава не случайно сформулировали его положения так, а не иначе, что же касается командира роты, то он скорее откусит себе язык, чем незаслуженно похвалит кого-нибудь. Рошаль же выдумывает какие-то свои правила…

— Ну а вы? Что вы ответили?

— Я ответил, что это не тема для разговора за кружкой пива. — Вагнер замолчал, потом добавил: — Действительно, момент для дискуссии был неподходящий. И вообще, думаю, надо подождать, завтра или послезавтра ребята начнут рассуждать по-другому.

Рошаль встает, подходит к открытому окну:

— Не понимаю, почему вы так болезненно реагируете на замечания. Ведь я руководствуюсь самым что ни на есть естественным стремлением — сегодня все делать лучше, чем вчера.

— Но ребята вас не поняли, — замечает Вагнер.

Рошаль оборачивается к нему:

— А вы-то поняли?

— Кажется, да. Но не сразу, а после разговора с ребятами…

— Не поздновато ли? Вы ведь все-таки мой заместитель.

Вагнер собирается что-то возразить, но потом решает промолчать.

Сержант подходит к нему и говорит примирительно:

— Самое лучшее, пожалуй, прекратить нашу дискуссию, а утром взяться за дело с новыми силами. Если мы будем ждать, пока нас поймут, поезд уже уйдет.

— И все-таки мне кажется, что мы должны еще раз обсудить все спокойно, не торопясь.

— Нет, — возражает Рошаль. — Я не намерен подменять воинскую дисциплину многочисленными внушениями и нравоучениями. Если кто-то не понимает необходимости поступать так, а не иначе, надо заставить его, и баста.

Что-то разделяет их как невидимая стена. Рошаль чувствует это, но не сдается. Он предъявляет высокие требования к солдатам. При отработке элементов по охране границы он уделяет много внимания их физической закалке, добивается, чтобы наблюдательные посты устанавливались в кратчайшие сроки, чтобы оцепление развертывалось согласно предусмотренным нормативам, причем контролирует время и качество выполнения приказов строже, чем раньше. На спортивных занятиях он добивается равномерной нагрузки для всех. В этом, по существу, нет ничего нового, но — что греха таить? — делается это далеко не всегда. Каждый свободный час Рошаль использует для тренировки в беге, для отработки элементов строевой подготовки или преодоления полосы препятствий. Он не объясняет солдатам, почему необходимо выполнять те или иные упражнения, преодолевать трудности, он просто приказывает и добивается выполнения приказов. Люди это замечают и реагируют по-разному.

И Барлах гнет свою линию. Он ощутил вкус успеха, понял, что успех не свалится с неба, что за него надо бороться, работая днем и ночью. А Майерс остается безучастным ко всему. Он явно огорчен и не пытается это скрыть. Служебные обязанности выполняет подчеркнуто тщательно, но общения с товарищами старается по возможности избегать.

Однажды, когда Барлах особенно откровенно демонстрирует свое намерение обогнать Майерса и его отделение, тот ледяным тоном заявляет:

— Если хочешь занять первое место, соревнуйся с Гюнтером, а я тебе не помеха.

— Что с тобой происходит? — осторожно спрашивает Барлах. — Не могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Ты очень мне поможешь, если оставишь в покое.

Это создает напряженность во взаимоотношениях, и первым ощущает это Бернд Вагнер.

После интенсивной тренировки продолжительностью более часа, устроенной Рошалем для своего отделения, уставшие солдаты возвращаются в казарму.

Мосс тихо заявляет:

— Пожалуй, я сыт по горло. Всему есть предел. Все отделения уже давно отдыхают, а мы все тренируемся. — Он подходит к Цвайканту, растянувшемуся на кровати: — Ну, что скажешь по данному поводу, Светильник? У тебя же светлая голова.

— Дай сперва отдышаться, а потом я попробую осветить этот вопрос.

— Только возьми свечку поярче, — брюзжит Мосс, — потому что по данному вопросу сплошные потемки… Впрочем, погодите-ка. Ведь по долгу службы кое-кто обязан высказаться. Ваше мнение, товарищ заместитель командира отделения? Ребята недовольны. Вы слышите?

— Слышу, но только одного тебя.

— Тогда открывай-ка рот: мы хотим знать твое мнение, — требовательно заявляет Мосс, усаживаясь напротив. — Все играют в скат — у нас тренировка, все пишут письма домой — мы гоняем по полосе с препятствиями. И так продолжается уже две недели. Почему именно нам предназначено стать козлами отпущения? Раньше Рошаль хоть зайдет, пошутит, а теперь ничего подобного. Почему? Неужели потому, что мы показали лучшие результаты? Да что же это такое!

— Верно, — подхватывает Ханнес Райф, и словно прорывается плотина: все говорят, перебивая друг друга.

Наконец Вагнер стучит кулаком по столу, требуя тишины:

— Уве, ты говорил долго, теперь я хочу сказать. Разве я стал заместителем командира по собственному желанию? Разве не ты орал громче всех в поддержку моей кандидатуры? Не ты ли подтрунивал: мол, дорогу рабочему классу и тому подобное? Не так ли?

— Так…

— Тебя хвалили после стрельбы?

— Это все Гуго.

— Так почему же ты горланишь громче всех, хотя тебя, как ты говоришь, этот спор меньше всего волнует? Зачем ты будоражишь отделение без нужды?

Мосс краснеет до корней волос.

— Он признает, что ты прав, — говорит Цвайкант, вставая и пробираясь сквозь столпившихся солдат.

И в этот момент раздается сигнал тревоги…

Идет погрузка на машины. Цель учения — ориентирование на незнакомой местности и выход в заданный район. В ходе учения предусмотрены действия в противогазах.

Рошаль подзывает Мосса:

— Принимайте командование отделением. Вот вам кроки и компас. Три минуты на оценку обстановки. Выполняйте!

Мосс взбудоражен до крайности. Он оценивает обстановку мгновенно, едва бросив взгляд на карту, и задает солдатам такой темп, что те еле-еле поспевают за ним. Рошаль наблюдает со стороны и не говорит ни слова, когда Мосс на одном из поворотов выбирает неправильное направление.

Спустя четверть часа раздается команда «Стой!».

— Приказ выполнен: отделение в заданном районе, — докладывает Мосс.

— Где же тригонометрический знак 480, к которому вы должны были выйти? — словно мимоходом спрашивает Рошаль.

— Должен быть здесь, справа от шоссе.

Мосс бежит направо, но столбика с тригонометрическим знаком нигде не видно.

— Знак должен быть здесь, черт его подери!

Рошаль молчит. И только когда Мосс убеждается, что район не найден, Рошаль отдает команду:

— Рядовой Цвайкант, определите свое местонахождение и направление дальнейшего движения. Продолжать выполнение задачи!

— Есть! — отвечает тот. — Разрешите доложить: определить местонахождение, судя по всему, невозможно, точка, в которой мы находимся, на кроках не обозначена, а, учитывая условия видимости, на местности мы ориентироваться не можем.

— Действуйте, как подсказывает обстановка.

Цвайкант обдумывает положение, советуется с солдатами. Приемлемо только одно решение: вернуться к исходному пункту или к той точке, откуда снова можно будет ориентироваться по кронам.

— Отделение, за мной бегом — марш!

Через несколько минут солдаты выдыхаются и темп падает. Цвайкант тоже не замечает перекрестка, и отделение опять берет ошибочный курс. Наконец они выходят к лесной сторожке, обозначенной на кроках. Отсюда отделение уже следует по намеченному маршруту. Пока солдаты достигают контрольного пункта, проходит целый час.

— Рядовой Райф, продолжайте выполнять поставленную задачу!

Райфу предстоит вести отделение по компасу через лес к лесничеству, расположенному в двух километрах отсюда. Но он тоже теряет драгоценные минуты.

Следующий этап — бросок в противогазах — настоящее мучение. Очередной из назначенных «командиров» пытается наверстать хоть часть потерянного времени, но ему это не удается. У последнего контрольного пункта солдаты срывают противогазы и в изнеможении падают на землю.

— Ко мне! — приказывает Рошаль, едва они успевают отдышаться. — Командование на последнем этапе берет на себя рядовой Вагнер. В ускоренном темпе — к заданному району. Если кто-нибудь чувствует, что не в силах идти, пусть доложит.

Все молчат.

— Тогда вперед — марш!

Солдаты продвигаются друг за другом. Рошаль приказывает Вагнеру поддерживать высокую скорость, отступает в сторону и всматривается в лица проходящих мимо него ребят.

— Шире шаг, соблюдать дистанцию!

Через три километра двое солдат ломают строй: один, споткнувшись, приваливается к дереву, другой падает в кювет.

Рошаль подбегает к ним:

— Что случилось? Не можете идти дальше?

— Мне кажется… — задыхается Цвайкант, — я переоценил свои силы… Минутку отдохну — и дальше!

Второй солдат не в состоянии вымолвить ни слова, только хватает ртом воздух.

— Так дело не пойдет. Надо собрать волю в кулак и двигаться дальше, — призывает их Рошаль.

Он приказывает Моссу помочь товарищу, а сам оттаскивает Цвайканта от дерева, за которое тот отчаянно цепляется.

— Дайте мне ваше оружие, — приказывает Рошаль, — и держитесь за мое плечо.

Цвайкант колеблется:

— Прошу прощения, но мне кажется…

— Делайте, что вам приказано. Вперед!

Цвайкант больше не возражает. Через несколько минут он убирает руку с плеча Рошаля и идет самостоятельно.

— Разрешите взять оружие?

— Берите!

Когда отделение приближается к заданному району, справа слышатся какие-то звуки, затем из темноты появляются силуэты людей. Это другое отделение, оно тоже стремится к лужайке около шоссе, откуда доносится шум моторов.

— Ускорить темп движения! — приказывает Рошаль. — По всей вероятности, мы не самые последние.

Солдаты собираются с силами и выходят к лужайке, опередив другое отделение буквально на несколько метров…

Командир роты стоит с командирами взводов возле своей машины, смотрит на часы и укоризненно качает головой.

— Что случилось, товарищ сержант? Передовое отделение — и вдруг такое время!

Рошаль вытягивается по стойке «смирно»:

— Разрешите объяснить на разборе, товарищ капитан?

— Вы думаете, что подобный провал можно как-то объяснить?

Рошаль собирается ответить, но слова неожиданно застревают у него в горле: к капитану подходит Майерс и докладывает о прибытии своего отделения. Докладывает холодным, бесстрастным голосом, как будто все происходящее совершенно его не касается.

Юрген стоит рядом с капитаном Ригером, опустив голову и глядя себе под ноги.

Разбор итогов много времени не занимает. На последнем месте отделение Майерса, на предпоследнем — отделение Рошаля. Факт им обоим известный, но все же неприятно слушать об этом еще раз. Рошаль покидает помещение последним.

Вечером к нему заходит Вагнер:

— У вас не найдется несколько свободных минут? Мы хотели бы поговорить с вами.

— О чем? О том, что сегодня вам не дали очередного увольнения?

Вагнер хмурит брови:

— Разговор будет серьезный.

Первым берет слово Мосс.

— Мы хотим разобраться… — неуверенно начинает он. — За те полчаса, которых нам не хватило, несу ответственность я. Но… в нашей неудаче виноваты не только мы.

— Как прикажете вас понимать?

— Мы были в плохой форме.

— Ну, конечно, я выполняю уставные требования, не жалея при этом вас, так, что ли? — ворчит Рошаль.

Мосс отмахивается:

— Да не в этом дело, мало ли чего наболтают.

— Постойте, — прерывает его сержант, — к вопросу о требованиях… Какими из них вы руководствовались, когда заблудились, ведя отделение по маршруту, обозначенному на кронах, рядовой Мосс? И какими требованиями руководствовался товарищ Райф, командуя отделением во время движения по компасу? А Цвайкант, который не смог идти уже после нескольких километров? На чей счет отнести все эти неудачи?

— Я понял свою ошибку, — смущенно признается Мосс.

Рошаль кивает:

— Понять ошибку легко, гораздо труднее исправить ее.

— Любопытная самокритика, хотя она и выражена простым языком… — саркастически улыбается Цвайкант.

— Сейчас он опять начнет философствовать, — стонет Мосс. — Знаешь, Светильник, у нас здесь не лекция. Мы хотим разобраться в том, что произошло.

— Твои усилия похвальны, — невозмутимо говорит Цвайкант, — но все, что человек собирается делать, он вначале должен обдумать. После учебной стрельбы возник вопрос: заслужили ли мы поощрение? Так или не так?

Солдаты утвердительно кивают.

— И вот я еще раз спрашиваю вас: заслуженной была похвала или незаслуженной?

Ребята смущенно переглядываются до тех пор, пока Рошаль не произносит слова, вызывающие у всех облегчение:

— Да, похвалу отделение заслужило. А вопрос надо было поставить иначе: кто какой вклад внес в общую высокую оценку. Тогда было бы меньше бесполезных разговоров.

Вспыхивает общий спор, итоги которому подводит Цвайкант:

— Итак, налицо пример неправильной предпосылки и последствий этого, о чем я собирался сказать еще вчера, да тревога помешала.

— Сегодняшняя неудача еще долго будет тянуть нас назад, — недовольно произносит Вагнер.

— Предлагаю поправить дело на следующих учениях роты, — возражает ему Рошаль.

Солдаты обмениваются недоуменными взглядами.

— Это каким же образом? — спрашивает Мосс.

— Хотите знать конкретно?

— Ну конечно!

— Надо добавить час практических занятий по топографии — движение по обозначенному на карте маршруту, движение по компасу. Конечно, не в ущерб остальной учебной программе.

— Ну что же, надо — значит, надо, — говорит Мосс. — А мне придется поупражняться еще кое в чем.

Солдаты встают, но теперь просит минуту внимания Кюне. Он заявляет:

— Дополнительные занятия надо посвятить самому главному.

— Учебное время необходимо использовать как можно рациональнее.

— Вот именно.

— Все мы должны сделать для себя выводы, — лаконично заканчивает дискуссию Рошаль.

33

Юрген заглядывает в глаза Ингрид — в них отражается свет лампы. С неповторимой нежностью он гладит ее по лицу и шепчет:

— Я не верю, что ты любишь меня. Меня, у которого, в сущности, кроме винтовки да гитары, ничего нет. Просто не верится!

— Сколько же раз надо повторять, что я люблю тебя? Десять? Сто? Разве тебе недостаточно, что так оно и есть?

— Нет, ты смеешься надо мной. Я все равно не верю…

— Ты нравишься мне такой, какой ты есть. А может, у тебя есть такие качества, которые дороже всех сокровищ, понимаешь?

Он отрицательно качает головой.

— Ну и не надо. Может, это и лучше, что ты не понимаешь. Вдруг наше счастье окажется в опасности, если ты это поймешь.

Юрген опускает голову, и Ингрид замолкает. Не договариваясь, оба делают вид, будто и нет никакой Марион. Ингрид потому, что не считает себя вправе оказывать на него давление, он потому, что уже принял решение, но не знает, как сообщить об этом Марион.

Через день после окончания учений лейтенанта Михеля вызывают к Мюльхайму. Шагая по двору казармы, Юрген пытается угадать причину, по которой его вызвали. А может, причина не одна?

По темно-голубому небу быстро бегут тучи, в кроне старой вишни, неистово чирикая, копошится стая воробьев. Мюльхайм ждет Юргена сидя за своим массивным письменным столом из темного дерева — наверное, его смастерили в самом начале нынешнего века. Рассказывают, что бывший главный инженер шахты «Висмут» раздобыл этот стол у крестьянина в одной из близлежащих деревень, а тот в свою очередь привез его в 1945 году из поместья барона Якстхаузена. Окна кабинета широко открыты, воробьиный гомон слышен и здесь. Мюльхайм сразу же берет быка за рога:

— Садитесь. Чем вы объясните неудачу отделений Майерса и Рошаля, занявших на учениях последнее и предпоследнее места? Между прочим, оба отделения из вашего взвода.

Что-то во взгляде капитана заставляет Юргена насторожиться.

— Сержант Рошаль хотел преподать своему отделению урок…

— И вы считаете это правильным?

— Нет, но изменить я уже ничего не могу. Дело сделано, оценки выставлены… Что же касается сержанта Майерса, то должен заметить, что в последнее время он здорово изменился, замкнулся в себе. Не знаю, по какой причине. Не скрою, поначалу у нас с ним были трения, отчасти по моей вине, но потом наши отношения наладились.

— Стало быть, не знаете. Следовательно, Майерсу известно больше, чем вам.

— Я вас не понимаю, товарищ капитан.

Мюльхайм поднимается с места и подходит к окну:

— В последнее время вы часто покидаете городок, товарищ лейтенант.

— Но ведь меня никто не лишал этого права, — отвечает Юрген. — Я действую в соответствии с предписаниями и инструкциями.

— Если бы вы так же усердно выполняли свои служебные обязанности! — раздраженно бросает капитан.

Они стоят лицом к лицу, и Юрген сжимает зубы, чтобы не ответить в таком же резком тоне.

— Поскольку вы это утверждаете, у вас должны быть причины, веские причины.

Мюльхайм смотрит на Юргена, как ему кажется, с усмешкой и заявляет:

— Я опираюсь на факты. Где вы бываете каждый вечер?

— Причины я каждый раз указываю в журнале у дежурного. Никакой тайны из этого я не делаю.

— Не спорю, журнал ведется тщательно… Но вот здесь, в ящике моего письменного стола, лежит ваш рапорт с просьбой предоставить отпуск, и там указан совсем другой адрес.

— Конечно, другой…

— «Конечно»! И это все, что вы можете сказать?

Кровь ударяет Юргену в голову, и с языка у него срываются слова, которых в иной ситуации он никогда бы не сказал старшему по званию:

— Нет, не все. Знаете, товарищ капитан, мужчина и женщина разводятся, если чувствуют, что не могут жить вместе. Людей порой отстраняют от любимого дела только из-за того, что однажды они поддались влечению сердца или просто страсти. Но кто в таком случае возьмет на себя роль объективного судьи?

— Что вы защищаете? — холодно спрашивает Мюльхайм. — Неверность? Недостаток честности? Неспособность некоторых упорядочить свою личную жизнь?

— Я защищаю свою любовь, — возражает Юрген, — и право любить ту, которая мне по сердцу.

— Так кого же? Ту, чей адрес указан в журнале, или ту, чей адрес указан в рапорте?

— Я не позволю разговаривать со мной в подобном тоне, — решительно заявляет Юрген. — И вообще, товарищ капитан, вам не кажется, что это мое личное дело?

— Нет, не кажется. Сядьте-ка на стул, который стоит за письменным столом.

— Что?

— Сядьте на мое место.

Растерянный Юрген присаживается на краешек стула. Он ожидал чего угодно — вспышки гнева, наложенного сгоряча взыскания, приказания покинуть кабинет, только не этого.

— На человеке, занимающем это место, лежит ответственность за добрую сотню людей, — продолжает Мюльхайм, — за образ их мыслей, за их поступки… Вот вы сидите на этом месте…

— Да это не более чем ваша шутка.

— Нет, не шутка. Представьте, что через какое-то время вы займете это место… Как бы вы поступили, будь вы сейчас командиром роты?

Юрген несколько секунд обдумывает ответ, потом говорит:

— Я бы посоветовал ему заняться решением своих проблем. Не стал бы подозревать во всех смертных грехах и клеймить, а просто-напросто порекомендовал бы привести в порядок свои личные дела.

Мюльхайм опирается о стол и обращается к Юргену:

— Советую вам, товарищ лейтенант, привести в порядок ваши личные дела. Порядок для всех коммунистов у нас один…

Юрген согласно кивает и встает:

— Разрешите идти, товарищ капитан?

— Одну минуточку, я не считаю наш разговор законченным. Меня беспокоят сложившиеся между нами отношения. Не такими они должны быть. Или у вас другое мнение, товарищ Михель?

— Разве дело только во мне?

— Не только, — соглашается Мюльхайм.

— Вы разрешаете мне отпуск? — задает последний вопрос Юрген.

— Разрешаю.

В воскресенье Юрген просит у Корбшмидта мотоцикл и едет с Ингрид в горы. Они пробираются сквозь заросли вверх по склону, собирают лисички во влажном мху, долго-долго сидят на крохотной полянке, покрытой, словно ковром, высокой мягкой травой.

— Я люблю тебя, — шепчет Юрген, теребя кончиками пальцев локоны Ингрид. — Люблю тебя больше всех на свете. Веришь?

Она заглядывает ему в глаза, и в зрачках ее отражаются солнечные блики, пробивающиеся сквозь еловые ветки.

— Не забудь, что я тебе сказал.

— Разве такое забудешь? Разве можно забыть то, что тебе дороже собственной жизни?

Руки Ингрид обвивают шею Юргена, и она увлекает его на травяной ковер…

После полудня они спускаются к тому месту, где оставили мотоцикл. В косых лучах солнца танцуют мириады крохотных лесных мошек. Ингрид слегка дотрагивается до пальцев Юргена.

— Ты останешься у меня?

— Нет, сегодня не могу, — качает он головой. — Но каждый вечер, каждую ночь я буду думать о тебе…

Она смотрит перед собой задумчивым взглядом, а затем предлагает поехать в горы и в следующее воскресенье. В Бланкенау можно сесть на поезд, потом пройти пешком до лесного ресторанчика. Его пухленькая хозяйка, хотя и косит на оба глаза, делает такие голубцы — пальчики оближешь! Дорога туда прекрасная — по обеим сторонам леса, в которых обитают гномы, и многочисленные полянки с густой, словно причесанной травой.

— Поедем?

— Что за гномы?

— Это маленькие елки. Зимой под снегом они похожи на гномов с мешками. Хочешь, поедем туда? Ну скажи, что хочешь…

Он опускает глаза:

— В следующую субботу и воскресенье меня здесь не будет.

— Почему? Опять служба?

— Нет, не служба. Я уезжаю.

— Ах вот как! Ну извини…

После классных занятий солдаты выходят во время перерыва на казарменный двор. Рошаль закуривает сигарету и смотрит в пасмурное небо, где сквозь облака пробивается солнце. Воздух влажный, похоже, будет гроза.

Отделение собирается вокруг Рошаля, и Райф спрашивает:

— А вы сами бывали на границе? Точнее, вы сами служили в погранвойсках?

Сержант утвердительно кивает.

— А оказывались вы в таких ситуациях, когда приходилось пускать в ход оружие?

— Дважды случалось давать предупредительные выстрелы. Стрелять же в людей в обоих случаях не было необходимости.

— Ну а если бы такая необходимость возникла?

— Тогда конечно же выстрелил бы. — Рошаль замечает озабоченность и сомнение на лицах Райфа и Кюне. — Что вас так смутило?

Райф некоторое время колеблется, потом говорит:

— Рассуждать о таких делах гораздо легче, чем стрелять в живых людей. Вот когда окажешься в подобном положении…

— Знаешь, кто целится в меня, тот мой враг, — прерывает его Мосс.

— Райф не это хотел сказать, — останавливает его Кюне. — Он имел в виду другое. Скажем, нарушитель границы спасается от ареста… А жизнь — самое дорогое, что есть у человека…

— А ты уже бывал в ситуации, когда требовалось применить оружие?

— Нет, да и никто из нас не бывал. А почему ты задаешь такой вопрос?

— Ага, значит, и тебя проняло! — скептически восклицает Кюне, а Вагнер, наморщив лоб, замечает:

— Против чего ты, собственно, выступаешь? Ты думаешь, если придется стрелять, это доставит мне удовольствие? Гуманист не тот, кто громче всех рассуждает о гуманизме… Ну, что ты смеешься?

Последние слова обращены к Цвайканту, который молча слушает спорщиков, но в глазах у него прячутся смешинки.

— Интересный диспут…

— Но ты-то предпочитаешь не участвовать в нем.

Философ вскидывает брови и невозмутимо продолжает:

— Я как раз собирался осветить различные стороны вопроса, если ты не против.

— Только не уходи слишком далеко в сторону, — раздраженно бормочет Вагнер.

Цвайкант кивает:

— В самом деле, совсем нетрудно рассуждать о способах поведения в критических ситуациях. Но ведь другого средства, кроме слов, для выражения собственных соображений нет. Это первое. Обеспечение безопасности и защита нашей государственной границы — дело необходимое, тут двух мнений быть не может. А поскольку противник достаточно часто и откровенно формулирует свои цели, вывод ясен: угроза нашему государству существует постоянно и ликвидировать ее можно, только противопоставив силу оружия.

А теперь по существу спора. Господа из ФРГ весьма снисходительно относятся к преступлениям, совершаемым против человечества их друзьями, — я говорю о таких преступлениях, как геноцид в Южной Африке, варварская война США против Вьетнама, нападение Израиля на арабских соседей. Так вот, об убийстве тысяч людей их печать сообщает всего в нескольких строках как о чем-то несущественном. Когда же мы с оружием в руках защищаем нашу государственную границу, их мнимая совесть сразу восстает. На самом же деле ими движут совсем иные чувства — бессилие и ненависть, ненависть против мощи нашего оружия, ведь оружие это мешает им осуществлять враждебные нашей республике цели.

— Злобный вой врагов — это не главное, — замечает Вагнер.

— Согласен. Но это имеет непосредственное отношение к теме, ибо помогает докопаться до истины… Итак, смотрите. Мы никому не угрожаем, не собираемся ни на кого нападать, защищаем границы нашего государства и вдруг почему-то начинаем сомневаться, следует ли в этом случае пускать в ход оружие. Сомнения эти были бы вполне оправданны, если бы существовал гуманизм в так называемом чистом виде. Но разве это гуманизм, если промедления и колебания в решающий момент могут привести к гибели наших товарищей, а им ведь жизнь тоже дана только одна.

Придавив каблуком окурок сигареты, Рошаль подходит к Цвайканту и смотрит ему в глаза:

— Если я вас правильно понял, вы хорошо осознаете, какие нужно делать выводы из всего вышесказанного.

Философ улыбается:

— Я вырос и воспитывался в нашей стране и по обсуждаемой проблеме придерживаюсь того же мнения, что и рядовой Кюне. Но подлинным мерилом всегда являются практические дела людей.

— Вот об этих практических делах мы и поговорим на очередных занятиях. Становись! — отдает команду Рошаль.

34

Когда Ингрид входит в кабинет, Герман Шперлинг сидит, согнувшись, за письменным столом. На лоб его свисает прядь волос, а лицо покрыто нездоровым румянцем.

Она озабоченно спрашивает:

— Что случилось? Вы нездоровы?

— Я отвратительно провел ночь и чувствую себя неважно. Садись.

Но Ингрид остается стоять.

— Что-нибудь серьезное? Раз вы послали за мной, значит, дело касается меня. Что-нибудь случилось?

Нетвердой рукой Шперлинг тянется к листку бумаги, подает его девушке через стол:

— Читай. Только сядь сперва.

Это заявление Лило Риттер об уходе с работы по причинам личного порядка. Уйти она хотела бы в начале нового учебного года.

— А к заявлению она приложила вот это письмо, адресованное нам, — протягивает Герман еще один листок.

— Она что же, не сама вручила заявление и письмо?

— Нет. Прочитай письмо.

Ингрид читает и вопросительно смотрит на Германа:

— Не понимаю, зачем вы позвали меня? Жалко, конечно, что Лило уходит, но что же теперь изменишь…

— Изменить что-нибудь, разумеется, не в твоих силах. Но ведь может же директор сообщить о случившемся преподавателю школы.

— Извините, я об этом не подумала. А еще что? Я чувствую, вас тревожит что-то другое.

Собеседник устремляет на Ингрид долгий взгляд и смущенно улыбается. Он еще ниже склоняется к столу — создается впечатление, будто он пытается заставить себя произнести неприятные для него слова, но никак не может. Наконец он кивает и со вздохом говорит:

— Да, есть и другие неприятности. Я получил бумагу от школьного инспектора. К ней приложено письмо, полученное им отсюда, из деревни, с просьбой разобраться. На, читай оба произведения.

Ингрид не знает, что ей делать: смеяться или же встать и молча уйти. Она возвращает письма Шперлингу. Одно из них — на дорогой бумаге ручной выделки, другое — на дешевой, желтоватой. На дорогой бумаге анонимная мамаша изливала свое возмущение поведением Ингрид Фрайкамп, учительницы ее сына, которая отнимает у замужней женщины супруга, носящего к тому же почетную форму офицера. Как может мальчик относиться к подобной учительнице? И что вообще делает в нашей школе эта особа, которая по вечерам обнимает и целует упомянутого женатого мужчину посреди деревни? Автор письма требовала расследования и грозила пожаловаться в вышестоящие инстанции.

На желтоватом листке напечатано распоряжение, согласно которому директор школы обязан разобраться с жалобой, выяснить все обстоятельства и доложить о результатах…

— Ну и… что вы скажете по этому поводу? — спрашивает Ингрид.

— Я? Ничего. Мне велено разобраться, выяснить, доложить. Что-то сказать — твое дело.

— Вы что, в самом деле требуете от меня отчета? — возмущается Ингрид.

— Не стоит относиться к этому так легкомысленно, товарищ Фрайкамп. На тебя поступила жалоба, а школьный инспектор — лицо официальное. Он требует от меня изучить суть жалобы, и моя обязанность выполнить его указание.

Ингрид поднимается:

— Стало быть, делу дан ход… Ну что ж, я рада, что расследование пойдет официальным путем — меньше будет пустой болтовни. Так вот, я вам официально заявляю: я люблю его, и, если он сделает мне предложение, мы поженимся, а если не сделает, то наши отношения останутся нашим личным делом, его и моим, и я никому не позволю совать в них свой нос. Никому, слышите? Ну, а теперь я пойду.

— Подожди! — просит он. — Присядь и выслушай меня.

Шперлинг встает, вздыхая и охая подходит к шкафу, достает оттуда бутылку и коньячные рюмки — подарок одного из коллег ко дню рождения.

— Может, вам достаточно? — ядовито спрашивает Фрайкамп.

— Да, я выпил немного, черт возьми! Но мне хочется продолжить наш разговор в непринужденной, неофициальной обстановке. — Он протягивает Ингрид рюмку, та со смехом принимает ее. — Понимаешь, таков уж порядок. Поступает жалоба, и ее надлежит разобрать, независимо от того, как ты ко всему этому относишься. Ведь школьному инспектору не поздоровится, если он просто подошьет жалобу к делам, оставив ее без внимания. Ну вот… Сплетни распускают везде, особенно в деревнях. И вовсе не потому, что люди здесь глупее или у них больше времени для болтовни, а потому, что каждый знает всех и вся… А он действительно женат?

Ингрид подставляет рюмку с напитком под луч света, и окно, отражаясь в дымчатом стекле, кажется маленьким и пузатым.

— Нет, он не женат. Собственно говоря, я могла бы вообще не отвечать на этот вопрос. Итак, я буду целоваться с ним там, где захочу. А если бы я знала, что за особа сочинила эту мерзкую бумажку, мы бы назло ей целовались до тех пор, пока она не написала бы самому министру. Сочинить анонимку на учительницу и лейтенанта пограничных войск, которые, видите ли, целовались, не испросив разрешения у этой особы! Вы знаете, что я об этом думаю, товарищ Шперлинг?

— Да-да, ты уже высказалась достаточно ясно… Так что мне ответить инспектору?

— Напишите ему следующее: как выяснилось, упомянутый в жалобе лейтенант пограничных войск не женат. Понимаете, к чему я клоню?

Он кивает:

— Ну конечно, но…

— Тогда меня интересует только одно обстоятельство: а как инспектор доведет это до сведения автора анонимки? Он же должен ответить ей — таков порядок, не правда ли?

— А ты плутовка, товарищ Фрайкамп. Тебе бы все смеяться.

— Над предрассудками смеяться просто необходимо. И я буду это делать, даже если проживу сто лет.

Шперлинг прищуривает глаза и отвечает с насмешкой:

— Сто лет? Я прожил на свете полсотни лет и за это время не раз сам становился жертвой всякого рода сплетен и предрассудков. Так что борись с ними энергичнее, если действительно хочешь дожить до ста лет!

На полях, спускающихся на том берегу прямо к реке, в разгаре уборка урожая. Пылью, которую поднимают косилки, покрыты все примыкающие к лесу луга.

Времени у Ингрид хоть отбавляй. Каникулы продолжаются, а Юрген со своим взводом куда-то уехал и вернется только на следующее утро. До его отъезда у них останется только один вечер. А потом — другой город, другой дом, другая женщина…

Ингрид набирает горсть камешков, бросает их в воду и грустно следит, как расходятся и исчезают без следа круги от волн. Она садится на берегу, подтянув колени к подбородку, — ей уже безразлично, наблюдает кто-нибудь за ней, чтобы сочинить потом новые пикантные истории, или нет.

Вечером Ингрид отправляется к Лило. Они сидят у открытого окна. Над рекой пламенеет вечерняя заря, и отсветы от багряно-красных до насыщенно-желтых пробиваются сквозь кроны деревьев словно лучики ярких цветных фонарей.

— Это твое окончательное решение? Может, еще подумаешь? — спрашивает Ингрид.

— Все уже продумано, — отвечает Лило. — У меня для этого было время. Что мне здесь делать? Влачить жалкое существование до тех пор, пока поседею? Нет уж, спасибо…

— А мне ты не хочешь сказать честно, почему уезжаешь?

Лило встает, смотрит на улицу. Она похудела за последнее время, стала немного сутулиться.

— Ты действительно не знаешь причину? Или хочешь, чтобы я сама подтвердила, о чем все шепчутся?

— Да я не имею ни малейшего представления, — заверяет ее Ингрид.

Лило еще раз бросает взгляд в окно, словно желая убедиться, что никто там, снаружи, не подслушивает их, потом, вздыхая, садится:

— Герман хочет жениться на мне. Разве ты не слышала об этом?

Ингрид смотрит на Лило с таким удивлением, будто только что узнала, что на Луне или на дне океана обитают разумные существа.

— Шперлинг? — недоверчиво переспрашивает она. — И с каких пор это у вас?

— Он давно говорит об этом…

— А ты? У тебя есть к нему чувство?

— Не буду утверждать, что он мне неприятен, но никакой любви я к нему не испытываю.

— И ты сказала ему об этом?

— Нет. Не могу, а впрочем, и не хочу.

— Мне кажется, он бы на руках тебя носил, — продолжает Ингрид.

— Да, я знаю. Вопрос только в том, сколько времени это продлится. Мне тридцать, Ингрид, а ему за пятьдесят. Сколько мы проживем до тех пор, когда ему захочется покоя? Ну, лет пять. А я еще молода, могла бы иметь детей… Но дело не только в этом.

— В чем же еще?

— Ах, Ингрид, ничего-то ты не понимаешь! Здесь и в соседних деревнях я для всех просто Лило. Большинство даже фамилии моей не знают, да и не хотят знать. Их интересует только одно: какая очередная амурная история связана со мной и не представится ли возможность стать героем такой истории, но так, чтобы деревня узнала об этом не сразу. Ах, Ингрид… Было время, когда это доставляло мне удовольствие. Тогда я дерзко смотрела людям в глаза, а с некоторыми из них у меня бывали приключения. Но только я играла роль, которую они навязывали мне, и лишь изредка жила в этой роли. Когда человек голоден, а ему все время говорят о еде, то…

— Ты обижена, ожесточена, потому что не видела хорошего в жизни, — говорит Ингрид. — Поверь, не все так думают о тебе. У тебя есть друзья, вот хотя бы я.

Лило закрывает окно, задергивает занавески, включает свет.

— Опасайся таких друзей, как я, — громко, как бы мимоходом замечает она. — Может, я завидую твоему счастью. А от такой, как я, всего можно ожидать… Если я выйду замуж за Шперлинга, то стану фрау Шперлинг чисто формально. На деле же я останусь Лило. И нам все время будут напоминать об этом. Даже когда он станет старикашкой с палочкой, а я почтенной матроной, люди будут отворачиваться и хихикать… Нет, Ингрид, остаток жизни мне хотелось бы провести не так, я мечтаю о другом. Не хочу быть прежней Лило… А ты ждешь своего лейтенанта?

— Нет, сегодня он не приедет.

35

Вечером того же дня Юрген сидит в последнем вагоне поезда, как раз преодолевающего подъем. Он приникает к окну и воображает встречу с Марион — вот она отбрасывает у него со лба волосы, вот приподнимается на цыпочки и целует его… За окном сменяют друг друга поросшие лесом долины, живописные строения старого монастыря, маленькие станции, расположенные на окраинах деревень.

Путь одноколейный. Телеграфные провода тянутся параллельно полотну, то внезапно проваливаясь вместе со столбами в низину, то стремительно взлетая вверх. Когда начинает темнеть и ландшафт постепенно исчезает в вечернем сумраке, Юрген закрывает глаза…

К Марион он отправляется пешком — по скудно освещенным переулкам, через каменный мост и парк, на скамейках которого сидят, тесно прижавшись друг к другу, влюбленные. Еще издали он видит, что в ее окне горит свет.

Марион ждет его. На ней шерстяное платье крупной вязки с накладными карманами и погончиками. Когда она смотрит на Юргена снизу вверх и привычным движением убирает ему волосы со лба, он говорит:

— Мне бы сначала душ принять, я ведь прямо с полевых занятий.

Марион улыбается:

— В парадной форме?

— Мне едва хватило времени переодеться, я даже белье не успел сменить. Чистое в чемодане.

— Тогда отправляйся в ванную, а я приготовлю что-нибудь поесть.

Юрген чувствует себя прескверно. Держится он напряженно и неестественно, то и дело смущается, а говорит что-то невразумительное. Когда Марион опускает глаза или проходит мимо, Юргену становится не по себе — от ее плавных движений, от ее самоуверенной красоты, властно притягивающей к себе. В эти мгновения что-то внутри у него начинает сопротивляться. Отчего это он так мучается? Может быть, оттого, что на нем офицерская форма? Может, он просто все усложняет? Но в следующий миг он вспоминает об Ингрид, и его охватывает отвращение к самому себе… «Ты должен сегодня же принять решение, если не трус! — требует голос его внутренней совести. — Или самолюбие мешает тебе покончить с этой неопределенностью? А может, тебе нравится любить не одну, а двух или даже нескольких женщин? Может, тщеславие парализует твою волю?..»

— Ты наелся? У тебя какие-нибудь неприятности? — спрашивает Марион.

— С чего ты взяла?

— С того, что ты не ешь, молчишь и отрешенно смотришь перед собой…

— Да, забот немало, — отвечает он и осторожно кладет нож и вилку на дорогую фарфоровую тарелку.

Марион подходит, присаживается на подлокотник кресла и гладит его по щеке:

— Я предлагаю отложить разговор о заботах. Ведь я тебя ждала, а это было нелегко, и теперь, когда ты тут, я не хочу даже думать о заботах. Разве я не права?

Юрген обнимает ее и отвечает:

— Ты права… — Взгляд его при этом прикован к неубранной посуде на столе, но Марион шепчет:

— Пусть стол остается неубранным. Уберем потом…

Уже на рассвете она вдруг приподнимается на локте и склоняется над ним:

— Что с тобой? Ты какой-то странный.

— Со мной? Ровным счетом ничего.

— Ты не такой, как всегда. Ты словно забыл что-то.

— Что?

— Ты не можешь вспомнить?

— Прошу тебя, не надо. Думаешь, так легко отложить заботы в сторону или пренебречь ими? Я не могу… Да и устал очень: прошлую ночь глаз не сомкнул.

— Почему ты не прихватил гитару? — спрашивает она. — Ведь ты всегда брал ее с собой.

— Не было времени на сборы… Да и надоело мне все время ездить с гитарой… Лейтенант с гитарой… Пора взрослеть…

Она откидывается на подушку:

— Не знаю, что у тебя на уме, но хочу рассказать тебе кое-что… Дней десять назад я ехала с одним коллегой по работе. Очень симпатичный человек…

— Это тот самый фоторепортер?

— Нет, другой. Умный, жизнерадостный, очаровательный, полный идей…

— Ты влюбилась в него?

Марион встает, закуривает сигарету, подходит к окну, откуда пробивается сумеречный свет забрезжившего утра.

— Спрашиваешь, влюбилась ли я в него, а тон у тебя такой, словно ты интересуешься, нет ли огонька прикурить. Неужели тебе безразлично, что я могу влюбиться в кого-то? Или ты так уверен во мне? А может, тебе все равно? — Марион говорит громко и раздраженно, но ее гнев ему легче перенести, чем насмешку или попытку свести счеты.

Он приподнимается в постели, окидывает взглядом очертания ее тела, нечетко проступающие в тусклом свете утра, и спрашивает:

— Так что же мне прикажешь делать? Устроить сцену? Или собрать чемодан и отправиться восвояси?

— Я этого не хочу, — отвечает Марион. — Но ты мог бы быть чуточку внимательнее ко мне, ведь мы так долго не виделись.

Он встает, обнимает ее за плечи, прижимает к себе:

— В чем дело? Упоминаешь о каком-то коллеге, о какой-то поездке, упрекаешь меня в том, что я не устраиваю тебе по этому поводу скандала…

Марион высвобождается из его объятий, опять выглядывает в окно:

— Ты не хочешь понять, о чем я говорю. Ну, ладно. Сейчас я тебе что-то скажу, но не потому, что меня мучают угрызения совести, и не потому, что хочу помучить тебя. Просто нам надо выяснить наши отношения, разобраться в сложившейся ситуации… Этот человек заявился ко мне ночью после того, как мы провели с ним пару часов в танцевальном баре…

— Ты, наверное, выпила лишнего? — спрашивает Юрген.

— Нет, — отрицательно качает она головой.

— Значит, ты любишь его?

— Нет, не люблю. Но я не противилась. Позволь уж мне выговориться до конца. Я поддалась не его домогательствам, а своему собственному настроению. С тех пор как мы знакомы, мы любим друг друга урывками в зависимости от продолжительности твоего отпуска. Мне этого мало. Я ведь женщина, я ведь…

— Прекрати! Прошу тебя, прекрати.

— Потом мне было плохо, — признается она. — Но виноватой себя я так и не почувствовала.

Юрген стоит рядом с Марион, смотрит в окно.

— Зачем, собственно говоря, ты все это мне рассказала? Чего ты добиваешься? Что мне теперь делать?

— Не знаю. Знаю только одно: дальше так жить мы с тобой не сможем.

— Хотели мы оставить заботы на завтра, а они тут как тут, и нельзя отложить их на потом.

— Прости, что я не избавила тебя от них. А сейчас давай спать. — Марион гасит сигарету, обнимает Юргена за шею и шепчет: — Я люблю тебя. Не знаю, поймешь ли, но если бы я тебя не любила, то не рассказала бы. Ведь никто об этом не знает… Сейчас ты меня ненавидишь, я чувствую это…

— Что же мне, радоваться прикажешь?

Она молча кладет ему голову на плечо и спустя несколько секунд просит:

— Давай спать…

Юрген лежит с Марион, сцепив руки на затылке. Ему не дает покоя оскорбленное самолюбие, ведь для собственных проступков всегда легче найти оправдание, чем для проступков других. Только когда за окном наступает день, его одолевает сон и на несколько часов он избавляется от всех забот.

В воскресенье, после полудня, Юрген уже сидит в поезде — он уезжает за день до окончания отпуска. Уезжает с тягостным чувством в душе, воспользовавшись первой пришедшей на ум отговоркой…

Марион все время была возбуждена и бросалась из одной крайности в другую: упрекала Юргена, что он ничего не сделал, чтобы добиться перевода, упрекала себя, проливала слезы. Он воспринимал все это в состоянии какого-то отупения, не успевая следовать за поворотами ее мыслей. Так прошла суббота, и только когда они были близки, заботы и тревоги отступали на второй план.

Ночью он не спал, все пытался разобраться в ситуации. Понял одно: принимать решение на словах бесполезно, надо претворять его в жизнь. Взгляд его обратился к Марион — она, расслабленная, лежала на спине, едва прикрывшись одеялом. Но что значит — претворить решение в жизнь? Пустые слова…

После завтрака она вдруг заявила:

— Может, я еще раз приеду к тебе. В ту гостиницу, где дрожат стены. Еще раз полюбуюсь на живую изгородь из дрока, рядом с которой могла бы находиться наша квартира. Может, мы сумеем отыскать в нашем прошлом что-нибудь такое, что позволит сохранить нашу любовь…

Он оборвал ее:

— Что мы можем отыскать, если мечемся то туда, то сюда? Я уже вступил в конфликт с начальством, да и солдаты посматривают на меня косо. О жителях деревни и говорить нечего…

— А деревня-то тут при чем?

— В деревне все все знают. Ты же была там, они тебя видели…

— Если я приеду и останусь там, они привыкнут ко мне…

— А через год-два меня переведут в другое место, и опять все начнется сначала.

За этим последовало молчание, потом Марион спросила:

— Когда тебе надо ехать? Завтра утром?

Юрген на мгновение замешкался:

— Сегодня пополудни. Самое позднее — сегодня вечером…

Марион, опустив голову, попросила:

— Тогда поезжай после обеда. Не хочется прощаться вечером…

Он уехал во второй половине дня. Провожать его на вокзал она не пошла…

Юрген сидит, съежившись, в уголке купе — один в пустом вагоне. На пересадочной станции он выходит и направляется в буфет выпить пива. Ему до омерзения надоели залы ожидания и станционные буфеты, камнем лежит на сердце грустное прощание с Марион.

Внезапно Юрген вздрагивает: он слышит объявление о посадке на поезд, который идет в родной город, и его вдруг охватывает тоска по дому, по матери, которую он не видел вот уже несколько месяцев.

Размышлять некогда. Он прикидывает в уме, сколько времени займет дорога, хватает чемодан и бежит к поезду. По перрону гуляет ветер. С гор наползает туча.

Поезд пассажирский — один из тех, с которых, как говорят, можно спрыгнуть на ходу, нарвать букет цветов и успеть догнать его. Локомотив тянет так медленно, что туча настигает состав и сопровождает его.

Юрген вдруг осознает, что упустил очень важный момент, не воспользовался случаем: все было бы позади, если бы после признания Марион он вспылил и заявил, что у него тоже есть другая. Более того, надо было сказать ей, что это не мимолетное увлечение, что ту, другую, он любит.

Однако вместо этого потоком лились ничего не значащие фразы, упреки, извинения… Проклятая трусость! Но только ли она? Да и что это такое — трусость, если речь идет о любви? Юрген вдруг осознает совершенно ясно, что потеряет и ту, и другую, если все пойдет так же и дальше, как оно идет до сих пор. И виноват в этом будет он один…

В десять часов вечера он является домой. Фрида Михель смотрит на него испуганно:

— Ты? В такое время? Один? Что случилось?

Он успокаивает мать:

— Ничего не случилось. Просто решил заглянуть к тебе. Разве ты не рада?

Материнский страх рассеивается. Фрида прижимает сына к груди, и он чувствует, как дрожат ее руки.

— Входи же, входи! Садись, я приготовлю что-нибудь поесть.

Он отказывается, но она и слушать ничего не хочет. Приносит яичницу с ветчиной, достает пиво, бутылку коньяка.

Юрген идет в свою комнату, осматривается. Все как прежде: плакаты на стенах, грамоты за участие в работе клуба вокалистов, книги. Нигде ни пылинки, только воздух в комнате немного застоявшийся.

— Ты похудел, — говорит мать. Слезы катятся у нее из глаз, она вытирает их большим голубым платком. — Ну вот и разревелась! А что тут удивительного? Живу одна, а тут единственный сын на пороге. В кои-то веки заехал! Ох, нелегко человеку в старости.

Юрген пытается обратить все в шутку:

— Ты и старость — какая чепуха! Ты в самом что ни на есть цветущем возрасте, когда есть и опыт, и силы, чтобы опыт этот использовать. Ты совсем не стареешь, мама.

В тоне его звучит фальшь, и он сам это чувствует. Он ненавидит такие вот минуты, инстинктивно противится упрекам и намекам, которые слышит в голосе матери, а недавно слышал в голосе другой женщины, более молодой. В них звучит претензия на единоличное обладание им.

Мать замолкает, и это гнетет его сильнее, чем слова. Он кладет прибор на тарелку:

— Ты же не одна, мама. У тебя работа, тебя любят коллеги, часто навещают.

Она согласно кивает:

— Это правда… Да ты ешь, ешь. Если ветчина остынет, будет невкусно… — Она поднимает рюмку: — Давай выпьем, сын, за тебя и за меня… Сколько ты пробудешь? Завтра у тебя свободный день?

— Нет, завтра утром мне надо ехать, — отвечает он.

— Тогда у тебя наверняка какие-то проблемы, иначе бы ты не приехал так внезапно, да еще поздно вечером… Что случилось?

Юрген отодвигает тарелку в сторону:

— Да, проблем хватает. Давай выпьем еще по одной!

— Переходи к делу. Что-нибудь с Марион? Вы ждете ребенка?

— О чем ты говоришь? Чтобы Марион захотела ребенка?! Кажется, между нами все кончено.

Мать наливает рюмку до краев, пододвигает ее сыну и спрашивает испуганно:

— Она больше не любит тебя? У нее есть другой?

Юрген залпом выпивает коньяк.

— У меня есть другая. У Марион, кажется, тоже кто-то есть, но я этого не знаю толком.

— Ничего не понимаю, но вы же…

— …Вы же друг друга обманываете, — заканчивает он фразу, которую, вероятно, собиралась сказать мать. — Прошу тебя, мама… Я не для этого приехал. Если бы ты знала, что со мной происходит…

— Может, я представляю это лучше, чем ты думаешь… — огорченно отвечает она. — Иначе зачем бы ты приехал?

— Домой приезжают, когда нужна помощь, а не для того, чтобы выслушивать упреки.

— Какие упреки? — тихо спрашивает Фрида Михель. — Чем пленила тебя другая? Она что, лучше Марион? Сколько времени все в Марион тебя устраивало, так почему же теперь не устраивает? Может, та, другая, просто вскружила тебе голову?

— Почему это она вскружила мне голову? А ты не можешь предположить, что я тоже способен…

— Знаю я тебя, — возражает мать. — И себя молодой хорошо помню… Меня беспокоят твои дела… Ты уже говорил с Марион?

— Нет… Все не так просто. Разве ты не понимаешь, в каком состоянии я нахожусь? А ты, когда собралась разводиться с отцом, неужели так сразу и сообщила ему об этом?

— Когда все было решено, я сказала ему об этом, а до тех пор оставалась верной женой.

Юрген отворачивается:

— Вашему поколению было легче, все вам было ясно. Поэтому сейчас, чуть что не так, вы тут же ссылаетесь на прошлое. Но ведь речь идет обо мне, мама. Мне не нужны ни упреки, ни советы, мне нужна твоя поддержка. Понимаешь?

Она утвердительно кивает и снова наполняет рюмки.

— Да, насколько я понимаю, теперь тебе, как никогда, потребуется мужество… А та, другая, знает о Марион?

— Знает.

Фрида Михель выпивает свою рюмку и качает головой:

— Не понимаю я молодых женщин… Знает, и все же… А ты-то понимаешь, что происходит? Эта новенькая… Если она не признает прав других, она и с твоими правами не посчитается. Тогда уж не жалуйся!

Юрген откидывает голову на спинку кресла, чтобы получше рассмотреть маленького паучка, спускающегося с потолка.

— Что же ты посоветуешь мне? — спрашивает он.

— Поступай так, как подсказывает тебе твоя совесть, — отвечает она. — Самое главное — не потерять уважения к себе. И помни простую истину: от добра добра не ищут.

Юрген смотрит на мать:

— Пойдем-ка спать.

Она колеблется, потом соглашается:

— Пойдем. Когда ты уезжаешь?

— Первым же поездом. Ты не вставай провожать меня.

— Ну вот! Является домой всего на несколько часов, а мать и провожать его не смей. Ах, Юрген!

На следующий день, рано утром, он сидит за столом и ест яйца всмятку, которые сварила для него мать.

— Так мы ни до чего и не договорились, Юрген, — говорит она. — Ты ничего не рассказал о своих делах — как тебя встретили в деревне, нашел ли ты там друзей. Да и я не успела сообщить тебе об очень важном. Кстати, я хотела написать тебе об этом…

Мать говорит это таким тоном, что он невольно настораживается:

— Откуда столько торжественности? Уж не собираешься ли ты замуж?

— Ты угадал: я собираюсь выйти замуж.

Юрген от неожиданности перестает есть.

— Ты это серьезно?

— Такими вещами не шутят, я хотела сказать тебе об этом еще вчера вечером, да не было ни времени, ни возможности…

— Это непостижимо…

Мать кивает:

— Молодые не все понимают. Не понимают, например, что такое одиночество старых людей.

— Ты одинока? Никогда бы не поверил. Твои коллеги по работе, друзья…

Фрида улыбается мягкой улыбкой, и серьезность сходит с ее лица.

— Тебе скоро на поезд, — говорит она. — А мне хотелось, чтобы ты меня понял… У нас осталось всего несколько минут. Ты так редко приезжаешь… Пойми, такое одиночество, о котором я говорю, приходит с годами. С ним ты садишься за стол, идешь спать и встаешь, от него избавляет разве что работа. А у меня впереди лет двадцать такой жизни. Это почти треть времени, отпущенного судьбой человеку. И чтобы не чувствовать себя одинокой и несчастной, нужен один-единственный близкий человек — коллектив его заменить не может…

— Я тебя не понимаю, мама. Нужно время, чтобы разобраться во всем этом.

— Значит, ты против?

— Нет, но это невероятно… Никогда не думал, что услышу от тебя такое. Я его знаю?

Она отрицательно качает головой:

— Он живет в районном центре, немножко старше меня и тоже одинок. Дети взрослые, у них свои семьи… Ешь, пожалуйста, тебе ведь в дорогу…

Юрген кивает:

— Желаю тебе счастья, мама.

В дверях мать притягивает сына к своему плечу и шепчет:

— Приведи в порядок свои отношения с Марион, Юрген. Обещай мне сделать это.

Он отвечает молчаливым кивком.

— И не забудь о том, что я тебе сказала… Будь счастлив, сынок.

36

Вот и воскресенье. Уве Мосс и Пегги идут по лесу, держась за руки. С утра было солнечно, но вдруг все небо заволокло тучами и в лесу сразу потемнело. В ветвях деревьев завыл ветер, и вот уже падают первые капли дождя.

— Проклятие! — негодует Уве. — Увольнительная раз в неделю, а тут этот дождь…

Пегги крепче сжимает руку солдата:

— Может, еще успеем. Пойдем со мной.

— Куда?

— Увидишь.

Они бегут к оврагу, вырытому дождями в склоне холма. В одном месте, где годы и ветры оголили куски скальной породы, образовалась небольшая пещерка, в которую совсем не проникает влага. Тут они и прячутся от дождя.

— Слава богу! — пытается отдышаться Уве. — Здесь нас действительно никакой дождь не намочит.

За стенами пещеры бушует непогода, дождь льет как из ведра, у входа грохочет целый водопад.

Уве пытается обнять Пегги, но она отстраняется:

— Сюда могут войти.

— Войти? Сейчас, в такой ливень?

— А почему бы нет? Может, человек собирал грибы и тоже попал под дождь.

Несколько часов они сидят, прижавшись друг к другу. Наконец дождь идет на убыль, водопад превращается в ручеек и косые лучи солнца пронизывают кроны деревьев.

Когда Уве и Пегги покидают пещеру, от земли в лесу поднимается душный пар, на тропинках непролазная грязь и приходится выискивать твердые места, иначе ноги по щиколотку увязают в жиже. Уве и Пегги держатся за руки, балансируют на камнях, выступающих из земли. Пегги хохочет, когда ее спутнику не удается удержать равновесие и он соскальзывает в воду.

— Да здесь в пору рыбу разводить! — говорит он. — А дорога все хуже и хуже. Ты вообще-то знаешь, где мы находимся?

— Еще бы не знать! Когда мы приезжали сюда на работу, успели облазить все вокруг.

— Стало быть, еще тогда… Вон оно что!

— Постыдился бы упрекать.

Он останавливается, прижимает девушку к себе и целует. Она пытается высвободиться из объятий, но Уве крепко держит ее за плечи. Наконец она прекращает сопротивление, отворачивает голову в сторону и говорит:

— Может, хватит глупостей?

— Совсем не хватит. Полдня мы блуждаем по лесу, скрываемся от дождя, прыгаем с камня на камень, а теперь «может, хватит глупостей»… Я и не подумаю отпустить тебя.

— Ты лучше посмотри, где я стою.

Уве смотрит вниз и разражается таким хохотом, что чуть не падает, — Пегги стоит посреди глубокой лужи, даже щиколоток не видно. Он берет девушку на руки и несет, несмотря на ее энергичные протесты. В конце концов он находит сухой островок, поросший травой, и ставит туда Пегги:

— Ну что, здесь посуше?

Она снимает туфли, и Уве обтирает ей ноги пучками травы.

— Такое впечатление, что лес перебрался в болото. Найдем мы когда-нибудь уютное сухое местечко?

— Наверняка найдем.

Уве присаживается на корточки, смотрит на девушку снизу вверх и заявляет:

— Веснушка, мне кажется, ты дурачишь меня.

— Клянусь, что нет!

Уве берет ее лицо в свои ладони:

— Тогда покажи мне это уютное сухое место.

— При одном условии: ты будешь хорошо вести себя.

Он засовывает руки в карманы и заявляет обиженно:

— Давай вернемся к водопаду, где в любой момент может появиться какой-нибудь грибник или сказочный персонаж, заблудившийся в кительбахском лесу. Например, один из семи гномов или великан из сказки о храбром портняжке…

— А может, стойкий оловянный солдатик… — насмешливо продолжает Пегги, хватает туфли и бежит босиком, а брызги летят из-под ее ног во все стороны.

Уве не составляет труда догнать девушку, тем более что узкое платье мешает ей бежать быстро. Она хватает парня за руку и говорит, запыхавшись:

— Пойдем, это недалеко.

Сухое местечко представляет собой травяной ковер под елкой, свисающие ветви которой образуют шалаш.

— Ну и ну, — говорит он. — Вот какие уголки ты знаешь!

— Тут мы играли в индейцев. Я была женой вождя племени, пока не появился один бледнолицый генерал…

— И с тех пор ты тут не была?

— Нет, не была. Брось болтать чепуху, я могла бы тебя тоже кое о чем поспрашивать…

— Я задаю такие вопросы только потому, что люблю тебя.

— Если любишь, не болтай чепухи.

— Ты права. Целый день мы ищем сухое местечко, а когда находим, начинаем выяснять, почему оно такое сухое. Хочу спросить тебя еще кое о чем, Веснушка.

— Ну, спроси.

— Через два месяца я уезжаю. Ты знаешь об этом?

Она опускает голову:

— Знаю.

— На целый год.

Пегги некоторое время молчит, потом говорит:

— Знаю.

— И тебя это не трогает?

Пегги отвечает с улыбкой:

— А что изменилось бы, если бы это меня трогало? Разве мы можем быть уверены, что увидимся через год?

— Я-то уверен, — откликается он. — Но мне было бы куда легче служить этот год, если бы и ты, Веснушка, была в этом уверена.

— О моих чувствах тебе известно… А вот в твоих я не уверена. Уедешь, встретишь другую…

Уве откидывается на спину, сплетает руки на затылке:

— Старая песня! Эти неверные мужчины, особенно военные, ищут только удовольствий. Смотрите, девушки, не попадитесь им на удочку… Неужто ты тоже так думаешь?

— Вовсе нет.

— А разве нет девушек, которые заглядываются на других парней?

— Есть, конечно.

— Ну, вот видишь. А что же ты со мной споришь?

— Я? Это ты споришь со мной. Я только повторяю то, что говорят люди, но ко мне это не относится…

— Ко мне тоже. Поэтому давай обручимся с тобой. — Последние слова он произносит так, что их можно воспринимать и всерьез, и в шутку.

Пегги наклоняется к нему и спрашивает:

— Не слишком ли это старомодно, генерал?

— Ерунда! Обручение — это обещание пожениться. Что же в этом старомодного?

— А если я действительно хочу выйти за тебя замуж, с кольцом?

— Если хочешь — получишь и кольцо. Ты на самом деле хочешь этого?

Пегги кивает, подтверждая свое желание:

— Пройдет год твоей службы, и, если между нами ничего не изменится, я стану твоей женой, генерал!

— Когда же мы устроим наше обручение?

Пегги пожимает плечами.

— Вот что, — говорит Уве. — Ровно через две недели подходит срок пари, которое предложил мне Рыжий. Он действительно твой двоюродный брат?

— Разумеется.

— А может, и наши с тобой дети будут рыженькими? Такое ведь случается…

— Или зелеными, потому что я слишком долго гляжу на твою форму, — отвечает Пегги. — Рано говорить о детях, Уве. Я, конечно, не считаю, что для женитьбы надо непременно заручиться разрешением родителей, но не хочу, чтобы наши с тобой отношения вызвали скандал у меня в доме. Я хочу поддерживать связь со своими родителями и после замужества. Неплохо бы тебе познакомиться с ними, побывать у нас в гостях.

— Я тоже об этом думал. Но вдруг твой папочка начнет читать мне проповеди, учить, как жить.

— А твой отец будет читать мне проповеди, когда я явлюсь к вам в дом в качестве твоей невесты?

— И не подумает, как только увидит тебя.

— Мой тоже нет. Он слышал о тебе и хочет узнать получше. Было бы хуже, если бы он этого не хотел…

Уве согласно кивает:

— Все это, конечно, вещи серьезные, но мы могли поговорить о них там, в лесу. Почему ты решила показать мне сухое местечко только сейчас?

— Потому что мне не нравится стоять по щиколотку в луже — вот почему!

37

Первый день нового учебного года выдался жаркий. Все вокруг пронизано ласковым теплом уходящего лета.

Лило Риттер в школе больше не работает, хотя в приемной все напоминает о бывшей хозяйке: скатерка ручной работы, покрывающая круглый стол, ваза, в которой с весны до осени неизменно стоял букет цветов, две литографии и подсвечник между ними — искусная кузнечная работа, подарок, преподнесенный несколько лет назад одним из ее поклонников.

Герман Шперлинг представляет школьному коллективу новую секретаршу. Ее темные волосы зачесаны назад и перевязаны скромной ленточкой.

— Наш новый добрый гений — фрау Фрейд. А вас, товарищ Фрайкамп, я прошу задержаться еще на минуту.

Они проходят в кабинет директора, и Ингрид задает вопрос:

— Лило больше не зайдет сюда хотя бы раз?

— Нет. Таково ее желание, и с ним надо считаться. Но я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать эту тему. Садитесь. У вас опять какие-то осложнения?

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что люди останавливают меня на улице и заговаривают об этом.

— Какие люди?

Герман Шперлинг поднимает голову:

— Не надо так, товарищ Фрайкамп! Между нами не такие отношения, чтобы говорить в подобном тоне.

— Хорошо. И все-таки, что за люди расспрашивают вас о моих делах?

— Разные, Ингрид. Одни относятся к случившемуся как к обычному факту, другие же злорадствуют в предвкушении очередного деревенского скандала. Ты знаешь родителей своих учеников, поэтому тебе нетрудно угадать, кто как реагирует.

— Послушать вас, так в деревне других проблем нет, кроме моей.

— Ну, хорошо, пусть я немного преувеличиваю, но ведь из добрых побуждений. Не думайте, что директору школы приятно, когда к нему пристают с подобными расспросами.

— И все-таки, кто именно спрашивает?

— Этого я вам не скажу, потому что вы способны тут же потребовать от него ответа за его слова. Вот почему я еще раз спрашиваю: вы уладили свои дела?

— Я не скрыла от вас, что люблю его, — тихо отвечает она. — Но взаимность не определяется чувствами только одного человека. Да и в чем, собственно, дело? Я взрослая женщина и никому не позволю решать за меня, кого мне любить. Слышите? Никому. И потом, разве у нас все еще действуют средневековые порядки? А вам не приходит в голову, что я сама страдаю от такого положения?

— Приходит, но и людей понять можно. Мы имеем дело с детьми, поэтому нашей личной жизни уделяется гораздо большее внимание, чем в каких-либо других сферах деятельности. Вы ведь утверждали, что авторитет и уважение можно завоевать только высокими личными качествами и безукоризненным поведением. Или полагаете, что к вам подходят с иными мерками?

Ингрид встает и направляется к двери:

— Я все сказала, Герман. Тем, кто расспрашивает вас обо мне, отвечайте, что я люблю его. А все остальное — мое дело. Если вы считаете, что такая позиция несовместима с нашей профессиональной этикой, скажите мне об этом прямо. А сейчас я должна готовиться к уроку.

Вечером к Ингрид заходит Ирена Холлер:

— У тебя есть время? Я должна рассказать тебе что-то… Через две недели я уже буду работать продавщицей в магазине и учиться на курсах повышения квалификации работников торговли. А если все у меня пойдет хорошо, то со временем я смогу стать заведующей отделом…

Гостья рассказывает о своих планах долго и подробно. Она рада, что наконец-то займется настоящим делом, только пусть директор не воображает, будто она из тех, к кому можно подкатиться. А еще она хочет кое-что доказать Юппу Холлеру и своему мужу, да и несколько сот марок в месяц сбрасывать со счетов не стоит…

Ингрид слушает Ирену рассеянно. Она все время ждет, не раздадутся ли за дверью шаги Юргена. Но его все нет. Когда Ирена Холлер уходит, за окнами уже темно.

38

В эти дни сержант Майерс получает письмо от матери. Пишет она редко. Как правило, это поздравления или сообщения о том, что происходит в их городке. На сей раз поводом послужило происшествие, всколыхнувшее всю ее душу, каждая строка послания пропитана гневом и злорадством. Гунда, эта ветреная женщина, развелась с мужем! Вернее, доктор выставил ее из дома вместе с ребенком и ей пришлось перебраться на верхний этаж ветхого домишка в старой части города, где здания скоро будут сносить. И поделом ей, только вот ребенка жаль…

Франк Майерс читает письмо со злорадным чувством отмщенного самолюбия и с болью за судьбу девочки. Он еще раз перечитывает его и после каждой строки, где мать осыпает Гунду насмешками, испытывает удовлетворение. Вечером он отправляется посидеть в ресторанчик «У липы». Потом долго не может заснуть, а ночью ворочается, испуганно просыпается, сбрасывает простыни, которые, как ему кажется, не дают дышать. Наконец он встает, одевается и выходит на казарменный двор.

Ночь светлая, звезды мерцают на черном бархате неба, словно драгоценные камни. Выведенный из равновесия мучительными думами, Франк Майерс меряет шагами двор, курит одну сигарету за другой, составляя мысленно текст письма. Он формулирует и оттачивает фразы до тех пор, пока они, как ему кажется, не начинают выражать то, что он хочет сказать. А закончит он письмо ядовитым вопросом: «Ну, фрау доктор, вы получили то, к чему так стремились?»

На следующий вечер Майерс садится за письмо, но вскоре ему становится ясно, что в таком тоне писать нельзя. Он рвет написанное и начинает снова, правит фразу за фразой — теперь они продиктованы не только болью и унижением, которые причинила ему Гунда, но и воспоминаниями о том времени, когда она любила его. Фразы эти пропитаны горечью, а между строк читается упрек: «Зачем ты это сделала? Почему все так обернулось?»

Франк надписывает адрес на конверте, наклеивает марку, но опустить письмо в почтовый ящик не решается. Слишком глубоко врезался в сознание образ Гунды. Сотни картин встают перед мысленным взором — картин незабываемых, потому что он действительно любил ее.

Ведет себя Майерс еще более странно, чем раньше. На методических занятиях он сидит безучастно и мысли его настолько далеки от происходящего, что соседу приходится толкнуть его плечом, когда к нему обращается командир роты.

Ригер озабоченно спрашивает:

— Что с вами? У вас неприятности?

Майерс опускает голову:

— Все в порядке, просто я был невнимателен. Прошу прощения, товарищ капитан.

Ригер кивает:

— И все же хотелось бы знать, за что вас надо прощать. Когда ваше отделение оказалось на последнем месте по результатам ротных занятий, меня это удивило, но неудача может постигнуть каждого. Однако с той поры вы ходите как в воду опущенный. Отношения с солдатами у вас испортились, с командиром взвода тоже. Что дальше?

Майерс молчит.

— Может, нам стоит поговорить наедине? — спрашивает Ригер.

Сержант отрицательно качает головой:

— Нет, спасибо, товарищ капитан. Я постараюсь быть более собранным… Повторите, пожалуйста, вопрос.

Отвечает Франк четко, как по писаному. Капитан одобрительно кивает, подходит к нему поближе и тихо говорит:

— Ну хорошо… Знаете, у всех бывают неприятности, но никто из нас не имеет права опускать руки, ведь мы отвечаем не только за себя, но и за других — за роту, за взвод, за отделение. Понимаете?

— Так точно!

— Я рад, что наш короткий разговор все прояснил. Не люблю официальных бесед, верю, что командир всегда найдет общий язык с подчиненными, если в своих действиях будет руководствоваться здравым смыслом.

Кто-то из солдат хихикает, но тут же замолкает, потому что капитан оглядывает всех и громко говорит:

— Это относится ко всем. И к тем, кто назначает дополнительные занятия за счет свободного времени, и к тем, кто мирится с плохими оценками своего подразделения, и к тем, кого застают вместе с отделением за сбором яблок в чужом саду. Всем понятно, что я хочу сказать?

Рошаль и еще двое отводят взгляд в сторону, потом сержант поднимает голову:

— Разрешите объясниться? Это сделал я, потому что…

Капитан прерывает его:

— Потому что хотели как лучше. Это ясно. Если меня правильно информировали, ошибка уже исправлена. Но ведь можно было ее не допускать?

— Конечно.

— Вот видите… Теперь о краже чужих яблок. Мальчишками мы нередко забирались в соседские сады, и это считалось детской шалостью. Но когда отделение очищает целое дерево, согласитесь, это выглядит несколько иначе. Во-первых, похищена государственная собственность, во-вторых, пострадали те, чей заработок зависит от продажи этих самых яблок… Такие вот дела…

Проходит несколько дней, пока Майерс становится прежним Майерсом: он замечает каждую ошибку, не терпит никаких отговорок, а в глазах у него появляется вдохновенный блеск. Это продолжается до обеда. А в обед он слышит брошенные кем-то на ходу слова, принимает их на свой счет и реагирует соответствующим образом…

Вечером он отправляется в ресторанчик «У липы», чтобы утешиться за кружкой пива. Но ему не суждено долго оставаться в одиночестве. Появляется Глезер и подсаживается к нему:

— Твое здоровье, герой! А я было подумал, все у тебя уже позади. Оказывается, ошибся. Видно, ты все еще не можешь прогнать тоску.

— Какую тоску? — спрашивает Майерс.

Глезер смеется так, что глаза у него превращаются в щелочки:

— Ты и не представляешь, Франк, как хорошо я вас изучил. Меня не проведешь.

— Да разве вы можете представить, как тяжело у меня на душе! — вырывается у Майерса. — Вот, Вольф, у тебя дом, семья, дети…

— Все это можешь иметь и ты, если пожелаешь… Только не надо стучаться в одну и ту же дверь — там тебе все равно не откроют.

Майерс смотрит на старшину, прищурив глаза: Глезер улыбается простодушной улыбкой, и не поймешь, шутит он или говорит серьезно.

— Если ты не прекратишь об этом, я встану и уйду, — хрипло произносит Франк.

— Ладно-ладно, — успокаивает его Глезер.

— Не знаю, что ты думаешь обо мне, однако ситуация у меня сложилась не из легких. А сейчас я хочу просто отдохнуть.

— Конечно, твои проблемы решать придется тебе, но я не могу спокойно смотреть, как ты превращаешься в неврастеника. Утром ты такой, вечером совсем другой, — как норовистая лошадь. Теперь я уж и не знаю, какой же ты на самом деле.

Некоторое время они молча смотрят друг на друга через стол, а потом оба начинают хохотать.

Около десяти они уходят. У поворота к казарме они останавливаются.

— Послушайся доброго совета, Франк, возьми себя в руки, — говорит Глезер. — Она тебе все равно не достанется, вы же не подходите друг другу. Неужели ты все еще не понял это? Хочешь что-то доказать и только осложняешь себе жизнь.

Майерс смотрит в сторону:

— Будь здоров, Вольф. Счастливого пути!

39

Юргену в эти дни не по себе. Ему хочется оказаться где-нибудь далеко-далеко и освободиться сразу от всех своих забот. Ему стыдно, что он не может принять окончательного решения, и это угнетает его.

Мюльхайм не задает больше вопросов, и Юрген этому рад. От последней репетиции он увиливает под невразумительным предлогом. Просто боится смотреть в глаза Ингрид, боится, что и она станет его расспрашивать.

Но занятия в школе начинаются, и надо репетировать полным ходом, чтобы ко Дню провозглашения ГДР подготовить хотя бы небольшую программу. Кроме того, истекает две трети времени, отпущенного на обучение, а взвод все еще не стал коллективом, готовым беззаветно выполнять свои задачи по охране государственной границы.

Юрген делится своими сомнениями с Глезером, но тот не соглашается:

— Ошибаетесь, товарищ лейтенант. Если дело дойдет до серьезного испытания, все, как один, покажут себя с наилучшей стороны.

— Откуда у вас такая уверенность?

Глезер пожимает плечами:

— Я чувствую это, ведь у меня многолетний опыт…

— Мне тоже известно, что настоящая опасность сплачивает людей. Но когда я вижу на учениях, что некоторые не умеют как следует обращаться с оружием, то не могу избавиться от ощущения вины.

Глезер посмеивается:

— И все же у нас неплохое подразделение, товарищ лейтенант. Чего вы хотите? Четыре месяца — такой небольшой срок…

— Однако можно сделать гораздо больше.

— Думаю, вам просто трудно оценить собственные достижения. Особенно, если небосклон затянут тучами…

— Это что, намек? — спрашивает Юрген.

— Боже избавь, как вы могли подумать?

— Так уж прозвучало.

— Нет-нет, вы ошибаетесь… Хотя в оставшиеся два месяца лучше было бы иметь ясное небо над головой… Вы не говорили с Майерсом?

— Нет. А что?

— Не понимаю, что с ним происходит. Он так переменился…

— Может, все-таки здравый смысл возобладает и Майерс сумеет разобраться в своих проблемах?

— Все может быть, — отвечает Глезер. — Чужая душа — потемки. А нам не мешало бы обсудить план на следующую неделю. В воскресенье мне надо непременно пойти в увольнение.

Юрген смотрит на часы:

— Давай соберемся на полчаса после спортивных занятий…

Вечером в деревне Юрген неожиданно встречается с Лило. Она все еще в черном платье и кажется красивей, чем когда-либо.

— Правда, что ты уезжаешь? — спрашивает Юрген, пожимая ее руку.

— Да, — кивает она, — правда. Проводи меня немножко. — Заметив его колебания, Лило смеется: — Только до двери. А за мою репутацию не бойся — ее уже ничем не испортишь. Да может, мы и видимся-то в последний раз.

— Куда уезжаешь? — интересуется он. — И как ты решилась, ведь у тебя дом, сад…

Лило опускает голову, улыбка исчезает с ее лица:

— Так вот и решилась. Дом и сад продала, глаза бы мои ни на что здесь не смотрели. Все, что беру с собой, поместится в машине… А в остальном… Реветь хочется день и ночь, если я правильно поняла твой вопрос.

— Стало быть, у тебя есть куда поехать.

— Еще бы! Если бы некуда было, я бы дом не продавала.

— К родителям?

— Отца я не знаю, а мать умерла, когда я была совсем девочкой… Еду в тот институт, где однажды начинала учиться…

— Хочешь сделать еще одну попытку?

— Не думаю, что получится… Может, подцеплю там кого-нибудь с большим белым автомобилем. А почему бы и нет, разве Лизелотта хуже других?

Возле ее дома они прощаются.

— Значит, больше никогда не увидимся?

— Может, увидимся, а может, нет… Вдруг вернусь и пройдусь по деревне под руку с человеком, которого никто здесь не знает? Представь, сколько людей прильнут к стеклам, разглядывая нас. Или приеду одна, сниму комнату «У липы» и наделаю в деревне такого переполоху… Представляешь?

Когда они пожимают друг другу руки, в глазах Лило стоят слезы.

— Всего хорошего, Юрген, тебе и Ингрид!

— Тебе тоже, — говорит он, но Лизелотта уже идет к дому.

Юрген сворачивает в переулок и смотрит на окна Ингрид. Света в них не видно. Когда он поднимается по лестнице, из дверей своей квартиры выглядывает Юпп Холлер.

— Ее нет дома, — говорит он. — С понедельника она каждый вечер приходит поздно. Заходи пока ко мне.

Юрген топчется в нерешительности:

— А когда она вернется?

Старик пожимает плечами:

— Кто знает? Все зависит от того, насколько нехорошо у нее на душе.

— Нехорошо на душе? — переспрашивает Юрген, входя вместе с Холлером в прихожую. — Что-нибудь случилось?

Сведя брови к переносице, Юпп насмешливо разглядывает гостя:

— А ты на ее месте веселился бы?

Юргена охватывает ярость.

— Неужели в деревне действительно нет других проблем? Даже ты поешь ту же песню, вмешиваешься в чужие дела.

Старик смеется:

— Вмешиваться мне нечего, я уже давно в них вмешался. Вмешался глубже, чем ты думаешь.

— Ты что, выступаешь при ней в роли исповедника?

— Может, и выступаю. Должен тебе сказать, что у нас мало кто на это способен. Умников и советчиков хватает, а вот выслушать человека, постараться понять его и помочь, не опасаясь за свою репутацию и свое положение, — таких немного.

— Грустная картина. Это относится и к нам, молодым?

— Ко всем.

— Тебе просто хочется поспорить. Вот ты и нудишь, как школьный учитель… Неужели у тебя самого нет никаких проблем?

— Конечно есть, — вздыхает Юпп Холлер, усаживаясь в кресло. — Проблем полно, и не все приятные… В ноябре выборы. А я решил уйти, то есть отвести свою кандидатуру. Все уже обговорено. А что это означает для меня, понимаешь? Всю жизнь вкалывал, и вот пенсионер. И начинаешь спрашивать себя: оставил ли добрый след на земле, прожил ли жизнь как следует? А нет-нет да и мелькнет запретная мысль: взял ли от жизни хоть немножко для себя или жил только работой? «Разве работа не жизнь?» — пытаешься возражать себе. Жизнь, конечно, но ведь одной работой она не исчерпывается. А что, если работа захватила тебя настолько, что вытеснила все остальное, даже что-то очень важное? Знаешь, иногда мечтаю, что настанет время, когда двухчасового рабочего дня будет вполне достаточно. С новой техникой, конечно, которую сейчас мы даже представить себе не можем. Но кто из моего поколения не высмеял бы тебя, если бы тридцать лет назад ты заявил, что кино появится в каждой квартире? Так вот, представь, какие времена настанут, люди будут иметь то, что нам суждено увидеть разве что во сне.

— Некоторые из твоих мечтаний, наверное, осуществятся, — отвечает Юрген. — Вот станешь пенсионером, у тебя будет много свободного времени. Ты же здоров и бодр…

Юпп отрицательно качает головой — медленно, задумчиво и немного грустно.

— Ты что же, предпочитаешь жалобы и причитания?

— Чтобы я жаловался? Ты просто не понял меня. Мне грустно, что жизнь близится к концу. Есть умники, которые говорят: «Какой смысл грустить?» Но это люди, которые никогда не жили по-настоящему, а может, и не знают толком, что такое жизнь…

Юпп поднимается, достает из шкафа бутылку и рюмки. Юрген пробует отказаться, но старик и слышать ничего не хочет. Он наливает рюмку, пододвигает и приказывает:

— Выпей! Вы, молодежь, хмелеете от одного только вида бутылки. Ты о Бате слышал?

— Конечно!

— Тогда должен знать, какой это был славный парень. Меня как раз избрали председателем. Бывало, принимали мы с ним крепко, но он — ни в одном глазу. Твое здоровье!

— И твое! — отвечает Юрген. — Ты первый, от кого я слышу такое про Батю. До сих пор все говорили о нем с почтительным уважением, как о человеке, которому при жизни можно было ставить памятник.

Юпп отмахивается:

— Что значит — памятник? Он твердо стоял на земле. Кто так живет, тому памятники не нужны…

Юрген смотрит на часы:

— Ну, мне пора.

— Передать ей что-нибудь?

— Нет, не надо.

В дверях Юрген неожиданно сталкивается с Ингрид. Она бросается ему на шею, целует и спрашивает:

— Почему не приходил все эти дни? — Она улавливает легкий запах алкоголя, исходящий от него: — А теперь явился…

Упрек обижает его.

— Вовсе не «явился»! И вообще…

Ингрид смеется и берет его руки в свои:

— Ну, ладно-ладно! Поднимешься ко мне?

Он отводит взгляд и качает головой.

— Ну а на репетицию-то завтра придешь?

— Если что-нибудь не помешает.

— Тогда спокойной ночи. — И она легко касается губами его губ.

А Юрген уходит — неуступчивый, недовольный собой.

На следующий день Юрген и Ингрид после репетиции отправляются к реке. Они идут вдоль берега. Там, где поток, образуя водовороты, омывает торчащие из воды камни, танцуют отсветы полоски заката, протянувшейся по всему горизонту. Ингрид спускается к воде и садится на ствол ивы.

— Хорошо воде, у нее никаких проблем, — говорит девушка тихо после долгого молчания. — Течет себе, испаряется, выпадает дождем на землю и опять течет…

— Чтобы судить об этом, надо, пожалуй, стать каплей воды.

Ингрид устремляет взор в речную даль:

— Ты знаешь, почему сегодня двое учеников не явились на репетицию?

— Ты уходишь куда-то в сторону…

— Наоборот, я задаю наводящий вопрос. Так знаешь?

— Откуда мне знать! Они же мне не говорили.

— Мне тоже. Но говорили другие.

— И что же они говорили?

Ингрид, согнувшись, прячет лицо в колени.

— Мой директор, коллега по работе, не очень расположенная ко мне, и еще несколько человек сказали, что родители не хотят, чтобы их дети находились под влиянием людей, не способных упорядочить свою личную жизнь. В деревне, мол, говорят, что лейтенанту мало одной женщины, вот он и завел себе учительницу, а та вешается ему на шею, хоть и знает, что у него есть другая…

— И это сказал твой директор?

— Об этом в деревне шепчутся многие. Герман Шперлинг просто честнее других и высказал все вслух.

— Проклятые ханжи! — восклицает Юрген и вскакивает, засовывая руки в карманы. — Все им надо вывалять в грязи независимо от того, касается это их или нет… А ты? Что думаешь ты?

— Я люблю тебя, — тихо отвечает она. — Но…

— Что «но»?

— Сядь, пожалуйста, — просит Ингрид. — Мне не хочется разговаривать, глядя на тебя снизу вверх… Я люблю тебя, хотя знаю, что есть та, другая. Вот я и жду, когда ты примешь решение. Я не торопила бы тебя, но жить в вечном ожидании не могу, да и не хочу. И заговорила я об этом не потому, что боюсь ханжей. У меня есть любовь, но есть и гордость…

Юрген сидит рядом, смотрит в воду, бурлящую на камнях.

— Но ведь все решено, — говорит он наконец. — Почему же ты меня мучаешь? Почему все вы меня мучаете? Я же не камень бесчувственный. И если ты считаешь, что мне просто недостаточно одной женщины, что я…

— Если бы я так думала, я бы никогда не полюбила тебя. Может, и посидела бы рядом, вот как сейчас, и только. — Она распрямляется и задает вопрос: — Или ты думаешь иначе? Не обманулась ли я в тебе? Может, ты смотришь на наши отношения как на обыкновенную интрижку? Если это так, скажи, Юрген, немедленно скажи!

— Ингрид…

— Так почему же тогда ты не приходишь? Почему я должна страдать в одиночестве?

— Потому… потому что… Разве ты сама не понимаешь, черт побери? Что ты допрашиваешь меня, ведь ты знаешь, где я был?!

— Я женщина, — тихо отвечает она, — и воспринимаю все по-женски. Разве это непонятно?

— Пожалуй, пойдем обратно, — говорит он после долгого молчания.

Она кивает:

— Пойдем.

Возле ее дома они прощаются, словно договорившись об этом заранее, и Юрген чувствует, что его состояние раздвоенности дольше длиться не может. Действительно, пора решать…

40

Рошаль первым замечает перемены в настроении Майерса. К нему словно вернулась его былая энергия.

— По лотерейному билету выиграл, что ли? — спрашивает Рошаль товарища по пути на занятия по охране границы. — Или решил медаль заработать?

Какое-то мгновение кажется, что вот сейчас Майерс разоткровенничается, но он лишь улыбается прежней улыбкой, самоуверенной, с налетом иронии. И работает он в этот день с солдатами так, что любо посмотреть. Особенно радуется Глезер, который ведет занятия.

В один из перекуров Майерс подсаживается к Рошалю. Он срывает травинку, крошит ее на мелкие части и бросает по ветру.

— Не хочешь посидеть вечерком «У липы»? — предлагает он.

— Значит, есть повод? Сознавайся, есть?

— Какой там повод! Поставлю тебе пару пива.

— Пойдем вдвоем?

Майерс подтверждает:

— Вдвоем. Петер наверняка не захочет.

— И все-таки спроси…

Барлах делает большие глаза:

— Вы меня приглашаете? Не знаю, стоит ли…

— Пойдем, пойдем! Хоть изредка надо развлекаться, а сейчас мы можем себе это позволить. Пойдем, Петер!

— Ну ладно, — соглашается Барлах. — Только учтите, я пью самую малость.

Майерс хлопает его по плечу:

— Договорились.

В отделении Рошаля полным ходом идет соревнование. Соревнуются в умении вести вспашку, в военных дисциплинах, в умении разжигать костер и так далее.

— Как настроение? — интересуется Цвайкант у Мосса в один из перерывов между занятиями. — Тебе не становится страшно при мысли о предстоящем воскресенье?

— А что?

— Да то, что соревнование будет не на равных. Рыжий каждый день работает на тракторе, а ты уже несколько месяцев не брался за рычаги.

Мосс только отмахивается:

— Что усвоено с молоком матери, то навсегда. Так и вождение машины. Понял, Светильник?

— Это расхожее мнение, — не соглашается Философ, — научно оно не обосновано. Любой навык нуждается в закреплении, ничего вечного не бывает.

Мосс не соглашается:

— Опять ты за свое. Рассуждения твои хороши в качестве упражнения для ума — это я признаю…

— Ты сказал «упражнения для ума»?

— Да, а что?

— Использование этого термина позволяет предположить, что ты занимался феноменом человеческого мышления.

Мосс хохочет:

— Как это — человеческого мышления? По-твоему, что же, бывает мышление собачье или коровье?

— Жизнь — это форма существования, — объясняет Цвайкант, — а мышление не что иное, как продукт высокоразвитой и разумно сформировавшейся материи. Но кто может неопровержимо утверждать, что человек — единственное живое существо, поднявшееся от инстинкта до способности мыслить о жизни и смерти? Тот факт, что ни одно животное до сих пор не вошло в речевой контакт с человеком, недостаточное доказательство обратного.

— Вот был бы цирк, если бы с тобой на улице начали здороваться таксы! — замечает Мосс.

— Такса тоже может оказаться нашим дальним родственником, — включается в разговор Кюне. — Миллионы поколений назад у нас могли быть общие предки, кто знает.

— Например, общий дядя, — продолжает Мосс, — который жил миллионы лет назад. А теперь его потомок машет хвостом и выпрашивает косточку.

— Это еще куда ни шло, — продолжает философствовать Цвайкант. — Таксу мы кормим, поим. А как быть с тем далеким предком, потомкам которого мы в течение долгих столетий перерезаем глотку, чтобы насытиться их мясом? Как быть, если выяснится, что коровушки, ежедневно привозимые на бойню, знают об ожидающей их участи?

— До тех пор пока лисица пожирает зайца, я не откажусь от копченой колбасы, — продолжает Мосс. — А поскольку колбаса мне нравится, надо было изобрести машинку для ее изготовления…

Его перебивает Цвайкант:

— А ведь она создана благодаря упражнениям для ума, о которых ты только что говорил с пренебрежением, как о чем-то далеком от практической жизни. Ты еще и сегодня пахал бы деревянной сохой, если бы посредством упражнений для ума не были открыты и поставлены на службу человеку многие технические изобретения.

— Что из того? — не сдается Мосс. — Ваши умственные упражнения давно иссякли бы без картошки, не говоря уже о копченой колбасе… А сейчас что-нибудь новое изобретет для нас Рошаль, чтобы ты делал поменьше открытий, причиной которых является разве что наш затянувшийся перекур.

Цвайкант отвечает с улыбкой:

— Ты прав, друг мой. Перерыв между занятиями, проведенный с пользой, может иметь не менее важные последствия, чем час занятий по военной подготовке, использованный для амурных похождений. Что касается последнего, то мир знает примеры, когда вследствие уклонения от выполнения своих служебных обязанностей одним из предков, которого потомки вовсе не знают, возникали целые династии. Не исключено, что здешние места лет через двести будут населены десятками Моссов, обязанных своим существованием тому обстоятельству, что их предок Уве Мосс поел однажды весенним вечером рыбки, почувствовал жажду и удрал с занятий в ресторанчик, где встретил девушку, которой и суждено было стать родоначальницей десятков вышеупомянутых новых Моссов. При этом я совершенно сознательно вычленил лишь одно звено в истории Моссов, которую можно проследить как в глубь веков, так и по направлению к современности…

— Хорошо, хорошо, товарищ Цвайкант, — говорит Рошаль, подошедший к солдатам и с удовольствием слушавший веселый диспут. — Пока достаточно.

— Если с вашего разрешения мне будет позволено сказать последнюю фразу, то необходимо добавить, что факт случайного присутствия в ресторанчике упомянутой девушки сыграл решающее значение для возникновения главной и побочных ветвей генеалогического древа семейства Моссов.

— Когда ты отдашь концы, чертям в аду придется затыкать твою пасть, — говорит Мосс.

Рошаль обращается к Цвайканту:

— Поскольку речь зашла о причинах и следствиях, не можете ли вы назвать причину того, что на занятиях по маскировке мне удалось обнаружить ваше местонахождение на опушке леса с расстояния двести метров?

— Наверняка потому, что я пошевелился, — высказывает предположение Философ.

— Нет. Просто, прячась в кустах ежевики, вы замаскировали свое укрытие еловыми ветками…

Воцаряется тишина, которая через секунду взрывается гомерическим хохотом.

Мосс хлопает себя по ляжкам:

— Не может быть! Вот так картинка — Светильник замаскировался под благородную ель!

Рошаль отдает команду на построение и продолжает:

— Шутки шутками, но последствия такой оплошности трудно предсказать, если вместо командира отделения перед вами оказался бы противник. Надеюсь, вы поняли, рядовой Цвайкант?

— Так точно!

— Ну и отлично! Ведите отделение к лесной опушке.

Вечером солдат ждет сюрприз — беседа с начальниками погранпостов, намеченная по плану на более позднее время. Ее решили провести сегодня, так как ефрейторы с зелеными полосками на погонах уже прибыли. Они сидят в столовой, и будущие пограничники бросают на них любопытные взгляды.

Потом все собираются в учебном классе. Сдвигаются столы, и Эрхард Куммер, высокий, спортивного вида, белокурый парень с короткой стрижкой, начинает рассказ о службе на границе. Он вспоминает о нелегкой прошлогодней зиме, о морозных ночах, проведенных на наблюдательных постах. А как трудно наблюдать за контрольно-следовой полосой в нестерпимую летнюю жару! Куммер рассказывает о всяческих хитростях и уловках, к которым прибегает противник в прилегающих к границе областях Федеративной Республики Германии.

Эрхард знакомит собравшихся с участком границы, который охраняет застава, с мерами по обеспечению ее безопасности. Потом речь заходит о близлежащей деревне, о совместных вечерах отдыха в клубе с ребятами и девушками — членами Союза свободной немецкой молодежи. Постепенно перед мысленным взором солдат вырисовывается картина той службы, которая ждет их на границе.

— Теперь прошу задавать вопросы, — говорит Эрхард.

— Ты кто по профессии? — спрашивает Вагнер.

Ефрейтор улыбается:

— Типографский наборщик. Маттиас — строитель, Дитмар — оператор счетных машин, а Клаус окончил среднюю школу, после службы собирается в университет, на факультет германистики. — Он показывает на парня, сидящего в середине.

Вопросов много. Солдат интересует распорядок службы на заставе, обстановка на участке границы, отпуска, увольнительные, питание… Кто-то, немного смущаясь, спрашивает, как в деревне насчет девушек.

— Как везде, — смеется ефрейтор. — Все зависит от того, какие у тебя планы в отношении девушек.

— Известно какие! — подает голос Мосс. — Ходить с ними в лес ягоды собирать.

Когда Райф спрашивает о провокациях противника, лицо у ефрейтора принимает серьезное выражение. Он обращается к невысокому мускулистому парню с темными волосами, подстриженными ежиком:

— Расскажи ты, Маттиас. Ты ведь участвовал в деле.

Маттиас рассказывает короткими фразами, пересыпая их поговорками, много жестикулирует.

В день летнего солнцестояния неофашисты, члены землячества судетских немцев, собрались на высоте возле границы и запалили несколько костров. Они пели фашистские и реваншистские песни, жгли флаги ГДР и Чехословакии. Когда взвод пограничников занял позиции на государственной границе, чтобы не допустить нарушения суверенитета республики, вся эта фашистская нечисть принялась осыпать пограничников ругательствами через громкоговорители. Один из провокаторов притащил куклу в форме пограничника ГДР и привязал к столбу, а другие спустили с поводков свору натасканных собак, которые разорвали ее на куски. Другой провокатор, одетый в тирольские штаны и гольфы, схватил дубину, подбежал к пограничному столбу и начал колотить по нему. Тогда вперед вышел наш сержант и дал предупредительный выстрел. Собаки бросились на него, и нашим пограничникам пришлось перестрелять их уже на нашей территории.

Ефрейтор засучил рукав — на руке у него были глубокие шрамы.

— Один из псов вцепился мне в руку, а я не мог стрелять в него, потому что моя пуля могла поразить на территории ФРГ кого-нибудь из беснующихся провокаторов.

— Что же ты сделал?

— Пришиб бестию, но она успела меня покусать.

Цвайкант качает головой:

— У меня вопрос. Скажи честно: что ты испытывал в те минуты? Чувствовал ли страх?

— Страх — не то слово… Сперва мне было просто не по себе, я думал: чем же может кончиться этот гнусный балаган? Потом ощутил прилив холодной ярости. Когда сам испытаешь нечто подобное, лучше, чем на лекции, поймешь, кто твой враг и как он выглядит.

— Чем же все кончилось? — спрашивает Вагнер.

Ефрейтор отвечает со смехом:

— Как только раздались выстрелы, провокация сразу прекратилась. Появились пограничники ФРГ, а до того они стояли на почтительном расстоянии и наблюдали за развитием событий. Сначала припустился провокатор с дубиной, потом скрылись за гребнем и остальные. Через час на границе снова воцарилось спокойствие.

— И все они такие, кто приближается к границе с той стороны?

— Не все, — говорит Куммер. — Недалеко от нашего участка границы на шоссе разбили автостоянку. Почти каждый день там собирается народ. Приезжают с биноклями и фотоаппаратами, глазеют, снимают. Увидев кого-нибудь из нас, выкрикивают подстрекательские лозунги, а есть и такие, что приветственно машут нам. Но это не должно вводить в заблуждение. Во-первых, мы не знаем, какими мотивами они руководствуются, а во-вторых, ложка меда не превратит в мед всю бочку дегтя.

Эрхард Куммер и другие ефрейторы рассказывают о нарушении воздушного пространства вертолетами бундесвера и гражданскими самолетами, о задержании нарушителей границы, о листовках, в которых пограничников ГДР призывают проявлять гуманность к нарушителям и перебегать в ФРГ, о традициях своей заставы. Они не скрывают трудностей, связанных со службой на границе, но упоминают и о романтике.

За окнами уже темнеет, когда Кюне наклоняется к ефрейтору Куммеру, чтобы задать свой вопрос:

— Ты на границе почти год. Приходилось ли тебе стрелять в людей?

— Нет… Но такой же вопрос задавал и я старшим товарищам, когда проходил службу в учебной роте. Эта проблема волновала меня больше всего. Сейчас же, после того, что мы видели и испытали, я не поколебался бы открыть огонь… Не знаю, известно ли тебе, что офицеры бундесвера внушают солдатам: стрелять по коммунистам — не преступление, потому что коммунисты не люди. И такое говорится не за столом в пивной, а на теоретических занятиях в бундесвере. Этим сказано все. В ФРГ убийц наших товарищей-пограничников не только не судят, но и чествуют как героев. Не забывайте об этом, когда придет ваш черед охранять границу.

Участники встречи расходятся только поздно вечером. Кюне пожимает ефрейтору руку:

— Желаю успеха!

Эрхард Куммер улыбается:

— Я тебе тоже. Держите ухо востро, действуйте смело, решительно, ведь правда на нашей стороне…

Урожай зерновых уже убран, а до уборки картофеля остается еще неделя. В ресторанчике «У липы» посетителей собирается немного. Впечатление такое, что люди притомились и набираются сил для нового трудового рывка, ведь сельскохозяйственные работы в этой местности ведутся до самой зимы.

За столиком для постоянных посетителей двое стариков играют в скат. Тео стоит рядом, уперев руки в бока, в зубах у него торчит погасшая сигара. Его жена сидит за стойкой и вяжет для него носки из серой шерсти.

— От синтетики у него потеют ноги, — утверждает заботливая супруга. — Летом в таких носках жарко, зимой они не греют. А шерсть есть шерсть.

При этом она внимательно следит за столами. Стоит бокалу опустеть, как она наполняет его. Так уж заведено «У липы». Все, что есть в ресторанчике, — твое, хозяйка понимает посетителей с полуслова. Конечно, за все надо платить, но насытившийся гость в любой момент может сказать: «Это последний бокал».

Тео столики не обслуживает. Кто получит заказ из его рук, может считать себя счастливчиком.

Майерс, Рошаль и Барлах сидят в углу у окна. Майерс платит за всех троих, как и обещал. Заказывают пиво, студень с соусом из растительного масла, уксуса и лука, жареный картофель с перцем и майораном. Тео хвастается, что рецепт студня из свиной головы и ножек с приправами он унаследовал от своего отца и деда, это их семейный секрет. Готовит он сей деликатес каждую субботу утром, заливает в сотню четырехугольных формочек, ставит в холодильник, так что порций хватает иногда до среды.

Уже вечер, ресторанчик заполнен посетителями. Майерс достает из бумажника и протягивает Рошалю фотографию девочки с темными блестящими глазами и каштановыми волосиками до плеч.

— Твоя дочка? — Это скорее утверждение, нежели вопрос.

— Откуда ты знаешь?

Рошаль смеется:

— Да ведь все в общем знают, что у тебя есть ребенок. Не знают только, что это очаровательная девчушка. Ты никогда о ней не говорил.

— Повода не было.

— А теперь? — Рошаль передает фотографию Барлаху, сидящему напротив.

— Взгляни на фото. Разве такое сходство скроешь? — Вопрос поставлен так, что ответа не требует, да Майерс его и не ждет.

В конце недели он получает письмо — в конверте что-то твердое, как поздравительная открытка. Письмо без обратного адреса, а его адрес написан почерком, который он узнал бы из сотни. Это почерк Гунды. Майерс хватает письмо, лихорадочно сует в карман и отправляется читать в самый укромный уголок казармы.

Там он вскрывает конверт и обнаруживает фотографию Пии. Но напрасно он ищет хотя бы строчку, объясняющую это необычное послание. Ни слова, ни знака. Нет-нет, знак есть! В волосиках девочки он видит гребень. Когда-то на ярмарке этот гребень понравился Гунде — его можно было выиграть, попав шарами в цель, и Франк выиграл. Случайно ли Гунда сохранила грошовый гребешок или сделала это намеренно? Конечно намеренно, как же иначе! Только так можно объяснить весточку от нее…

— А фотография… матери девочки у тебя есть? — спрашивает Рошаль.

У Майерса темнеет лицо.

— Нет. В то время… Да что там, нет, и все.

— Она красивая?

— Красивая ли она? — Майерс улыбается: — Красивая — это не то слово. Красивыми могут быть дерево, камень, пейзаж. А она женщина. Из тех, что встречаются раз в жизни. Это больше, чем красота. Понимаешь, что я хочу сказать?

Рошаль кивает:

— И у вас все кончено? Неужели уже ничего не вернуть?

Майерс молчит, рассматривая свой бокал. Наконец тихо произносит:

— Теперь-то я и сам не знаю, все ли кончено. Долгое время мне казалось, что все обстоит именно так. У меня осталась одна ненависть к ней, и я поклялся никогда не касаться этой темы. И вдруг пришло это письмо с фотографией. Представляешь?

— Может, ты был чересчур горд, Франк, — замечает Барлах, возвращая фотографию. — Пойми меня правильно: излишняя гордость может сыграть с человеком злую шутку.

Майерс поворачивается к нему:

— А у тебя, Петер, есть девушка?

Барлах, улыбаясь, достает из бумажника фотографию, изрядно потрепанную и потертую, и передает ее Майерсу с пояснением:

— Она учится. Как только я закончу службу, а она вуз, мы сразу поженимся.

На снимке блондинка с правильными, даже строгими чертами лица.

— Мы знаем друг друга много лет, — поясняет Барлах. — Наши отцы работают вместе, а мы учились в одной школе. У нас давно уже все решено.

Когда друзья возвращаются домой, Майерс еще раз переспрашивает:

— Значит, ты считаешь меня слишком гордым?

Барлах подтверждает свое мнение кивком:

— Может, я употребил не то слово, но другого я не нашел. Ты так держишься, что иногда создается впечатление, будто ты считаешь себя гораздо выше всех остальных…

— Какая чушь!

— Я же не сказал, что ты именно такой. Я сказал: создается впечатление…

В казарме Майерс спрашивает Рошаля:

— Как ты считаешь, он прав, когда говорит, будто я задаюсь?

— И да, и нет. Иногда тебе просто надо держать себя в руках. Ты бываешь несносным, в том числе и по отношению к лейтенанту…

— Эх, если бы ты знал! — Майерс засовывает руки в карманы и подходит к окну. — Со мной творится что-то непонятное, Гюнтер. С тех пор как я получил это письмо, голова раскалывается от дум. Во мне что-то словно перевернулось — так хочется начать все сначала! Может, это мой последний шанс. Что же мне делать?

Рошаль пожимает плечами:

— Ты же никогда ни о чем нам не рассказывал.

— Да, — соглашается Майерс и в задумчивости выходит из комнаты.

41

Когда Юрген утром машет на прощание человеку, отъезжающему в дорогом автомобиле, ему кажется, что все происшедшее в эти два дня просто сон…

Два дня назад, пополудни, его вызвали в караульное помещение — к нему явился посетитель.

— Что за посетитель?

— Некий господин Михель, с сединой на висках.

У Юргена екнуло сердце — это же отец!

Они не бросились друг другу в объятия. Просто, как только Юрген увидел этого элегантного мужчину в светлом костюме, с седеющими висками, он тотчас понял, что это действительно его отец. Узкое, почти аскетическое лицо, нос с легкой горбинкой, блестящие черные глаза. Казалось, полтора с лишним десятилетия пронеслись, не оставив на Франце Михеле ни малейшего следа…

Отец улыбнулся, вынул из кармана сложенную в несколько раз газету и сказал приятным низким голосом:

— Я был в приемной у врача, и там лежала на столе эта газета. Я прочитал и понял, что написано о тебе. Взял отпуск и примчался сюда… Давай подадим друг другу руки и сделаем вид, что последний раз виделись вчера, ладно?

Юргену наконец удалось совладать с волнением. Отец и сын пожали друг другу руки, и Юрген почувствовал при этом, что отцовская рука дрожит.

— Тебе придется подождать часок, — сказал он, — у меня дела на службе.

Франц Михель понимающе наклонил голову.

— Лучше всего, если ты подождешь меня в ресторанчике «У липы».

— Хорошо, тогда до встречи!

Франц Михель сел в большой белый автомобиль и, элегантно развернувшись, вывел его со стоянки на дорогу.

Когда Юрген изложил капитану свою просьбу, Мюльхайм проявил полное понимание:

— Сколько же вы не видели отца?

— Почти шестнадцать лет.

— И за все это время ни разу не пытались встретиться?

— Нет.

Капитан подошел к Михелю и, пряча улыбку в глазах, спросил:

— Может, это бестактно с моей стороны, но… Что вы испытали, увидев отца после столь долгой разлуки? Вы узнали его?

— Мы и десятком фраз не успели обменяться, товарищ капитан. Я даже не знаю, чем он сейчас занимается.

— Ну, ладно… У нас, конечно, это не принято, но на день я отпускаю вас своей властью. В качестве компенсации за то время, которое вы уделяете музыкальному кружку.

Поблагодарив, Юрген собрался было уже откланяться, однако Мюльхайм задержал его:

— Что касается соревнований по вспашке, вы уверены, что мы не осрамимся?

— Думаю, нет. Рядовой Мосс парень боевой, а на этом поле он уже состязался. Кроме того, в программу входят военные упражнения, к которым он подготовлен лучше, чем его соперник.

— Я слышал, что планируется торжественный костер?

— Так точно! Мне следовало давно проинформировать вас об этом, но все время что-нибудь мешало. Костер готовят трактористы. Собираются печь картошку в золе, жарить колбаски на шампурах и петь песни.

— Мне бы тоже хотелось присутствовать. Вы не против?

— Наоборот, товарищ капитан, взвод будет очень рад.

Отец и сын сидели в гостиничном номере, знакомом Юргену еще по визиту Марион, и Франц Михель рассказывал, как он учился играть на скрипке, аккордеоне и саксофоне, как пережил военные годы, как познакомился с его матерью.

Долгое время он путешествовал с цирковым оркестром, а последние годы был первой скрипкой в государственном симфоническом оркестре.

— Иногда я солирую. Представляешь, что это значит для нашего брата? Годы работы в цирке я не сбрасываю со счетов, но в одно прекрасное время тяга к путешествиям прошла. Мне захотелось оседлой жизни… Мы даем большие концерты, записываемся на грампластинки. Но больше всего я люблю выступать с концертами или вечерами музыки в маленьких городках и деревнях. А как поживает мать?

— В общем неплохо.

— Она была слишком хороша для меня, — признался Франц Михель. — Слишком хороша и излишне строга, а я не терплю узды. Ты, конечно, этого не помнишь, был тогда совсем маленьким… Как только я увидел твою мать, я сразу влюбился в нее, но не относился к этому так серьезно, как она. Я вообще воспринимаю все гораздо веселее. Ты понимаешь, о чем я говорю? Она требовала, чтобы я расстался с музыкой, днем и ночью принадлежал ей, стал по-настоящему семейным человеком. Но разве можно требовать от птицы, чтобы она не смела летать и ходила только по земле?

— Для чего же тогда вы поженились? — поинтересовался Юрген.

Франц Михель театрально развел руками:

— Да уж так получилось. Я действительно любил ее, думал, что со временем все образуется… А она подала на развод.

— И ты больше никогда не думал о женитьбе?

Франц Михель засмеялся с облегчением.

— Опять в клетку? Ни за что.

Весь следующий день они гуляли, а ужинать вернулись в ресторанчик «У липы». Только подняли бокалы, как двери ресторанчика распахнулись, и ввалились трактористы во главе с Рыжим. Он осмотрелся, заметил Юргена и обрадовался:

— Ребята, лейтенант здесь! Настройте ваши глотки, сейчас споем… Добрый вечер, папаша, ты вместе с лейтенантом?

Франц Михель расхохотался. Вновь прибывшие расположились в углу за отполированным до блеска локтями столиком для постоянных посетителей. Тео принес склеенную гитару. Франц Михель смотрел на старый разбитый инструмент как завороженный. Он перегнулся через стол, взял гитару из рук хозяина, опередив Юргена, постучал по деке, перебрал струны.

— Ты что, тоже умеешь играть? — спросил Рыжий.

Франц Михель усмехнулся:

— Немножко играю, — а затем передал гитару Юргену, но огонек в его глазах не погас.

Юрген тронул струны. Трактористы запели, однако голос лейтенанта выделялся из общего хора. Зазвучали народные песни, шуточные. Наконец гитару попросил Франц Михель. Он встал, настроил инструмент, а потом начал проделывать со старой склеенной гитарой такое, чего никто из присутствующих не ожидал. Почти все посетители собрались вокруг их стола и слушали как зачарованные. Аплодисментам не было конца, а Рыжий воскликнул:

— Вы же настоящий артист!

— Гитара не мой инструмент, — ответил Франц Михель. — То, что сыграл вам, я перенял у одного коллеги, для которого гитара то же самое, что для меня скрипка.

Когда посетители узнали, что скрипка у гостя с собой, Юргену пришлось сходить за ней.

В ресторанчике стояла такая тишина, что во время пауз можно было услышать, как капает из крана вода. Тео на цыпочках подошел к умывальнику и с силой завернул его. Гость играл Моцарта и Бетховена, Шуберта и Вагнера. Потом пошел со скрипкой по кругу, как это делают премьеры цыганских оркестров, заставляя ее радоваться и грустить, смеяться и плакать. Встав на стул, он исполнил произведения Штрауса и Колло, а лично для хозяйки сыграл серенаду. И всем показалось, что скрипка в его руках запела.

Когда он закончил свое выступление огневым цыганским танцем, у старой хозяйки стояли в глазах слезы…

Отец и сын просидели за разговорами до глубокой ночи, и Юргену стало ясно, почему Фрида и Франц Михель не смогли ужиться. Их характеры были несовместимы, как гранит и легкая струя воды, хотя они очень тянулись друг к другу.

— Надо просто жить, — мечтательно говорил Франц Михель. — Жить, и вся недолга!

— Но как?

Отец засмеялся:

— Лучше я расскажу тебе, как не хотел бы жить. Я не считаю, что дом и комфорт — это главное, и не люблю, когда у меня сплошные обязанности — супружеские, отцовские, гражданские… Моя жизнь — это музыка. Я растворяюсь в ее звуках, они уносят меня вдаль, наполняют душу восторгом… Иметь добрых друзей, быть любимым женщинами, посидеть в компании за пряным пивом — все это прекрасно, конечно, но полноту жизни я ощущаю, только слушая музыку…

— Ты упомянул женщин… Вчера ты был о них другого мнения.

— Надо видеть разницу… — Франц Михель испытующе поглядел сыну в глаза: — У тебя есть такая, с которой ты хотел бы остаться навсегда? Будь осторожен, мой мальчик. Жизнь долгая, а с женщиной, которая не создана для тебя или для которой ты не создан, она может стать адом.

— Ах, если бы речь шла об одной женщине! — воскликнул Юрген.

Франц Михель понял его превратно:

— Ну и хорошо! Люби, пока любится. Жизнь ведь только кажется долгой, а на самом-то деле она короткая, бесконечна лишь вечность. Не давай себя заарканить. Без свободы нет жизни!

Юрген хотел было объяснить отцу его ошибку, но промолчал. Он понял, что это бесполезно.

На прощание Франц Михель горячо жал сыну руку и все время повторял:

— Не забывай меня, а если что-то понадобится, не стесняйся: я всегда помогу.

Юрген отрицательно покачал головой:

— Мне ничего не нужно. И все же спасибо тебе.

— Если увидишь мать, передавай от меня привет и пожелай ей всего самого хорошего.

Юрген махал рукой, пока автомобиль не скрылся за поворотом.

42

Лучи воскресного солнца золотят горы. С утра погода была переменчивой, когда же солнце, постояв в зените, покатилось вниз, облака разошлись и небо засияло глубокой голубизной, переходящей на горизонте в сероватую полоску.

Все готово к соревнованиям. На поле, раскинувшемся между Борнхютте и Кительсбахом, выделены две полосы. В середине каждой заранее пропахана направляющая борозда. Возле полос стоят наготове трактора с плугами. Каждому из участников соревнований разрешают сделать пробный заезд с поворотом и познакомиться с результатами вспашки. На своих машинах пахать не полагается, поэтому и Рыжему придется работать не на знакомом тракторе, а на другом.

Около машин собирается целая толпа: за Мосса болеет половина воинской части, за Рыжего — половина Кительсбаха. Мосс с Рошалем и другими солдатами стоят возле предназначенной ему машины. Уве нервно курит, поглядывая на дорогу, ведущую в Кительсбах, но Пегги все не видно.

— Турниры не лишены определенной романтики, — весело замечает Цвайкант. — Раньше бились на мечах, стреляли друг в друга. У каждой эпохи своя романтика, жаль, что не все ее чувствуют… За сколько ты надеешься управиться?

Мосс оценивающе поглядывает на свой участок:

— Минут за сорок, в худшем случае — за сорок пять. Все остальное не так трудно…

— Приготовиться! — командует Корбшмидт, становясь между тракторами. — Начинаем! Условия участникам соревнования понятны?

— Понятны.

— Тогда пожмите друг другу руки.

— Приветствую тебя, Лис! — говорит Мосс.

— И я тебя, зятек!

— Что-что?

— Я сказал «зятек». Не знаешь, что это такое?

Мосс подозрительно оглядывает соперника:

— С такими, как ты, Лис, приходится держать ухо востро.

— По машинам! Заводи двигатели! Старт по моей команде.

Тяжелые трактора трогаются одновременно, лемехи вгрызаются в землю. У машины Мосса мотор отличный — реагирует на малейшее прикосновение к педали газа. Уве косится на Рыжего, ведущего трактор параллельно, и время от времени на кительсбахскую дорогу, но Пегги все нет.

Соперники пашут борозду за бороздой, однако ни одному из них не удается обойти другого. Машины приходят к финишу одновременно, судьи ошибок не обнаруживают. Значит, ничья.

— Неплохо, пограничник, — говорит Рыжий, вытирая со лба пот и пыль. — Славно я разогрелся!

Мосс сдвигает брови:

— Твое счастье, что я вел трактор, а не боевую машину. Вот бы ты покрутился, если бы…

— «Если бы» не в счет… — хохочет Рыжий.

— Погоди смеяться, до вечера еще далеко.

Соревнующиеся направляются к холму, где высится штурмовая стенка, входящая в комплекс полосы препятствий. Они переодеваются в полевую солдатскую форму, включая сапоги и каску, берут деревянные учебные винтовки. Итак, все готово.

— Ты вообще-то представляешь, что такое полоса препятствий? — спрашивает соперника Мосс.

Рыжий хохочет так громко, что эхо разносит его смех по холмам.

— Думаешь, если бы не знал, стал бы соревноваться? Я ведь уже отслужил в армии. Кстати, чтобы ты знал: на этой полосе препятствий есть еще и «гнездо».

— Хорошо, что предупредил, а то бы я дал тебе метра два форы.

— А ты самоуверенный! Смотри, как бы не поползти на карачках прежде, чем доберемся до финиша… А где же моя дорогая сестрица? Вы что, поссорились?

— Ничего подобного.

— Может, она не хочет видеть тебя побежденным на этих соревнованиях.

— Может быть. Но не исключено, что ей по доброте душевной неприятно лицезреть в качестве побежденного родственничка…

— Готовы? — спрашивает Глезер. — На исходные позиции — марш! К преодолению полосы препятствий приготовились — вперед!

Соперники выскакивают из окопа, мчатся к колючей проволоке, бросаются на землю. Рыжий скользит под проволокой, как ласка, опережая Мосса, и уже идет по бревну, когда тот на него только вспрыгивает. Кительсбахцы аплодируют Рыжему, солдаты подбадривают своего товарища.

И тут Мосс решает поставить все на карту. В каком-то фильме он видел, как преодолевают штурмовую стенку, даже сам попробовал, правда, в последнее мгновение заколебался, недобрал высоту и исцарапал все колени. На этот раз никаких колебаний у него нет. Сильно оттолкнувшись, он взлетает в воздух, руками и грудью налегает на верхний край, забрасывает ноги — и вот он, подбадриваемый возгласами пограничников, уже по другую сторону стенки. Преодолевая высоту, Мосс сбивает первую планку, Рыжий — вторую. Опять ничья. По вертикальному канату они взбираются одновременно, моментально спрыгивают с высоты на землю, бегут к огневой позиции, хватают малокалиберные винтовки…

— Отличная пробежка, пограничник! — тяжело дыша, говорит Рыжий. — Представляешь, где бы ты был сейчас, если бы дал мне фору?

— Надо признаться, ты неплохой соперник.

Объявляется пятиминутный отдых.

— Что, недооценили своего конкурента? — спрашивает Рошаль.

Мосс жадно хватает ртом воздух:

— Видно, недооценил. Он в отличной форме.

— Соберитесь с духом! — требует подошедший к ним Юрген. — Вы же лучший стрелок в отделении.

— Так точно… Все зависит от того, как стреляет он.

— Спокойнее. Цельтесь не торопясь. Плавно нажимайте на спусковой крючок. Не волнуйтесь.

Мосс согласно кивает. При этом он еще раз бросает взгляд на толпу и на дорогу, ведущую в Кительсбах.

На огневом рубеже соперники лежат в двух шагах друг от друга. Рядом стоит Глезер, все остальные сзади.

— До чего же мало это черное яблочко на мишени! — сокрушается Рыжий.

Мосс только смеется в ответ.

— Заряжай! — командует Глезер. — Десять выстрелов по круглой мишени из положения лежа — огонь!

Рыжий стреляет собранно, не торопясь. Мосс выдерживает паузы, целится тщательно, плавно нажимает на спусковой крючок. При этом один раз он допускает передержку с прицеливанием, и в тот самый момент, когда нажимает спусковой крючок, Рыжий уже стреляет. Мосс видит, как его пуля поднимает столбик пыли позади мишени. Рыжий тоже посылает одну пулю в молоко, но по общей сумме у него выходит на семь очков больше.

Трактористы шумно радуются, а пограничники обеспокоены: Моссу, чтобы сравнять результат, придется сделать на семь приседаний больше, чем его сопернику, плюс еще одно, чтобы выиграть…

И вот соревнующиеся стоят в гимнастических трусах, на плечах у них мешки с песком. Мосс и Рыжий приноравливаются к грузу, выбирают наиболее удобное для себя положение. Зрители окружают их плотным кольцом. Глезер входит в круг — он будет вести счет приседаниям.

Первые тридцать приседаний соревнующиеся выполняют без труда. Потом кровь начинает приливать к их лицам, а тела становятся блестящими от пота. После пятидесяти приседаний темп движения замедляется. Каждая сторона скандирует счет вместе с судьей, подбадривая своего спортсмена, и Глезер призывает публику к порядку.

На семидесятом приседании соревнующимся кажется, что легкие вот-вот лопнут, а пот с них струится уже ручейками. Оба выпрямляются с трудом и все время заглядывают в лицо друг другу, пытаясь отгадать, как долго еще продержится соперник. Возгласы утихают, наступает тишина. Приближается решающая минута.

На восемьдесят девятом приседании Рыжий остается сидеть на корточках, с криком сбрасывает мешок и валится на спину. Мосс с перекошенным от напряжения лицом делает девяностое, девяносто первое и, наконец, девяносто второе приседание. Оно оказалось бы последним, если бы Цвайкант не произнес тихо, но отчетливо:

— Вот она!

Мосс слышит его слова, закрывает глаза — на шее у него от напряжения неестественно вздуваются жилы — и встает один раз, другой…

— Осталось два приседания, — шепчет кто-то. — Только два приседания…

Еще два приседания… Мосс собирается с силами, но мускулы не слушаются его — никогда в жизни он не чувствовал себя таким измотанным. И тут его охватывает гнев на собственную беспомощность. Он распрямляется, приседает, сопровождая свои действия криком, и снова распрямляется.

Под ликующие возгласы пограничников Мосс скидывает с плеч мешок, руки его повисают, однако он еще в состоянии обратиться к сопернику:

— Ну и силен же ты, Рыжий! Даю зарок никогда больше не состязаться с тобой.

Тот с гримасой боли на лице растирает в это время перетруженные ноги.

— Недооценил я тебя, пограничник. По твоим глазам я понял, что тебя хватит максимум на три приседания, и сбросил мешок. Черт тебя знает, откуда только у тебя силы взялись. Поздравляю, на сей раз ты победил.

Он протягивает Моссу руку. Тот подходит к нему, с трудом переставляя негнущиеся ноги, и пожимает ее. Потом осматривается по сторонам и ждет, когда же его подойдет поздравить Пегги. Но ее все нет.

— Где же она? — спрашивает Мосс Цвайканта, рассеянно принимая поздравления друзей.

— Кто?

— Да Пегги. Ты же сам сказал…

Цвайкант улыбается, в уголках его глаз прячутся смешинки.

— Я имел в виду нечто другое, в более широком смысле. Извини, если я своим высказыванием отвлек твое внимание и едва не помешал твоей победе.

— Чушь! Все в порядке, Светильник… Только хотелось бы знать, куда она запропастилась.

— Да вон она идет, — кивает Философ в сторону улицы.

Это действительно Пегги. У нее такой вид, будто она оказалась здесь случайно. Рассеянно помахивая сумочкой, она сворачивает к толпе болельщиков. На ней джинсы и светлый пуловер с короткими рукавами, который подчеркивает ее красивый загар.

— Удивительно, как контрастирует цвет лица и волос с огромным числом веснушек, — замечает Цвайкант. — Я сразу обратил на это внимание. До чего любопытно наблюдать, как природа варьирует свои собственные законы. При таком цвете лица и волос веснушек не должно быть вовсе, но вопреки всякой логике они есть. Вот загадка, достойная изучения…

— Теперь ты видишь, насколько слабы устои науки, хоть ты ее и расхваливал на все лады, — иронизирует Мосс. — Три рыжих волоска не на том месте у какого-нибудь предка — и вся наследственность оказалась нарушенной.

Рошаль с деланным отчаянием умоляет:

— Ради бога, перенесите свой диспут на другое время.

Философ быстро соглашается:

— Конечно, конечно. Поскольку Пегги как раз направляется сюда, целесообразно обсуждение затронутой нами проблемы отложить… Может, ты наконец представишь нас ей? Сейчас самый подходящий для этого момент.

— Ей не терпится познакомиться с тобой, особенно если ты сразу примешься за освещение того или иного пункта…

Пегги не сразу подходит к ребятам, сначала она останавливается возле человека средних лет и о чем-то с ним беседует. Потом перебрасывает сумку через плечо и приближается к пограничникам. Поздравляет Уве с победой, спрашивает, оглядывая любопытным взором солдат:

— Вот это и есть твои друзья?

— Да, это мы, — заявляет Цвайкант с безукоризненно галантным поклоном. — Разрешите представиться…

Пегги протягивает ему руку:

— Можешь не представляться. Судя по рассказам Уве, ты — Зигфрид Цвайкант, или Светильник. Угадала?

Цвайкант начинает заикаться от удивления:

— Вот как? Он столько обо мне рассказывал, что вы…

Девушка кивком подтверждает его мысль.

— Уве говорил, что иногда ты слишком фантазируешь, но во всем остальном такой товарищ, каких поискать…

На минуту воцаряется молчание, потом Цвайкант, который все еще пожимает Пегги руку, произносит со смехом:

— Что ж, это высокая похвала в устах Мосса, вряд ли я ее заслужил. Если я правильно понял, ты предлагаешь перейти на «ты»?

— Конечно. Взрослые так долго считали меня маленькой и называли на «ты», что я усвоила только такую форму обращения. Ты не обиделся?

— Нисколько, просто я хотел убедиться, что не ослышался…

Пегги здоровается с остальными, затем отводит Уве в сторону:

— Вон там стоит мой отец. Пойдем, я тебя с ним познакомлю.

— Так это ты с отцом разговаривала?

— Ну да.

— Ну и осел же я! Ведь он подходил поздравить меня, а я представления не имел, кто это. Но ничего не поделаешь, Веснушка. Я лучше пойду…

— Каждый раз, когда я хочу познакомить тебя с моими родителями, ты говоришь «Я пойду». Как же мы дальше-то будем существовать?

— Нет, в таком виде нельзя. Надо хотя бы костюм надеть.

— Ты думаешь, отец считает, что выступать на соревнованиях надо во фраке?

Уве пытается сменить тему разговора:

— Куда это ты запропастилась? Я уж было подумал…

— Отец хочет тебя видеть. Он, понимаешь ли, боится за мою судьбу. Вот я и прошу тебя: подойди к нему. Сейчас ты увидишь, какой он на самом деле.

— Час от часу не легче. Да ты, оказывается, гораздо хитрее, чем я полагал. Ну что еще?

— Иди к отцу. Каждая минута промедления работает против тебя.

— Ну что ж, да поможет мне бог!

Отец Пегги старается облегчить миссию молодого чело-, века — сразу же возвращается к соревнованиям:

— Это была настоящая борьба! Вы сражались на равных.

Мосс с признательностью кивает:

— Победа далась нелегкой ценой. Я даже представить себе не мог, что будет так трудно. Честное слово…

— Когда мы увидим вас в нашем доме? Раз уж ваши отношения с Пегги зашли так далеко, думается, не мешало бы нанести нам визит…

— С большим удовольствием…

— Может, сегодня вечером?

Пегги отрицательно качает головой:

— На вечер у нас другие планы.

— Вот как? Тогда, может, в следующее увольнение?

— Ясно… То есть я хочу сказать, с большой охотой.

— Что же, желаю вам приятно провести вечер.

Отец Пегги прощается с ними, и Уве Мосс с облегчением отирает пот со лба:

— Ну и жарища сегодня! А твой старик, кажется, мировой мужик…

Когда солнце скрывается за горизонтом и края облаков приобретают золотистый оттенок, на берегу реки вспыхивает праздничный костер. Корбшмидт позаботился обо всем необходимом: припас несколько ящиков пива и колы, две корзины картофеля, ящик нарезанного заранее хлеба и ведро колбасок. Ветер весело играет языками пламени. Все постепенно собираются у огня. Нет только Майерса и Ингрид.

Вечер удается на славу. Юрген и его ребята исполняют народные песни, а трактористы и пограничники хором им подпевают. Кто не знает слов, те подхватывают припев. Далеко окрест разносятся мелодии «Желтой кареты», «Аннушки из Тарау», «У колодца». А Герман Шперлинг затягивает все новые и новые песни. И Юргену остается удивляться, с каким наслаждением поет этот грузный, всегда такой серьезный человек.

Потом, когда картошка уже допекается в золе, а на шампурах трещат и брызгают жиром колбаски, Шперлинг запевает песню бойцов интернациональных бригад:

Звезды испанского неба в ночи

Над окопами нашими светят…

Первые строки куплета он поет соло, потом ему подпевают юные голоса, а припев подхватывают все собравшиеся у костра. Когда отзвучали последние ноты, Шперлинг поднимает бутылку с пивом и обращается к Юргену:

— Выпьем за это, лейтенант!

— Охотно!

— Мой брат воевал в Испании, в интербригаде, — рассказывает Шперлинг. — Он был на пять лет старше меня. Окопы выдержал, а в фашистском плену погиб. Не знаю, уморили его голодом или просто прикончили. Вот почему у меня к этой песне особое отношение. Понимаешь, товарищ?

— Понимаю, — отвечает Юрген. — А что фашисты сделали с вашей семьей?

На лице у Германа Шперлинга появляется горькая улыбка.

— Это длинная история. Мы не были коммунистами — ни родители, ни я, ни сестра. Только старший брат. И отцу это не нравилось. Но мы и нацистам не симпатизировали, мы как бы стояли на ничейной земле и были настолько глупы, что надеялись удержаться над схваткой… Гибель брата внесла в семью раскол. Мать умерла от горя, отец подался к нацистам. Из страха, понимаешь? Боялся, что его упрячут в тюрьму как человека, чьи взгляды враждебны немецкой нации. Он погиб под Дюнкерком. А сестра не могла разобраться в политических хитросплетениях. Я был теперь единственным в семье, кто воспринимал фашизм как преступление и инстинктивно восставал против этого варварства. Но правду, за которую отдал жизнь мой брат, я осознал позднее, когда познакомился с настоящими коммунистами. А от брата осталась вот эта песня. Его песня…

Юрген и Герман чувствуют себя одиночками на острове, омываемом волнами радостного веселья. Цвайкант берет гитару и поет шуточные студенческие песни. Кто бы мог подумать, что он обладает таким талантом? Слушатели награждают его аплодисментами.

Лейтенант Михель и Шперлинг идут прогуляться вдоль берега реки.

— Не обижайся, что я лезу в твои дела, — говорит вдруг Герман. — Что у вас с Ингрид Фрайкамп? Верно ли то, о чем судачат в деревне? Или права Ингрид?

Юрген останавливается, отвечает с холодком в голосе:

— Мне неизвестно, что говорят люди и что говорит Ингрид.

Шперлинг берет Юргена за рукав:

— Ну не сердись, я же не из любопытства спрашиваю…

— А из каких же тогда соображений? Ведь это касается только нас двоих…

Герман испытующе глядит на Михеля:

— Твоя реакция говорит о многом. О том, например, что тебе самому такая ситуация не по душе. Если бы вы жили в другом обществе, где никому ни до кого нет дела, может, ты и был бы прав. Там это было бы только твоим личным делом. Но вы живете в нашем обществе. И потом, ты — офицер, она — учительница, оба песете ответственность за воспитание молодых людей, именно от вас во многом зависит, какими они станут. Поэтому очень важно, что они о нас думают, ведь мы же коммунисты…

Юрген прерывает его:

— Да, да, да! Все это мне известно, и я не преминул бы сказать на твоем месте то же самое. Но разве, вступив в партию, я перестал быть живым человеком со всеми присущими ему слабостями? Разве все коммунисты идеальные люди? Из меня идеал не получился…

Шперлинг обнимает Юргена за плечи:

— Черт возьми, какой же ты горячий! Все вы такие: хотите головой пробить стену, да еще в том месте, где она особенно толстая. Послушай-ка, коммунисту не пристало оправдывать свои слабости, прикрывать их всякого рода отговорками. Так ставить вопрос нельзя: я человек, я слаб. Такова моя точка зрения.

— В том-то и дело, что твоя.

— Ладно, оставим теорию. Тебе бы понравилось, если бы у Ингрид был еще кто-то, кроме тебя? Считал бы ты это нормальным? Да ты бы первый сказал: или я — или он. Если подойдешь к ситуации с такой точки зрения, поймешь, почему я задал тебе этот вопрос. Ну а если ты рассуждаешь по-другому, то прошу тебя: оставь Ингрид в покое. Ведь она думает так же, как я, это я знаю точно.

— Господи боже мой, у нас все совсем не так! Послушаешь вас — Мюльхайма, Юппа Холлера, тебя, так действительно появится комплекс неполноценности. Вы что же думаете, что я Синяя Борода? Вы, наверное, забыли, что и сами были когда-то молодыми, делали глупости…

— Конечно, чего только не рассказывают за кружкой пива! Чтобы покрасоваться, похвастаться былой удалью, рассказывают, например, как мальчишками обирали вишни в саду у соседа, как в четырнадцать лет выкурили первую сигарету, выпили первую рюмку. При этом некоторые выдумывают заведомую чепуху. Но даже эти люди никогда не призывали молодежь подражать им. Или ты другого мнения?

Юрген молчит.

Раздается голос Корбшмидта:

— Шперлинг, Михель, где вы? Картошка сгорит.

Кто-то бросает в костер пучок сухой картофельной ботвы, и от гари начинает щипать глаза.

— Пойдем обратно, — говорит Герман. — А где сегодня Ингрид?

Юрген пожимает плечами:

— Не знаю. Я думал, она придет.

У костра Рыжий вручает им шампуры с колбасками и показывает, где зарыты в золе картофелины. Печеную картошку надо есть горячей, не боясь обжечь губы и небо или измазать горелой кожицей рот и нос. И вот Юрген осторожно откусывает кусок за куском, а Рыжий советует запивать каждый из них пивом, чтобы не першило в горле. Но Юргену не до шуток: вопрос, почему не пришла Ингрид, не выходит у него из головы. Хорошо еще, что веселье вспыхивает с новой силой.

Одному из трактористов приходит идея прыгать через костер. Все с восторгом подхватывают это предложение. Пограничники тоже не могут остаться в стороне. Первым прыгает Мюльхайм, за ним остальные.

— Эй, Рыжий! — кричит Мосс сквозь пламя костра. — Ты почему не прыгаешь? Считаешь, что у тебя огня и так хватает?

— Я прыгну с тобой, раз он такой трусливый, — заявляет вдруг Пегги Моссу. — Пойдем!

— Смотри не подпали себе волосики, кузиночка! — подтрунивает над ней Рыжий.

Но и Пегги в долгу не остается. Она замечает рядом с Рыжим черноволосую девушку и посылает в ответ ядовитую стрелу:

— А может, ты за свою цыганочку боишься, братец?

— Так это его девушка? — спрашивает Мосс, показывая на брюнетку.

— Она самая, — подтверждает Пегги.

— Вот это да! Она — черная как уголь, а он — огненный как пламя. Если он этот уголек разожжет, только искры полетят!

Трактористы хохочут, а Мосс хватает Пегги за руку, и они перелетают через костер…

Вдруг откуда-то появляется Майерс. Отблески пламени освещают его лицо. Юрген мгновенно чувствует, что у Майерса к нему дело. Но тот подходит не сразу. Перебрасывается парой фраз с солдатами, здоровается с кем-то из трактористов, пожимает руку Глезеру. Наконец подходит к Юргену и тихо спрашивает:

— Можно вас на минутку, товарищ лейтенант?

— Пожалуйста, — отвечает тот, заметив волнение в его голосе.

— Только давайте отойдем в сторонку.

Они идут берегом, и шум вокруг костра заглушает журчание струящейся воды. Майерс останавливается и торопливо, умоляющим тоном просит:

— В следующую субботу и воскресенье мне обязательно нужно пойти в увольнение, товарищ лейтенант. И обязательно на два дня…

— Три недели назад вы уже были в отпуске, и согласно существующим правилам…

— Да, мне это известно… Но мне нужно. Очень нужно. Если я не получу разрешения… — Майерс отворачивается и умолкает, а потом говорит с мольбой в голосе: — Товарищ лейтенант, мне кажется, вы заранее настроены против…

— Какая чепуха! — восклицает Юрген. — Просто, чтобы поддержать ходатайство, я должен знать причину…

— Прошу вас, умоляю, не спрашивайте меня ни о чем. Я… я не подведу вас. Вы ничем не рискуете. А для меня это чрезвычайно важно.

— Хорошо. Своей властью я не могу отпустить вас, вы знаете, кто решает подобные вопросы, но я поддержу вашу просьбу.

— Большое спасибо! — Майерс непроизвольно протягивает Михелю руку, поворачивается и уходит по лугу в ночную тьму.

Юрген еще некоторое время прислушивается к плеску воды и шуму ветра, шелестящего листвой. Больше всего ему хочется сейчас пойти к Ингрид, узнать, почему она не пришла, заключить ее в объятия. Но упрямство берет верх. Он подходит к Глезеру и прощается:

— Позаботьтесь, чтобы все своевременно вернулись в казарму. До завтра!

Глезер так удивлен, что отвечает «Так точно», когда Юрген уже уходит.

43

Ингрид тоже чувствует, что дальше откладывать нельзя, ведь терпение не может быть безграничным, если человек не хочет поступиться принципами, потерять самого себя. Она ходит по комнате взад-вперед, останавливается у окна и смотрит на двор казармы. Но Юргена все нет.

Иногда ею овладевает тоска, и она вздрагивает от каждого шороха, доносящегося снаружи. Потом в ней просыпается гордость. Она подходит к зеркалу, отбрасывает волосы, мягко струящиеся по щекам, упрямо запрокидывает голову. Как он смеет так обращаться с ней! Что он о ней думает? При этом она хорошо знает, что, если вот сейчас откроется дверь и войдет Юрген, она бросится ему на шею. Ингрид стоит перед раскрытым окном. От далекого костра слышен шум веселья. Временами высоко в небо взлетают искры, а ветер доносит звуки песен. Она ждет долго, до тех пор, пока не гаснет костер, а голоса участников праздника не затихают в близлежащих переулках. Только тогда она раздевается и падает на постель. Впервые ее охватывает желание бросить все и уехать.

На следующее утро Ингрид встречает во дворе Юппа Холлера — тот, вздыхая и кряхтя от натуги, чинит дверь сарая.

— Добрый день, гуляка! — приветствует она соседа. — Я даже не слышала, как ты пришел.

Ей хочется, чтобы приветствие прозвучало бодро и весело, но получается жалко и как-то ненатурально.

Старик со вздохом распрямляется, лицо у него серое и помятое.

— Дьявольщина! — стонет он, держась одной рукой за забор. — Мы хотели напоить Корбшмидта, а вышло так, что он нас напоил. Кажется, этот бугай способен выдуть целую бочку пива, на самом же деле он свою норму знает. Десять лет назад со мной такого, конечно бы, не случилось… Он был вчера здесь?

— Кто?

— Как — кто? Твой лейтенант.

Она отрицательно качает головой:

— Нет, он не приходил.

— Но ведь от костра-то он удрал, не сказав никому ни слова. Куда же он направился, как не к тебе?

— Будь здоров, — прощается Ингрид. — Мне надо спешить, а то опоздаю на урок.

В школе она замечает, что Герман Шперлинг наблюдает за ней, — на переменах, во время совещания в учительской, на лестничной площадке, когда они перебрасываются парой слов. Но так как он ничего не говорит ей, у нее нет повода задавать ему вопросы.

Наконец уже после обеда Шперлинг как бы между прочим говорит:

— Тебя вчера не было, а ансамбль твой выступил отлично. Только вот руководителя не хватало. Не очень хорошо, когда школьники остаются одни на таких мероприятиях, как вчерашнее. Это психологически неправильно, понимаешь?

— Я плохо себя чувствовала.

— Разве это веская причина?

Ингрид упорствует:

— Если бы я пропустила урок, может, такая причина и показалась бы неубедительной. А почему я не была на празднике — это мое личное дело. Кстати, и впредь я не появлюсь там, куда ходит он… До тех пор пока мы не выясним наши отношения… Теперь ты доволен? Узнал то, что так хотел узнать?

Шперлинг в ответ смеется, немножко иронически, но с удовлетворением:

— Разве не сама ты говорила, что мнение других тебя интересует меньше всего?

— Оно меня действительно не интересует. Но вопрос в том, как поступит он. Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Конечно, понимаю. Наконец-то ты заговорила нормальным языком. Вчера я познакомился с ним поближе. Специально сам подошел к нему. Горячий парень, но толковый. Такой бы тебе подошел. Только надо дать понять ему, что ты не игрушка. Таких нельзя баловать, иначе их обуяет гордыня, уж поверь мне. И все же не думай, что я вмешиваюсь в твои дела…

Ингрид чувствует, как слезы подступают к глазам, достает платочек и говорит дрожащим голосом:

— Я хочу быть твердой, а реву, как школьница…

— Сядь-ка, тебе надо выплакаться как следует.

Шперлинг высовывается в приемную и предупреждает секретаршу, чтобы в течение четверти часа она не пускала никого в кабинет.

Вечером Ингрид выходит прогуляться. «В конце концов, глупо избегать друг друга и в то же время искать встречи на реке, в переулках, в лесу», — думает она. И вот — это даже перстом судьбы не назовешь — прямо перед ней появляется Юрген. Он обнимает девушку и целует.

Она высвобождается из его объятий, кладет ему руки на плечи и тихо спрашивает:

— Ты искал меня?

— Да, — подтверждает он.

— Час? Два часа?

Юрген опускает руки и улыбается:

— Много-много часов подряд… Вчера, позавчера… Сто лет…

— Зачем ты говоришь глупости? Придумал бы что-нибудь поостроумнее.

— Можно и поостроумнее.

— Ну так скажи.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— Это правда? Ты уверен?

— Так же, как в том, что солнце светит с неба, а ручьи бегут с гор.

— И я должна верить тебе?

— В любовь мало верить, ее надо чувствовать, — продолжает Юрген, и Ингрид замечает, что он отпускает ее плечо, которое до того нежно сжимал.

— Откуда мне знать, любишь ты меня или нет? Мне остается лишь надеяться, что, может быть, я еще понадоблюсь существующему где-то вдалеке от меня человеку по имени Юрген Михель.

— Ты полагаешь, мне легко? Где ты была во время празднества?

— А где был ты сегодня вечером и где ты вообще проводишь время?

— Неужели это так важно?

— Да, это очень важно!

— Я был с тобой — каждый час, каждую минуту.

— А не могло случиться так, что ты был еще где-нибудь?

— Нет, — говорит он и совсем убирает руку с плеча Ингрид. — Я хочу знать, что же в конце концов с нами будет.

— Я тоже, — горько вздыхает она. — Дорого бы я дала чтобы знать это.

Противоречивые чувства обуревают Юргена — то он радуется, то близок к отчаянию. На следующий после празднества день он отправляется к Мюльхайму и излагает ему просьбу Майерса. Капитан долго молчит, потом задает вопрос:

— Стало быть, вы поддерживаете просьбу Франка Майерса, так и не выяснив причины?

— Майерс не из тех, кто станет просить о чем-то без особой на то нужды… Раз просит, значит, отпуск ему просто необходим. Я готов поручиться за него и взять ответственность на себя.

Капитан испытующе смотрит на Юргена:

— Право, я иногда не знаю, что с вами делать. Не кажется ли вам, что в данном случае вы превышаете свои полномочия? Вы заявляете, что готовы взять на себя ответственность, хотя вам прекрасно известно, что отвечать буду я, если подпишу приказ на отпуск…

— Вы меня не так поняли. Я говорю об ответственности в смысле доверия к человеку…

— Пусть он подает рапорт, хотя мне это и не нравится.

У Юргена вертятся на языке возражения, но он сдерживает себя, вытягивается по стойке «смирно» и говорит:

— Благодарю, товарищ капитан!

— Вот еще что, — задерживает его Мюльхайм. — От вас после отпуска я тоже жду сообщения. Понимаете, что я имею в виду, товарищ лейтенант? Ясность нужна и мне, и вам, хотя бы для того, чтобы принимать решения, руководствуясь не эмоциями, а фактами.

Юрген опускает глаза.

— Я не хочу оказывать на вас какого-либо давления, — продолжает Мюльхайм. — В последнее время я много думал. Думал о вас, о положении, в которое вы попали, о сложностях жизни. Принимая решение, согласуйте его с собственной совестью, тогда оно будет действительно правильным, ведь совесть — самый строгий судья, от нее не уйдешь… А теперь ступайте и скажите сержанту Майерсу, что отпуск ему я разрешаю.

По вечерам Юрген отправляется гулять по улицам, проводит репетиции с хором. Получасовая программа уже готова. Теперь следует постепенно расширять репертуар и шлифовать отдельные номера: октябрьские праздники не за горами.

Всякий раз, когда Юрген входит в репетиционную, он ищет глазами Ингрид, но ее нет. Он старается скрыть разочарование — это не всегда ему удается.

— Фрейлейн Ингрид больше не будет ходить на репетиции? — спрашивают его ученики.

— Не знаю. Вам это лучше известно, ведь вы видитесь с ней каждый день.

Мальчишки молчат, а девчонки шепчутся в уголке, хихикают.

— Может, что-нибудь передать ей? — спрашивают мальчишки, прощаясь с Юргеном на улице.

Тот делает вид, что ничего не произошло:

— Передайте привет, если увидите.

Несколько дней спустя, в обеденный перерыв, на полевых занятиях к Юргену подходит Оскар Фрейд, обнимает за плечи и увлекает в сторонку.

— Что это вы подкладываете мне свинью за свиньей, ты и твое сокровище? — Его рука сжимает плечо Юргена словно тиски. — Хоть бы поинтересовались, нравится мне это или нет.

— Я и мое сокровище? Какое сокровище?

Фрейд смеется, обнажив правый клык с золотой коронкой:

— Какое сокровище? Не знаю, сколько их у тебя, но я имею в виду учительницу…

Юрген резко отстраняется:

— Пусти меня. Не люблю, когда так обнимают. Такое чувство, будто ты несмышленыш, которого опекает взрослый дядя.

Фрейд опускает руку.

— Я тоже кое-чего не люблю, только меня об этом не спрашивают… О том, что моя жена пошла работать, ты наверняка знаешь. А ведь это ты подбросил ей эту идею. Теперь новые штучки…

— Какие еще штучки?

— Она пожелала культурно развлекаться и раз в неделю ходит в кружок рисования. Кто знает, чего ей еще захочется. Так, приятель, совсем выбьешься из колеи.

Юрген недоверчиво взглядывает на крупного, коренастого Фрейда и убеждается, что тот говорит совершенно серьезно.

— Ну и что? — спрашивает он. — Это же здорово, что она работает, да еще культурно проводит время. Ты понимаешь, что это значит? Твоя жена не потеряла интереса к жизни, хотя у нее четверо детей. Это же отлично!

— Вот как ты рассуждаешь!..

— А ты рассуждаешь иначе?

— Представь себя на моем месте: у меня свои дела, свои планы, а она отправляется в какой-то там кружок.

— Ну как ты можешь так говорить! Если бы она так же относилась к твоей охоте, вы бы уже давно развелись.

Фрейд, прищурившись, взглядывает на собеседника и спрашивает:

— Ты сегодня не собираешься к своей учительнице?

— Нет.

— Кантер занят по службе… Стало быть, поедешь ты.

— Куда?

— На кабана. И не вздумай отказываться. Так согласен?

Юрген соглашается нехотя, причем Фрейд заверяет его:

— Не пожалеешь. Это я тебе точно обещаю!

Они отправляются на мотоцикле с коляской. Оказывается, Оскар Фрейд отличный водитель. Он так приподнимает коляску над лужей или над глубокой колеей, что Юрген в испуге хватается за борт, чтобы не выпасть, зато на мокрой луговине Фрейд равномерно держит газ и мотоцикл благополучно преодолевает ее.

Выехав на лесную лужайку, они останавливаются. Фрейд достает из коляски ружье. Некоторое время они идут лесной просекой. Сквозь сомкнувшиеся над их головами ветви проглядывает багрово-золотое закатное небо. Потом они забираются на настил, оборудованный на дереве. Направление ветра благоприятствует охоте. Фрейд вытаскивает из рюкзака одеяло и расстилает его.

— Иногда часами приходится ждать, пока увидишь какую-нибудь живность, — поясняет он.

— Теперь я должен, конечно, сидеть не шелохнувшись? — спрашивает Юрген, когда они усаживаются рядом.

Фрейд кивает:

— У зверей более острый слух, чем у людей, не говоря уж о чутье. А вот зрение их подводит: если предмет не шевелится, зверь не воспринимает его как угрозу. Поэтому сиди смирно, а если надо изменить положение, делай это осторожно…

Юрген прислоняется спиной к настилу. Перед ним расстилаются поля, над которыми сгущаются сумерки. Картофельная ботва уже начинает вянуть, а свекольные листья еще густо-зеленые. От ручья, протекающего внизу, поднимается марево, заботливо укутывающее берега. Оба молчат. Мысли Юргена обращены к Ингрид. Он представляет ее комнату, ее самое. Как он скучает по этой женщине!..

— Так и до ручки можно дойти, — сказал ему как-то вечером Кантер, когда он, по обыкновению, стоял у окна и неподвижно глядел в полумрак улицы. — Ты просто не выдержишь. Поезжай и покончи с этим.

Юрген ответил с отчаянием в голосе:

— Каким образом? Сказать ей, что у меня есть другая?

— Рано или поздно тебе придется это сделать. Если не хватает мужества сказать лично, напиши письмо.

— А что я ей напишу? Разве все, что нас связывает, перечеркнешь письмом?

Кантер беспомощно посмотрел на Юргена:

— Просто я вижу, как ты мучаешься… Извини, если я сделал тебе больно…

Несколько часов сидят они в засаде, поэтому у них есть время подумать. Юрген припоминает разговор с Глезером в тот день, когда взвод еще числился в отличных…

— Все идет прекрасно, — сказал ему Глезер. — С тех пор как Майерс в отпуске, хлопот у нас значительно поубавилось. Барлах стал просто неузнаваем. Я всегда старался указывать ему на ошибки, думал, что это лучший способ воздействия. А вы подобрали к нему другой ключ. Признаю, я такого не ожидал. В общем, вы добились неплохих результатов и можете этим гордиться. Но впереди наш взвод ждут серьезные испытания…

— Кончено! — восклицает вдруг Оскар Фрейд, возвращая Юргена из мира воспоминаний в действительность. Он разряжает ружье, кладет его рядом с собой. — Если зверь и пробежит, то только перед нами. Это уже не охота, а убийство. Может, ты недоволен, что придется возвращаться с пустыми руками? Признайся честно.

— Да нет, мы прекрасно провели время. Да и вообще, природа доставляет мне гораздо большее удовольствие, чем охота.

— Может быть… — Фрейд откидывается и закуривает сигару. — Побудем здесь еще немного? Хотелось сказать тебе кое-что… С дипломом о высшем образовании ты можешь работать преподавателем. Стало быть, у тебя надежный тыл, если придется уйти, работа всегда найдется…

— Не думаю, что будет так просто устроиться на преподавательскую работу, ведь за это время многое изменилось…

— Это правда. Но знания, которые ты получил, у тебя никто не отнимет… У меня же положение совсем другое… Недавно разговаривал с одним товарищем, который ушел в запас в прошлом году. Сейчас он учится в училище лесного хозяйства — полчаса езды отсюда. Его пример не дает мне покоя. Я начал повторять программу средней школы. Если бы удалось поступить в лесное училище! Охотничье общество дало бы мне наилучшую характеристику. Но ведь мне за тридцать…

— После войны пятидесятилетние садились на студенческую скамью, чтобы учиться управлять предприятиями.

Оскар Фрейд тяжело вздыхает:

— Но ведь у меня четверо детей. И вот отец семейства садится за школьную скамью…

— Если тебя командирует на учебу армия, то она же и позаботится о том, чтобы обеспечить твою семью. Это же ясно.

— Ты думаешь?

— Пойди к начальству с рапортом. Расскажи, как обстоят твои дела и какие у тебя планы.

— Если бы это удалось, — задумчиво говорит Фрейд, — осуществилась бы моя давняя мечта.

Они сидят еще некоторое время молча, прислушиваясь к шелесту опавших листьев, которые гонит ветер…

Уже за полночь. Ингрид склоняется над Юргеном и шепчет:

— Не спи! Грешно тратить время на сон, когда можно любить друг друга.

— Я не сплю, — отвечает Юрген, с трудом размыкая веки.

Ингрид смеется:

— Обманщик… Я заведу будильник, ладно?

— Не надо, — приподнимается через силу Юрген. — Я сейчас пойду. Не хочу, чтобы о нас опять сплетничали.

Она падает в постель, закрывает глаза:

— Когда же это кончится, Юрген? Если так пойдет дальше, наша любовь увянет, как листья на деревьях.

Юрген прижимает ее к себе, в зрачках Ингрид отражается свет горящей лампы.

— Не увянет, — уверяет он. — Прежде чем увянут листья, мы сумеем преодолеть все препятствия… А потом придет весна…

— Тогда останься! — просит она. — Пусть о нас говорят сегодня, завтра пересудам и сплетням все равно придет конец. Так остаешься?

Юрген согласно кивает, потом наклоняется и целует ее. При этом он замечает, что Ингрид плачет.

44

В это воскресенье Франк Майерс едет в Бланкенау. Он возбужден в предвкушении встречи, которую мысленно не раз представлял себе во всех подробностях после того, как старшина вручил ему письмо.

«Дорогой Франк! Не уверена, имею ли право обращаться к тебе так, но я это делаю. Не можешь ли приехать в последнее воскресенье сентября в Бланкенау? Я живу в гостинице «У золотого барашка». Ты, конечно, знаешь, что я опять ношу девичью фамилию, как тогда, когда мы познакомились. Наша дочка передает тебе привет, сейчас она у моей матери. Я тоже шлю тебе привет…»

В Бланкенау Майерс выходит за остановку до вокзала и направляется в ресторанчик. Во-первых, ему хочется отметить встречу, а во-вторых, его все же мучают сомнения. Он сидит за чашкой кофе и рюмочкой коньяка и пытается представить себе, что же ждет его в гостинице «У золотого барашка». Увидит ли он женщину, разочаровавшуюся в жизни, со скорбными морщинами на лице, этакую красивую матрону, развращенную общением в кругу чуждых ей людей, или просто Гунду, какой она была, пока в ее жизнь не вошел тот человек…

Франк выпивает для храбрости рюмочку и обдумывает, как вести себя с Гундой. Сначала он будет сдержан, но оставит открытыми пути к сближению. Не помешает равнодушная улыбка, вопрос: «Как поживаешь?» А при малейших подозрениях, что она опять хочет посмеяться над ним, он поведет ни к чему не обязывающий разговор и отступит, если подозрения оправдаются. Впрочем, путь к Гунде он проигрывал мысленно тысячу раз с тех пор, как получил письмо…

На Майерсе светлые брюки, рубашка с погончиками и накладными кармашками, светлые туфли с дырочками. Одежда сидит на нем чуть-чуть свободно, что придает ему элегантность, которую он так ценит. Он рассеянно идет по улице, продолжая думать о том, с чего начнет разговор, как вдруг кто-то произносит его имя.

Гунда! Она сидит за столиком уличного кафе, отделенного от тротуара низенькой кованой решеткой. Она кажется еще красивей, чем прежде.

Франк молча смотрит на нее. Вот она встает и с неуверенной улыбкой направляется к нему:

— Неужели ты приехал?..

— Но ведь ты тоже здесь! — произносит он, и это совсем не те слова, которые он готовился сказать в течение минувшей недели, во время поездки сюда и даже за час перед встречей.

— Присядем?

Франк смотрит на Гунду и молча кивает.

— У меня что-нибудь не так? — спрашивает Гунда.

— Ты стала еще красивее, — тихо говорит он.

— Может, я стала просто умнее, Франк? Не смотри на меня так, прошу тебя. Пойдем к столику.

Ничего не значащие вопросы и ответы. Да и о чем поговоришь в окружении любопытных? И все же эти минуты очень важны — когда привыкаешь снова быть вместе, когда взгляды встречаются, выдавая кое-что из того, что пока остается тайной.

Потом они идут за город, сворачивают с шоссе на одинокую тропинку, где навстречу не попадается ни одна живая душа. Они шагают рядом, чуть поодаль друг от друга. Лишь когда Гунда спотыкается на каменистой тропе, Франк хватает ее за руку и уже не выпускает этой руки из своей.

Неожиданно Гунда задает вопрос:

— Что ты думаешь обо мне?

— Тогда или теперь?

— И тогда, и теперь.

— Раньше я желал вам всяческого зла, какое только можно себе представить, — тихо отвечает Франк. — Долгими ночами я мечтал о том, чтобы с вами случились самые ужасные несчастья.

— А теперь? — Гунда тянет его на травянистый склон, на полянку, окруженную невысокими елочками. — Сядем?

Он кивает.

— Я должна рассказать тебе все, прежде чем мы сможем честно обсудить наши дела.

— Я и так все знаю.

— Тебе известно, что я ушла от него. Твоя мать наверняка писала об этом. Больше ты ничего не знаешь.

— А зачем мне знать больше?

— Это необходимо, Франк.

Он садится рядом с Гундой, подтягивает колени к подбородку, обхватив их руками. Склон горы круто спускается к реке, берега которой густо поросли деревьями. На плоскогорье за речной долиной виднеется учебное поле их части…

И Гунда начинает рассказывать о своем замужестве, о богатом доме, казавшемся мечтой, о личном автомобиле, о том, как льстило ей поначалу восхищение мужа ее красотой.

— Мне надлежало играть роль хозяйки дома, готовить разные вкусные блюда по французским и чехословацким поваренным книгам, а прежде всего от меня требовалось быть любящей супругой господина доктора. Я должна была держаться скромно, но с легким налетом греха, который привлекал бы ко мне жадные взоры мужчин и возбуждал чувства хозяина. После званых вечеров он обычно требовал от меня любви, и я дарила ему свою любовь, да поначалу и любила его, точнее, мне казалось, что любила. В действительности же меня привлекали дом, автомобиль, жизнь без забот, понимаешь? Я сама себе напоминала птицу в клетке, которая не может летать, но находится под надежной защитой. Некоторое время мне такая жизнь нравилась. Мы с мужем много путешествовали, я посмотрела мир. А потом вдруг заметила, что нужна ему для его же самоутверждения, для личного престижа… От меня требовалось доказывать окружающим, что он мужчина, и утверждать в этом его самого. Наблюдая за ним, я увидела его совсем в ином свете. Теперь он предстал передо мной не полубогом, как прежде, а просто старым человеком — мешки под глазами, дряблая кожа, худосочные руки и ноги… Тогда мы стали жить врозь, а я — мне не стыдно признаться в этом — обманывала мужа с одним из его молодых коллег. Обманывала, потому что возненавидела, потому что я молодая. Франк, я всегда помнила о тебе, о том, как мы любили друг друга. Ах, какое это было прекрасное время!

— Почему же ты не ушла от него? — спрашивает Майерс. — Ведь то, что ты рассказываешь, это прошлое, которое тянется в сегодняшний день!

— Я и ушла, — тихо отвечает она. — Я, понимаешь? Клянусь, что говорю правду. Он на коленях умолял меня вернуться… А когда я перебралась из совместной спальни в отдельную комнату, он писал мне письма, находясь под одной крышей со мной…

— Эх, надо было прогнать его ко всем чертям еще тогда… — вздыхает Франк.

Гунда пожимает плечами:

— Что было, то было… Теперь ты вправе сказать: «Ну, я пошел, Гунда, жалко, что все так получилось». И ни один человек тебя не осудит, только…

— Что — только?

Она опускает голову и говорит:

— В гостинице я заказала комнату на твое имя… Может, ты останешься, Франк?

Он молча кивает, а Гунда шепчет с радостной улыбкой:

— Тогда все зависит от тебя. Только от тебя.

Поздней ночью Гунда стоит на коленях перед кроватью Франка, поглаживая его, и шепчет:

— Боже мой, Франк, ты стал настоящим мужчиной, а тогда был совсем мальчиком… Может, потому все у нас так и получилось? Будет ли нам хорошо с тобой, Франк?

— Это зависит от тебя.

— От меня больше ничего не зависит, клянусь… Я люблю тебя, а все остальное было ошибкой. Сможешь ли ты любить меня по-прежнему, Франк?

— Я буду любить тебя.

— Люби меня, милый! В октябре мне обещали небольшую квартирку: крохотная гостиная, кухня и комнатка для Пии. Правда, есть еще помещение, где можно оборудовать ванную, но этим придется заняться нам самим. Ты будешь со мной, когда я переселюсь?

— Я буду приезжать к тебе, — обещает Франк. — А ты… ты переедешь ко мне, если мне удастся получить квартиру там, где я служу?

— Конечно, — шепчет Гунда, и он гладит ее красивые волосы, отливающие медью.

— Но ты должна принадлежать мне одному, — говорит Франк. — Хочешь быть моей, только моей?

Гунда прижимается к нему всем телом, кладет голову ему на плечо…

Около полудня они отправляются завтракать в ресторан при гостинице. Через разрисованные окна на столик падает неяркий свет. На Гунде плотно облегающее темно-коричневое платье с большим декольте, шею ее украшают деревянные одноцветные бусы. Гунда сидит по правую руку от Франка, и когда он поднимает глаза, то замечает, что она время от времени поглядывает прямо перед собой, а нож держит жеманно, оттопыривая мизинчик.

Франк косится влево и видит мужчину лет тридцати с темными, довольно длинными волосами, который, сложив на столе руки, настойчиво буравит Гунду взглядом.

Франк кивает в сторону незнакомца и спрашивает:

— Ты знаешь его?

Гунда поднимает глаза и делает удивленное лицо:

— Этого? Нет. Не понимаю, чего он так рассматривает меня.

— Тогда, может, ты сядешь к нему спиной?

Гунда смотрит на Франка, кладет вилку и нож на тарелку и отвечает со смехом:

— Если ты и в самом деле хочешь, то я пересяду. Но сколько же раз придется мне пересаживаться, когда мы будем жить вместе, Франк? Ты радуйся, что я у тебя такая…

— Чему же тут радоваться? — недоумевает он, но в глубине души чувствует, что в известном смысле она, наверное, права. Он поворачивается к незнакомцу и смотрит на него до тех пор, пока тот не отводит смущенно глаза.

Так-то лучше… Майерс берет чашку с кофе и думает о том, что нелегко, ох как нелегко будет ему с Гундой…

45

Роте предстоит провести важное учение, которое должно стать образцовым для всего полка. Подготовка поручена Юргену. Он отдает приказы и боевые распоряжения, определяет порядок связи и управления огнем, изучает карты, тактические схемы, повторяет нормативы и формулы.

Потом он контролирует работу сержантов — никаких ошибок, все действуют уверенно и точно.

— Готовы? — спрашивает он Глезера. — Вопросы есть? В ходе учения я, как обычно, буду на время «выходить из строя», и тогда вы возьмете командование на себя.

— Вопросов нет, все ясно.

— У вас, Майерс?

— Все ясно, товарищ лейтенант. Связь больше не прервется.

Юргену требуется мгновение, чтобы припомнить случай, о котором упоминает Майерс. Он удовлетворенно кивает, отдает еще одно распоряжение:

— Если старшина «выйдет из строя», моим заместителем будете вы.

— Есть, товарищ лейтенант!

— Барлах, Рошаль, вам все ясно?

— Так точно!

Вечером Рошаль обходит казарменный двор, садится на скамейку в углу под каштанами. Солнце уже скрылось за горизонтом, холмы с западной стороны четко вырисовываются на фоне закатного неба. Воздух сухой, горячий, трава и листва на деревьях покрыты слоем пыли. Поздним посадкам картофеля и свеклы необходима влага, но на небе ни облачка, словно их метлой вымели.

Рошаль чувствует себя усталым. Подготовка к учениям требует полной отдачи. Задействованы буквально все. Инструктаж, отработка отдельных элементов учения продолжаются каждый день до самой ночи, а вчера состоялась генеральная репетиция…

Рошаль откидывается назад, кладет руки на спинку скамейки, закрывает глаза. И в этот момент кто-то спрашивает:

— Что, сумерничаете?

Сержант порывается вскочить, так как узнает по голосу командира роты, но капитан Ригер знаком приказывает ему сидеть и опускается рядом на скамейку.

— Здорово намаялись? Я тоже… Чем занимается отделение? Как обстановка, настроение?

— Лучше, чем я думал. Солдаты в хорошей форме. В целом я доволен.

Ригер снимает фуражку, испытующе смотрит на сержанта и спрашивает:

— Что значит «в целом»? За этими словами всегда кроются сомнения, а никаких сомнений быть не должно…

Рошаль обдумывает ответ. В последние дни отделение здорово поработало. Солдаты заметно сблизились, на практике осознали, что коллектив — это нечто большее, чем столько же отдельных индивидуумов.

Чего достиг каждый в отдельности? Цвайкант за последнее время превзошел самого себя. С удивительной энергией он тренировался до тех пор, пока не окреп настолько, что выносит повседневную солдатскую нагрузку. Недавно в бассейне он посмотрел на себя в зеркало и иронически заметил:

— Приходится констатировать, что изменения, произошедшие со мной, оказали на меня благотворное влияние. Это все заслуга армии…

— Верно! — заметил по этому поводу Мосс. — Армия сделала тебя почти человеком.

— Чего нельзя утверждать в отношении твоей персоны, потому что ты…

Мосс не дал Философу закончить мысль — поднял его над головой и швырнул в бассейн. Мосс тоже здорово изменился. Его спонтанное высокомерие уступило место более серьезному поведению — очевидно, здесь не обошлось без женского влияния. Но наибольших успехов добился Вагнер — о лучшем заместителе Рошаль не мог даже мечтать…

Сержант улыбается:

— Даю поправку, товарищ капитан, я доволен отделением.

Теперь Ригер удовлетворен:

— У нас в запасе еще несколько дней. Используйте их как можно продуктивнее. На учениях будет немало критических глаз, каждый наш шаг будет взят под наблюдение, начальство приедет компетентное. — Капитан наклоняется вперед, добавляет: — Я немного тревожусь, Рошаль, за ваш взвод и за лейтенанта Михеля.

Рошаль молчит, поэтому Ригер после небольшой паузы спрашивает, не хочет ли тот высказаться по данному вопросу.

— Хочу, — отвечает сержант. — Не стоит преждевременно выносить приговор…

— А никто его и не выносит. Но чувствуется, что во взводе не все в порядке. Помните учения, на которых вы заняли предпоследнее, а Майерс последнее место?

— Нельзя мерять всех одной меркой. Мы провалились по разным причинам, лейтенант тут совсем ни при чем.

Ригель пытается сманеврировать:

— Ну, хорошо. Я ведь спрашиваю не из любопытства, а потому что потребуется мобилизовать усилия всего коллектива, чтобы успешно провести предстоящие учения…

После беседы с капитаном Рошаль еще раз идет в казарму навестить свое отделение. Солдаты вскакивают с мест.

— Прошу к столу. Только что у меня состоялся разговор с командиром роты. Он спрашивал, как у нас дела, доволен ли я…

— Что же вы ответили? — не выдерживает Мосс.

— Сказал, что доволен отделением.

Слышен вздох облегчения.

— Стало быть, все путем, — удовлетворенно констатирует Мосс. — Если мастер поет, подмастерьям грустить не пристало. С задачей как-нибудь справимся.

Остальные его поддерживают. Только Цвайкант переспрашивает с улыбкой:

— Вы сказали, что довольны нами?

— Конечно. А почему вы спрашиваете об этом?

— По двум причинам, — отвечает Философ. — Во-первых, сей термин в вашем лексиконе до сих пор не встречался, во-вторых, словечко «доволен» таит определенные опасности для того, кто его употребляет. Если разрешите, я подробнее освещу этот пункт.

Мосс поднимает руки, словно защищаясь, и говорит Вагнеру:

— Светильник опять нашел недостаточно освещенный пункт. В общем-то это и понятно, ведь уже наступил вечер.

Не обращая на Мосса ни малейшего внимания, Цвайкант продолжает:

— Быть довольным означает не что иное, как находиться в согласии с самим собой. Такое состояние имеет место в том случае, если человек осуществил все, что намеревался осуществить, или в том случае, если ему так кажется. При этом неважно, идет речь о постройке плотины или самолетика из листа бумаги. С этой точки зрения слово «доволен» означает удовлетворение достигнутым и тем самым конец всякого дальнейшего развития.

— Закрой поддувало! — требует Вагнер. — Послушать тебя, так мы вообще никогда не должны быть довольны. Тогда следовало бы просто исключить это слово из толкового словаря.

— Отнюдь нет. Я имею в виду лишь высший принцип… Единственно приемлемое толкование этого слова заключается в том, что удовлетворение достигнутым предполагает одновременно неудовлетворенность самим собой. Все остальное — чистое тщеславие или неспособность видеть вещи такими, как они есть.

Рошаль нагибается к Цвайканту и весело спрашивает:

— Так как, по-вашему, я страдаю тщеславием или субъективностью?

— Ни то, ни другое вам не свойственно, — смеется Цвайкант. — Но есть еще третий вариант, как раз относящийся к данному случаю: рефлекторно выраженное мнение, не учитывающее реальное положение дел и возможные последствия подобной оценки…

— Это невыносимо! — заявляет Мосс. — Он выведет меня из терпения своей болтовней. А ведь еще час назад он сам был доволен, как воробей, нашедший яблоко конского навоза, потому что ему удалось прыгнуть через козла на спортплощадке, не поломав себе руки и ноги.

— Мой дорогой друг, несовершенство отдельного индивидуума может опровергнуть выводы, вытекающие из общественного опыта целых поколений, — мягко возражает Цвайкант. — Яркий пример тому — твоя персона.

Рошаль только головой качает:

— Вот уж действительно двое нашли друг друга… Но шутки в сторону. В том, что вы говорите, рядовой Цвайкант, есть рациональное зерно, но я-то говорю о другом. Достигнутый уровень состояния подготовки отделения — это только первая ступень. Если бы он был выше, мы бы конечно же радовались, если ниже — это бы нас не устраивало. Понимаете? А теперь я хочу знать: выдержим мы предстоящий экзамен или нет?

— Думаю, выдержим, — заверяет Вагнер.

— А остальные?

— Одолеем, — подтверждает кто-то. — За нами дело не станет…

Когда Рошаль уходит из казармы, Мосс со стоном хватается за голову:

— Ну и осел же ты, Светильник! Посеял в его душе сомнения, и теперь он опять начнет гонять нас по полосе препятствий, потому что не верит в наши силы.

Сигнал тревоги, возвещающий о начале учений, раздается поздно вечером. Все едут к сборному пункту. Это лесной участок, примыкающий к гостинице с ресторанчиком, в котором Мосс познакомился когда-то с Пегги.

— Не мешало бы Глезеру привязать тебя сегодня на ночь, чтобы ты не удрал к своей красотке, — шутит один из солдат.

— Или у тебя есть компас, с помощью которого ты найдешь дорогу не только к ней, но и обратно?

Мосс крутит пальцем у виска:

— Смейтесь, смейтесь, девушка-то моя, а не ваша!

Машины подходят к месту, подается команда высаживаться. Первый взвод обеспечивает охранение. Остальные отдыхают на поляне, над которой натянут прикрепленный к елкам брезент. Кое-кто располагается в стороне, завернувшись в плащ-накидки.

На небе видны редкие звезды, то и дело скрывающиеся в облаках. Воздух немного влажный, пропитанный запахами картофельной ботвы и земли.

Мосс, Цвайкант и Вагнер устраиваются в неглубокой ложбинке. На землю они бросают еловые лапы, а сверху покрывают их одеялом. От непогоды ложе укрывают скрепленными между собой плащ-накидками.

— Вы вообще-то улавливаете, что служба здесь — это только цветочки? — говорит Мосс. — Кто знает, куда мы попадем потом… Может, через год будете рассказывать: «Служил там с нами один хороший парень из Магдебурга, а еще служил Философ. Вот это экземпляр, скажу я вам. Только откроет рот, как все тут же падают со смеху». Послушай, Светильник…

Цвайкант устраивается поудобнее и перебивает рассказчика:

— У меня было достаточно времени изучить тебя, и твоя душа передо мной — как раскрытая книга. Поэтому мне нетрудно понять смысл твоих высказываний… А что будет с тобой, когда уйдешь в запас?

— Мое дело проще простого, — отвечает Мосс. — Я вернусь сюда и женюсь на Пегги. Это решено. Пойду в бригаду Рыжего. Будем работать и жить, жить и работать. А вечерами пить вино и петь песни — по крайней мере раз в неделю. Это дополнение необходимо, а то ты опять найдешь в моих рассуждениях какое-нибудь темное пятно, которое требуется осветить. Не знаю, разделяешь ли ты мои чувства, Светильник, но это здорово — работать в коллективе, где с каждым ты готов пойти в огонь и в воду. Да еще такая девушка, как Пегги… Понимаешь, о чем я говорю?

— В какой-то мере тебе можно позавидовать. Только будь осторожен.

— В чем?

— Не превратись в мещанина, — предостерегает Вагнер. — Одного из тех, кто забьются в теплую конуру и твердят: «Пусть остальные делают что хотят, все равно ничего не изменится». А теперь я предлагаю часик поспать.

Вскоре на лесной поляне воцаряется тишина.

Юргену в эту осеннюю ночь не спится. За час до полуночи он поднимается и приказывает разбудить Цвайканта, который исполняет обязанности связного.

В карауле двое солдат из отделения Барлаха. Они охраняют покой товарищей.

Воздух теплый, даже дуновения ветерка не чувствуется. В темном небе светит луна, а в просветах между вершинами деревьев мерцают звезды. Юрген и Цвайкант сидят, прислонившись спинами к стволам елок, неподалеку виднеется силуэт бронетранспортера. Водитель спит, положив руки и склонив голову на руль.

— Прямо-таки романтическая ночь, не правда ли? — тихо произносит Юрген.

— Почему «прямо-таки», а не просто «романтическая»?

— Потому что романтика исчезнет, едва загрохочет оружие, заревут моторы, заработает рация.

— Понятно. Позвольте осветить еще один пункт.

Юрген отмахивается:

— Осветите его в другой раз, а сейчас объясните, откуда взялась ваша манера выражаться. Она кажется старомодной, я бы даже сказал, архаичной. Например, фраза, которой вы обязаны своим прозвищем, напоминает мне изречение из старого фолианта.

Цвайкант смеется:

— Так оно и есть. Фраза эта меня так восхитила, что я взял ее на вооружение.

— «Восхитила», «на вооружение»… Мне кажется, вы нарочно употребляете такую терминологию. А что скрывается за ней? Своего рода романтика?

— Способ человека выражать свои мысли содержит определенную позицию. Мой — тоже… Я использую те термины, которые мне кажутся наиболее подходящими для выражения моих мыслей. В нашем языке, например, есть немало слов, способных выразить радость, но значительная часть молодежи ограничивается одним словом — «фартово», сводящим на нет всю гамму эмоций.

— Не слишком ли строго вы судите?

— Лучше судить слишком строго, чем поверхностно. Это касается всех сторон жизни. Извините…

— А почему вы извиняетесь?

— Потому что мое высказывание носит общий характер, никого конкретно я в виду не имел, — тут же заявляет Цвайкант.

— Но разговоры обо мне во взводе ведутся, не правда ли?

— Да, — нехотя признается собеседник, и Юрген чувствует, что тема ему неприятна.

— И что говорят?

— Всякое. Сколько людей, столько мнений. Это обычное явление. Но многим не очень нравится, что человек, который по должности отвечает за соблюдение не только уставных требований, но и этических норм, сам же их нарушает. В связи с этим возникает вопрос: соблюдает ли он вообще этические нормы?

— Стало быть, ребята перестали меня уважать?

— Нет. Ребята ценят ваши военные знания и способности, музыкальный талант, уважают вас как человека. Но ведь командир — пример для подчиненных во всем. На него равняются остальные. Неплохо было бы, товарищ лейтенант, если бы вы урегулировали свои личные дела.

В два тридцать объявляется боевая тревога. Темно хоть глаз выколи, небо заволакивают тучи, порывы ветра предвещают долгожданный дождь. На марше взвод выполняет задачи охранения. Машины идут по незнакомой местности, подфарники освещают впереди лишь несколько метров разбитой колесами и гусеницами лесной дороги.

Вдруг на проезжей части возникает человеческая фигура — майор-посредник с повязкой на рукаве. С ближайшей просеки выползает штабная машина. Водитель нажимает на тормоза, и машина останавливается.

— Кто ваш заместитель? — спрашивает майор.

— Старшина Глезер.

— Кто замещает Глезера?

— Сержант Майерс, командир первого отделения.

— Кто второй заместитель?

— Сержант Барлах.

— Третий?

— Сержант Рошаль.

— Передайте ему командование на следующий этап маршрута. Вы и ваш заместитель — пересядьте в мою машину.

— Есть, пересесть в вашу машину! Сержант Рошаль, ко мне!

Юрген хочет проинструктировать Рошаля, но офицер-наблюдатель пресекает его попытку:

— Вы отдали приказ на марш?

— Так точно.

— Отлично. А теперь вы временно «вышли из строя». Пусть сержант действует самостоятельно.

— Прошу минуту, чтобы сориентироваться на местности и оценить обстановку, — обращается к нему Рошаль.

— Согласен. Действуйте!

— Рядовой Вагнер, ко мне!

«Хорошо, что я внимательно следил за маршрутом», — думает Рошаль, отыскивая на карте ориентир, по которому потом можно будет проверить направление движения.

— По местам! Вперед! Рядовой Вагнер, следите за дорогой и местностью.

Едва он успевает произнести эти слова, как радист принимает сообщение: предусмотренный маршрутом участок пути от развилки дорог непроходим. Приказано установить новый маршрут, решение доложить.

Рошаля охватывает страх: кто может знать заранее, какова в действительности дорога, обозначенная на карте как проезжая?

— Стоп! — приказывает он. — Дело дрянь. Идите сюда!

Принимается решение свернуть на лесную просеку, которая примерно за километр до пункта назначения уходит влево, а потом, севернее, вновь выходит к дороге, предусмотренной маршрутом.

— Внимание! — напоминает Рошаль. — Через каждые двести метров от просеки отходят ответвления. Если ошибемся, наверняка застрянем. Вперед! — Наклонившись к лобовому стеклу, он пристально вглядывается в темноту: — Вон он, наш пункт! Налево!

— Не может быть, — возражает Вагнер. — Это не он. По карте до него четыре километра, а мы проехали всего три, я следил по спидометру.

Рошаль колеблется:

— Вы уверены?

— Так точно, уверен.

— Хорошо, полагаюсь на вас. Вперед!

Вагнер оказывается прав: через два километра впереди машины вырастает облако дыма, ветер медленно рассеивает его между деревьями.

Рошаль открывает дверцу — в нос бьет резкий запах.

— Газы! — кричит он, вытаскивая из сумки противогаз и натягивая его на голову. — Передать сообщение командиру роты: участок дороги от Ягена, пункт 27, подвергся химическому нападению.

Приказ ему известен заранее: доложить вид боевого отравляющего вещества, его концентрацию, район заражения, принятое решение…

— Покинуть машины! Дозор химической разведки, вперед!

Голоса под масками звучат глухо. Солдаты и командир отделения бегают с прибором от одной дымовой шашки к другой и производят замеры.

Теперь надо подготовить донесение и сообщить о принятом решении. Рошаль ощупывает карманы. Не может быть! И снова его охватывает страх. Книжечка, в которую он занес самые важные формулы, осталась, наверное, на прикроватной тумбочке. Он еще листал ее перед сном — направление и скорость ветра, виды OB, характер местности… Черт возьми, человеческий мозг не компьютер!

Позади останавливается машина посредника. Из нее выходит майор, смотрит на часы. «Цвайкант — вот кто запоминает такие вещи!» — приходит вдруг в голову Рошалю.

— Рядовой Цвайкант, ко мне! — подзывает он и объясняет, в чем дело.

— Есть бумага и карандаш? — спрашивает Философ из-под маски.

Вскоре результаты анализа готовы. Рошаль хватает листок и бежит к радисту: «Командиру роты. Решение: зараженный участок преодолевать в защитных костюмах и застегнутых накидках».

Решение одобрено. Рошаль вздыхает с облегчением.

— Спасибо, — шепчет он Цвайканту. — По машинам!

Через полчаса командование взводом опять принимает лейтенант.

На рассвете они минуют лес. Недавно прошедший дождь прибивает пыль, и она уже не клубится позади машин.

Воздушную атаку штурмовиков взвод выдерживает с блеском. Солдаты молниеносно покидают машины и укрываются по обочинам шоссе.

До полудня проводятся занятия на учебном поле, где склоны холмов изрыты стрелковыми ячейками, окопами, траншеями, ходами сообщения. На противоположных холмах, за лиственным лесом, занимает оборону «противник». Боевая задача: с подготовленных позиций атаковать и уничтожить «противника», дальнейшие действия — согласно приказу.

Солдаты залегают в траншее на переднем склоне высоты, неподалеку находятся посредники, которые внимательно следят за приготовлениями к атаке.

Рошаль отдает приказ и ждет сигнала. По другую сторону, там, где «противник», видны вспышки выстрелов.

Мосс сидит на корточках в окопе рядом с Цвайкантом. Солнце светит им прямо в лицо. Они перешептываются.

Рошаль, находящийся метрах в двух от них, в стрелковой ячейке, одергивает солдат:

— Тихо, вы!

Но Мосс все-таки успевает шепнуть Цвайканту:

— Я хотел сказать тебе, Светильник, что через две недели состоится наше обручение. В субботу мы отметим его с семьей невесты, а в воскресенье — с ребятами нашего подразделения. Тебя я приглашаю первым, потому что ты ужасно симпатичный парень.

— Спасибо, Уве. Я приду при одном условии: ты в свою очередь должен присутствовать на моем обручении, если мне вдруг придет в голову идея жениться. Увиливать не пытайся, я все равно сумею тебя отыскать…

Пять зеленых ракет! Рошаль отдает команду «Вперед!» и рывком выбрасывает свое тело из ячейки. Бросок за броском — солдаты атакуют стремительно, часто их действия упреждают очередную команду. Согнувшись, преодолевают они открытые участки, ведут огонь с ходу, ползут по-пластунски, используя для укрытия каждый ствол дерева, бросают учебные гранаты, спрыгивают в окопы «противника» и… мечтают хотя бы о минутной передышке. Но тщетно!

— Отделение Рошаля, на сдачу санитарных норм!

«Вот черт! — ругается мысленно сержант. — Из каждого взвода назначают по отделению, и надо же такому случиться, чтобы именно мы попали в их число!» А вслух командует:

— Отделение, за мной!

Простая перевязка, наложение шин, фиксация тела, вынос раненых с поля боя под обстрелом «противника». Все трудятся с полной отдачей, только Цвайкант беспомощно оглядывается по сторонам.

— Что случилось? — спрашивает его посредник. — Вы не знаете, как зафиксировать тело товарища в положении на боку?

Все смотрят на Философа, а тот смущенно заявляет:

— В данном случае я вынужден просить прощения, потому что этого не учил. Когда мы это проходили, я как раз лежал в постели с ангиной.

Рошаль просто немеет от возмущения. Именно оказание первой помощи они не повторили при подготовке к учениям, а Цвайкант и словом не обмолвился, что у него пробел.

Посредник поднимает вопросительный взгляд на сержанта: тот принимает упрек, вытягивается по стойке «смирно» и докладывает:

— Моя оплошность, товарищ майор. Завтра же солдат будет обучен.

— Это в его же собственных интересах. А за упражнение отделение получило бы «отлично», если бы не…

«Да, если бы не…» — думает Рошаль.

После обеда запланировано отрытие окопов. Стиснув зубы, солдаты вгрызаются лопатами в твердую как камень землю, перерубают и выбрасывают толстые корни. Уже через полчаса руки у них горят, а на ладонях появляются волдыри. Впрочем, это нормально. Ненормально другое — некоторые забывают при этом наблюдать за «противником» и донесения о его передвижениях становятся крайне скудными. Когда же после химического нападения отдается приказ о частичной дегазации, выясняется, что во флягах почти не осталось воды.

— Вы с ума сошли! — цедит сквозь зубы Рошаль. — Знали же, что произойдет дальше!

— Да все эта проклятая жара виновата! — ругается Мосс. — Мы думали, что где-нибудь по дороге вода попадется…

Рошаль в сердцах отворачивает колпачок своей фляжки.

— Вы думали… — ворчит он. — Возьмите мою воду, да смотрите, чтобы никто не заметил!

У Райфа тоже осталось полфляги. Теперь воды как раз хватает, чтобы протереть кожу всем.

А еще раз кризисная ситуация возникает вечером, когда вести отделение дальше должен Вагнер. Команды его правильны, но несколько запаздывают, и, когда «противнику» удается осуществить прорыв на стыке с соседним взводом, Вагнер забывает доложить об обстановке. И все-таки общими результатами, показанными отделением, присутствующие посредники довольны. К тому же принимается во внимание, что Вагнер солдат первого полугодия службы, что он не растерялся и даже в сложной обстановке сохранил присутствие духа.

На землю приходят сумерки. Солдаты отдыхают и принимают пищу — чай, хлеб, консервированную колбасу. Это первый прием пищи после раннего завтрака, и конечно, все проголодались, но едят не спеша, потому что слишком устали за день.

Цвайкант разглядывает изодранную кожу на руках и произносит:

— Теория, мой друг, мертва… Но и через это надо пройти. Я хотел бы извиниться за испорченную мной оценку по санитарной подготовке.

— Ты сказал — испорченную? — удивленно вопрошает Мосс.

— Конечно!

— Ой, держите меня, сейчас упаду! Нет, вы слышали? Наконец-то уста Светильника изрекли разумные слова.

— Благодарю за похвалу, — откликается Цвайкант. — Разрешите спросить, товарищ сержант: вы все еще довольны?

Улыбающийся Рошаль пристально смотрит на солдата, потом говорит со смехом:

— Этот пункт я хотел бы осветить позднее, когда закончатся учения. Вы согласны?

Результатами дня Юрген вроде бы тоже остается доволен. Взвод испытания выдержал, и с большой долей уверенности можно предположить, что оставшиеся упражнения будут выполнены им успешно. Отделения показали себя с лучшей стороны. Были, правда, недоработки, но никто не сорвался, не спасовал. Барлах, например, не совсем четко отдавал команды, запинался. Солдаты отделения Рошаля допускали оплошности в оборонительном бою. А вот Майерс показал себя молодцом: командовал уверенно, даже с долей бравады. Только во время атаки был момент, когда показалось, что солдаты его отделения выдохлись. Однако надо учесть, что им пришлось преодолевать самый трудный участок пересеченной местности. К тому же Майерс сумел расшевелить ребят, и во время решающего броска они наверстали упущенное.

В тусклом свете вечерних сумерек солдаты готовят позиции для обороны. Юрген проверяет окопы и ячейки, отдает распоряжения: усилить бруствер, расширить сектор обзора, обеспечить большую маневренность огня.

Солдаты устали — это заметно и по глазам, и по их замедленным движениям.

— Ну что мне с вами делать, ребята? — с отчаянием в голосе спрашивает Глезер и видит приближающегося Юргена. Он встает по стойке «смирно», докладывает, что проверяет боеготовность.

Юрген негромко интересуется:

— Опять все те же ошибки?

Глезер делает удивленное лицо:

— Обнаружили какие-нибудь непорядки?

— Да, обнаружил…

Глезер сдвигает каску на затылок:

— Трудно избавиться сразу от дурных привычек, для этого требуется время.

Вечером начинается отработка элементов по охране границы. Рошаль ведет отделение на условный участок границы, назначает пограничные посты, отдает приказ на охрану границы.

Июне и Райф должны занять наблюдательный пост, Мосс и Цвайкант выходят на патрулирование. Под наблюдением посредников Кюне выбирает позицию, ставит задачи по наблюдению и маскировке, определяет порядок взаимодействия на случай возможных нарушений границы, провокаций или вооруженного нападения. При имитации нарушения воздушного пространства вертолетом «противника» он действует быстро, решительно и осмотрительно.

Моссу и Цвайканту дано задание задержать и обыскать нескольких нарушителей с синими повязками на рукаве.

— Если опять сваляешь дурака, как тогда, — шепчет Цвайканту Мосс, — я оторву твои ученые уши.

— С твердой уверенностью заявляю, что этого не случится, — откликается Философ, — к тому же выражение «ученые уши»…

— Тихо! — одергивает его Мосс. — Впереди что-то движется, наверное, нарушитель.

— …не выдерживает серьезной критики, — совершенно спокойно заканчивает свою тираду Цвайкант, — ибо этот орган тела у людей с высшим образованием ничем не отличается от такового у тех, кто не имеет вузовского диплома. А вот и нарушитель… Предлагаю повременить с командой «Огонь» до тех пор, пока он не окажется на открытом пространстве и мы не отрежем ему путь к отступлению.

С задержанием и обыском все обстоит благополучно. Цвайкант действует смело, уверенно. Когда при конвоировании один из нарушителей пытается бежать, Мосс останавливает его криком «Стой, стрелять буду!» и предупредительным выстрелом в воздух. И все-таки посредник делает замечание. Цвайкант и Мосс вели лишние разговоры перед тем, как был обнаружен и задержан нарушитель.

Когда совсем темнеет, поступает очередной приказ на совершение марша в ускоренном темпе к новому месту назначения, которым оказывается… казарма. Солдаты облегченно вздыхают, но радость их преждевременна. Указанный маршрут следования проложен в противоположном направлении, то есть по большой дуге к верхнему течению реки, а потом по берегу до Борнхютте.

Рота передвигается взводными колоннами вдоль опушки леса. Заметно холодает — наверное, будет дождь. Взвод Юргена идет почти в конце ротной колонны, отделение Рошаля обеспечивает тыловое охранение. На случай, если кто-то из солдат не выдержит напряжения, сзади следует санитарный автомобиль с зашторенными подфарниками.

Не пройдена и половина пути, как начинается дождь. Одежда быстро намокает и становится тяжелой, солдаты передвигаются с большим трудом.

— Вот гадость! — в сердцах чертыхается Мосс, идущий в затылок Цвайканту. Ноги у него скользят, он едва не сбивает товарища и недовольно бурчит: — На гражданке шлепать ночью под дождем я бы согласился разве что за пивом в ресторанчик.

— Или к любимой девушке, — насмешливо добавляет кто-то.

— Я знал одного, который совсем не переносил дождя, — включается в разговор третий. — Как попадет под дождь, так схватит насморк, да какой. Нос у него наливался как груша, глаза не открывались, а носовые платки можно было выжимать. И так неделями. Говорят, что насморк бывает аллергический, так вот у него была аллергия на дождь, и ни один врач не мог помочь бедняге…

— Смотри, чтобы и твой хобот не начал протекать, — предупреждает Мосс.

— Разговорчики! — одергивает солдат Рошаль. — Поберегите свои остроты до лучших времен.

Они маршируют дальше. Одежда висит на них тяжелым мокрым мешком, под ногами сплошное месиво. Силы их на пределе, ноги передвигать становится мучительно трудно. Вода хлюпает уже в сапогах.

Внезапно раздается команда «Газы!». Солдаты натягивают противогазы, и идти становится еще трудней — струи воды заливают стекла. Темп марша не сбавляется, дышать все тяжелее, но никто не отстает. Команда «Противогазы снять!» воспринимается как избавление от мук.

Около полуночи колонна приближается к Борнхютте. Люди констатируют этот факт про себя, никаких комментариев не слышно — усталость одолела всех. Лишь изредка раздаются проклятия и ругань — это если кто-нибудь поскользнется или споткнется. И все же близость ночлега придает им бодрости. Солдаты с надеждой поглядывают на освещенные окна домов, за которыми сейчас тепло и сухо.

Но колонна следует противоположным берегом реки, и мост остается в стороне. Надежда постепенно улетучивается, уступая место тихой ярости. Неужели им придется шагать и шагать под дождем?

Пройдено еще полкилометра. Впереди — регулировщик. К склонившейся над рекой ольхе привязан канат. Он протянут на противоположный берег. Приказ гласит: переправиться на другой берег с помощью каната.

— Это еще зачем? — спрашивает Мосс. — Чтобы вывихнуть руки-ноги?

— Затем, чтобы ты ножки в речке не замочил, — шутит Глезер, и кое у кого еще хватает сил засмеяться.

— Но мы только что прошли мимо моста! Для чего же мост?

— Для того чтобы можно было попасть в Кительсбах. Ведь у тебя-то небось каната нет… Хватит болтать. Начинаем переправу.

— Ну, пиши пропало. Услышите всплеск, знайте: это я выпустил канат из рук…

— Смотрите далеко не заплывайте! — шутит Глезер. — Начали!

Все перебираются благополучно, в реку никто не падает. Вот и околица деревни, родная улица, ворота казармы…

— Ты когда-нибудь испытывал такое теплое чувство к этим воротам, как сейчас? — интересуется Цвайкант.

— Никогда, — убежденно заявляет Вагнер.

— Мне лично в такую свинскую погоду они кажутся вратами рая, — слышится голос Мосса.

46

На следующий день проводится разбор учений. Командир роты капитан Ригер объявляет поощрения и порицания. Рота получает оценку «хорошо». Лучшие результаты у первого взвода. Особой похвалы удостоилось отделение Рошаля, несмотря на срыв во время сдачи нормативов по санитарной подготовке. Впредь, конечно, такое не должно повториться. Теперь главное — использовать оставшееся для обучения время с максимальной пользой.

Рошаль оглядывает солдат. Получившие порицание прячут глаза, но Цвайкант улыбается. Ну а те, кто заслужил похвалу, откровенно рады.

— Разрешите, товарищ капитан… — встает сержант. — Перед началом учений я заявил, что доволен отделением. Теперь я хочу внести поправку: нет, я не доволен ни отделением, ни самим собой… — Свои действия он оценивает самокритично и обстоятельно — от того момента, когда он засомневался, правильно ли выдерживается маршрут, до возвращения в казарму, где некоторые буквально падали от усталости и не нашли сил даже пойти помыться. — Вроде бы мы сделали все, что могли… Но, может, это еще не предел? Вот вопрос, который, как мне представляется, должен задать себе каждый…

Взгляд командира роты задумчив. Откинувшись на спинку стула, капитан говорит:

— Спасибо. Все сказанное — это как бы предисловие. А теперь можно дать общую оценку…

Разбор закончен, все расходятся. Мнения, по-видимому, разделились. Рошаля останавливает во дворе один из солдат.

— Не слишком ли круто, товарищ сержант? — спрашивает он с упреком в голосе. — Вы ведь получили оценку «отлично».

— Вы не поняли нечто очень существенное. Для меня важна не оценка сама по себе, а тот факт, насколько она заслуженна. — Обернувшись, сержант видит в двух шагах от себя группу солдат: — Вы что же, подслушивали наш разговор? Ну и как? Услышали то, что хотели?

— Конечно, — подтверждает Мосс.

— Тогда все в порядке. Собственно говоря, наше отделение — достаточно спаянный армейский коллектив. Есть у нас, разумеется, недостатки, но есть и предпосылки для совершенствования.

— Хочу осветить одну из сторон этой проблемы, — вклинивается в разговор Цвайкант, слегка улыбаясь. — Поскольку мы еще почти месяц будем иметь удовольствие служить вместе, я, основываясь на опыте предыдущих подразделений, могу смело утверждать, что наш здоровый коллектив вполне может добиться еще больших успехов.

— Ну хватит, — прерывает его Рошаль, доставая из пачки сигарету. — Относительно четырех остающихся недель мы пришли к общему мнению. Времени немного, и использовать его надо по назначению. Какие планы на сегодняшний вечер?

— Сегодня суббота. У нас увольнительные в город.

— Вот и я об этом подумал. Давайте пойдем вместе в ресторанчик «У липы» или куда-нибудь еще. Это можно решить голосованием. Огонь у кого-нибудь есть?

Несколько рук лезут в карманы и зажигают спички. А Рошаль задает свой последний вопрос:

— Так согласны?

Мосс торжественно произносит:

— Дело решенное. Вперед, друзья!

Ребята спешат привести себя в порядок, а Рошаль и Цвайкант не торопясь идут к казарме. У входа они останавливаются и Цвайкант спрашивает:

— Вы ведь сварщик, верно? Специалист по сварочной технике?

— Да. А почему вас это интересует?

— Потому что у вас ярко выраженные способности педагога. Неплохо было бы эти природные данные развивать и дальше.

Рошаль улыбается:

— А вы научный работник?

— Скажем лучше так: я нахожусь на пути к тому, чтобы заняться наукой.

Рошаль дружески подталкивает Цвайканта:

— Я спросил только потому, что у вас есть все данные стать настоящим солдатом. Да вы, вероятно, сами об этом знаете, рядовой Цвайкант!

Солдат прищуривается:

— Мир устроен так, что рано или поздно всему приходит конец. И все же жаль, что нам придется расстаться. Я буду помнить о вас, о других товарищах. А что касается упомянутых вами данных, они очень пригодятся в течение года, который нам предстоит провести на границе.

— За вас я больше не беспокоюсь, — говорит Рошаль. — Впрочем, и за остальных тоже.

В воскресенье утром они отправляются к Глезеру. Прекрасный осенний день. В тени прохладно, но на солнце, когда нет ветра, еще совсем тепло. Майерс держится около Юргена, Барлах и Рошаль идут по другую сторону улицы. Глезер пригласил их к себе на сосиски и бифштексы, жаренные на решетке.

— Мосса мы все-таки потеряли, — говорит Рошаль. — Надумал обручиться со здешней девушкой, а когда истечет срок службы, собирается жениться на ней и остаться в этих местах. Влюбился по уши… Вы придете на обручение, товарищ лейтенант?

Юрген кивает:

— Обязательно приду… Немножко спешат они с женитьбой, ну да ладно. Жениху виднее.

Все умолкают, и только позднее Юрген понимает почему.

Глезер ждет гостей у дверей дома. На нем вельветовые брюки и туфли с толстыми деревянными подошвами, рукава засучены по локоть.

— Рад вас видеть! Стол уже накрыт, прошу…

Гости сдвигают бокалы, а Юрген поводит носом:

— Кажется, горит картофельная ботва. Но откуда бы ей здесь взяться?

Фрау Глезер подзывает Юргена к окну. Садик расположен на склоне холма. Дым костра тянется к дому сквозь кроны деревьев и теряется за крышами деревенских домов. Хозяйка поясняет:

— Вон там, позади садика, у нас несколько гряд картошки. Она уже выкопана. Сейчас попробуем, каков нынешний урожай.

Юрген наблюдает за тем, как один из сыновей Глезера пошевеливает палочкой в костре и подбрасывает в огонь картофельную ботву.

— А где же ваш второй? — спрашивает он.

— Готовит решетку для мяса.

— Хорошо у вас здесь.

Она соглашается:

— Везде хорошо, если жизнь устроена…

Потом гости и хозяева сидят вместе под яблоней в саду. Мясо вкусное, с острыми приправами, сосиски наперчены, хлеб нарезан толстыми кусками. В миске — запеченные в золе картофелины с черной корочкой.

— Берите картошку прямо руками, — рекомендует Глезер. — Руки мы потом вымоем.

На десерт хозяйка подает фрукты — сливы, яблоки. Потом разговор переходит на служебные темы, и фрау Глезер, забрав детей, оставляет мужчин одних.

— Давайте не будем эгоистами, — возражает Юрген. — Поговорим о чем-нибудь другом.

Глезер машет рукой:

— Ничего, ничего, продолжай…

Майерс в это время заводит речь о том, как он работает со своим отделением.

— Я хочу сказать, что не надо идти на поводу у солдат. Чем сложней представляется им та или иная работа, тем больше они сомневаются в успехе. И пока затрачиваешь усилия, чтобы вернуть им уверенность, половина времени, отпущенного на обучение, уже прошла. Я так считаю: каждый должен понимать — раз задачи поставлены, они должны быть выполнены, и чем быстрей, тем лучше.

— Но с нынешним призывом добиться этого, пожалуй, не удалось, — вставляет слово Юрген.

Майерс опускает голову:

— На то есть свои причины.

— Для меня важнее другое, — замечает Рошаль. — Необходимо правильно соразмерять меры принуждения и убеждения, причем я отдаю предпочтение убеждению. Если чего-то добиваешься принуждением, то люди действуют не с полной отдачей.

— Человек всегда остается человеком, — говорит Барлах, — да и люди все разные: есть сильные и слабые, есть исполнительные, понятливые и нерадивые, нерасторопные, патрон в руки взять боятся.

— Я хочу только, чтобы не надо было каждому объяснять прописные истины, — подчеркивает Майерс. — Если на тебя нападают, надо защищаться. Нам, например, угрожают сейчас нейтронной бомбой, которая убивает все живое, но не разрушает материальных ценностей, грозят смертоносными лучами. Против таких бандитов существует лишь одно средство защиты — сила оружия.

— Истина истиной, — замечает по этому поводу Рошаль, — но открывать ее для себя приходится каждому, прежде чем она станет руководством к действию.

— Стало быть, нам и беспокоиться не о чем? — спрашивает Майерс.

Рошаль качает головой:

— Напротив…

— Не вижу здесь никакого противоречия, — говорит Юрген, откинувшись на спинку стула. — Просто один из вас высказывает как предположение то, что другой считает задачей, которую необходимо выполнить. Но ведь одно не исключает другого.

— Я представляю себе дело следующим образом, — продолжает Рошаль. — Мы не хотим войны, но, если противник навяжет нам ее, мы должны быть сильнее его. Поэтому нам необходимо учиться воевать, а этого можно добиться лишь в том случае, когда точно знаешь, за что сражаешься. Понимаете мою мысль?

— Конечно, — отвечает Майерс. — Именно о том, чтобы научить солдат военной науке, мы и должны позаботиться. Для этого необходимы знания и стремление приобретать их. Как можно заставить учиться человека, если он не осознает или даже отвергает эту необходимость?

— В этом рассуждении что-то есть, — подтверждает Глезер. — Вот потому-то, наверное, подразделение Майерса и опережает других по крайней мере на полшага.

Барлах молчит, настроение у него, как представляется Юргену, невеселое.

— А каково ваше мнение? — обращается к нему Михель. — Вы не согласны?

— И да, и нет. В армии учат главным образом науке побеждать. Но ведь война — это еще и смерть. И если начнется новый военный конфликт, он принесет гибель огромному числу людей у обеих воюющих сторон. Страшно даже подумать об этом… — Он видит по глазам товарищей, что они рвутся возразить ему, и, защищаясь, поднимает руки: — Только не говорите мне прописных истин, я их и сам знаю. Все мы их знаем, иначе бы здесь не служили.

Юрген кивает:

— Да, иначе бы мы здесь не служили. Обеспечение безопасности границы — вот вклад, который все мы можем внести, чтобы не допустить того, о чем вы говорили…

Из дома выходит Мария Глезер. Она несет пузатый кофейник, а мальчики — печенье, чашки и блюдца. В кроне яблони чирикает целая стая воробьев, а от прогоревшего костра, в котором пеклась картошка, поднимается тонкая струйка дыма. Ветер подхватывает ее и уносит прочь.

47

На следующее утро Юрген направляется к Ригеру. В кабинете у него он застает Мюльхайма. Юрген бормочет извинения и хочет выйти, но Ригер показывает ему на место около Мюльхайма:

— Садитесь… Как бы вы отнеслись к предложению сделать обер-лейтенанта Фрейда командиром роты?

Юрген не ожидал такого вопроса.

— Взвод Фрейда почти всегда является лучшим, — запинаясь, отвечает он.

Мюльхайм поворачивается к нему:

— И это все?

— А что? Командовать он умеет.

— Что вы имеете в виду?

— У него хорошие военные знания, большой опыт армейской службы. К нашему делу он относится с душой, дисциплинирован, имеет подход к солдатам, обладает высокими человеческими качествами.

Ригер вскидывает вверх руки:

— Хватит, хватит. Значит, вы считаете, что Фрейд обладает всеми упомянутыми качествами…

— Да.

— Ну, хорошо, — кивает Ригер. — Чтобы вы знали, о чем речь: вскоре я покину вас. На год меня забирают в штаб, а потом буду учиться в академии. Обер-лейтенант Фрейд примет роту на два года, потому что сам собирается на учебу. Да вы ведь знаете его планы… Впрочем, что вас привело ко мне?

Юрген опускает взгляд, тихо говорит:

— Разрешите мне… отпуск на два дня?

Он видит, как оба офицера обмениваются понимающим взглядом, не предназначенным, впрочем, для его глаз.

— Когда бы вы хотели его получить?

— Когда сочтете возможным дать.

— Глезер на месте?

— Так точно.

— Хотите поехать завтра утром?

Юрген утвердительно кивает.

— Я тороплю вас потому, — говорит Мюльхайм, — что в ситуации, подобной вашей, надо быть решительным. Когда вы вернетесь?

— Послезавтра в полдень.

— Это будет последняя поездка туда?

Юрген утвердительно кивает.

— Тогда желаю вам мужества. И всего хорошего!

— Спасибо…

Вечером он идет к Ингрид, держа гитару на плече, как ружье. Трава по обочинам дороги желтеет и вянет, а листья на деревьях приобретают осенние цвета. В это время уже начинают топить, и вечерком так приятно посидеть в теплой комнате.

Солнце подкрашивает золотом края белых облаков, а ласточки на телеграфных проводах собираются большими стаями, словно репетируют сбор перед отлетом в дальние края.

Во дворе Юрген встречает Юппа Холлера — тот, стоя на невысокой стремянке, красит оконную раму.

— Приветствую тебя! — говорит Юрген. — Готовишься к зиме?

Старик протягивает ему руку и кивает в сторону окна Ингрид:

— Можешь покрасить и ваше окно, если у тебя есть время. Краска вон там. А потом и бутылка найдется. Ну, как мое предложение?

— Ты сказал — ваше окно?

— А чье же? Разве ты еще не определился? Я бы на твоем месте давно сделал выбор… Так что, берешь краску?

Юрген отказывается:

— До зимы еще успею… Она наверху?

— Точно. То и дело выглядывает — ждет тебя.

— Тогда не буду тебе мешать. Всего наилучшего…

Ингрид и Юрген шагают по деревне. Он крепко держит ее за руку. Вот так, на виду у всей деревни, они идут впервые.

Ингрид заглядывает Юргену в лицо и спрашивает:

— А ты знаешь, чем рискуешь, прогуливаясь со мной вот так? Не пришлось бы потом раскаиваться. — В голосе ее нет и намека на иронию.

— А тебе?

— Мне раскаиваться не в чем. Я не сделала ничего такого, за что пришлось бы краснеть. А это самое важное… Придешь завтра на день рождения? Приходи непременно.

— Завтра не получится.

— Что, служба?

— Нет.

Ингрид молчит. Молчит и Юрген. Так они доходят до тропинки, которая ведет к школе. Мальчики и девочки стоят под каштанами и смотрят на них.

— До праздников управишься со своими делами?

— Обязательно.

— А потом?

— Потом будем жить дальше.

— Завтра весь день буду думать о тебе, до тех пор буду думать, пока ты не возвратишься. А потом… потом пусть вянут и осыпаются осенние листья. И мы будем провожать их взглядом…

Юрген утвердительно кивает:

— Да-да, будем провожать их взглядом. А я буду считать их и гадать: любит, не любит, любит…

— А если одного листа не хватит?

— Тогда я спрошу у тебя самой…

— А почему бы не спросить прямо сейчас?

— Потому что… Стой, смотри мне в глаза. Любишь ли ты меня, Ингрид Фрайкамп, и хочешь ли стать моей женой теперь и навсегда?

— Я хочу стать твоей женой, Юрген Михель, теперь и навсегда, пока ты будешь любить меня, ведь любовь самое прекрасное чувство…

Пассажирский поезд медленно преодолевает подъем. Впрочем, он не спешит, даже когда дорога бежит под уклон. Скорых поездов на этой линии нет. Юрген сидит в углу купе. Черепашья скорость его совсем не раздражает. За несколько скамеек от Юргена молодые люди играют в карты, поставив чемодан себе на колени. Они громко переговариваются, настроение у них самое беззаботное.

Напротив Юргена сидит старик. Приткнувшись в уголок, он пытается заснуть. Но раздающиеся время от времени взрывы смеха заставляют его приоткрыть глаза. Затем они снова слипаются, и он продолжает дремать.

За окном туман, видимость плохая — всего лишь несколько метров — то мелькнет участок поля, то склон холма, спускающийся прямо к железнодорожной колее. Иногда в поле зрения попадает заяц, притаившийся в свекольной ботве.

Юрген опять едет к Марион, но не может решить, как начать предстоящий разговор. Сотни вариантов мелькают в голове, однако ни один не кажется ему приемлемым. Ах, если бы все неприятное было уже позади!

Что, если войти и просто сказать: «Между нами все кончено». Или: «Мне очень жаль, но…»

А она ответит:

— Если жаль, так зачем же расставаться…

— Потому что… я люблю другую.

— Разве ты не меня любишь? Разве не ты сотни раз говорил: «Я тебя люблю»? Значит, ты лгал?

— Нет…

— Стало быть, ты разлюбил меня, а тебя любит другая. Она что, любит тебя сильнее, чем я?

— Да нет… Все не так просто, как ты думаешь. Постарайся меня понять и, пожалуйста, не мучай, все равно уже ничего не изменишь…

— Я мучаю тебя? Ничего подобного. Еще надо выяснить, кто кого мучает…

А может, все произойдет совсем иначе?

— Хочу, чтобы между нами была полная ясность. Не бойся, я только хотел тебе сказать, как серьезно отношусь к этому решению. Наши отношения были ошибкой…

— Тебе с ней лучше?..

Юрген в сомнении качает головой: «Нет, это все как-то неубедительно». Он оглядывается по сторонам: не заметил ли кто, как лейтенант пограничных войск покачивает головой без всякой видимой причины? К счастью, этого никто не заметил. Игроки продолжают шуметь, старик наконец-то засыпает. Во сне он приоткрывает рот, обнажив крепкие белые зубы. В его возрасте редко встретишь такие…

Поезд преодолевает подъем и теперь катится вниз, на равнину, к городу, где Юргену предстоит пересадка на скорый, а там еще час езды…

Туман понемногу рассеивается, он остается позади, за горой. Вот и осеннее солнышко выглядывает, освещая своими лучами картофельные поля, жнивье, луга. Каждый перестук колес приближает трудный момент — момент наивысшей правды, и неважно, какие он повлечет за собой последствия, потому что если человек боится правды, то чего же он тогда стоит…

Вот и луг позади, луг, на котором среди осенней зелени мелькают огоньки поздних кроваво-красных маков, россыпи маргариток, а может, ромашек — Юрген так и не научился различать их…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Карл Вурцбергер
ПРЕЖДЕ ЧЕМ УВЯНУТ ЛИСТЬЯ
РОМАН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47