Елена Скаммакка дель Мурго, Михаил Талалай

Княжна Голицына – принцесса моды

Издание второе, дополненное.

Герб князей Голицыных

Dormite Galitzine, svegliatevi Galitzine, fate colazione

Galitzine, passeggiate Galitzine e soprattutto sorridete

Galitzine – Спите, пробуждайтесь, завтракайте, прогуливайтесь, а главное – улыбайтесь, как Голицина[1]

Княжна Ирина Борисовна Голицына, в замужестве Медичи де Менезес (1918–2006)

© Елена Скаммакка дель Мурго, 2022

© Михаил Талалай, 2022

Ирина – Ирене – Ирэн

Михаил Талалай

Тридцать лет тому назад, в 1988 году, молодым сотрудником Советского Фонда культуры, я впервые попал в Рим. Фонд, основанный Дмитрием Лихачевым и Раисой Горбачевой, в числе прочего, всячески привечал русских эмигрантов, и я с ними увлеченно встречался в Италии, в поисках неизданных архивов – с уже покойными Дмитрием Вячеславовичем Ивановым, Евгением Александровичем Вагиным, священником Михаилом Осоргиным… Среди телефонов, которыми меня снабдили коллеги из Фонда культуры, был и номер Ирины Борисовны Голицыной, и задание – напомнить ей о благотворительном мероприятии в Ленинграде. Я позвонил из автомата – нужна была монетка в 200 лир – и переговорил. На встрече не настаивал, будучи далеким от мира моды вообще и от благотворительных программ Фонда в частности.

Спустя десять лет, когда я уже обосновался в Италии, я об этом пожалел: в руки мне попалась – дайне могла пройти мимо – книга мемуаров Ирины Борисовны, с замечательным названием «Dalia Russia alia Russia» – «Из России в Россию». Богатый материал, интереснейшая жизнь… Откликнувшись на книгу несколькими рецензиями[2], я не предполагал, что спустя еще двадцать лет появиться замечательная возможность работать с русским переводом этих воспоминаний, вчитываться в них, комментировать, вникать в уникальную судьбу знаменитой соотечественницы.

* * *

Первое издание настоящей книги, вышедшее в 2018 г., было приурочено к 100-летию И.Б. Голицыной[3]. Ее актуальность, помимо юбилейной даты, вызвана тем, что перевод на русский замечательных мемуаров Ирины Борисовны, прекрасно выполненный ЕЛ. Степановой, в замужестве баронессой Скаммакка дель Мурго, остался, говоря по-современному, не востребованным: текст прошел мало замеченным не только широкой публикой, но и специалистами. При этом из первоначальной публикации, подготовленной литератором Чинцией Тани на основе бесед с Голицыной и из массы разного рода печатных рецензий и интервью, мы изъяли фрагменты, предназначенные для итальянского читателя, с пересказом, порой неточным, исторических событий, происходивших в России. Вместе с тем мы постарались прокомментировать разные обстоятельства и уточнить сведения.

Княжна, принцесса, государыня

Называть княжну Голицыну «принцессой моды» стало штампом – ни одна публикация не обходится без этого ее эпитета, ставшего почти титулом. Не смогли отказаться от него и мы… Однако принцесса имеет более смысла в итальянской культуре, где родовой и гламурный титулы Ирины Борисовны совпадают: principessa. Более того, в итальянском языке principe – это не только принц и князь, но и монарх, государь, властелин – некое величество, распространяемое и на женскую форму слова. При этом итальянцы уже не обращают внимание на то, что дочь князя, княжна – это вовсе не principessa, aprincipessina, титулование вымирающее и применяемое только к малым детям. Еще менее в Италии обращают внимание на то обстоятельство, что после замужества с нетитулованным мужем Ирина Борисовна потеряла формальное право именоваться как principessa: с 1949 года она становится госпожой Медичи де Менезес… Но в данном случае ее титул был сохранен миром моды: за два года до свадьбы Ирина основала свое собственное ателье, и соответственно марку, по счастью, с аристократической девичьей фамилией, в ее французском написании Galitzine.

Грузия – Россия – Италия

Какова культурная идентичность Ирины? Она открывает свои воспоминания красивой фразой, которую часто цитируют: «Я ощущаю себя русской на пятьсот процентов». Но по ознакомлению с воспоминаниями напрашивается вывод, что мемуаристка, вне сомнения, – итальянка, более того, представительница довольно замкнутой римской элиты, пусть и космополитичной, в той степени, в какой космополитичен Вечный Город и Ватикан. Речь может идти исключительно о русских корнях, поначалу весьма слабых. Ирина сама признается, что в детстве и отрочестве отказывалась от русского языка, как ненужного в Италии, точнее нужного лишь для общения с одним-единственным человеком – строгой и меланхоличной матерью, неприязненно следившей за светскими успехами дочери в «чужой» среде. Однако модельеру с именем «княгиня Голицына» нужно было развивать имидж, укреплять русскость: Principessa Galizine по статусу должна была иметь обстановку в русском стиле, портреты царей на стенах, повара со знанием закусок и борщей.

Успешной итальянизации юной эмигрантки способствовал и ее средиземноморский облик. Не вдаваясь в подробности, Ирина сообщает о том, что ее мать – грузинка, хотя ее фамилия, Ковальджи – бессарабского происхождения, а фамилия бабушки по материнской линии, родившийся в Дагестане, – Лазарева (вероятно, армянская). Грузинкой мать можно считать по месту жительства – Тифлису. Занятно, что итальянцы, определяющие национальность по географическому месту рождения, а не по культуре и языку, и саму Ирину Борисовну в современных электронных энциклопедиях позиционируют как «грузинскую стилистку»[4].

Аристократическое происхождение, профессия модельера и связь с Парижем наложила на Голицыну налет французскости, и ее часто называли Ирэн[5]. Однако все ее лично знавшие именовали исключительно на итальянский лад – Ирене.

Титулованная золушка

Ирене – теперь и мы будем звать ее на итальянский лад – была принцессой уже в начале своей звездной карьеры. Но принцессой бедной. Настолько, что когда ее пригласили на первый настоящий бал – для 18-летних – у нее не оказалось средств на дорогое платье. И тут случилось первое, но не последнее, маленькое волшебство. Титул principessa открывал ей двери в римские палаццо, где были средства (порой тоже немногие), но главное были исключительные связи – так в жизнь Ирене вошли три добрые феи, сестры Фонтана, которые сшили для дебютантки недорогое платье. Эти сестры успешно начали свою карьеру в 30-е годы, при режиме Муссолини, став образцом национальной предприимчивости и таланта. Дуче уделял внимание и моде, более того, – стремился поставить ее на службу своей идеологии, пропагандируя национальный стиль и бичуя буржуазную моду Франции и Англии. Римским аристократам приходилось и тут проявлять двоемыслие, как это полагается при тоталитарных строях: на публике надевались одежды в итальянском стиле, в кругу друзей – в иностранном. Сестры Фонтана элегантно и без национального пафоса сумели найти компромиссные решения, которые вызывали у всех восторг. И бальное платье Ирене, ее инициация, имело успех – настолько, что ее элитарные сверстницы стали обращаться к сестрам Фонтана. Те в свою очередь обратились к ней, предложив ей заняться делом, для которого тогда еще не было названия – пиаром. Справедливости ради следует отметить, что на юную Голицыну работал не только ее княжеский титул и европейская мода на русский «старый режим», но и качества, привитые матерью – вкус, музыкальность, манеры, владение языками. Добавим присущее лично Ирене: амбициозность, трудолюбие, настойчивость плюс девичье увлечение модными платьями.

Однако наступали времена, когда было не до моды. Муссолини ввязался в Восточную кампанию нацистской Германии, и потеряв в России целую армию, потерял власть. В Рим вошли гитлеровцы.

В военное время произошло еще одно маленькое чудо. Ирене по сути дела избежала войну, не познав комендантского часа, бомбежек, дефицита. Все эти тяготы, наложившие отпечаток на римлян, остались ей неведомы – и она в неприкосновенности сохранила свой гедонизм, радость, знаменитую улыбку. На сей раз ей пригодились русские связи и удивительная история эпохи диктатур. Видный дипломат барон Ренато Бова-Скоппа, представитель Муссолини в разных странах, будучи в Ленинграде в середине 20-х годов, влюбился в советскую девушку, Нину Косякову, и вывез ее в фашистскую Италию. Такой сумасбродный брак был почти невозможен, но тут свои связи подключила мать Ирины, княгиня Нина, и дело кончилось свадьбой. Семьи подружились. Во время войны дипломата и его русскую жену послали в хлебный Бухарест, куда прибыла и Ирене.

«Galitzine»

Кончается война. Итальянцы стремятся наверстать потерянное из-за Муссолини время – в том числе и через образ жизни и моду. Послевоенная эйфория – а Италию союзники не стали наказывать за агрессию и за фашизм – проникала в самые разные уголки быта. Ирене – тридцать лет, и эта красивая римлянка с аристократическим титулом решает себя попробовать самостоятельно. Прощайте, добрые итальянские феи Фонтана! Курс – на собственное ателье, с оглядкой на Париж и на французских кутюрье. Так в 1947 году Ирене основывает марку, оставившую неизгладимый след на внешнем облике мира.

Первые самостоятельные шаги: И.Б. Голицына в 1950-е гг.

И опять услугу оказал титул – особый шик итальянской моде тогда придавало участие дворянства: воспоминания Ирене пестрят именами римских графинь, баронесс и герцогинь (мемуаристка порой путает их титулы). Ее главная конкурентка, с которой она потом не разговаривала 20 лет, герцогиня Симонетта Колонна ди Чезарб, имеет аристократическую приставку «донна», и свои воспоминания называет «Автобиографией примадонны итальянской моды»[6]. Аристократичность моды – исключительная характеристика Рима. В Париже аристократию разметала Французская революция, в Лондоне она не изволила нисходить до портняжничества. Характерно также, что лишь итальянская аристократия с страстью и вкусом отдавалась костюмированным играм – балам-маскарадам. Их не пропускает и Голицына. Для маскарадов есть и особая площадка – Венеция.

Американская мечта

Американцы сделали для Голицыной то, что теперь называют «раскруткой». В целом римская мода их привлекала не менее, чем парижская, а многие аспекты делали ее даже более привлекательной. Помимо титулов, которых у американцев не было и которые вызывали в заокеанском воображении романтичные палаццо и замки, Италия манила легкостью, веселостью, артистизмом. Париж был серьезен, деловит, буржуазен. В Риме же происходили приключения подобные в фильме «Римские каникулы» – с принцессами и вечеринками в трактирах.

Амбициозную Голицыну влек американский размах. Отсюда – столько американских друзей, конечно, эксклюзивных – как супруги Кеннеди. И ее греческие друзья-магнаты, Онасис и Ниархос, вращались на американской орбите. Самая знаменитая ее модель – пижама-палаццо – родилась в Нью-Йорке, под впечатлением небоскребов и Бродвея. И название для этой модели тоже придумали американцы.

Произведения Голицыной охотно продвигали ведущие журналы США, как итальянскую «Сладкую жизнь» в целом. Пик успеха модельера пришелся на 60-70-е годы, именно на годы «Сладкой жизни»: не случайно и ее ателье находится в эпицентре этой жизни – на виа Венето.

Однако как будто по русской пословице «От тюрьмы и от сумы…» Ирене дважды подвергалась арестам за финансовые нарушения, о чем она откровенно пишет в мемуарах (называя их причиной легкомысленность покойного мужа). Не только эти удары, но и сама динамичность мира моды обусловили закат фирмы.

Из России в Россию

Ирене часто полушутливо говорила, что мама унесла ее из России под мышкой. После успешной западной карьеры, ее, носившую русское аристократическое имя, не раз подталкивали к поездке на родину. Но она избрала интересную стратегию – возвращаться не туристкой, а исключительно по делу. Судьба и в этот раз была к ней благосклонна: Голицына дождалась радикальных перемен, горбачевской Перестройки, успешного проникновения западных фирм в разваливавшийся Советский Союз. Ее приезд в Россию можно назвать «возвращением» лишь формально: в Москву и Петербург прибыл успешный итальянский модельер с русской фамилией и с мировой славой.

Русским впечатлениям посвящены последние, трогательные страницы ее мемуаров. Особый восторг вызвал у нее Петербург, который она назвала «самым красивым городом мира». А прекрасных городов она, будучи и сама создателем красоты, перевидала немало.

Обложка итальянского издания мемуаров И.Б. Голицыной «Из России в Россию» (1996)

Благосклонная судьба принесла последний дар Ирине Борисовне: в 2006 году, за несколько месяцев до кончины она удостоилась высокого чествования: в Риме, в престижном зале рядом с собором св. Петра, состоялась выставка ее моделей, сопровожденная роскошным каталогом. Организатором экспозиции стала фирма «Xines», ставшая владельцем марки Galitzine, научным куратором – Боницца Джордани-Араньо, признанный историк моды, в почетный комитет вошли представители разных администраций, мира моды, а также российский посол (тогда им был А.Ю. Мешков). Вся манифестация называлась, конечно, «La principessa della moda». Спустя несколько месяцев Ирины Борисовну Медичи де Менезес, рожденную княжну Голицыну, отпевали в русской церкви на виа Палестро, в тех же стенах, где она некогда венчалась с Сильвио.

Парабола «из России в России» завершилась в конце концов могилой под так называемым русским крестом на некатолическом кладбище Тестаччо. Сюда на панихиды по «болярине Ирине» порой приходят русские священники и русские жители Рима.

В работе над настоящим сборником помощь, в разной форме, оказали: Ирина Будо (Рим), Алена Ослина (Чефалу), Елена Конюхова (С.-Петербург), Катя Голицына (Лондон). Особая благодарность – Александру Васильеву, передавшему ценные фотографии из своей коллекции.

Дом Моды княжны Ирэн Голициной

Александр Васильев

Дом моды княжны Ирэн (Ирины Борисовны) Голицыной (Galitzine) был открыт в Риме в 1958 году и просуществовал до его банкротства в 1969. Затем вновь был реанимирован в 1970-е годы и действовал до кончины основательницы в 2006 году.

Существуют разночтения в дате рождения княжны Ирэн Голицыной – справочники упорно указывают дату 22 июля 1916 года, в то время как модельер предпочитала кокетливо называть своим годом рождения 1918. В то время метрики и паспорта были всегда рукописными, и исправить 6 на 8 большого труда не стоило.

Пережив революцию в имении Голицыных в Саратовской губернии, семья подумала о переезде на Кавказ, в более тихое место. В Тифлисе стоял полк, в котором служил отец Ирэн, Борис Львович. Супруга, Нина Петровна, последовала за ним, смешавшись с толпой беженцев. Когда она добралась до Тифлиса, узнала, что полк отозван куда-то для участия в боях. Революция достигла Грузию, и Нина Петровна с крошечной дочерью на корабле весной 1919 года отправилась в Константинополь, а оттуда – в Италию, где семья воссоединилась.

Отношения родителей со временем ухудшались. В какой-то момент уже ничего нельзя было поделать. Князь Борис Львович Голицын уехал в Париж, где в тот период собралось большинство русских аристократов и творческой интеллигенции старой России.

Закончив школу, Ирэн поступила на факультет политических наук Римского университета. Княжна мечтала о карьере дипломата, хотела быть переводчицей, представляя себя на международных конференциях. Но страсть к моде, красивым моделям платьев, которые княжна вырезала из итальянских модных журналов, постепенно захватывали воображение молодой русской эмигрантки.

И вот случилось чудо! Раздался телефонный звонок от именитых портних сестер Фонтана. После знаменитого бала, где Ирэн успешно дебютировала, многие ее подруги стали заказывать им платья. Смекалистые сестры Фонтана, почувствовав редкий во время войны запах денег, предложили русской княжне работу «пиарщицы», профессию, которая тогда еще официально не существовала. Предложение было принято. Так Ирэн вошла в мир итальянской моды в 1943 году и до 1946 года оставалась на работе в вышеназванном доме. В круг ее деятельности входили и показы моделей, и разговоры с клиентками, и поиски тканей в трудные военные годы, и даже первые пробы в деле создания моделей платьев!

Сильвио Медичи и Руди Криспи – тогда корреспондент американского журнала «Вог» предложили Иран Голицыной открыть собственное ателье. Так княжна Ирэн отправилась в Париж, и он очаровал ее своими модными течениями. Она увидела коллекции Кристиана Диора, Баленсиаги и Ланвен, влюбилась и в творчество Жака Фата. Теплая профессиональная дружба связала русскую княжну с американской журналисткой Беттиной Баллард, которая писала для «Вог». Там же в Париже Ирэн познакомилась с русской моделью Кристиана Диора Аллой Ильчун, которая согласилась на время поехать в Рим и показать платья княжны Ирэн Голицыной на подиуме.

Княжна Ирэн Голицына выйдет замуж за Сильвио Медичи де Менезес. Это был человек изысканного вкуса, красивый мужчина, высокий и элегантный. Он родился от матери-португалки и отца итальянского происхождения. Свадьба состоялась в Риме 23 июля 1949 года. Сильвио был старше Ирэн, импозантный и холеный, но большой любитель казино, что в дальнейшем плачевно отразится на финансах семьи.

Ее первые творения были близки стилю ее парижских кумиров. Она сама писала о том, что ей бы хотелось сделать парижскую моду ближе к итальянскому духу. Для достижения этой цели в популяризации идей Нью Лука, Ирэн Голицына заказала в Италии шелковые ткани по своим рисункам, созвучным ее личным моделям. Успех не заставил себя долго ждать и как писала княжна в своих воспоминаниях – «Вскоре мое имя стало весомым в мире моды». Но это было лишь началом большого творческого пути!

Для подготовки своих показов, княжна дважды в год отправлялась в Париж, в январе и августе на просмотр коллекций кутюра, чтобы познакомиться с модными новинками от ее кумиров – Кристиана Диора, Кристобаля Баленсиага и Юбера де Живанши. Доступ к этим показам Ирэн обеспечивала себе своими связями и тем фактом, что была и ранее лично знакома с этими модельерами еще и потому, что была их клиенткой! Самые приятельские отношения у Ирэн сложились с Кристианом Диором. Именно у Диора Ирэн Голицына познакомилась и с начинающим венецианским кутюрье Пьером Карденом (бывшим ранее Пьетро Кардини). Общий итальянский язык и любовь к моде сблизили ее и Кардена, который тогда работал у Диора, делал для Ирэн Голициной костюмы и пальто, что было его основной специальностью до открытия своего, ставшего впоследствии очень знаменитым, дома моды в Париже.

Вторая половина 1950-х годов стала для Ирэн Голицыной периодом больших потерь и переживаний. В конце апреля 1956 года ее отец, князь Борис Львович Голицын, скончался в Каннах от инфаркта. Но через год после смерти отца Ирэна потеряла и свою маму: впав в депрессию, она покончила жизнь самоубийством.

В 1958 году, вместо того, чтобы импортировать модели из Франции от своих любимых кутюрье, Ирэн решила монетизировать свое имя и создавать модели сама, имея вокруг солидную и богатую римскую клиентуру. Как всегда в большой моде, дома рождаются и угасают, а к тому времени исчезло несколько домов высокой моды в Париже, например, закрылся легендарный дом римлянки Эльзы Скиапарелли, а в 1957 году скончался Кристиан Диор. В своих воспоминаниях Ирэн не скрывает своего раннего пристрастия к копиизму. Она писала: «К тому же, французские модели, измененные по моему вкусу, становились более удачными. И я решила попробовать».

Свою первую авторскую коллекцию Ирэн Голицына представила в мастерской на улице Венето в Риме. Журналистка Кэрри Доновен после показа написала статью в «Нью-Йорк Таймс» под заголовком «Родилась звезда», копируя тем самым название знаменитого голливудского фильма с Джуди Гарланд в главной роли.

Именитая и состоятельная клиентура, всегда падкая на звучные аристократические титулы, потянулась к очаровательной «русской принцессе». Одну за другой она начала одевать многих прекрасных дам, с которыми знакомилась на светских вечерах. Одной из первых звездных клиенток Голицыной стала юная киноактриса Клаудия Кардинале. Впоследствии Ирэн Голицына очень сдружилась и с великой дивой итальянского кино Софи Лорен, которая не только была ее клиенткой, но и соседкой по подъезду. Они жили в центре Рима, в угловом здании прямо напротив Капитолийского холма. Также клиентками Ирэн Голицыной была и Грета Гарбо, великая голливудская актриса, к тому времени уже сошедшая с экранов, и незабвенная красавица Лиз Тейлор, звезда послевоенного времени. Одно время модели от Ирэн Голицыной заказывала также утонченная и очаровательная Одри Хепберн. Среди самых знаменитых клиенток Ирэн Голицыной стоит назвать икону стиля Жаклин Кеннеди. Для нее Ирэн сделала несколько костюмов по случаю ее поездки в Индию, первого зарубежного визита после избрания Кеннеди президентом.

В начале 1960-х годов Голицына ввела в моду брючные костюмы в пижамном стиле, которым суждено стать известными под именем пижам-палаццо. Ирэн делала их из материи, которую закупила, посмотрев в Нью-Йорке бродвейский мюзикл «Король и я», со знаменитым русским актером из Владивостока Юлом Бриннером. А само название «пижама-палаццо» пришло в голову знаменитому эксперту моды Диане Вриланд, которая поместила в журнале «Вог», который она тогда редактировала, репортаж об этой итальянской новинке.

Пижама-палаццо революционизировала женскую одежду и окончательно вытеснила маленькие черные классические строгие костюмы с ниткой жемчуга вокруг шеи, которые доминировали в 1950-е годы с легкой руки Кристиана Диора.

16 января 1968 года распространилась тревожная новость: итальянский торговец тканями представил в римский трибунал иск о банкротстве фирмы Голицыной за неуплату кредита в два миллиона лир. В тайне от Ирэн ее муж Сильвио взял банковский кредит. После уведомления о банкротстве деятельность фирмы была поставлена под контроль специальной инспекции. Клиенты, покупали одежду, а деньги поступали прямо инспектору. Грустная ситуация!

К тому же, после начала эры хиппи, высокая мода претерпела больше изменения, винтаж стал входить в моду, а джинсы-клеш в стиле унисекс понравились всем. Одеваться дорого и с аристократическим пафосом стало просто не модно, и надо было что-то предпринимать. Страстная путешественница Ирэн Голицына побывала в Китае эпохи Мао Дзэдуна и, вернувшись в Рим и расплатившись с долгами, вновь открыла свой дом моды 13 июня 1970 года. Новая коллекция была создана под влиянием модного в те годы Востока и ее недавнего визита в Китай. Это была серия кимоно для вечерних и ночных визитов, покрой «дзюдо» с брюками.

Только в эпоху «перестройки» при правлении Михаила Горбачева, открывшего границы страны для иностранного влияния, модели Ирэн Голицыной наконец можно было показать и у нее на родине. В апреле 1988 года прошел показ ее моделей в Москве. Связи с Россией у Ирэн укреплялись и в 1990-е годы. В Риме она была знакома и с графиней Еленой ди Карли, урожденной Щаповой, первой женой Эдуарда Лимонова. Она писала: «Я вхожу во двор уютного особняка на виа По. Захожу в лифт, обитый белой кожей. И вот через секунду я уже на втором этаже. Молоденькая горничная проводит меня в гостиную цвета “само”. Открывается дверь и заходит она, не постаревшая, а помолодевшая, элегантная, подтянутая, с живыми, горящими глазами. Весь ее облик напоминает кубок искрящегося шампанского. Мы обнимаемся, как старые добрые знакомые, и проходим в небольшой салон-студию».

Уже в 1996 году осуществилась мечта Ирэн Голицыной: открылся небольшой бутик под ее именем в коммерческом центре на Пушкинской площади, там, где ранее находился Дом актера, сгоревший в 1990-е годы. Именно в Москве Ирэн познакомится со своим будущим ассистентом, уроженцем Великих Лук, молодым модельером Игорем Чапуриным, который в 1997 году начнет с ней работу в Риме. Талантливый дизайнер Игорь Чапурин всегда с теплом вспоминает о совместной работе с прославленным модельером. Вот что он писал: «Полтора года мы вели ночные разговоры по телефону, и только потом я начал с ней работать. Она уже была слаба и лоббировала меня как своего представителя. Я летал к ней в Рим и в Милан, выбирал с ней ткани, не зная языка, участвовал во всех переговорах. Это была потрясающая школа! Я в свои двадцать с небольшим стал частью ее великого прошлого, хотя как дизайнер делал совсем другие вещи. В конце концов, мы договорились, что модели для нее я буду разрабатывать у себя, эскизы высылать по факсу, а встречаться для подбора тканей мы будем в Милане. С Голицыной я работал три сезона, и за это время она показала мне, что такое индустрия моды, и научила общаться с людьми из этого мира. Она отрекомендовала меня всем крупным поставщикам, и я до сих пор пользуюсь этими связями». Игорю предлагали остаться в Риме и возглавить работу дома, но он предпочел вернуться в Москву, где с успехом открыл свой собственный модный дом.

Ирэн Голицына скончалась 20 октября 2006 года в своем жилище в Риме в возрасте 90 лет. Похоронена на кладбище Тестаччо в столице Италии. Ее дом моды ее был перекуплен новыми владельцами, которые пытались вернуть ему былой блеск и славу, но тщетно.

Книга воспоминаний Ирэн Голицыной «Из России в Россию», переведенная на русский язык баронессой Скамакка дель Мурго, была опубликована в Москве в 2001 году в издательстве «Международные отношения». Именно благодаря ей мы смогли подробно восстановить биографию этого кутюрье.

июль 2018 г.

Москва

Корреспондент «Известий» интересуется модами[7]

Лоллий Замойский

Разбирая бумаги давних лет, я обнаружил голубой квадратик картона с текстом, хранящим следы старинной русской орфографии:

Дорогой другъ,

просто не знаю, как Вам высказать мое удивление и громадное удовольствие, когда получила бутылку шампанского!

Очень была тронута, что Вы не забыли, а я до сих пор не открыла бутылку и держу ее на память!

Надеюсь, что когда-нибудь снова увидимся, а пока шлю наилучшие пожелания для Нового Года!

Ирина Голицына

Эти строки воскресили события лета 1973 года, когда после вернисажа моделей высокой моды княгиня Голицына пригласила нас с женой к себе домой. Жила она на площади Тринита дей Монти, в доме, выходящем на всемирно известную лестницу площади Испании.

История с обещанием бутылки шампанского, которую доставил княгине мой друг журналист Виталий Попов[8], началась в тот самый памятный вечер. В зале, который украшали старинные картины и ширма из уральского малахита, хозяйка познакомила меня с Татьяной Яковлевой[9], прибывшей из Нью-Йорка на вернисаж, заметив: «Это для Вас может быть интересно».

Представляя меня, Ирина Борисовна добавила: «Таня, это корреспондент “Известий”, но он вполне культурный человек».

Беседа с Яковлевой действительно оказалась интересной, она рассказала об отношениях с Маяковским, который звал ее в Москву. «Мы любили друг друга и собирались обвенчаться». История эта, как известно, закончилась трагично. Но остались строки поэта: «Ты одна мне ростом вровень…»

Я был благодарен Голицыной за это знакомство. Собирался раскланяться, когда Ирина Борисовна попросила: «Скажите, пожалуйста, моему мужу, что у вас делают шампанское». «Он что, разве не знает?» «Он думает, что у вас вообще ничего нет», – заметила княгиня с досадой. Муж, мрачноватый человек, недоверчиво взглянул на меня.

«Ваша жена просила рассказать, где у нас производят самое лучшее шампанское…» «Вы хотите сказать, что у вас есть свое шампанское?» «Вообще-то в Советском Союзе более двадцати заводов шампанского, но самое лучшее изготовляют как раз в бывшем имении Голицыных». Ирина Борисовна, собиравшаяся было покинуть комнату, возвратилась. «Как Вы сказали? Разве в Советском Союзе кто-то помнит о Голицыных?» «Разумеется. Под Москвой даже есть город Голицыно. А в Крыму, близ Судака, в Новом Свете расположен винный завод, созданный одним из Голицыных. Он-то и поставляет лучший в СССР “брют”». Я пообещал по возвращении отправить княгине и ее мужу бутылку, хотя знал, что в Москве найти «Новосветское» будет нелегко.

Получив записку Голицыной, я был, однако, огорчен, что посылку хранят, так и не откупорив. Пришлось послать вдогонку другую бутылку.

Как состоялось знакомство с Голицыной? К нему подтолкнули мои «Известия», вернее, «Неделя», выходившая воскресным приложением. Газета просила описать новинки моды предстоящего сезона. Кажется, автором освещения мод был Мэлор Стуруа[10]. Не будучи силен по этой части, я долго отпирался. Мне доказывали, что глубокого понимания здесь и не требуется. Важно найти грамотного собеседника, а тот поведает, куда шагает мировая мода. Один молодой дипломат посоветовал обратиться к княгине Голицыной, которая «к нам неплохо относится». Это было немаловажно, поскольку барьеры между «советскими» и эмиграцией были еще изрядно заминированы. Голицына была в этой области более чем компетентна – ей принадлежал римский дом «Альта мода», то есть дом «высокой», высшего класса, моды. «А как ее величать? Она ведь княгиня, “принчипесса”. – «Просто Ирина Борисовна».

Мне ответил приятнейший грудной голос. Ирина Борисовна была несколько удивлена, что корреспондент «Известий» интересуется модами. Но, похоже, ситуация ее даже забавляла. «Что ж, приезжайте. Посмотрим, что можно сделать».

Дверь мне открыли две невообразимой высоты девицы, вероятно, шведки, наверное, модели. Но Ирина Борисовна и сама оказалась высокой и статной женщиной. По-русски она говорила прекрасно, с едва заметным кавказским акцентом, что придавало ее речи еще большее очарование. Манера говорить – прямая, порой острая. Помогла она мне основательно.

«А как Вы намерены это подавать?» – спросила она, когда мы собирались расстаться. Она намекала на полюса, разделявшие журналиста официальных «Известий» и представителя знатной семьи, которой пришлось после революции покинуть не по своей воле родину. В августе 1973 года я принес княгине номер «Недели» с интервью. В нем, в частности, говорилось, что княгиня «происходит из старинной семьи, давшей России немало выдающихся государственных деятелей». Я мог бы добавить, что в их числе было также много дипломатов, военных, людей, поощрявших искусство. Но важно, что появилось первое в советской печати упоминание о Голицыной и ее работе. «Унаследованные ею культура и вкус, – писал я, – помогли создать в чужой стране, в обстановке свирепой конкуренции свой Дом моделей, один из наиболее универсальных по структуре».

И.Б. Голицына, октябрь 1971 г.

Во время вернисажа зал был заполнен до отказа. Некоторые сидели даже на ручках кресел. Было немало иностранцев, профессиональных журналистов. Впрочем, атмосферу этих вернисажей Ирина Борисовна хорошо описывает в своей книге «Из России в Россию»[11]. А тут я ограничусь собственными впечатлениями. Коллекции Голицыной были отменными. Все сверкало какой-то первозданной, радостной, молодой элегантностью. Особенно поражало использование цвета. Княгиня предпочитала цвета вин – «бордо», зеленых и фиолетовых его собратий. В ее моделях было сочетание Севера с Югом, Запада с Востоком. Было немало и «русскости», в которой, как и в голосе Голицыной, возникали кавказские ноты. Впрочем, читатели по фотографиям могут составить впечатление о смелости линий, об экзотичности и удобстве ее «дворцовых пижам», пижам-палаццо, которые стали всемирно знаменитыми и украшали туалеты звезд мирового кино и других именитых клиенток Голицыной, таких, например, как Жаклин Кеннеди.

С Ириной Борисовной довелось встречаться неоднократно, и всегда наши беседы доставляли мне большое удовольствие. Замечания ее порой были колкими, но справедливыми.

Делилась она и своими невзгодами, которые, однако, переносила стоически. Незадолго до нашего разговора ее квартира подверглась вооруженному ограблению. Обворовывали их семью и пользуясь болезнью и недееспособностью мужа, который в последние годы постоянно подвергался какому-то шантажу и отдавал лицам, уверявшим его, что он брал у них в долг многое из общего имущества, в том числе весьма ценные картины, принадлежавшие Ирине Борисовне и ее родным. Среди них портрет Павла I, морской пейзаж Айвазовского, целый ряд уникальных вещей. Последовали банкротства.

Ирина Голицына под портретом Павла I

Я удивлялся, откуда Ирина Голицына брала силы и в таких обстоятельствах создавала удивительные и никогда не повторявшиеся модели, выбиралась из банкротств, в которые подлавливали ее недобросовестные люди. С чувством стыда за Италию, известной вообще-то своей отзывчивостью и гуманностью, я узнал, что Голицыной пришлось претерпеть унизительное заключение в одной из самых мрачных тюрем страны. Только благодаря друзьям и своей энергии она смогла восстановить фирму и вернуться к работе и даже расширила собственное дело, занявшись косметикой и аксессуарами, получившими известность не только в Европе, но и в Америке, а также в Японии.

Голицына так ярко рассказывала о своей жизни, о встречах с такими знаменитостями, как Коко Шанель, Кристиан Диор, Элизабет Тэйлор, Грета Гарбо, Мария Калласе, с Жаклин и Джоном Кеннеди, что возникал вопрос: неужели все это останется на уровне бесед? И другое: неужели она так и не побывает на родине, не увидит Россию, разрыв с которой для нее был столь неестественен, столь болезнен?

К счастью, этого не случилось. Княгиня, сохранившая любовь к родной культуре, к своей земле, смогла побывать в сильно изменившейся, но узнаваемой и для нее дорогой стране. Эти эпизоды венчают ее рассказ о прожитой жизни – книгу, смысл которой заключен в названии: «Из России в Россию». С волнением я читал повествование княгини, думая в то же время о многих людях, притом небездарных, которые предпочли отправиться в иные края, покинуть, как они выражались, «эту страну», а ведь многие из них не встречали на своем жизненном пути и сотой доли тех препятствий и горьких испытаний, которые выпали Голицыной. Представитель известнейшего рода, кипучей деятельностью которого отмечены многие места страны – от Севера и Крыма до Волги и Кавказа, Ирина Борисовна Голицына сумела преодолеть исторические обиды и в полной мере оценить исторические нити, которые связывают ее со своим народом.

Уже одно это порождает чувство глубокой благодарности к автору.

В воспоминаниях, без сомнения, ощущается неповторимый голос Голицыной, ее душа, ум, биение ее большого и отзывчивого сердца. Сначала она рассказывает об одиссее своей семьи. О поисках своего пути в создании одежды, о переходе от подражания законодателю мод – Парижу к самобытности в высокой моде. О том периоде, когда свободный поиск форм все больше осложнялся коммерцией, необходимостью продавать свои изделия не отдельным богатым клиентам, а массовому потребителю. При этом важно было не потерять лицо, сохранить дух творчества.

Внешне может показаться, что ее жизнь – в окружении знаменитостей и олигархов, вроде Онассиса и Ниаркоса, – шла от триумфа к триумфу (триумфов действительно было много). Но все чаще прорывается трагическая нота, видится цена, которой оплачивается успех, видно, как редеет круг друзей и родных, а напряженный труд истощает силы. И все чаще появляется русский лейтмотив, обращение к теме родины, к высшему смыслу человеческого существования, который немыслим без духовного родства со своим народом. Эта нота становится все более пронзительной, может даже показаться чрезмерной. Но ее не понять без всего предыдущего, пережитого, когда пришло осознание, что своим даром и успехом Голицына обязана не только себе самой, но и маме и всему своему даровитому роду. Высокая мода, да, создается даровитейшими модельерами, но в основе остаются ценности ее народа, нации, которые она сумела передать в своих изделиях, сделать международным достоянием.

Воспоминания Голицыной то подробно, то пунктиром прослеживают минувшую и современную эпохи через нравы, одежду, искусство, кино. По существу это энциклопедия вкусов, течений в самом изменчивом и подверженном людским фантазиям и капризам виде человеческой деятельности. Мода отмечает путь человека на земле, говорит о его зрелости, способности искать новое. Одно это сделает мемуары И. Голицыной предметом пристального внимания тех, кто хочет уловить веяния времени в смене мод и пристрастий. Но они намного шире. Без ненужных претензий автор говорит и о душе человека, открывает многие стороны человеческого характера, его секреты и тайны.

Читатель, конечно, может найти в тексте и противоречия. Но они объяснимы тем, что автор следует своим непосредственным впечатлениям, когда первоначальное обаяние сменялось жестоким разочарованием. Это говорит не столько о непоследовательности, сколько о непосредственности ее оценок. Не так уж существенны для читателя и некоторые простительные неточности в описании исторического фона эпохи, некоторых дат и имен[12].

Так или иначе, мемуары Ирины Голицыной – интереснейший документ русской и международной культуры. Они говорят и о силе духа ее автора, сквозь все перипетии сохранившего свою глубинную основу и предназначение. При их чтении рождается чувство радостного удивления: сколь необыкновенна судьба русских людей, брошенных бурями революций и войн в иные земли, сумевших и там проявить свои дарования, ярко зажечь свет своего таланта и души, так что он стал виден и на чужбине, и у себя на родине!

Одевать москвичей от Galitzine

Тино Фонтана

Еще со времен Советского Союза многие итальянские предприниматели пытались наладить коммерческие отношения с этой страной. У какого-то это получилось, а кто-то оказался менее удачливым.

Не скромно себя хвалить, но подытожив мою работу в России за 35 лет, могу смело утверждать, что я достиг неплохих результатов. Я был одним из первых, открывших в Москве еще в советские времена итальянский ресторан, позже я стал официальным дистрибьютером в России, Казахстане, Украине и в других странах бывшего Советского Союза таких брендов как Trussardi, Laura Biagiotti, Krizia, Genny, Marella Burani, Repley, Mila Schon, Stefanel и, конечно, Galitzine.

Имея долгий опыт в управлении ресторанов, баров и кондитерских на Севере Италии, я открыл вместе с итальянским партнером в 1987 году в Центре Международной Торговли мой ресторан Hostaria Ferrari by Tino Fontana, который с успехом просуществовал много лет. Насладиться высокой итальянской кухней могли себе позволить тогда (не как сейчас в современной Москве) только советская номенклатура и представители зарождавшегося класса частных предпринимателей.

Со временем я приобрел много важных связей даже на высоком государственном уровне и был уже близок к тому, чтобы заняться итальянской модой. К этой идеи меня подтолкнул мой хороший друг и сосед по Бергамо Никола Труссарди, а со всемирно известным стилистом моды Лаурой Биаджотти и ее супругом я уже давно был в теплых дружеских отношениях. К сожалению, этих моих дорогих друзей уже нет в живых…

В середине 1990-х годов мне удается открыть в гостинице «Рэддисон-Славяновская» бутик «Труссарди и Лаура Биаджотти». С коммерческой точки зрения это было довольно рискованным предприятием. Цены на аренду в этом месте по тем временам были просто астрономическими, поэтому и стоимость самой одежды получилась довольно высокой. Но не смотря на это коллекции распродавались быстро. Это был успех! Для большего продвижения марки Биаджотти в России я решил организовать в Кремлевском Дворце съездов показ моделей.

Зрители смогли познакомиться со стилем одного из крупнейших мастеров alta moda и с ее знаменитыми моделями из тонкого белого кашемира. А настоящим сюрпризом для гостей шоу стало пение на итальянском языке известного тенора Зураба Соткилавы и меццо– сопрано Елены Образцовой.

Учитывая этот положительный опыт и познакомившись с директором Музея Изобразительных искусств имени А.С. Пушкина госпожой И.А. Антоновой, мы решили с ней организовать другое необычное мероприятия, удивив даже избалованных культурными мероприятиями москвичей: проводим в ее музее элитный показ моделей Лауры Биаджотти совместно с открытием выставки картин известного художника Джакомо Балла, одного из основоположников итальянского футуризма.

Мой бизнес набирает обороты и я подумываю об открытии других бутиков итальянских производителей в только что построенном новом торговом центре на Тверской «Галерея Актер».

Во время приема в замке Гвидония, близ Рима, организованном в честь открытия бутика Лауры Биаджотти в Москве и первого показа показа ее моделей в Москве в Кремлевском Дворце съездов (который я организовал, используя мои номенклатурные советские связи), хозяева дома любезно представляют меня княгине Ирине Голицыной. При этом Лаура Биаджотти и его муж попросили меня помочь княгине открыть ее бутик в Москве, подчеркнув, что это заветная мечта княгини.

Учитывая преклонный возраст всемирной знаменитости, много времени на это у меня не было. И я рискнул инвестировать в этот проект мои средства, так как, к сожалению, жизненная ситуация самой Голицыной не позволяла ей этого сделать.

В октябре 1996 года состоялось официальное открытие бутика «Galitzine Haute couture» в Галерее Актер, а перед этим я организовал показ моделей Голицыной в Колонном Зале Дома Союза, который прошел с огромным успехом и на который пришли все сливки московского общества. Ведь среди клиенток княгини Голицыной были первые леди и звезды кино, с которыми она поддерживала не только деловые, но и дружеские отношения. На презентации коллекции журналистам вновь напомнили о дружбе Ирины Голицыной с Жаклин Кеннеди, Софией Лорен, Клаудиа Кардинале, Гретой Гарбо и Элизабет Тейлор, которые первыми оценили достоинства ее знаменитых pigiama palazzo (сейчас большая часть этих моделей хранится в Нью-Йорке в Metropolitan Museum и в Лондоне в Victoria & Albert Museum).

Надо подчеркнуть, что русские манекенщицы продемонстрировали одежду Galitzine не хуже своих западных коллег, а известный в то время русский парикмахер и визажист Лев Новиков отлично сделал свою работу.

После показа был организован банкет, где присутствовали известные представители российской политики, предпринимательства и мира искусства, а также член Дома Романовых князь Николай Николаевич Романов с супругой Свевой делла Герардеска и многие представители княжеской династии Голицыных, приехавшие из Америки, Грузии и из других стран. Недавно направленный на работу в Москву итальянский посол барон Эмануэле Скаммакка дель Мурго с супругой герцогиней Анезе Каффарелли и многочисленные итальянские журналисты и дипломаты, в том числе, директор популярного итальянского журнала «Chi» госпожа Сильвана Джакобини, приехавшая специально в столицу России на этот показ мод, отметили высокий уровень организации данного мероприятия.

Но самое интересное последовало после банкета: гостей ждал сюрприз. Организованным транспортом всех повезли на железнодорожный вокзал, где их посадили на старый поезд еще времен «товарища» Сталина и повезли в Завидово. В течение всей этой увлекательной поездки продолжался банкет с танцами и пением. Всех удивил и сам Никола Труссарди, переодетый в форму начальника железнодорожной станции. Я больше чем уверен, что это событие стало незабываемым для многих из пристуствующих на нем.

Увы, блестящие времена брэнда Galitzine пришлись на 50–60 годы прошлого столетия. Сама Ирене к сожалению больше не занималась созданием своих моделей. В качестве модельера в то время на нее работал Массимо Стефанини. Не могу сказать, что этот персонаж был лишен таланта, но его фантазия в создании моделей не была такой безграничной, как у самой княгини в лучшие времена фирмы.

Он часто повторялся, а иногда и просто копировал некоторые старые модели Голицыной. Первый год существования бутика в Москве прошел с коммерческой точки зрения неплохо. Нам удалось создать свой тип клиентуры, который искренне полюбил модели от Galitzine. Некоторые даже сами звонили в магазин, узнавая, когда придет новая коллекция. Но последние два года пошли в минус… Причина тому был тот факт, что сам брэнд себя изжил, как не печально это звучит. А после смерти княгини бутик в историческом центре Рима тоже прекратил свое существование.

Но я с теплотой в сердце до сих пор храню воспоминания об этой великой женщине – княгине Ирине Голицыной – как о кутюрье и как о личности. Эта был восхитительный человек, с таким природным обаянием и вкусом, притягивавший к себе как магнит, не смотря на свой солидный возраст!

Тонкая, деликатная и воспитанная от природы, княгиня никогда не позволяла себе беспричинно капризничать, в отличие от других окружающих ее людей, разрешая все спорные рабочие ситуации с чувством такта и уважением к собеседнику. Всегда элегантно одетая в любое время дня и года, с хорошей прической и с умеренным макияжем на лице и с ослепительной улыбкой – такой она запомнилась мне навсегда!

Мне только искренне жаль, что в последние года своей жизни Ирене провела не в кругу своих близких, а среди людей, которые – но это только мое личное мнение – использовали ее плачевное положение в своих корыстных целях. Хотя по большому счету важно только то, что русская княгиня Ирина Голицына внесла бесценный вклад в итальянскую и мировую высшую моду!

Перевод Е. А. Скаммакка дель Мурго

Воспоминания русской княжны по-русски

Елена Скаммакка дель Мурго

Знала ли я, молодая девушка, неплохо знавшая итальянский язык, проработавшая в 90-х годах, совсем немного – до своего замужества с сыном итальянского посла в России Эммануэля Скаммакка дель Мурго, и попавшая в Галерею «Актер» как директор двух бутиков Лаура Бьяжиотти и Труссарди (благодаря своей будущей свекрови баронессы Анезе Каффарелли Лудольф Скаммакка дель Мурго, хорошо знавшей владельца этих магазинов итальянского предпринимателя Тино Фонтана), что в будущем судьба сведет меня с Ириной Борисовной Голицыной, русской княгиней (хотя, если точно, то она была княжна, но все звали ее княгиней)?

Филолог по образованию, я хотела тогда немного поработать с итальянским языком и очень обрадовалась, когда получилось не только попрактиковать язык, но и соприкоснуться с высшей итальянской модой!

Рядом с бутиками Бьяжиотти и Труссарди был открыт небольшой, но весьма элегантный бутик Ирэн Голицыной, тоже принадлежавший Тино Фонтана. Но там директором была другая молодая женщина – Елена Сулейманова. Я хорошо помню, что когда у меня выдавалась свободная минутка, я заходила в этот Храм Высшей Моды и с трепетом и особым вниманием рассматривала эксклюзивные модели одежды, в то время как девочки-продавщицы обзванивали постоянных клиентов, информируя их о доставленной прямо из Италии новой коллекции Модного Дома Ирэн Голицыной. На красивых вешалках в бело-позолоченном шкафу висели элегантные, изысканные платья, блузки, брюки, юбки и верхняя одежда, которые на мой непрофессиональный взгляд в этой области, были лучшими, что можно было приобрести во всем этом коммерческом центре.

Во время моей непродолжительной работы в Галерее «Актер», к сожалению, сама княгиня ни разу не приезжала в Москву. Зато я видела часто приходившего в бутик Голицыной симпатичного молодого человека. На вопрос, кто этот молодой человек, Елена Сулейманова мне шепотом ответила: «Я тебе скажу, только ты никому не говори. Это пока большой секрет! Его зовут Игорь Чапурин и он очень талантливый молодой дизайнер, настолько талантливый, что Голицына заключила с ним контракт на создание своих моделей прет-а-порте. Все, что ты видишь у нас в бутике – в большей степени плод гениальной фантазии этого молодого модельера!»

Игорь Чапурин, а сейчас он всемирно известный дизайнер одежды и не только, проработал у Ирэн не так много, хотя сама княжна очень уговаривала его переехать в Рим и работать на нее. Но Чапурин выбрал свой путь, создав в 1998 году свою марку «Дом моды Чапурина». Теперь спустя столько лет можно с уверенностью сказать, что тогда Игорь принял правильное для себя решение!

Ирина Голицын и Игорь Чапурин, Рим, 1997 г.

В 1998 году я вышла замуж и переехала на постоянное жительство в Италию. Спустя год мне попались в книжном магазине мемуары Голицыной, естественно, на итальянском языке. Я купила их, и у меня появилась идея издать эту книгу в России.

На помощь мне, как всегда, пришла моя свекровь Анезе Каффарелли Скаммакка, римлянка, лично знакомая с графиней Алессандрой Спалетти, которой тогда уже принадлежала марка «Galitzine».

Наша первая встреча с Ириной Борисовной произошла в ее римской квартире в элитном районе Пинчо. В столовой, где мы угощались чаем с пирожными, во всю стену висел ее знаменитый портрет в красном платье.

Ирина Борисовна Голицына (1918–2006) была дочерью князя Бориса Львовича Голицына (1878–1958), кадрового офицера царской армии. Революцию не приняв, он воевал против большевиков. В Гражданскую войну сражался в армии генерала Врангеля, приходившегося ему, кстати сказать, родственником. Из Батума уплыл в Турцию на «Спираке» – английском военном судне. После этого его следы были для семьи потеряны.

Его жена Нина Лазарева-Ковальджи (1888–1957) остается одна в Тбилиси с маленькой Ириной на руках. К счастью, им поможет бежать из большевистской России итальянский посол. И лишь спустя много лет родители Ирины встретятся вновь, но, так и не наладив отношения, разведутся. Нина Лазарева-Ковальджи больше не выйдет замуж, посвятит всю себя единственной дочери Ирине, а князь Борис Голицын вновь женится в 1932 году в Париже на некой Ксении Яковлевне Меснянкиной.

Русская аристократка, теперь римлянка, была человеком светским, коммуникабельным, разговаривала на исключительно правильном русском языке.

Мы с моим мужем Маттео приехали к ней с предложением не только издать ее книгу в России, но и провести показ ее моделей одежды в Дворянском собрании Катании, на Сицилии. Идея ей понравилась, и она направила нас в своей магазин на улице Бокка ди Леоне отобрать модели.

Беседуя со знаменитым модельером, я была весьма удивлена тому, что Голицына, оказывается, не умела рисовать, а создавала свои модели, исходя из типа ткани: смотрела на ткань и представляла, что именно и какого фасона из нее можно сшить, а уже саму модель зарисовывали на бумаге работающие с ней дизайнеры. Самое известное детище Голицыной как модельера – пижама-палаццо (pigiama palazzo), которую так полюбили модницы того времени, мировые кинозвезды и жены известных политиков, например, Жаклин Кеннеди, с которой княгиня состояла в приятельских отношениях и даже была гостьей четы Кеннеди на их ранчо в Америке.

Проведенный в Катании, в старинном барочном дворце Бискари, показ моделей дома моды Galitzine прошел с большим успехом, ведь помимо самой красивой и оригинальной одежды, присутствующим очень приглянулись и русские девушки-модели, которые специально прилетели из Москвы на Сицилию для участия в незабываемом вечере. Сама княгиня, к сожалению, не смогла приехать из-за болезни ног, мучавшей ее не первый год.

Издание книги воспоминаний даже такого известного персонажа, как модельер Голицына, не являлось в начале 2000 – х годов высокорентабельным проектом для любого издательства. Ведь нужно заплатить переводчику, оплатить права на издание автору книги и еще посулить проценты от продажи той же княгине Голицыной. Увы, в то время не нашлось желающих издать эту книгу. Но, благодаря моему отцу послу Андрею Ивановичу Степанову и его близкому другу главному редактору издательства «Международные отношения» Борису Петровичу Лихачеву книга все-таки появилась в свет!

Я же получила огромное удовольствие, переводя воспоминая Ирины Голицыной Dalia Russia alia Russia – «Из России в Россию» – на русский язык!

Обложка мемуаров И.Б. Голицыной в переводе ЕЛ. Скаммакка дель Мурго (М.: Международные отношения, 2001)

Какую интересную, насыщенную, но в тоже время непростую жизнь прожила эта удивительная женщина!

Сама Ирина Борисовна так определила свой литературный труд: «Эту книгу, где рассказана моя история, моя жизнь, я посвящаю русскому народу – дружелюбному, щедрому, порой грустному, но гордому, – какой ощущаю себя и я, чувствуя, что принадлежу Великой Стране».

Несмотря на преклонный возраст, она приезжала в Россию в Москву в 2001 году на торжественную презентацию своей русской книги воспоминаний. Среди многочисленных приглашенных был и ближайший родственник Ирины Борисовны – двоюродный брат Андрей Голицын (в 1998 году – почетный гость на нашей с Маттео свадьбе), возглавлявший одно время Московское Дворянское собрание.

Книга, на мой взгляд, получилась интересной, хотя и содержала несколько страниц описаний событий, не имеющих важной роли. Мне искренне жаль, что воспоминания русской княжны не имели должного успеха у читателя… То ли, как сейчас принято говорить, книгу не раскрутили должным образом, не потратившись на ее рекламу и продвижение на книжном рынке, то ли были тому другие веские причины. Теперь уже не узнать: Голицыной больше нет, да и Лихачев тоже ушел в мир иной!

Лично для меня без ответа остался один вопрос: почему Ирина Борисовна так и не рассказала в книге о своих ближайших родственниках – семье баронов Врангель.

Родная тетя Ирины, сестра ее отца Бориса – Марианна Голицына (1880–1943) была женой барона Георгия Михайловича Врангеля (1870–1918), чей двоюродный брат генерал Петр Николаевич Врангель (1878–1928) командовал на юге России белогвардейской армией, в рядах которой воевал и князь Борис Голицын. Барон Георгий Михайлович Врангель жил в своей усадьбе в деревне Торосово, что недалеко от Гатчины, и слыл хорошим барином. Он, чем мог, помогал своим крестьянам, например, строил им дома за свой счет и вообще по-доброму к ним относился, и они ему в трудную минуту отплатили тем же.

В 1918 году пьяные красноармейцы ворвались во двор усадьбы и хотели убить барона Врангеля. Крестьяне своими телами закрыли Георгия Михайловича от пуль, но одна все же попала ему в плечо. Он спешно бежит в дом, но красноармейцы настигли его и убили выстрелом в упор прямо на глазах его матери Шарлотты Павловны Врангель, урожденной баронессы Корф, жены – Марианны Голицыной и их четверых детей – Юрия, Льва, Нины и Бориса. Бедный Юрий после этого трагического события тронулся умом и через несколько месяцев умер. Оставшимся в живых членам семьи барона Георгия Михайловича Врангеля помогает эмигрировать в Бельгию их родственник генерал Петр Николаевич Врангель.

Вот такая трагическая история произошла много лет тому назад!

Могу лишь только предположить, что Ирине Голицыной наверное было нелегко вспоминать столь печальную историю из жизни своих близких. Поэтому она о ней и не упомянула в своей книге…

август 2018 г.

Катания

Презентация книги Голицыной в Москве, 2001 г

И.Б. Голицына на презентации своей книги в Москве, 2001 г

И.Б. Голицына с моделями в своем бутике в Москве, 2001 г

Елена Скаммакка дель Мурго в бутике Голицыной в Москве, 2001 г

Из воспоминаний[13]

Ирина Голицына

«Я ощущаю себя русской на пятьсот процентов», – отвечала я тем, кто в разные моменты моей жизни спрашивал, что я испытываю по отношению к стране, которую была вынуждена покинуть в раннем детстве. Многие годы я пыталась преодолеть чувство ностальгии, которое испытывала в отношении моей настоящей родины, хотя и не помнила ничего о России. Я не желала возвращаться туда обычной туристкой и не представляла себя в какой-нибудь гостинице, приехавшей с одной из иностранных групп. Я ожидала, что русские направят мне официальное приглашение не как частному лицу, а в признание моих заслуг, которых удалось достичь за многие годы.

Я родилась в Тбилиси (до 1936 г. Тифлис), столице Грузии, 22 июля 1918 г., под знаком Рака по старому стилю или под знаком Льва по новому Григорианскому календарю, который Россия ввела после революции. За несколько лет до этого в Москве познакомились моя мама, Нина Петровна Ковальджи[14], и мой отец, князь Борис Львович Голицын[15].

Отец родился в Саратове[16] 23 октября 1878 г., став офицером, служил в полку Императорской гвардии[17]. На снимке 1916 года он снят в военной форме, руки сложены за спиной, взгляд гордый и волевой. Нина Ковальджи, – моя мать, грузинка, родилась на Кавказе 28 декабря 1887 г. Ее отец, горный инженер, владевший многочисленными нефтяными промыслами, подаренными ему в знак благодарности за услуги, оказанные царю[18], имел одну из крупнейших конюшен скаковых лошадей, и мама уже с четырех лет начала ездить верхом. Она была единственной женщиной, которая вместе с офицерами полка отправлялась на охоту в горы, восседая в седле, как амазонка.

Красивой была моя мама, небольшого роста, миниатюрная. Кожа у нее была очень светлой и гладкой и такой оставалась долго, поскольку мама не имела привычки загорать. Черные и глубокие глаза, нос совершенной формы, изящные руки, которые я помню чаще всего или на клавиатуре фортепиано, или листающими страницы книги. Она обладала и сильным характером и была наделена недюжинным умом. Обожала пение и вообще музыку. У нее был великолепный голос, и втайне она мечтала петь в оперном театре.

Моя бабушка по материнской линии София Лазарева-Ковальджи[19] была выдающейся пианисткой. В последние годы Русской революции, заставшей ее в Москве, она была вынуждена играть в кафе, чтобы заработать на кусок хлеба. Ее муж умер, еще раньше она потеряла дочь, которая совсем молодой умерла от туберкулеза, а затем и сына, талантливого дирижера – он умер от менингита. В живых осталась только дочь Нина, но и она была далеко, на Кавказе. София тяжко страдала, и не столько из-за отсутствия денег, сколько из-за того, что не получала никаких сведений от единственной оставшейся в живых дочери. Я ее немного помню. После того, как мы обосновались в Риме, мама сумела добиться, чтобы она переехала к нам из России. Мне было тогда четыре или пять лет. Должна признаться, что, когда я увидела ее впервые, я почти испугалась. Да и мама с трудом узнала ее: эти сумасшедшие годы согнули и состарили ее. С нами она прожила недолго, скончавшись вскоре от болезни сердца.

Мой отец был высоким очаровательным блондином с ярко-голубыми глазами. Род Голицыных очень древний, он восходит к литовскому Великому князю Гедимину, взошедшему на трон в 1316 году[20]. Многие представители рода Голицыных не довольствовались жизнью только на доходы от своих обширных земельных владений, но приложили силы и умение в самых разных областях: на государственной службе, в промышленности, а также в искусстве и культуре. Князь Дмитрий Михайлович Голицын, скончавшийся в 1793 году[21], 30 лет служил при Венском дворе в качестве посла Ее Величества[22]. Но его имя больше связывают с созданием уже после его смерти большой больницы на юге Москвы близ родового поместья Голицыных[23].

Голицынская больница в Москве

Если бы не мой двоюродный брат Андрей Голицын[24], с которым я встретилась только в 1988 году, когда в первый раз возвратилась в Россию, то я никогда бы и не узнала об этой больнице, на фасаде которой до сих пор изображен наш фамильный герб. Больница действует и по сей день, хотя изрядно обветшала. Мой кузен также помог мне отыскать в одном из уголков Донского монастыря несколько наших фамильных захоронений. Их надгробия оказались очень красивыми и бережно сохраняются, как в музее. Я думала, что этого не может быть, воспринимала предложение посмотреть на фамильные могилы как неуместную шутку, справедливо полагая, что все это давно должно быть разрушено. Но это было не так. На одной из могил Голицыных я увидела бронзовую статую человека, сидящего в той позе, в которой любил сидеть мой отец. Я была этим и взволнована, и поражена.

Один из моих предков, князь Николай Голицын, скончавшийся в 1866 году, увлекался музыкой и играл на виолончели, это он заказал Бетховену три квартета для своего оркестра[25]. Другой предок, князь Григорий Сергеевич Голицын[26], ставший генералом уже в 19 лет[27], впоследствии камергер и сенатор, скончавшийся в 1848 году, основал в Москве первую текстильную фабрику, которая до октября 1917 года принадлежала Голицыным, до той революции, которая выкорчевала наши корни с родной земли. Его внук, князь Лев Сергеевич[28], отправился в Париж, окончил там Сорбонну, а затем вернулся в Россию, учился на юридическом факультете Московского университета, издавал свои научные труды, занимался археологией. Но самой большой его страстью стали вина, производству которых он посвятил всю свою жизнь. Он основал в Крыму хозяйство по производству коллекционных вин, начав здесь разводить сорта винограда, привезенные из Франции. Его вина поставлялись даже к столу английской королевы. А одно из них, «Новосветское», до сих пор приготовляется по старинным рецептам и подается, главным образом, на официальных обедах. На этикетке бутылки изображен фамильный герб Голицыных и портрет князя Льва Сергеевича.

Князь Лев Сергеевич Голицын, скульптура Паоло Трубецкого, Музей пейзажа в Вербании

Его кузен, Лев Львович Голицын, был моим дедом по отцовской линии. Единственный сын князя Льва Григорьевича, он родился в Москве в 1841 году. Он также был известным виноделом, был губернатором Саратова, где жил вместе с семьей. Впоследствии ему был присвоен сан государственного советника. Женился он на Марии Михайловне Мартыновой[29], родившейся в Париже, она подарила ему девять детей, многие из которых были убиты во время революции. Сам он тоже был расстрелян восставшими крестьянами в 1918 году.

Нина и Борис, мои отец и мать, обвенчались, и по православному обряду священник, державший корону над их головами, произнес: «Господи, Боже наш, славою и честью венчай их!» После свадьбы родители уехали жить в Саратов, в большое имение Голицыных.

…Моя мама лично видела Распутина. Однажды он пришел в госпиталь, где мама помогала лечить раненых. Она была очень привлекательной, и «старец» был настолько поражен ее красотой, что остановился и обменялся с ней несколькими фразами. Мама потом рассказывала мне, что ее привел в замешательство и почти парализовал незабываемый взгляд этого человека.

В декабре 1916 года три знатных заговорщика – великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов и депутат от правых Пуришкевич – убивают Распутина. Я имела возможность познакомиться с Феликсом Юсуповым в Риме – его мать Зинаида дружила с моей мамой. Это был очень красивый мужчина, он приходил к нам домой, любил петь, и у него был замечательный голос. Я была тогда маленькой и, чтобы увидеть его, подсматривала в замочную скважину гостиной.

…Москва и большая часть страны оказались под властью большевиков, началась эпоха красного террора, эпоха военного коммунизма. Мой отец должен был покинуть Саратов, чтобы присоединиться к своему полку, стоящему в Тифлисе, в Грузии. Вскоре и мама решила последовать за ним. В Тифлис она приехала, переодевшись крестьянкой и смешавшись с толпой беженцев, которые всеми правдами и неправдами пытались пробраться на юг, набивались в поезда, страдали от голода, неурядиц, неизвестности. В эти дни представители буржуазии, а также рабочие-меньшевики, офицеры, дворяне и служащие расстреливались тысячами. Разъяренные крестьяне поджигали поместья помещиков.

Когда, наконец, после многочисленных мытарств, приехала в Тифлис моя мать Нина и спросила о муже, оказалось, что их полк уже отозван куда-то для участия в боях. Нина чувствовала себя потерянной: ее мать была далеко, у нее самой здесь не было друзей, к тому же она обнаружила, что забеременела. Получается, что мое зачатие пришлось чуть ли не на дни Октябрьской революции.

Гражданская война продолжалась. Вокруг генералов Корнилова, Каледина, Деникина собрались остатки русской армии, которые не признавали ни Советов, ни Брестского мира. Борьба между Белой и Красной армиями – одинаково голодными, дезорганизованными, оборванными – велась с неслыханным ожесточением всюду: в городах и лесах, окопах, в снегах и в песках.

Мой отец Борис присоединился к Белой армии генерала Врангеля, которая насчитывала 270 тысяч человек и располагала неплохим флотом. Вестей от мужа Нина больше не получала. Запасы продовольствия в доме оскудевали, а существо, которое она носила в себе, создавало дополнительные трудности. Мою мать приютил у себя полковой товарищ отца Петр Ден[30], который незадолго до этого возвратился на побывку с фронта. Впоследствии он перебрался в Рим, где всю жизнь проработал библиотекарем в Американской академии. Поистине это был чудесный человек.

При родах маме помогала Кетевани, жена Петра[31], и Дуня, няня в их семье. И прежде чем возвратиться на фронт, Петр Ден стал мне крестным отцом.

Почти два года я прожила в Тбилиси и каким-то образом уловила любознательный, шутливый и живой характер их обитателей, в котором смешались как азиатские, так и европейские влияния. В те дни было голодно. Знаменитый базар, сердце города, где до войны люди охотно встречались и проводили частенько целые дни, почти полностью опустел, как пришли в запустенье и небольшие полуподвальные таверны, в которых раньше подавали жареную баранину, рис и грузинское вино. Чем ниже падал курс рубля, тем сильнее становился голод, а условия жизни все труднее и труднее.

Мама была вынуждена кормить меня грудью до полутора лет и в то же время работать сестрой милосердия в госпитале. Она попросила местные власти вернуть ей конфискованные драгоценности, чтобы продать их, но ей ответили, что драгоценности более не принадлежат своим хозяевам, а являются государственной собственностью. Однако все-таки кое-что из ценностей она сумела сохранить, зашив их в одежду. Наконец Кетевани Ден, жена моего крестного отца, не выдержала и нашла-таки способ выехать из России. Она, конечно, хотела, чтобы и Нина выехала вместе с ней, но неожиданно натолкнулась на твердый отказ. Мама все еще надеялась на возвращение мужа и не хотела покидать Тбилиси, где Борис смог бы отыскать ее. Она продолжала упорствовать, хотя люди вокруг нас начали уезжать. Кто мог, покидал Грузию на транспортных судах, другие выезжали на чем придется. Супруги Ден оставили свой дом, а няня Дуня решила остаться, чтобы ухаживать за мной.

Изо дня в день положение становилось все хуже, и это поколебало твердость Нины. Итальянский консул Францони[32], ее друг, заявил, что оставаться далее – настоящее сумасшествие, не раз повторяя: «Ты не можешь оставаться здесь с такой маленькой девочкой. А твоего мужа наверняка уже нет в живых». К счастью, это было неправдой, мой отец был жив, он попал в польский концлагерь, но, конечно, он ничего не знал ни о жене, ни о том, что у него родилась дочь.

Американский консул тоже убеждал Нину уехать, он предложил ей американскую визу, а мама спрашивала: «Почему в США? Это все равно, что отправиться на Луну. Лучше уж Италия». Францони советовал: «Готовится сняться с якоря последний корабль компании “Ллойд Триестино”. Ты должна уехать немедленно».

Шла весна 1919 года. Наконец решившись, Нина отправилась в путь со мной и моей няней Дуней. Няня была женщиной с удивительной философией жизни, наделенная редкой мудростью и человечностью и выглядела очень любопытно – маленькая, толстенькая, такая живая.

На пароходе мы прибыли в Стамбул, где положение осложнилось, поскольку граф Карло Сфорца[33] запретил выдавать визы в Италию, стремясь не допустить приезда в страну русских эмигрантов. И мы, три беженки, оказались таким образом между Россией и Италией и могли рассчитывать только на те немногие драгоценности, которые сохранила мама. В Турции тогда царил хаос. Женщины даже из высших кругов были вынуждены заниматься проституцией, чтобы выжить. Впоследствии мама призналась: «Если бы я не смогла уехать, я бросилась бы в Босфор вместе с тобой». До сих пор я слышу эти ее слова, и мне становится не по себе.

Молодая и красивая, Нина обращала на себя внимание, к ней приставали, кроме того, она просто не знала, что ей делать. Наконец, она встретила молодого человека из военной миссии Италии, с которым была знакома еще в России, и тот с удивлением спросил: «А вы что тут, собственно, делаете?» Нина все ему рассказала, даже о решении покончить с собой, если не удастся выехать в Италию. Видя отчаяние моей мамы, молодой Алессандро Бодреро, впоследствии генерал[34], сделал ей такое предложение: «Каждый день я отношу горы бумаг моему командующему. Напишите прошение о въезде в Италию, и я положу его среди других документов. Он никогда их внимательно не просматривает, и я надеюсь, что он подпишет разрешение». Нина согласилась, это была последняя надежда. В тот вечер она не ложилась спать, часами ходила по маленькому номеру гостиницы, пока наконец не вбежал наш сияющий офицер: «Он подписал! Мы это сделали!»

Так мама, Дуня и я поехали в Италию. В Рим мы прибыли в мае 1919 года, мне исполнилось десять месяцев. Мы тут же отправились во Фраскати, где остановились в Гранд-отеле вместе с маминой подругой, графиней Ольгой Ферзей[35], которая жила здесь со всей семьей. Недавно, когда мы встретились, она в свои 93 года вспоминала эти дни и, глядя на меня, вздыхала: «Подумать только, я держала ее на руках!»[36]. Есть фотография, где я сижу на качелях в садике при отеле: в белом платьице, чепчике, с серьезным и застенчивым взглядом, словно упрашивая оставить меня хоть на время в покое.

Позже мы переселились в Рим, на виллу Сфорца, где встретили Петра Дена, моего крестного, и его жену Кетевани.

До чего же любопытно складываются судьбы! Много позже, когда я вышла замуж, выяснилось, что мой муж в первом браке был женат как раз на синьорине из семьи Сфорца-Чезарини. Как если бы случай или судьба предложили мне через многие годы те же ситуации и те же места, как если бы состоялось спустя полвека обещанное некогда свидание.

Вилла Сфорца тогда находилась в бедственном состоянии. Ее владелец, герцог Торлония, был холостяком и мало о ней заботился. Но в ту пору я была слишком мала для того, чтобы все это заметить. Здание занимали многие мамины друзья, русские граждане, бежавшие из своей страны, и всегда находился кто-нибудь, кто катал меня на коляске, качал на качелях, играл со мной.

Вилла Сфорца в Риме

Как только мы прибыли в Италию, Нина возобновила поиски мужа. Она сходила в посольство, навела справки о русских беженцах, но ей ничего не удалось узнать. Итак, оставалось лишь надеяться и ждать, что в один прекрасный день мы сможем вернуться на родину и мама сможет обнять своего Бориса.

Через некоторое время Нина, няня и я переехали в пансион Тэа, вблизи улицы Сарденья. Здесь у нас была всего одна комната и ванная, но маме было легче, поскольку няня могла присматривать за мной. Мама принялась за поиски работы. Она говорила по-французски, по-английски, по-итальянски и по-русски, а кроме того, играла на фортепиано, что, однако, помогало мало. Ей, правда, предложили сниматься в кино. Она сперва пришла в восторг и участвовала в пробах на какую-то роль в фильме «Бен Гур»[37], но вскоре поняла, что этот мир не для нее – она была слишком красивой и была бы вынуждена спать с тем или другим продюсером. Отбросив мысли о кино, она все же сумела найти работу и начала давать частные уроки игры на фортепьяно, а также уроки английского и французского языков.

Когда мама работала, я, бывало, скучала. Мы подружились с мальчиком-лифтером и он меня возил вверх-вниз по этажам. Однажды вечером, когда няня дремала, не зная, чем заняться, поскольку Нина спустилась в ресторан, я сбежала из нашей комнаты и стала искать своего друга. Но около лифта вместо него увидела молодого офицера, который сделал мне комплимент, а потом спросил, как я оказалась здесь одна. А я, маленькая глупышка, – как будто потом поумнела! – взяла его за руку и сказала: «Пойдем со мной, я познакомлю тебя с моей мамой». Он со смехом последовал со мной в ресторан. Мама полагала, что я уже давно в постели, и, увидев меня с незнакомцем, отчитала и велела вернуться. Тут же офицер отрекомендовался: «Курцио Малапарте»[38], а Нина ответила: «Княгиня Голицына». Он был поражен. «Возможно ли! – воскликнул он. – Подумать только, я недавно вернулся из Варшавы, и всего несколько дней назад к нам, в итальянское посольство пришел офицер Императорской гвардии Борис Голицын и просил помочь найти в Италии его жену. Он полагал, что у него должен родиться сын, но не был в этом уверен». Мама лишилась дара речи. Она уже и не надеялась, что ее муж остался в живых. С того момента она думала лишь о том, как организовать приезд отца в Италию. Мне в то время исполнилось четыре года, шел 1922 год.

Курцио Малапарте (он же Курт-Эрих Зуккерт) было тогда 24 года. В 1919 году он принял участие в необычном конкурсе на замещение должностей чиновников дипломатической службы. Он выиграл конкурс, был назначен атташе при миссии и послан в Варшаву, где и находился в момент, когда Красная армия под командованием Тухачевского атаковала город. Потом он возвратился в Рим, и здесь случайно, благодаря мне, встретил Нину.

28 октября 1922 г., после приказа Муссолини начать «поход на Рим», армейские части заняли вокзал Термини в Затибрье. Несколько поездов, заполненных фашистами, остановились поблизости, другие скопления были замечены в Санто-Маринелли у Гротаферраты, в Монтеротондо и Тиволи. Другие группы продвигались к столице поодиночке, в отдалении от железных дорог. Без особых препятствий поход на Рим продолжался. Три дня спустя король Виктор-Эммануил принял Муссолини, который явился с министрами в Квиринальский дворец, чтобы привести к присяге новое правительство.

Курцио Малапарте, 1942 г.

Мы покинули пансион Тэа, и мама начала искать квартирку, где могли бы разместиться по приезде ее мать и муж. 70 лет спустя я навестила наш пансион, когда под воздействием какого-то сильного импульса мне захотелось «встретиться» со своим прошлым, это желание и привело меня на улицу Сарденья. Пансион все еще существует. Сколько лет я намеревалась посетить его! Наконец я здесь и на вопрос портье: «Чего вы желаете?», объясняю ему, что жила здесь много лет назад и хочу увидеть, что стало с пансионом. Портье был любезен и позвал хозяина, а тот помог мне осмотреть помещение. Мы вошли в ту комнату, в которой раньше обедали. Теперь там подают завтраки.

Почему после стольких лет я возвратилась, чтобы увидеть пансион? Когда жизнь протекает бурно, в очень быстром темпе, получается, что некоторые периоды, особенно детские впечатления, остаются неизменными, словно кристаллизуясь в воспоминаниях. Возможно, возвращаться в прошлое, перебирать его детали, исследовать, любопытствовать – опасное нарушение какого-то неписаного правила. Возможно, трепетное отношение к воспоминаниям и помешало мне раньше посетить старый пансион. Существовал риск испортить все, отравив детские впечатления последующим опытом, и я хотела пойти на это как можно позже. Настолько поздно, чтобы это были как бы два места, не связанные между собой. Пансион Тэа 20-х годов остался неизменным в моем сознании с его блеклыми красками, запахами кухни, шагами в коридорах, крутыми ступенями, – всё это не имело ничего общего с нынешним пансионом. Чтобы в этом убедиться, достаточно было сделать пару шагов, войдя в холл, бросить взгляд вокруг себя, перекинуться несколькими словами с портье, и вот я уже бегу отсюда прочь, на освещенную улицу.

Новую квартиру мама отыскала на улице Франческо Криспи. И, наконец, сюда прибыл мой отец Борис Голицын. Я не могу восстановить детали встречи, вообще об отце я сохранила мало детских воспоминаний. Осталось в памяти несколько эпизодов, когда он приходил за мной в детский сад, который содержали английские монахини на улице Сан Себастьянелло. Он был красив, в нем чувствовался хороший стиль. Мама утверждала, что я похожа на него, но я так не считала. По характеру он не был сильным человеком. Отец любил выпить, он сам изготовлял водку, это был сложный процесс: что-то нужно было кипятить, фильтровать, в эти минуты мама выходила из себя. Сигареты он тоже делал сам.

На улицу Франческо Криспи приехала и моя бабушка. Тогда еще было возможным через министерство иностранных дел организовать приезд пожилых людей из России. Когда Нина впервые за много лет увидела свою мать, сердце у нее защемило от жалости. При расставании бабушка была крупной женщиной, это была яркая личность, излучавшая энергию. Теперь же она превратилась в старуху, раздавленную выпавшими на ее долю страданиями. Меня бабушка пугала, я стеснялась ее седых волос, потухшего взора. Днем мы мало виделись, только когда я возвращалась из садика, я заходила поприветствовать ее и немного поговорить. Помню, что нередко она садилась за фортепьяно и чудесно играла. Вскоре она умерла от болезни сердца[39]. Впервые я увидела мертвого человека, но от этого впечатления у меня не сохранилось никаких воспоминаний. Возможно, с малых лет я ощущала неизбежность смерти, и это фатальное чувство не покидало меня никогда.

20-е годы внесли различные изменения в моду и стиль жизни итальянцев. Мужчины стали носить обтягивающие пиджаки, шелковые рубашки, длинные воротники. Женщинам мода предложила юбки, едва прикрывающие коленки, с заниженной талией. Уже необязательным было подчеркивать бедра и грудь. Идеалом становилась худая женщина, гибкая, как тростник, с неизменной крошечной шапочкой на голове. Длинные волосы перестали быть модными, и девушки начали носить их «а-ля гарсон». «Ля Гарсон» (в русском переводе «Холостячка») – название появившегося в 1923 году очень откровенного романа В. Маргерита[40]. Новая мода получила название «чарльстон», как и танец, пришедший к нам из Южной Каролины в 1926 году. В те годы были популярны фокстроты, танго, а также вальс. Все чаще в танцевальных залах звучал джаз. Итальянское немое кино быстро приходило в упадок вместе со своими дивами. Франческе Бертине исполнилось тогда 30 лет, и она стала женой графа Паоло Картье. А Лида Борелли вышла замуж за графа Чини.

Тем временем отношения Нины и Бориса никак не складывались. Мама проводила на работе целый день, а отец никак не мог приспособиться к римской жизни. Я не припоминаю каких-то ссор или споров, но не было ни вспышек страсти, ни той особой сердечности, которую испытывают друг к другу любящие люди после стольких лет разлуки. Конечно, мама была довольна, что муж приехал, в конце концов он был моим отцом, да и семья теперь была в сборе. Но родители оказались настолько разными по характеру, вкусам и интересам, что, я полагаю, они просто не могли оставаться более вместе. Отец даже не любил музыку, которую обожала мать. Он постоянно чувствовал себя униженным, наблюдая, как мама преуспевает во всем, чем бы ни занималась, тогда как для него Рим оставался чужим, вдобавок он не говорил по-итальянски. Борис Голицын был просто офицером кавалерии, что он еще мог делать? Многие его товарищи теперь работали в Париже водителями такси, поскольку тоже не были приучены ни к каким другим занятиям. Отец был очень удручен. Единственным его занятием, после того, как он приводил меня из садика, было посещение русских беженцев на вилле Ферзенов. Помню один случай, когда я сбежала из садика, поскольку отец не пришел за мной, я вернулась домой одна, мои родители отчаянно поссорились, а я была строго наказана.

Отношения Нины и Бориса все ухудшались. Маме приходилось заниматься всем: давать уроки на фортепьяно, уроки английского, успевать заботиться обо мне и муже, который ничем ей не помогал, а только изводил ее своей ревностью. У мамы было много поклонников, и, хотя она не отвечала на мужские ухаживания, отцу было понятно, что ей достаточно сделать только знак, и у нее кто-нибудь появится. В какой-то момент ничего уже нельзя было поделать. Я чувствовала, что дела идут плохо, хотя отец меня обожал и относился ко мне очень нежно. Мама была строже. Как-то она отозвала меня в сторонку и сказала, что отец уезжает в Тренто к своим племянникам. В Тренто действительно проживали родственники Бориса, там остановилась группа русских беженцев, которая еще не решила, куда направиться. Часть беженцев отплыла в Америку, другая – в Англию, а часть из них, в том числе мой отец, предпочла выехать в Париж.

Для меня отъезд Бориса был шоком, я была к нему очень привязана. Нина часто говорила мне: «Ты – вылитая Голицына!», и я этим очень гордилась. Отец некоторое время оставался в Тренто, а затем отправился в Париж искать работу. Он часто писал мне, а я не понимала причин их развода и долго не могла поверить, что их разлука – окончательная. В то время я заставляла себя повторять: «У меня нет больше отца!», а затем вновь надеялась на встречу. Я не хотела и не могла смириться с тем, что отец уехал навсегда.

Два года спустя Нина вместе со мной отправилась в отпуск на Лазурный берег, где гостила у лучшей подруги, имевшей дом возле мыса Антиб. Мы резвились с Лялей, девочкой моих лет, вместе ходили на пляж, а после обеда катались на велосипеде. Перед отъездом в Италию мы встретились с отцом, в эти дни он был в Ницце, где навещал свою сестру Ольгу. Она тоже бежала из России. Воспользовавшись случаем, мама объявила о скором официальном разводе. Потом сказала мне: «Пойди, попрощайся с отцом, поскольку он не приедет более в Рим, чтобы увидеться с нами». Нина уже знала тогда, что отец живет с другой женщиной, Ксенией Менянскиной, женой своего бывшего денщика, и у Ксении была дочь, проживавшая в Аргентине. В 1932 году Борис женился на Ксении. При жизни отца я ни разу ее не видела. Для нее много значило называться княгиней Голицыной, и она очень заботилась о моем отце, при этом не забывала настраивать его против меня и мамы, повторяя: «Забудь о них и не пиши им…»

В Риме у Голицыных были дальние родственники, они жили на Порта Пиа на большой вилле – 40 комнат и прекрасный сад. Семья обитала здесь в зимние месяцы. Дядей Бориса был Андрей Квитка[41], полковник императорских войск. Помню, как он играл со мной в садике своей виллы, расположенной на окраине Рима, где очень часто устраивал охоту на лис. Здесь он проводил месяц-полтора только ради охоты. У Андрея было много друзей, он давал балы и устраивал великолепные праздники. Квитка часто приезжал сюда развлечься, а потом возвращался в Париж. Был у него дом и в Каннах. Это был человек образованный, с прекрасным вкусом. Вся моя лучшая мебель – из той виллы.

Вилла Квитка в Риме

У Андрея и его жены Веры[42] не было детей. Ей нравилось путешествовать, он же, после участия в русско-японской войне, увлекся сочинением книги о войне. Был он храбрым, обожал лошадей. Часто рассказывал вот такой эпизод: в России у него была чудесная лошадь, и он поспорил с товарищами, что на своем скакуне сможет перескочить через стол, за которым обедали офицеры и генералы. Удалось это ему вполне, однако за сей подвиг из армии его выгнали. Тогда он завербовался в казачье войско и пошел на войну с японцами.

Моя тетка, напротив, была настоящей русской госпожой, грешившей снобизмом, она больше говорила по-французски, чем по-русски и этим выводила из себя мою мать. Позже, когда она стала вдовой и оказалась одна в этом гигантском доме, она предложила Нине: «Может быть, ты найдешь квартиру, в которой мы могли бы устроиться с тобой и Ириной, и которую обставим всей этой мебелью? А я тем временем сдала бы виллу внаем, а потом бы и продала ее…» Тетя Вера сдала позже виллу внаем, и часто ее крупно обсчитывали, поскольку она была очень неопытна в делах. Среди тех, кто арендовал виллу, был и Аманулла, афганский король в изгнании. Потом она ее продала, и тоже очень неудачно.

Маме повезло, и она нашла квартиру на улице Грегориана, 25, на углу площади Тринита дей Монти. Дом был огромен, и мы смогли перевезти сюда добрую половину мебели тетушки. Остальное продали, и опять же с большими убытками. Тетушка вложила вырученные деньги в Америке, и здесь вновь была обманута.

На деньги, вырученные от продажи виллы и тех немногих драгоценностей, что мама сумела вывезти из России, а также благодаря ее неукротимому духу, я смогла получить образование, как и девушки, принадлежащие к лучшей части римской буржуазии. Нина обладала врожденной элегантностью, и ей нравилось хорошо одеваться. У нее был культ красоты. Она возражала против готовой обуви, которая, как ей казалось, могла испортить мой внешний вид, поэтому даже ботинки у меня были сшиты по мерке. Конечно, это стоило сумасшедших денег и было непозволительной роскошью, но мама считала это абсолютно необходимым.

Мания относительно обуви передалась и мне и сохранилась по сей день. У меня целая коллекция обуви, которую я храню. Самые красивые туфли мне делал Роже Вивье, он работал у Диора в Париже. В 60-е годы мы с ним стали большими друзьями, я посылала ему образцы тканей для моих костюмов, а он делал туфли. По-моему, он гений, его туфли с оригинальными каблуками, изумительными узорами – настоящее чудо. Итальянцы не обладали такой степенью изысканности, а кроме того, не были пунктуальны в выполнении сроков заказов.

Итак, Вера Квитка начала жить вместе с нами, для меня она была как бабушка. Она была намного старше моей матери, но обладала характером более молодым что ли, более легким, менее интеллигентным и чуть-чуть фривольным. Французским языком она владела лучше, чем русским. Когда я училась в школе Сакро Куоре, она упрекала меня в том, что мое «р» скорее итальянское, чем французское, и давала мне мелкие монеты, чтобы я не ошибалась в произношении этого «р». Она была весела, избалована, привыкла к роскошной жизни. Если, например, она хотела отправиться в Париж или другое путешествие, она шла к известному римскому ювелиру Булгари и продавала ему одну из своих драгоценностей. Она спрашивала: «Сколько вы дадите мне за это ожерелье? Мне нужно поехать в Париж». У нее была целая коллекция изделий Фаберже, но под конец жизни почти ничего не осталось.

Из всех квартир мне больше по душе была та, что на улице Грегориана. Там я выросла, там жила до замужества. Из дома я видела весь Рим. Из каждого окна открывался вид на определенный участок города. Были видны даже холмы Кастелли Романи. Возможно, в тех стенах прошли самые мои счастливые годы: юность, первые праздники, первые увлечения, первые друзья, учеба в университете, первая работа. Но, прежде всего, это были годы мечтаний и огромной веры в будущее. Я не была связана никакими условностями, а мой бунтарский дух и взрывная красота молодости еще не имели хозяев.

* * *

После садика я поступила в начальную школу Сакро Куоре на Тринита дей Монти. Поскольку я была православной веры, на мое поступление в школу потребовалось специальное разрешение кардинала Мерри дель Валя[43] – друга моей матери. Сестры-монахини согласились принять меня в школу только потому, что кардинал, который очень благоволил ко мне, попросил их сделать исключение. Но я должна была являться на мессу каждый день в восемь утра и участвовать во всех религиозных церемониях, и горе мне, если я появлялась с опозданием. Монахини все время надеялись, что я стану католичкой.

Существуют несколько основных предпосылок для формирования личности – это государство, семья и школа. Именно в этих рамках ребенок познает свои права и обязанности, они помогают ему продвигаться среди общих для всех условностей и тем самым обретать уверенность. Я же была лишена всего этого: маленькая русская девочка, нашедшая убежище у итальянского государства, дочь разведенных родителей, убежденно исповедующая православие в католической школе. Эти мои «отличия» не раз отмечались монахинями, товарищами по учебе, подругами. А я и не старалась это скрывать. Была ли в этом детская форма снобизма? Или просто гордость? Меня считали умной девочкой и, несмотря на болезненную застенчивость, я унаследовала от мамы большую силу духа и львиное мужество. Я никогда не хотела казаться жертвой. Монахини держали меня в церкви особняком из-за того, что я была иной веры. Я же приходила с опозданием и занимала место на последней скамейке. Меня отличали живость и фантазия, и я всегда была в центре внимания. Мой бунт был активным и сознательным, наказания лишь придавали мне силы. Подруги по учебе не включали меня в свои небольшие девчачьи группы. Но я жила другими понятиями. Я мечтала стать и великой балериной, и подняться в небеса до самых облаков. Я жила в иной реальности, более одинокой, но, несомненно, более достойной и определенно более героичной. В конце концов, разве я не княжна?

Монахини и подруги по учебе стремились любым способом поставить меня в неудобное положение. Это происходило всегда в церкви, на уроках по религии. Но никогда из-за этого не приходило ко мне желание сменить веру, хотя должна сказать, что, когда меня исключали из некоторых религиозных церемоний, таких как причастие, я и в самом деле ощущала себя «чужой», отщепенкой. Полагаю, что так думали и самые близкие мои подруги.

Училище «Сакре Куоре» в Риме

Мама и я посещали православную церковь на площади Кавур[44]. Православная служба с красотой ее текстов и мелодий, блеском церемониала и глубиной символов отвечала моей жажде духовности. Среди русских, которые встречались в церкви, был общий объединяющий дух: здесь мы ощущали атмосферу подлинного братства. Священные сцены, изображения на иконах, оказывали большое влияние на мое детское воображение.

Когда я была маленькой, я всегда старалась встать недалеко от двери, чтобы опереться на нее в минуту усталости, и с завистью глядела на старую графиню Ферзен, которая в течение всей службы стояла прямо и неподвижно. Наш священник, отец Симеон[45], был необычайным человеком. Раз в неделю он давал уроки закона Божьего мне и другим детям. Он оставался в Риме в течение 50 лет и был очень привязан к моей матери.

Наши религиозные службы намного более красивы, чем католические. И конечно, они более духовны, а от пения хора у меня бегут мурашки по коже. Наш праздник причастия очень впечатляет меня, поскольку вместо ости (облатки) верующие принимают хлеб и пьют вино. А наша исповедь, когда стоишь лицом к лицу со священником, а не просто говоришь в исповедальне!

Через несколько лет наша церковь переместилась в дом графини Барятинской, на улицу Палестро. Графиня сдала в аренду часть виллы, чтобы получить необходимые средства и поддержать приход. Я подарила этой церкви все, что оставила мне мать, а также картину большой ценности, на которой был изображен мой предок, причисленный к лику святых[46].

К сожалению, верующих сейчас мало, а те, кого я помнила, почти все умерли. В Риме когда-то была довольно многочисленная колония русских, но затем часть из них уехала, кто во Францию, кто в Америку. В те годы, когда мы прибыли, русских было еще немало, моя мама ходила в гости ко многим и сама приглашала гостей, мы говорили по-русски и вспоминали прошлое. Она, например, очень дружила с княгиней Зинаидой Юсуповой[47] – матерью князя Феликса, одного из тех, кто участвовал в убийстве Распутина.

Княгиня Зинаида Юсупова в эмиграции

Княгиня Зинаида Юсупова была последней представительницей большой и богатой семьи татарского происхождения, отличавшейся своей эксцентричностью и страстью к искусству. Она вышла замуж за графа Феликса Сумарокова-Эльстона, которому было разрешено взять фамилию жены, дабы древнейший род не прекратился[48].

В знаменитом заговоре участвовал также Дмитрий Павлович, сын брата Александра II, великого князя Павла.

Я знала и Феликса, и великого князя Дмитрия. Оба они были очень привлекательны, хотя каждый по-своему: более чувствительный и женственный Феликс, более мужественный Дмитрий. После свадьбы Феликс и Ирина переехали в Париж, где они открыли дом моды, который назывался «Ирфе» – Ирина-Феликс. Хорошо помню старую княгиню Зинаиду, которая каждый год на Пасху дарила мне яйцо работы Фаберже, помню и племянницу Бэби, она стала моей первой русской подружкой. Дочь Бэби я встретила несколько лет тому назад в России.

Феликс часто приходил в наш дом, когда я была маленькой, и, как я уже говорила, божественно пел. Я увидела его вновь через много лет в Париже. Он и его семья все потеряли и жили в скромном домике, в котором и умерла старая княгиня Зинаида[49].

Я всегда испытывала особое расположение к изделиям Карла Фаберже – русского ювелира, который в начале века выставлял свои оригинальные творения в витринах магазина на Морской улице в Петербурге. Я очень люблю драгоценности, если они исполнены по индивидуальному заказу, драгоценные камни, красоту которых подчеркивает гармоничная оправа. Возможно, из-за русского происхождения я предпочитаю Фаберже. Каждый раз, находясь в Нью-Йорке, я не могла устоять перед соблазном и забегала в «Старую Россию», на Пятой авеню – это один из лучших в мире магазинов, торгующих предметами искусства, сохранившимися после русской революции, там выставлены изделия Фаберже.

В семь лет я была живой длинноногой девочкой с умными глазами. Одевалась со вкусом, поскольку мама стремилась передать мне свойственные ей стиль и элегантность. С детства мне нравилось примерять мамину одежду и обувь, нацеплять на себя найденные старые вещи, словом, наряжаться, как взрослая синьора. Все, что я находила в доме, годилось в моем воображении для создания чудесных нарядов. У меня были длинные каштановые волосы, если я их распускала, то могла на них даже садиться. Много лет в школе я ходила с очень длинными косами. Заплетать их каждое утро было довольно нудным занятием, а одноклассницы, желая доставить мне неприятности, частенько дергали меня за волосы. Когда я начала ездить верхом на лошади в Форо Италико вместе с известным наездником Д’Инзео, я собирала волосы в «хвост». Мне нравилось распускать косы, но постоянно держать их чистыми было нелегко. Я, естественно, не ходила к парикмахеру и должна была сама ухаживать за волосами, а сушить их было настоящей мукой. Нередко мне хотелось отрезать свою гриву, но маме нравились мои длинные волосы, тем более, что они были пышными и красивыми.

Мои отношения с Ниной становились нелегкими, между нами шла постоянная битва. Мама говорила со мной по-русски, а я отвечала ей по-итальянски. Чтобы разрешить эту проблему, меня направили на уроки к одной из дочерей Толстого – Татьяне, его любимой[50]. Я встретилась с ней, когда она уже была пожилой женщиной, внешне очень похожей на отца. У нее была дочь, которая вышла замуж за графа Альбертини[51]. На уроки я ходила со своим другом Николаем Ферзеном, и после обеда мы вместе читали «Войну и мир» на русском языке. Родители Николая умерли от туберкулеза, он сам тоже в те дни был болен. После войны он уехал жить в Америку и сейчас преподает там в университете русский язык. Каждый год Николай приезжает в Рим навестить графиню Ферзен – свою тетку, а я его каждый раз приглашаю к себе, чтобы вместе посмеяться над старыми проделками.

Татьяна Львовна Сухотина-Толстая с дочерью Татьяной, в замужестве графиней Алъбертини

Я долго отвергала русский язык, я могла на нем говорить, но не хотела. Я спрашивала у моей матери: «А зачем он мне? Кто теперь говорит по-русски? Никто… Ради тебя одной, что ли, я должна трудиться?» Тем более, что приходилось учиться по устаревшей грамматике. Должна сказать, что теперь я признательна настойчивости мамы. Занятно и то, что по прошествии стольких лет я не забыла русский язык.

То же происходило и с фортепьяно. Музыку я любила, но пренебрегала ею. Мама пробовала научить меня играть на этом инструменте, но у меня не хватало терпения повторять упражнения. Помню, что меня били по рукам. Нина говорила: «Ты хуже отца, слуха нет, петь не умеешь, можешь только танцевать». И когда мне было всего шесть лет, она повела меня в оперный театр на спектакль великой балерины Анны Павловой.

Спектакль был чудесным, я сходила с ума от восторга. Позднее за свою жизнь я повидала многих отличных балерин, но ни одну из них нельзя сравнить по таланту с Павловой. В конце спектакля мы пошли поздороваться с ней в артистическую, и я пробормотала: «Как бы я хотела танцевать, как Вы!» Павлова осмотрела мои ноги, сняла мою туфельку и сказала маме: «Думаю, что девочка могла бы хорошо танцевать». После чего я уже не давала покоя маме, хотела обязательно учиться танцам.

В тот год одна русская пара вела курсы танцев в оперном театре. Видя мою настойчивость, Нина решила меня туда записать. Но я была очень высока для моих лет и пришла в замешательство, увидев, что придется танцевать с девочками намного ниже меня. Мама была озабочена, и думала: «Если так будет продолжаться, до какого предела она еще вытянется?» Отец был очень рослым, и я, видимо, пошла в него. Так или иначе, я начала заниматься, но когда монахини в школе узнали, что я учусь танцевать, они были вне себя, сочтя это грехом. Мне пришлось бросить танцы, может быть, и к лучшему, а то я и так не успевала с учебой, занятиями спортом, языками. Мать решила дать мне такое образование, как если бы мы остались жить в России. Она не хотела, чтобы я чувствовала себя эмигранткой. Напротив, ей хотелось, чтобы я была привязана к стране, в которой оказалась, сохраняя в то же время любовь и к моей земле, моей Родине.

Когда мне было всего восемь лет, мама даже послала меня в Оксфорд, к друзьям, у которых было большое поместье. Она хотела, чтобы я хорошо выучила английский. Но большую часть времени я проводила на конюшне, среди лошадей и конюхов, а в этой среде трудно было обзавестись рафинированным акцентом. Когда она приехала за мной, то обнаружила, что вместо английского я вовсю болтаю на жутком жаргоне кокни.

У меня не было ни одной свободной минуты, у Нины тоже. Она взялась даже лепить маленькие скульптуры из гипса: фигурки располагались на площадке из искусственного снега вокруг рождественской елки, которая была украшена серебряной нитью и кусочками богемского хрусталя. Эти сувениры хорошо раскупались. У Нины были золотые руки – что бы она ни делала, у нее все получалось отлично. В те годы мама принимала дома много людей, особенно любителей музыки. Ей нравились умные и образованные люди, а светскую жизнь как таковую она презирала. Поистине, она была удивительной женщиной, необычайного интеллекта, сильного темперамента, подлинной артистичности. Ее приглашали петь даже к королеве Маргарите, которая хотела послушать эту молодую русскую, обладающую чудесным голосом. Мне исполнилось восемь лет.

Моя мать была очень спортивной и заставляла меня заниматься различными видами спорта. Например, летом – плаванием и теннисом, который мне надоедал, или верховой ездой, которую я, правда, очень любила. Скакать галопом за городом, по открытой местности – это опьяняло. Как и езда на велосипеде, это было соревнование один на один с природой, когда ветер дует в лицо и развевает волосы, щеки горят, а кровь бурлит в венах. Ритм – то, что давало движение моей жизни, подобно метроному, с его постоянным и регулярным «тик-так»: нельзя останавливаться, нельзя оглядываться. Существует только настоящее, а будущее – оно впереди. Моя философия – никогда не унывать, скука убивает жизнь.

Поэтому мне так не нравилось сидеть дома и играть, как другим девочкам. Мне не нравилось сидячее времяпрепровождение и слишком девчачьи игрушки. Никогда я не просила дарить мне куклы. Я предпочитала мужские игры, любила кататься на велосипеде, на роликах. Мне нравилось также плавать (я посещала бассейн на Форо Италико).

Единственное, что не любила Нина и чему она меня не научила, – это стряпать. Но я всегда обожала хороший стол. Когда я была маленькой, у нас была русская кухарка. Она была из Маньчжурии и вышла замуж за итальянца. У нее было двое детей, а муж работал в бродячем цирке. Моя мама многое делала, чтобы помочь их детям. Кухарка была обычной русской крестьянкой, но у плиты творила чудеса. Она не жила у нас, а приходила только готовить. Она умела готовит все русские блюда, в том числе мои любимые «котлеты по-киевски». С тех пор, как я стала путешествовать, из каждой страны я старалась привезти рецепты блюд и затем объясняла их своим домашним поварам.

Одной из моих подруг в то время была Симонетта Колонна ди Чезаро[52], которая затем вышла замуж за одного из Висконти, родила ему дочь, правда, почти сразу они расстались. Она тоже жила в конце улицы Грегориана. Ее мать была наполовину русской[53]. Но больше мы дружили с ее сестрой Митой. Мы ходили играть в парк виллы Боргезе. Симонетта всегда обижала Миту, она имела невозможный характер, агрессивный, деспотичный, тогда как Мита была, напротив, мягкой, послушной, готовой помочь. Впоследствии, когда обе мы с Симонеттой стали известными стилистками, мы так поссорились, что не разговаривали друг с другом в течение 20 лет.

Герцогиня Симонетта Колонна ди Чезаро

С учебой в школе я справлялась, не очень убивая себя занятиями. Я была слишком живой, не могла сдерживать свой темперамент, ненавидела лицемерие, и за это меня часто наказывали, по большей части несправедливо. Должна, однако, заметить, что сестры из Сакро Куоре были подлинными благородными женщинами. Единственным недостатком было то, что школа их не была приравнена к другим, и каждый год мне приходиось дополнительно сдавать экзамены в училище Назарено. Так продолжалось пять лет. Тогда мама подумала, не пришел ли момент изменить обстановку. Тем временем и монахини осторожно дали понять, что, возможно, мне пора их покинуть, ведь я не отличалась послушанием и, к тому же, была другой веры.

Кончились бурные 20-е годы с их чарльстоном и джазом, нуворишами и запретом алкоголя, годы немого кино, безудержных пьянок, гангстеров и «золотой» молодежи. Годы Вирджинии Вульф и Гертруды Штайн, великолепных ночей Скотта Фитцжеральда, Греты Гарбо и Чарли Чаплина, Глории Свенсон и Рудольфо Валентино. Женщины заменяют лифчики на «брассьер», пуговицы – на застежки-молнии. Становятся короче юбки и длиннее ожерелья. Мишель Морган открыла моду на плащи. В 1927 году погибает Айседора Дункан, задушенная длинным шарфом, намотавшимся на колесо ее автомобиля. В 1929 году Альберто Моравиа публикует свой роман «Равнодушные». Курцио Малапарте становится главным редактором газеты «Стампа», издательство «Мондадори» запускает в продажу серию детективов, Леонида Репачи учреждает литературную премию Виареджо. В том же году, перед катастрофой на Уолл-стрит, повлекший всеобщий кризис, в моде появляется длинное вечернее платье. В 1933 году в Турине создается Национальное общество моды, а во Франции принято одеваться у Шанель.

После начальной я поступила в среднюю школу Кабрини. Это тоже было религиозное заведение для девушек, но среди преподавателей были люди светские, большей частью мужчины. Многие из преподавателей мне нравились. Мне запомнился математик Фольеро, очень симпатичный человек. Я не очень надеялась преуспеть по его предмету, но в конце концов получила высшую отметку. Был и весьма манерный преподаватель французского языка. Он очень гордился моим произношением. Но и здесь сестры-монахини постоянно наказывали меня. Я была веселой, возможно, слишком живой. Наверное, это было еще и потому, что я была самой высокой в классе, и даже если случалось что-то, в чем я не была виновата, в первую очередь указывали на меня.

Школа находилась далеко от нашего дома. Мне нужно было либо садиться на городской автобус в семь тридцать утра с портфелем, полным книг, либо дожидаться школьного автобуса, который, однако, всегда опаздывал. Тогда я решила ездить в школу на велосипеде, поскольку мама подарила мне на день рождения новенький сверкающий велосипед. Так, по крайней мере я могла оправдываться за то, что не брала с собой все учебники и словари и оставляла их либо дома, либо в школе. Кроме того, утренняя поездка по холодку среди холмов Пинчо, головокружительный спуск к вилле Боргезе, а затем труднейший подъем к институту Кабрини помогали мне избавиться от излишка энергии перед тем, как отправиться в класс. В те годы на террасах Пинчо художники любили ставить свои мольберты, чтобы запечатлеть открывающиеся отсюда живописные уголки Рима. А от виллы Боргезе доносились крики детей, которых выводили на прогулку няни. Я с безразличием воспринимала нотации, что девушкам не подобает браться за велосипед, если они хотят примирить гигиену и мораль, что нам-де больше к лицу игра в мяч и конные прогулки. «Если любая форма развязности является оскорблением для правил приличного поведения, то уж вращать педали столь дисгармоничным и неэстетичным способом – прямое проявление хамства», – заключал журнал «Фьямма вива» (Живой огонь) в 1929 году.

И все же для всех я оставалась маленькой княжной Голицыной, которой поручали каждый раз вручать цветы, когда в школу приходили известные лица, такие как министр колоний Луиджи Федерцони или Коррадо Риччи – сенатор и президент Высшего совета по античности и искусству, который в период фашизма руководил многими работами, такими, как раскопки и реставрация римского Форума, строений на холме Палатино и в античной Остии.

Конечно, все это было лицемерием. Я спрашивала себя: «Почему они выбирают именно меня? Из-за моей фамилии? Или потому что я самая высокая?» Меня вызывали даже тогда, когда я отбывала наказание. От этой школы у меня не осталось приятных воспоминаний. Не было теплоты отношений, я не чувствовала, что меня понимают. Была еще одна жертва этих наказаний: ученица Оретта Черпана, старше меня на два года. Нас запирали в разные комнаты, заявляя, что мы являемся зачинщицами всех безобразий.

В то время газеты уделяли особое внимание одному событию. Графиня Дороти Дентиче ди Фрассо познакомилась в Америке с актером Гарри Купером и пригласила его приехать к ней в Италию. На ужинах в Риме в честь американского актера присутствовала и мать Оретты Черпана. Когда я узнала об этом, то попросила Оретту добыть для меня фотографию с автографом Гарри Купера. Во время обеда в школе достала фотографию, чтобы показать ее подругам, и не заметила, что за спиной у меня стоит монахиня. Она вырвала фотографию из рук, заорала: «Кто этот мужчина?» и, не дождавшись ответа, повела меня к ректору, а тот удалил меня с занятий. Потом вызвали мою мать. Объясняя им, что «мужчина, вызвавший столько волнений», был лишь известным американским актером, Нина не смогла удержаться от смеха.

А затем наступили 30-е годы. Пишет Мара Пармеджани Альфонси: «Кино находит и празднует новое воплощение красоты. Грета Гарбо – тончайшая, неземная, таинственная актриса. Мода следует за ней: на лицах поменьше грима, шляпы с большими полями погружают лицо в тень, в почете высокие и стройные девушки, одетые в мужские пиджаки. Входят в моду длинные черные шелковые накидки, придающие исключительную женственность. В 30-е годы мода останавливается в задумчивой паузе, которая не только длится несколько лет, но и будет регулярно возвращаться на круги своя в последующие годы. Разразился бум на лисьи воротники. Вокруг лиц кинозвезд и вокруг шей богатых женщин засверкали меха серебристых лис, которые на время войны уступили место мехам более домашним – бараньим, овечьим и козьим».

Княгиня Виктория Русполи с Риккардо, Беатриче и Эмануэлой, Рим, 1922 г.

В годы отрочества самым большим развлечением для меня были танцевальные четверги в семье Русполи. В них участвовали Беатриче, с которой мы были одногодки, и Эмануэла, ее старшая сестра, позже она вышла замуж за сына испанского короля. По субботам в их дворце проходили праздники для взрослых, а четверги предназначались для нас. Я обожала танцевать вальс, и получалось это у меня превосходно. Я больше общалась с мальчиками, чем с девочками, у подруг это порождало зависть, чувство соперничества. Я ощущала себя иной, чем они, а они смотрели на меня как на привилегированную персону, хотя я и не понимала почему, ведь они были намного богаче, чем я.

К сожалению, лучшие молодые люди моего поколения почти все погибли на войне.

Ранее, до этих танцевальных вечеров, я всегда одевалась просто и по-спортивному, потому что так хотела мама. Ей нравилось, когда я была скромно одета. Кроме того, не имея больших денег, она выбирала мне такую одежду, что подходила бы и для прогулок на вилле Боргезе, и для обедов вместе с подругами. Когда мне исполнилось 17–18 лет и я стала ходить на балы, я начала одеваться более женственно, но тоже весьма скромно. Мне никогда не нравились экстравагантные и претенциозные вещи. Позже, уже на своих вернисажах мод, я показывала всегда простые модели, очень редко выставляя что-то эксцентричное.

Завязались первые флирты, но Нина постоянно вмешивалась. Она была строгой, настаивала, чтобы соблюдались определенные правила, прежде всего, чтобы она всегда была в курсе, где я нахожусь и во сколько приду домой. Сама же она распрощалась со своей личной жизнью и решила полностью сосредоточиться на моем воспитании. У мамы было много поклонников, и если бы она захотела, то вполне могла бы выйти замуж. Но она не пошла на это ради меня. Если не ошибаюсь, свою личную жизнь она видела только в связи с моей. Меня же все это сильно угнетало, и в конце концов я начала просто задыхаться. Кроме того, у меня появились комплексы: Нина была так умна, что я боялась проиграть в сравнении с ней. Она становилась лучшей подругой всех мальчиков, с которыми я флиртовала, а на самом деле, пока у меня сохранялась с ними какая-то сентиментальная связь, она осуждала меня и всячески препятствовала нашим встречам. Но как только мои отношения в этом плане прерывались, мама снова приглашала ребят к нам и вновь относилась к ним доброжелательно.

В 17 лет вместе с Пегги – американской подругой, которая гостила у нас в доме, я была приглашена на бал в Гранд-отель. Я решила, что вернусь рано, так как наутро мне предстояло отправиться в горы. Пегги желала остаться на вечере подольше, но я ее уговорила. На улице шел снег. Мама настаивала, чтобы я отвезла подругу к ее родителям в чьем-нибудь сопровождении, и на этот раз водителем был Крешенцио Серлупи, настолько некрасивый парень, что мама не считала его «опасным». У него была американская машина, и это, как оказалось позже, нас и спасло – иначе мы бы погибли. Как только мы отъехали от Гранд-отеля, машина начала скользить по дороге, она шла зигзагами, от одного тротуара до другого. Я подумала, что Крешенцио пьян. Я была на заднем сиденье, и от меня от водителя и Пегги отделяло стекло. Когда я почувствовала, что машину сильно заносит, я нагнулась к стеклу и хотела крикнуть Крешенцио, чтобы он тормозил. Но он и так уже тормозил, чем лишь ухудшил ситуацию, поскольку, когда асфальт скользкий, колеса теряют сцепление с землей. А машина тем временем на всем ходу врезается прямо в фонарь, и в тот же момент меня бросает вперед и влево и я ударяюсь лицом о ручку двери. Помню, что на мне был костюм бирюзового цвета из шифона, а к волосам я прикрепила живые камелии. Из машины я вышла вся окровавленная, а у Крешенцио даже очки не были разбиты, с Пегги тоже ничего не случилось. А у меня переносица была сломана, одним глазом я не видела и потом несколько месяцев. Спутники были в шоке и все проверяли, в порядке ли они сами. Я же, вся в крови, искала носовой платок и только просила их позвать кого-нибудь на помощь. Но мои друзья словно не слышали. Прошло еще несколько минут, наконец они опомнились и увидели, в каком я состоянии, тогда они решили оставить меня здесь, а сами бежать за подмогой в Гранд-отель. Но я не собиралась торчать здесь совсем одна и ответила, что хочу вместе с ними отправиться в гостиницу. Это был первый настоящий физический шок в моей жизни. Мы вошли в отель и я побежала в туалет. Когда я глянула в зеркало, то чуть не потеряла сознание: передо мной была кровавая маска. В гостинице все начали суетиться: меня нагрузили полотенцами, платками, позвонили маме, сказали ей, что я якобы ушиблась, танцуя, и что надо зайти в аптеку перед возвращением, и мы действительно пошли туда, и аптекарь, увидев меня закричал: «Скорее отправьте ее больницу!» Все это происходило в час ночи.

Мы прибыли в больницу. Сопровождавшие меня юноши – в смокингах, моя миловидная подруга – в вечернем платье, а рядом с ними я – с камелиями в прическе и окровавленным лицом. Хорошенькое зрелище! Больше часа я провела в приемном покое, стуча зубами, в ожидании, что кто-нибудь появится, чтобы сделать мне рентген. Потом меня повели в операционный зал и там, без анестезии, вставили мне в нос тампон, причинив нестерпимую боль. Эта пытка длилась до шести утра. А в это время мама металась по всем больницам, пытаясь найти меня. Наконец, меня посадили в машину и отправили домой.

Никогда мне не забыть эти часы. Лифт был сломан. Не помню, как мне удалось подняться по лестнице. Когда я приехала, дверь мне открыла мама и, увидев меня в таком состоянии, едва не лишилась чувств. На следующий день обнаружилось, что часть волос у нее поседела. Я пыталась ей улыбнуться, но улыбаться было трудно. Меня сразу уложили в постель, поскольку боялись, что я получила сотрясение мозга. Она сказала, что сейчас не до проблем эстетики. Какая уж там эстетика: одним глазом я ничего не видела! В течение месяца меня не хотели трогать. Затем маме сказали, что в Милан приехал профессор Санвенеро Росселли – специалист по пластической хирургии, который лечил солдат, вернувшихся из Африки. В госпитале на улице Комменда, куда меня поместили, было много раненых.

Я отправилась туда одна. Так происходило и потом во всех важных случаях моей жизни. Я взяла билет в спальный вагон, а на вокзале в Милане меня встретили друзья. Никогда не забуду приезда в госпиталь. Двор его был заполнен солдатами, вернувшимися с эфиопской войны. Некоторые из них, безносые, с обожженными хрящами наружу, курили сигареты, и я видела, как сигаретный дым выходил из отверстий на лице. Много было обожженных юношей, с тяжелыми ранами. Они смотрели на меня недоброжелательно, поскольку они страдали от ужасных ран и ожогов, полученных, видимо, в результате взрывов горючего, а меня с моим разбитым носиком считали всего лишь привилегированной особой.

Мне выделили комнату, которую я занимала в течение месяца. Но я не была лежачей больной: то ходила по госпиталю, то принимала друзей, то угощала докторов кофе, когда у них выдавалась свободная минута. Мне сделали одну операцию, затем еще одну повторно. В носу все еще были осколки кости, которые мешали дышать. До этого случая у меня был тонкий нос аристократки, как у моего отца. После пластической операции мама с сожалением констатировала, что нос стал похожим на картошку. Трудности с дыханием я испытывала еще долгие годы, пока наконец не съездила в Лондон, где один очень талантливый профессор сумел почти полностью избавить меня от проблем. Это была третья по счету операция.

Все эти переживания сказались и на моем характере. У меня появилась тяга к хирургии настолько, что в госпитале я хотела присутствовать на операциях, в том числе операции ребенка, у которого была опухоль в мозгу. Я была очарована своим профессором, в нем было столько шарма! Между нами ничего не было, но наши отношения я определила как влюбленную дружбу, а все мои друзья подшучивали надо мной. Но этот жизненный опыт дал мне пищу для многих размышлений.

Одной из реакций на инцидент было первое проявление у меня странного мужества, которое и потом выручало в различных ситуациях. А в ту ночь речь, может быть, могла идти о храбрости, поскольку на всем лежал отпечаток романтического героизма: уход с бала, платье, запятнанное кровью, поздний час, ирреальность римских улиц под снегом, зеркала Гранд-отеля, в которых отражалась окровавленная девушка, ожидание скорой помощи, драматическое возвращение домой. А разве решение поехать в Милан не было отчаянно храбрым поступком? Ведь мне было всего 17 лет. Конечно, это можно объяснить эксцентричностью, подростковым поиском новых ощущений, в том числе и негативных. Но я действительно выходила одна на встречи с болью и болезнями. Таким был мой выбор.

«Зачем обременять других своими страданиями?» – спрашивала я себя. Сочувствие родных и друзей часто наносит вред, побуждает жалеть себя, терять самоконтроль и в итоге страдать еще больше. Только ли это? Несомненно, было и еще что-то. Возможно, начал проявляться и мой личный героизм, который я ранее не выказывала, но всегда в себе воспитывала. Возможно, во мне заговорила и гордость, оттого что я в состоянии глядеть в глаза трудной судьбе, а не воспринимать ее пассивно. И, как оказалось впоследствии, именно эти качества помогали мне принимать удары судьбы, как настоящему бойцу.

К тому дню, когда мне исполнилось 18 лет, я почти выздоровела и решила отпраздновать эту дату вместе со своим сверстником Альберико Бонкомпаньи на вилле Аурора. В то время я была влюблена в офицера кирасиров, его звали Карло Пес ди Вилламарина, и он был очень красив. Я больше не встречала в своей жизни мужчину подобной красоты. Он был очень мужествен и обладал хорошим вкусом. Мы познакомились на занятиях верховой ездой, и наши первые встречи проходили на манеже у Квиринальского дворца, куда меня приводил один общий друг. Затем мы несколько раз устраивали совместные прогулки верхом, ходили на скачки, словом, развлекались в свое удовольствие. Когда я уезжала на свидания, Нина всегда устраивала мне прямо-таки допрос с пристрастием: с кем я провожу время и когда вернусь. Однажды, когда я возвратилась слишком поздно с праздника, в котором участвовал и Карло, мама дала мне оплеуху, и кольцо на ее руке поранило мне рот. Я долго не могла ей этого простить.

Мне очень хотелось хорошо выглядеть в глазах Карло на празднике 18-летних, и я пришла в отчаяние, потому что у мамы не было денег, чтобы приобрести мне достойное платье у портних, к которым обращались мои подруги, например Баттилокки и Дзекка.

В то время я посещала дом графини Коры Каэтани, урожденной Антинори[54], у которой была симпатичнейшая дочь моих лет Топация, позже она вышла замуж за Игоря Маркевича – выдающегося французского дирижера, и переехала в Париж[55]. Графиня была красивейшей женщиной – худощавая, высокая, всегда одета с большим шиком. Она придерживалась высокого стиля и предпочитала одеваться в Париже. Напротив, для Топации, толстушки, всегда небрежно одетой, не имели большого значения ни одежда, ни обувь, ни красота вообще. Это огорчало ее мать, думаю, она хотела, чтобы дочь, с которой мы были большими подругами, больше походила на меня.

Топация и Игорь Маркевичи, Рим, 1950-е гг.

Увидев меня грустной, графиня спросила о моих проблемах. Я объяснила, что, видимо, не смогу быть на балу, поскольку у меня нет подходящего платья. На празднике по случаю 18-летия молодого Бонкомпаньи мне просто необходимо длинное платье. Тогда она сказала: «Не отчаивайся, я познакомлю тебя с тремя портнихами, они прибыли из Пармы. Я отнесла им платье, которое купила в Париже, чтобы они сшили такое же, и они с этим отлично справились. Увидишь, мы сможем что-то сделать». Портнихи, сестры Фонтана, все еще работали у нее на дому и изготовили для меня действительно отличный костюм. Графиня Каэтани дала мне несколько советов, я не хотела иметь традиционное платье, полагающееся для дебютантки, мне хотелось облегающее платье с красивым декольте. Я выбрала ткань небесно-серого цвета, слегка переливающуюся, и мне сшили из нее костюм широкий и длинный со спины и более короткий спереди, очень остроумного покроя. Идеи были мои, а сестры Фонтана осуществили их на удивление хорошо. Дзое, Миколь и Джованна Фонтана родились соответственно в 1911, 1913, 1915 годах, в Траверсетоло, в 18 километрах от Пармы[56]. От своей бабушки Зейде они научились портновскому искусству и осваивали его в мастерской своей матушки Амабиле до той поры, как решились испытать свое счастье в Риме. Сначала Дзое работала в семье Дзекка, Миколь в – небольшой мастерской на виа Кола ди Риенцо, а Джованна дома делала кайму. В 1938 году Дзое уволили из дома Дзекка и она, найдя работу в доме Баттилокки, за короткое время стала там первой портнихой. Через некоторое время, однако, ее уволили и оттуда, подозревая, что она сманивает клиентов. Тогда сестры решили создать свое предприятие и сняли помещение на улице Эмилия, которая выходит на улицу Венето.

Сестры Фонтана, Рим, 1940-е гг.

Я была довольна, теперь можно было появиться в обществе в костюме, который мне очень нравился. На празднике меня ожидал большой успех, главным образом благодаря молодому кирасиру. Однако должна заметить, что на этом вечере он произвел впечатление и на многих замужних женщин, и мне пришлось понервничать! В то время у Карло была подружка, довольно известная актриса, чье имя я не стану называть. Я училась, и меня постоянно держала под контролем мама, поэтому видеться нам было крайне трудно – в лучшем случае на полчаса, после университета, посреди улицы. И он продолжал проводить время с другой, которая ревновала его и закатывала бесконечные сцены.

По натуре я не ревнивая, а скорее собственница. Если вещь моя, то она моя, почему я должна делить ее с другими? Я помню многих мужчин, которые любили меня, но у них оставались воспоминания о других пережитых ими историях. И они не понимали, отчего я придаю такое значение этим историям. Я не думаю, что ревность является составной частью любви. Да, это ее компонент, но скорее всего – это чувство собственности. По крайней мере, для меня это так. Если я действительно люблю, я хочу, чтобы этот человек был моим, я не соглашусь делить его с кем-то. И это верно в отношении всего, что меня окружает: предметов, одежды, любой вещи. Если это мое, оно должно мне принадлежать полностью. Это нелогично, я знаю. Но врожденные свойства характера толкают меня к этому отчаянному желанию обладания. Даже самая большая любовь кончается, как только я чувствую, что любимый человек уже не так ко мне привязан, как я того хотела бы. Я не терплю компромиссов, не до конца горячих чувств, ничего, что ставит отношения на другую ступень. Именно потому, что сама я отдаю всё. Возможно – это очень русская часть моего характера: все знают, что с нами, русскими, нелегко иметь дело, что мы всегда стремимся к крайностям. Я излишне сентиментальна, вплоть до абсурда. А когда ты так сильно все переживаешь, ты всегда страдаешь, тебя охватывает тревога. А к чему все это приводит? Каждый раз тебе же и приходится страдать. Но так уж я устроена – мои любовные увлечения всегда оставляли глубокий след в моей душе.

* * *

Закончив школу, я поступила на факультет политических наук Римского университета. Я мечтала о карьере дипломата, хотя женщинам этот выбор был противопоказан, хотела я быть и переводчицей, представляя себя на международных конференциях. Так или иначе, моей самой большой мечтой было путешествовать, узнать мир и людей. Я не хотела сидеть и задыхаться взаперти. Продолжали интересовать меня и «тряпки» – так я называла одежду. Меня очаровывали модели, созданные ведущими мастерами: я вырезала иллюстрации из женских журналов и мечтала переделать эти платья, сделать их в тех тонах, которые были к лицу моим подругам и синьорам, с которыми была знакома мама.

Я начала посещать салон княгини Изабель-Элены Колонны. В девичестве она имела имя Сурсок, и оно говорило не только о ее сирийском происхождении, но и о склонности к интригам[57]. Она вышла замуж за римского князя дона Маркантонио Колонна ди Пальяно, одного из папских помощников, родственника нескольких пап. Это был мужественный человек, отличавшийся резкими манерами и типичным римским выговором. Если его семья была богатой, то не меньшими богатствами владела и семья Изабель. Мне было лестно получать приглашения от Изабель, которая хотела видеть меня и потому, что я дружила с ее сыном Аспрено, и потому, что я была русской княжной, владевшей в совершенстве французским и английским, а также русским и итальянским языками, была спортивной и хорошо умела поддерживать беседу, словом, была незаменимой на светских раутах. Ее салон был одним из самых престижных в Риме, он был центром политической жизни того времени. Там я встретила Галеаццо Чиано, он возглавлял министерство пропаганды и печати (в дальнейшем – министерство народной культуры), а в 1936 году был назначен министром иностранных дел Италии в правительстве Муссолини. В апреле 1930 года Чиано женился на дочери Муссолини Эдде.

Князья Маркантонио и Изабель Колонна

К Изабель приходили политики, немецкие послы, министры, многие из них ухаживали за мной. Княгиня была очень умной женщиной, настоящей личностью. Она питала ко мне большую симпатию и, наверно, желала, чтобы я вышла замуж за кого-нибудь из дипломатов, которые приходили к ней, для этой роли, как ей казалось, я вполне подходила. Немецкий посол Ран настойчиво предлагал мне поработать у него, но я об этом даже и не думала. Изабель также была связана большой дружбой и с Сильвио Медичи, которому предстояло стать моим мужем.

В этом знаменитом салоне я познакомилась с герцогом Пьетро Аквароне, министром Королевского Дома[58] и отцом Миа, моей подруги на всю жизнь. Она до сих пор приглашает  меня в свой дом в Болье, на Лазурном берегу, который напоминает дворец Шехерезады из «Тысячи и одной ночи». Эту виллу построила ее мать Маддалена. Вилла соединена мостиком с соседним островком, это частное владение, и там есть бассейн. Часто после окончания моих вернисажей сын Аквароне, Чезаре, лично приходил ко мне в отель, чтобы приобрести у нас последние модели для своей красавицы-жены Клер.

Герцог Пьетро д ’Аквароне,

Рим, ок. 1940 г.

Галеаццо Чиано

В те годы Аквароне выступал в роли моего покровителя. Он сопровождал меня, когда я посещала Оперу или другой престижный спектакль, где мы часто встречали Галеаццо Чиано и Филиппо Анфузо или кого-то из друзей, которые настаивали на том, чтобы проводить меня домой, либо пойти потанцевать. Но Аквароне никогда не оставлял меня одну, демонстрируя окружающим свое покровительство. С Анфузо и Чиано мы иногда ездили к морю. Оба они имели сумасшедший успех у женщин. Их всегда сопровождал Ренато Анджолилло, который жил с нами рядом и звал меня к себе. Он не прекратил эти попытки и после того, как я вышла замуж. Мы виделись также на площадке для гольфа в Аквасанта, куда я приходила не только для того, чтобы поиграть, но и искупаться в бассейне.

В 1939 году большая часть населения уже примирилась с мыслью о возможном вступлении Италии в войну. На окна начали наклеивать полоски бумаги на случай бомбардировок, много голубой бумаги уходило на затемнение. В июле 1940 года мне исполнилось 22 года. 10 июля Муссолини заявил о начале войны: «Итальянский народ! Беги за оружием и покажи свое упорство, мужество и достоинство!»

По сравнению с новостями, приходившими с полей сражений, повседневные проблемы казались мелкими. Витрины магазинов опустели, начались первые продовольственные трудности, в продаже были сигареты только итальянского, либо германского производства. Качество тканей, особенно шерстяных, ухудшилось. Появились новые материи из конопли и дрока, из смеси искусственных и естественных волокон. Начали носить ортопедического вида туфли на каблуках высотой не менее восьми сантиметров, изготовленных из чистейшего отечественного пробкового дуба. Исчезли французский коньяк и шампанское, а потом и кофе, в продаже был только суррогат. Но для меня это были годы учебы в университете, дружеских встреч, поездок на море. Когда мы пытались заглянуть в будущее, в наше завтра, оно пугало и казалось мрачным. По большей части, правда, мы и не хотели об этом думать, ведь несмотря на лишения и небольшие неудобства жизнь продолжалась, как и всегда. Мы думали лишь о развлечениях, ходили в кинотеатры, на пляжи. У меня был неунывающий характер, ничто, казалось, не могло омрачить моего существования.

Во время войны мама гостеприимно приютила в нашем доме известного русского театрального режиссера Петра Шарова[59], у которого училось столько великих актеров: Витторио Гассман, Джино Черви, Лаура Адани, Эльза Мерлини (Нина обучила ее нескольким русским фразам, когда в Риме ставилась пьеса «Товарищ») и Ренато Чаленте. Ренато погиб в 1943 году, его задавил пьяный немецкий шофер. Шаров был чем-то средним между гением и сумасшедшим. Он обучал актерскому искусству даже голландскую королеву[60]. Я тоже взяла у него уроки, мне нравилось декламировать, и я поняла, что, когда кого-то изображаю, то избавляюсь от своей обычной застенчивости. В общем, это и была моя судьба – обретать уверенность, только играя какую-то роль. К сожалению, мама заставила меня прекратить уроки. В тот момент роль актрисы была нежелательной для девушки. Но я хотела чем-нибудь заняться и нашла работу на улице По.

Петр Шаров, 1928 г.

В трех римских кварталах прошли важнейшие этапы моей жизни в Италии. Кварталы образуют треугольник, внутри которого сосредоточены все мои римские воспоминания. Первый квартал – улица Венето, на которой находится пансион Тэа, дом мод сестер Фонтана, мои первое и второе ателье, гостиницы, которые приютили меня в период, предшествующий замужеству. Другой квартал расположен вокруг площади Испании, здесь находился мой детский садик, училище Сакро Куоре, дом моей первой молодости, – потрясающее здание 1870-1880-х годов, ателье на улице Грегориана, два моих последних бутика. И улица По, на которой стоит дом, тот, что помнит первые годы моего замужества. На этой улице – и мое нынешнее жилище, и именно здесь располагалось учреждение, в котором я нашла свою первую работу[61].

Я начала работать у посла Паолуччи ди Кальболи, который возвратился после своей миссии в Японию и не знал английского. Он очень дружил с дочерью, со своей Бэби-сан, она родилась в Японии и была моей школьной подругой. Я переводила для посла письма и документы с английского. В учреждении работал также князь Барберини Шарра, отец Урбано. Часто он сопровождал меня по дороге домой и ворчал на семью Чиано, с которой была очень дружна его жена. Я решила устроиться туда, поскольку и мама учила меня, что женщина не должна зависеть от мужчины, и я сама ясно осознавала ценность работы как средства независимости. Так я начала зарабатывать свои первые деньги.

Карло, кирасир, часто приходил за мной, и мы пешком шли через виллу Боргезе, а оттуда проходили на улицу Грегориана. Он продолжал клясться, что история с его подружкой кончена, и я почти начала верить ему, пока не убедилась, что он лгал. Мы были в кинотеатре Квиринетта, и я полагаю, что его подружка нас выследила. Когда Карло неожиданно вызвали к телефону, он вышел, а потом, вернувшись, заявил, что должен идти: его подруга будто бы находится в больнице после покушения на самоубийство. «Ты не против, если я пойду и посмотрю, что случилось?» – спросил он, собираясь уходить. «Да, да, конечно, ты можешь идти», – ответила я довольно сухо и одна возвратилась домой. Вечером он позвонил, и после первых его неуверенных объяснений я бросила трубку. Позже он неоднократно пытался восстановить наши отношения, но я не захотела.

В 1942 году жизнь осложнилась. Еды почти не было, продукты начали выдавать по карточкам, особенно в больших городах, а цены росли. Не хватало всего– шерстяных тканей, кожаной обуви, сливочного масла, хлеба, оливкового масла, риса, картофеля. Автомобили перестали ездить из-за дефицита бензина. Женщины были мобилизованы, в том числе и кинозвезды – от Изы Миранды до Дорис Дуранти и Лауры Адани. Их фотографировали, когда они шили одежду для солдат. Ванда Озирис и Макарио пели: «Пусть дождь идет, и пусть намочит немного, ведь завтра выйдет солнце и высушит нашу одежду. Побереги свой фрак, пусть туфли скользят, мы идем дорогою судьбы…»

Жена Ренато Бова-Скоппы – посла Италии в Бухаресте – Нина[62], высокая блондинка, как-то спросила маму: «Почему бы тебе не послать свою дочь в Бухарест? Тут близко от границы, но место пока спокойное». Они подружились, поскольку моя мама содействовала ее браку с Ренато. В те годы был издан закон, запрещавший браки с иностранцами, но мама смогла получить для них разрешение. Нина Скоппа прожила некоторое время у нас перед свадьбой и совершенно очаровала меня. Она была странной, красивой, но несколько старомодной, пышно разодетой и уверенной в своем обаянии. Я знала, что в Бухаресте встречу многих друзей, которые служили в авиации, и заявила маме, что хочу поехать.

В это время Карло все еще настаивал на возобновлении наших отношений, но я не хотела вновь быть обманутой, я ему больше не верила. Однажды вместе с мамой и несколькими друзьями мы пошли в отель Амбашатори. Тут внезапно вошел Карло со своей подружкой. Я остолбенела. Карло подходит, чтобы поздороваться с моей мамой, и я холодно говорю ему, что уезжаю. Тогда он отвел меня в сторону и спрашивает: «Как, ты уезжаешь?» И я: «Конечно, мне надоели твои истории с этой, которая то собирается покончить с собой, то на следующий день, нет. Оставайся с ней и оставь меня». Он мне пожелал: «Тогда хороших развлечений!», – и удалился.

Предполагалось, что я уеду из Рима дней на 15, но вернулась я лишь четыре месяца спустя. Мама в конце концов была рада моему отъезду, она надеялась, что это поможет мне окончательно забыть Карло. За месяц до отъезда, когда Карло отнюдь еще не был забыт, я узнала, что он женился. Я сразу подумала о его подружке, но лишилась дара речи, когда мне сказали, кто его жена: Анжелика была обычная девушка, неаполитанка, с которой мы часто гуляли вместе. Мне было очень плохо. Правда, их брак почти сразу распался.

Я выехала вместе с послом Бова-Скоппой. Снег начал идти еще в Вене, а в Будапеште обильный снегопад преградил нам путь. Нас приютил в посольстве Филиппо Анфузо – правая рука Чиано: умнейший человек, полный шарма и очень забавный, а кроме того – ужасный бабник. В ноябре 1941 года Филиппо Анфузо был переведен по указанию Чиано в Венгрию как глава кабинета министерства иностранных дел в Будапеште. Он сам настаивал на этом назначении, и хотя должность была важной, не все поняли этого перемещения, многим казалось это понижением[63].

В Будапеште я оставалась дня два-три, чтобы переждать снежную бурю. Номне пришлось обещать Анфузо, что я остановлюсь здесь на более длительный срок по возвращении обратно. Дядя моей близкой подруги, Бедки Радзивилл, организовал в Будапеште для меня и Нины Бова-Скоппы обед, который окончился в шесть утра. Можно было потерять голову от всего этого веселья, пения, танцев. Много юношей ухаживало за мной, но я все еще была влюблена в Карло и не приняла их ухаживаний. Смеясь, я заявила друзьям, что венгерские юноши были не бог весть какими. Мне пообещали, что, когда я возвращусь, они соберут здесь лучших мужчин Будапешта.

Затем вместе с женой посла мы, наконец, прибыли в Бухарест. Пребывание там было интереснейшим. Я работала в Красном Кресте, встречала поезда с ранеными, была занята их приемом, размещением, приносила им подарки, старалась  их ободрить. У посла и его жены не было детей, но к ним постоянно прибывали юноши с фронта, которым предоставлялась возможность провести несколько дней в гостях у этих супругов. По вечерам были сплошные праздники, приходили петь цыгане, мы ели все, включая черную икру, которую поглощали ложками, тогда как в Риме был только черный хлеб. Думаю, что люди старались веселиться как можно больше, поскольку знали, что потом всему этому настанет конец. Некоторым предстояло возвратиться на фронт уже следующим утром. Меня тоже охватила всеобщая эйфория, и во время одной из вечеринок я вдруг поняла, что танцую – немного пьяная – на столе: это с моей-то застенчивостью!

Джанни Аньелли

Днем меня нередко посылали за покупками вместе с моим ровесником, сыном генерала Делла Порта. Мы отправлялись на красной машине с открытым верхом и покупали целые туши телят, чтобы доставить их в посольство. На несколько дней к нам приезжал также Джанни Аньелли[64]. Мы были с ним хорошо знакомы, поскольку вместе проводили отпуск в Форте-дей-Марми. Джанни тогда было 22 года, на два меньше, чем мне, он побывал на русском фронте и в Северной Африке, в Тунисе. Помню один его разговор с генералом Мессе (который отступил вместе со всеми войсками) и генеральным директором ФИАТ. Джанни тогда еще не начал работать со своим дедушкой и меня поразило, как он обсуждал дела с этим директором, его зрелость и опытность. Он излагал проблемы ясно и умно.

Филиппо Анфузо продолжал звать меня к себе из Будапешта, напоминая о своем приглашении, и жена посла отвечала на это с некоторой досадой, поскольку полагала, что эти телефонные звонки обращены к ней. Анфузо, разведясь с женой, оставил при себе дочь и сына. Нина Бова-Скоппа огорчилась, когда я решила уехать. Нас провожала на вокзале огромная толпа. Кто-то в шутку, когда мне захотелось пить, преподнес стакан местной водки. Я отправилась в Будапешт, а Джанни Аньелли нагнал меня несколькими днями позже. Поскольку у него был только военный мундир, Анфузо снабдил его своим костюмом в стиле герцога Галльского, темно-коричневого цвета, костюм был великоват – Джанни был очень худ. На следующий день нас обоих пригласили на озеро Балатон. Мы думали, что люди там купаются и занимаются спортом. Но обнаружили лишь яхты, тесно пришвартованные одна к другой, и группки отдыхающих. На яхты они заходили лишь затем, чтобы поесть, выпить и показать себя. Мы же привезли с собой только купальные костюмы. Каково же было наше удивление, когда мы увидели всех этих женщин в выходных платьях и драгоценностях! Анфузо представил нас своей подруге, а та высказала ему «комплименты» относительно «таких красивых гостей». Тогда Филиппо прогнал нас со словами: «Идите и отдыхайте с матросами, а то вы испортите мне репутацию!»

Во время пребывания в Румынии мы нередко переписывались с мамой через дипломатическую почту. Она не торопила меня с возвращением, хотела, чтобы я насладилась как нужно отпуском, чтобы ела вволю и развлекалась. В Италию я вернулась лишь в конце лета. В Бухаресте все еще находился генерал Делла Порта, он собирался возвращаться в Италию, нанял для этого целый вагон, чтобы вывезти в нем мебель. Он предложил мне переправить в Италию любые продукты: муку, рис, ветчину и т. д., поскольку и сам собирался везти все это в Рим. Так, по возвращении в Италию мы с мамой могли прилично питаться в течение длительного времени. Домой меня сопровождал именно Филиппо Анфузо, он не хотел, чтобы я возвращалась в одиночестве. Мы были вынуждены остановиться в Триесте, не помню по какой причине. Но я была очень довольна, что увидела этот блестящий город. Мама прятала еду: ведь она была настоящим чудом. В Риме уже не было даже соли, как, впрочем, и кофе; яйцо стоило две лиры по карточкам либо двадцать на черном рынке. А мама отказывалась пользоваться черным рынком: «Если еда кончилась, не беда. Нам хватит черного хлеба».

Я решила узнать, что происходит с Карло. Тех четырех месяцев, что прошли и в течение которых его брак потерпел крушение, было недостаточно, чтобы забыть о нем. Выяснилось, что в этот период он начал играть в карты и продул все свое состояние в Монте-Карло. Я решила, что мне повезло. Встретились мы вновь лишь много лет спустя. Карло возвращался из Америки, а я собиралась выйти замуж. Карло произвел на меня большое впечатление и вызвал острую ностальгию. Это было в июле 1949 года. Потом он умер, кажется, в Бельгии. Это было самое большое увлечение в моей ранней молодости. И сколько бы я ни пыталась припомнить, о чем мы тогда разговаривали, не вспоминаю почти ничего. Но, возможно, наша последняя встреча приобрела для меня значение только по истечении времени.

И еще один мальчик нравился мне в то время. Звали его Сандро Сенни – это был юноша с золотым сердцем. Когда он отправился на войну, я чувствовала, что он не вернется. Я проводила много времени в его семье на вилле в Гроттаферрате. Меня приглашали каждое воскресенье, иногда я приезжала туда уже в субботу. Там были гости любого возраста. К Сенни я была привязана много лет, его семья была очень дружной, и у них я чувствовала себя как дома. У него было три брата: Джанни, Алессандро и Филиппо, который позже был свидетелем на моем бракосочетании. А еще очень милая сестренка, которая сейчас живет в Америке в чудесном имении в Мэйне. Мальчики почти все умерли. Джанни был моего возраста, он прекрасно играл на пианино. Я и мои подруги предпочитали проводить время со старшими братьями, которые, как легко понять, в свою очередь водили дружбу со сверстницами. Их отца я знала недолго, он вскоре умер. Его жена, американка, разводила овец и обожала свой сад. Это была очень богатая семья, она занималась производством тканей.

В 24 года обо мне говорили: красавица. Глубокий взгляд из-под изогнутых бровей, высокая, тонкая, элегантная фигура, темные волосы, густые и пышные, хорошо сочетавшиеся со светлой и шелковистой кожей. Многие друзья писали мне из Африки во время войны, выпрашивая фотографии, чтобы похвастаться перед товарищами, но лишь один из них признавался в любви. Звали его Илло Квинтавалле: красивый парень с каштановой шевелюрой, чемпион Италии по теннису. Он настаивал, чтобы я вышла за него замуж. Помню один эпизод, произошедший в Форте-дей-Марми. Я гостила у Мариты Гульельми – очень симпатичной подруги. В Виареджо проводился важный чемпионат по теннису. Когда приходилось смотреть соревнования, я до смерти скучала, теннис мне не нравился. В тот день среди игроков был Илло, и когда он делал ошибки, я смеялась. Все мы потом пошли в ресторан. Он сразу же стал за мной ухаживать. Когда, наконец, мы решили возвратиться домой, Илло вместо того, чтобы отправиться на велосипеде, предложил совершить романтическую прогулку в карете. На следующий день, чтобы ему никто не помешал, он даже запер в шкафу подружку, которую захватил с собой в отпуск.

Затем началась война в Африке, и он уехал туда. Он писал мне прекрасные письма, просил мои фотографии. Он очень нравился моей маме, а я нравилась его семье, которой принадлежало большое имение в Мальпенсе, под Миланом. Все они были очень симпатичными людьми и настаивали, особенно сестры, на том, чтобы я приняла предложение Илло. Но у меня были иные виды на будущее. А потом, я бы никогда не захотела жить в Милане. В какой-то момент, понимая, что ему не удается завоевать мое сердце, Илло снял квартирку в Риме, чтобы быть ко мне поближе. Мало того, он еще и попросил маму давать ему уроки русского языка, таким образом я постоянно видела его у себя дома. Мы вместе выходили, шли на танцы с группой моих друзей. Он был красивым мужчиной, получил диплом инженера, вообще был блестящим человеком. Он нравился мне, но я не была в него влюблена. Илло был слегка снобом, полон очарования, у него были деньги, да еще спортсмен-чемпион. Он был уверен, что все женщины должны падать к его ногам, был избалован и, как у многих миланцев из высшего света, у него было много весьма миленьких подружек, с которыми вряд ли он порвал бы после свадьбы. Илло, правда, отрицал подобные подозрения, но я ему не верила, это было бы наивно с моей стороны. Так или иначе, Илло женился, а я стала лучшей подругой его жены Маризы, обаятельной женщины, которая во многом помогла мне в тяжелые моменты жизни. У них был только один сын. Мариза работала в госпитале им. Умберто Веронези, занималась благотворительностью. Много лет спустя, когда я узнала, что у меня опухоль, я сразу же обратилась к ней, и она помогла мне и осталась со мной рядом. К сожалению, именно Мариза позже стала жертвой этой болезни. Став вдовцом, Илло очень изменился, он не женился вновь и все свои чаяния и надежды отдал религии.

К тому времени я уже покинула учреждение Паолуччи и сменила работу. Сам Паолуччи представил меня Мальджери – крестному отцу Руди Креспи, который являлся монополистом по прокату иностранных фильмов: моя задача состояла в синхронном переводе в частных залах, когда туда приглашали важного гостя для просмотра фильмов. Например, такой шедевр, как «Великая иллюзия» Жана Ренуара, был запрещен в Германии и Италии, несмотря на успех, который фильм получил на Венецианском фестивале в 1937 году. У нас в стране оставалась лишь одна копия этого фильма, и она постоянно демонстрировалась в частных аудиториях.

Мне очень нравилось зарабатывать деньги. Часть из них я отдавала маме, а остальное оставляла себе, чтобы покупать то, что мне хотелось. Полагаю, что я была, хотя и умеренно, бунтаркой, которая старалась бежать впереди времени. Я хотела быть свободной, уклонялась от замужества, проповедовала независимость и равные права женщин в отношении мужчин, мечтала о том, чтобы жить путешествуя, не имея обязательств, и даже предала забвению некоторые собственные правила.

Я записалась на курсы живописи и рисунка и предавалась мечтаниям над страницами журнала «Вог». Мне нравились рисунки Эрте, которые были удивительно сюрреалистичными, подобно тем, которые создавали Сесиль Битон и Дали.

В Риме все более привыкали к войне. В нашем доме на улице Грегориана мама каждый вечер слушала лондонское радио, несмотря на то, что квартал был полон немцев, а штаб командования находился прямо напротив в отеле Хасслер. Вечером 8 сентября радио предложило железнодорожникам и портовым грузчикам бойкотировать передвижения немцев, приводить в негодность железнодорожные линии, взрывать поезда, а затем призвало население помогать союзным войскам и оказывать сопротивление немецким оккупантам.

Министр Аквароне встретился с моей мамой и разразился упреками: «Только не говори мне, что ты и Ирина до сих пор имеете нансеновский паспорт! Ты отдаешь себе отчет в том, что тебя в любой момент могут поместить в концентрационный лагерь?» Нина не хотела идти на этот шаг: «Как, я должна отречься от моей страны?» Он заявил, что это необходимо сделать, хотя бы для моего блага. Он помог получить нам итальянское гражданство, но для мамы это было поводом для страданий, ей казалось, что тем самым она предает свою страну. В те дни с ней об этом лучше было и не заговаривать, настолько она была расстроена.

Немецкая оккупация длилась девять месяцев. Внешне город жил нормально. Ходили трамваи, по улицам ездили экипажи, магазины были открыты, люди собирались в кафе, женщины возвращались с рынка с корзинами, полными зелени. Но в воздухе ощущалось невидимое напряжение, ожидание битвы за освобождение Рима от оккупации.

Я продолжала работу по переводу фильмов. Я запомнила из того периода отчаянную стрельбу в нашем квартале и страх, который испытала, возвращаясь домой. Моя неаполитанская подруга Марлизе Карафа жила одна около аэропорта Урбе, на окраине, где было опаснее, чем в центре. Я пригласила ее пожить у нас, особенно на время бомбардировок.

В Риме с немцами было заключено соглашение. Однако трамваи и автобусы не ходили, а городские службы и комиссариаты были закрыты. На улицах можно было слышать выстрелы, по городу бродили группы солдат. Люди стояли в очередях перед магазинами, иногда проходил слух, что Муссолини умер. Правдивые новости смешивались с ложными, надежды – с реальностью. 18 сентября Муссолини выступил по радио Монако, и многие подумали, что это не он сам, а кто-то подражает его голосу. Немцы начали охоту на людей, сгоняя их на работы, людей брали в кафе, кинотеатрах, отбирали наиболее крепких.

Однажды мне позвонили от сестер Фонтана. После знаменитого бала, где я дебютировала, многие мои подруги стали им заказывать платья. В то утро они позвали меня обсудить объявление о том, что на улице Лигурия сдается трехэтажная вилла, почти на углу улицы Венето, вилла, принадлежавшая князю Орсини. Там находилась корпорация фашистов, которая съехала, как только их дела приняли дурной оборот. Сестры Фонтана могли бы снять виллу за небольшую сумму, всего шесть тысяч лир в месяц, но они боялись риска, хотели, чтобы им посоветовали, как лучше использовать помещения, организовать работу, распространить рекламу среди клиентов. Мне предлагали таким образом работу по «пиару», профессию, которая тогда еще официально не существовала.

Правда ли, что моя страсть к нарядам может, наконец, приобрести практический смысл? Даже не верилось. Когда я радостно объявила об этом маме, то получила ледяной ответ: «Чего ради ты станешь что-то там делать с твоим образованием?» Я пыталась объяснить ей мою постоянную любовь к миру моды, которая побуждала меня проводить часы над альбомами моделей, мою мечту превратить увлечение в профессию, чтобы, наконец, попутешествовать по миру или попросту дать выход своим фантазиям. Нину я не убедила, но решила действовать по-своему.

Оставив свое занятие переводами фильмов, я предстала перед сестрами Фонтана. Сразу же от меня понадобился совет: не сдать ли в аренду один из этажей виллы Анне Маньяни? Я сумела разубедить сестер, аргументируя тем, что в этом случае дворец будет заполнен людьми, не имеющими ничего общего с нашим делом. Виллу мы разделили на три сектора, на верхнем этаже поселятся портнихи, на втором будут мастерские, а внизу – примерочные комнаты и залы для вернисажей.

В последующие два года, однако, работы почти не оказалось. Светская жизнь затихла в связи с введением комендантского часа, который действовал с 11 часов вечера и до утра.

В крупнейших итальянских городах, таких как Милан, Турин, Болонья, Флоренция, Рим, да и в менее крупных центрах, после того как объявлялся комендантский час – мера немецкого командования против партизан – никто не имел права выходить наружу, даже появляться на балконе собственного дома. Улицы пустели, звуки становились едва слышимы, словно заглушенные напряженностью, густой, как туман. Раздавались только чеканные шаги патрулей, выкрики приказов на немецком языке, грохот проехавшего грузовика. Иногда звук выстрела, пулеметная очередь. А внутри домов – опущенные занавески, шепот, радио, включенное на минимальную громкость, дрожащий свет зажженных свечей.

Для молодежи с ее беззаботностью, бездумностью, жаждой жизни комендантский час мог представиться и, как повод развлечься, затеять сумасшедшую игру, нарушая правила. Татьяна де Рам[65], моя русская подруга, жила очень близко от виллы Боргезе. Она вышла замуж за богатого швейцарца, имевшего большое поместье около Сиены. Когда начинался комендантский час, я и группа друзей собирались в домах друг у друга, либо отправлялись к Татьяне и оставались там навею ночь, танцуя, распевая, болтая, ужиная. Мы не испытывали страха, хозяева виллы были швейцарцами, и мы ощущали себя в безопасности. Мама была в ужасе от того, что всю ночь меня не было дома, а мне было весело.

С едой у нас все устраивалось. Нина продолжала отказываться от услуг черного рынка. В Риме те, кто промышлял черным рынком, приносили на улицы столики, стулья, ставили их вдоль тротуаров, стелили белые салфетки, предлагали сахар и кофе, пакеты риса и фасоли. При малейших признаках опасности они были готовы заменить запрещенные товары всякими безделушками. Удавалось и приодеться. То, что раньше мы в шутку называли тряпками, и в самом деле были таковыми: перелицованными, смешанными с разными кусками тканей, действительно тряпками.

Рим был освобожден 4 июня 1944 года англо-американскими войсками под командованием генерала Марка Кларка. Первой в город вошла 88-я пехотная дивизия. Столица была объявлена «открытым городом».

Я находилась на улице дель Корсо, когда увидела, как прибывает колонна грузовиков, набитых американцами, немного подвыпивших, веселых, галдящих. После этого радостного события первым человеком, которого мы с мамой узрели на нашей улице Грегориана, был Курцио Малапарте. Он прибыл непосредственно из Неаполя, чтобы узнать, живы ли мы. Он и моя мама продолжали встречаться долгое время. Малапарте, кроме того, оставил у нас ряд рукописей: когда его сослали на остров Липари, он считал наш дом наиболее подходящим для их сохранности. Много лет спустя, когда Курцио оказался в римской больнице Санатрикс, я навестила его. Он тогда возвратился из Китая и был очень плох. Он был счастлив видеть меня, был растроган и даже в этом состоянии не потерял ничего из своего редкостного обаяния, поистине это был гениально одаренный человек. После смерти Курцио в июле 1957 года его сестры спрашивали меня про рукописи. Я искала, но ничего не нашла. Я знала, что рукописи оставались в нашем доме длительное время, но не представляю, что с ними могло случится.

Дружба Курцио Малапарте с моей мамой была необычной. Они любили друг друга, но оба обладали сильными характерами и без конца спорили. Малапарте мне нравился, когда я еще была девочкой. Это был остроумнейший и блестящий человек, но совершенно невыносимый. В то время, когда он был директором газеты «Стампа», мы проводили отпуск в Мармоладе, а он покидал свое кресло директора (газета находилась в галерее Сан Федерико, в самом сердце Турина) и нагонял нас. Мы совершали длительные прогулки в горах, которые обожала моя мама. Я же страдала от головокружения, мне становилось плохо на горных тропах – так я боялась свалиться в пропасть. Во время прогулок я всегда останавливалась в приютах для туристов и оставляла их одних. Потом у Малапарте начались длительные отношения с Вирджинией Аньелли, матерью Джанни. Это было в 1935 году, когда она осталась вдовой. В 1945 году, в то время, когда она направлялась в Форте-дей-Марми, Вирджиния стала жертвой дорожной катастрофы: ее постигла та же участь, что и ее мужа. Курцио Малапарте посвятил ей свою книгу «Женщина, подобная мне».

Больше гор мне нравилось море. С группой друзей я часто ездила в Остию. А в августе меня приглашала в Венецию сестра тети Веры Квитка[66], вышедшая замуж за посла в Берлине, голландца ван дер Ховена. У них был чудесный дом с большим садом на набережной Сан Бастиан и потрясающий гондольер, который работал исключительно для них. Тетя осталась вдовой, она очень хорошо ко мне относилась, так что каникулы – июль и август – я проводила у нее.

Самыми близкими моими друзьями в Венеции были Брандолини. Особенно Брандо[67], который позже женился на Кристиане Аньелли. Он и его сестра Грациелла были моими друзьями детства. У него был дворец на Канале Гранде. Помню и других братьев: Гуидо, умершего молодым от болезни сердца, и Тиберио. Из той группы запомнился также друг Бони Каносса и аргентинская девушка, которая поселилась в доме поэта Д’Аннунцио. В этом составе мы встречались каждое лето. В августе, вместе с моим другом Беппе Моденезе[68], мы проводили каникулы рядом с кланом Брандо Брандолини. Когда в Венеции открылся кинофестиваль, мы участвовали на празднике его инаугурации, но потом сбежали из-за нашествия народа.

* * *

После освобождения Рима площади заполнились контрабандными товарами, их сгружали с грузовиков и конных повозок, раскладывали на листы картона и старых журналов, и продавали в розницу. Черная биржа вышла из подполья. Оливковое масло продавалось уже не в аптекарских пузырьках, хлеб был свежим и хрустящим, и мухи снова закружились над кусками красного мяса, которое перестало быть редкостью. В продовольственных магазинах продукты, однако, оставались очень дорогими: килограмм муки стоил 175 лир, тогда как газета– 50 чентезими. Американцы привезли консервы, какао, медикаменты и доныне неведомый итальянцам товар – жевательную резинку. Денег, однако, было мало, и многие страдали от голода. Больницы были заполнены истощенными людьми. На стенах появлялись огромные надписи: «Хлеба! Хлеба!», а женщины осаждали булочные и даже пытались их грабить.

Война завершилась, и Италия была окончательно освобождена.

Нина возобновила уроки игры на фортепьяно, прерванные в годы войны. В конце года я уже участвовала в показах мод ателье сестер Фонтана. Я представляла первую и последнюю модели. Остальное время я проводила в поиске тканей и создании коллекций одежды. Я сумела привести в наше ателье всех своих подруг и их матерей. Кроме того, я уговорила участвовать вместе со мной в качестве моделей нескольких своих близких подруг: Марлизе Карафа – дочь князя Гераче ди Наполи, очень худую брюнетку, великолепно выступившую на показе (позже она вышла замуж за князя Виндисгретц), Матету (Мария Тереза) и блондинку Джунту, спортивную, с длиннющими ногами (позже она вышла замуж за Фердинандо Матараццо и сейчас живет в Бразилии в Сан-Паулу). Я сказала, что, поскольку им вообще нечего делать весь день, они могли бы мне помочь в новой работе. Профессия манекенщиц тогда считалась зазорной, но мы посмеивались над этим. В ателье мы привлекали многих представителей высшего римского общества и, таким образом, способствовали успеху сестер Фонтана.

Летом 1945 года, когда мне исполнилось 27 лет, я открыла для себя Капри. Я находилась на острове Искья в гостях у моей подруги Эрминии Санкассани, которая приехала туда на каникулы с двумя детьми. Я хорошо знала герцога Риккардо ди Сангро, очаровательного человека и джентльмена старой закалки, когда он был еще полевым адъютантом короля Умберто[69]. У него был сын Джузеппе, примерно моих лет, который позже погиб в автомобильной катастрофе. Были там и его внучки, они хорошо относились ко мне и для меня были как сестры. Именно старый герцог несколько лет спустя представил меня в Париже Жану Кокто и лично сопровождал Коко Шанель при посещении моего ателье. В Риме он жил во дворце Колонна, но у него была еще резиденция в Равелло и дом в Прайано, прямо на берегу моря. Когда я приезжала с друзьями к нему в гости, мы предпочитали всегда оставаться на ночь в домике у моря: это было и по-спартански, и очень весело. Местные рыбаки будили нас ранним утром, приносили свежий улов, после чего мы неслись к воде купаться.

Герцог Риккардо ди Сангро, 1940-е гг.

Герцог Сангро был необычайно спортивный человек, именно он основал знаменитый Корвилия-клуб в Сен-Морисе. У него была прекрасная яхта, та самая, на которой он прибыл на Искью, чтобы отвезти меня на Капри. Остров появился среди моря, как мечта. Волшебство продолжилось и тогда, когда я спустилась на берег. Никогда не забуду ощущения, что я вступила в заколдованный мир, ощущения, которое до сих пор присутствует в моей душе. С тех пор я уже не покидала Капри надолго.

Затем герцог захотел доставить нас в Амальфи, с нами были князь Франческо Русполи и его жена. Но на море начиналось волнение. Моряки не советовали выходить в море, но он отвечал: «Вы не понимаете моря, вы ничего не знаете». И решил действовать самостоятельно. Когда мы достигли мыса Пунта Кампанелла, началось то, чего опасались: молнии, вспышки, гром. Один моряк принес ему одеяло, а я – бутылку виски, поскольку мы видели, что ему холодно, он вымок, устал, но оставался полон решимости не отходить от штурвала. Мы достигли порта в Амальфи в целости и сохранности.

Мона Уильямс фон Бисмарк

С того дня я каждое лето возвращалась на Капри. В первые годы вместе с группой друзей мы снимали небольшой домик около того места, где собирались построить ресторан «Канцоне дель маре». А затем долгие годы я была гостьей американской миллиардерши Моны Уильямс, одной из красивейших женщин мира[70]. Мона вышла замуж за графа Бисмарка и жила на великолепной вилле – со спуском к морю и прекрасным видом на Неаполитанский залив, в том месте, которое до сих пор носит его имя и известно как Фортино. Эта женщина была воплощением целой эпохи, и я до сих пор помню ее поразительные глаза цвета морской волны.

После войны в Риме возобновилось движение общественного транспорта и автомобилей. Появились аристократические «Изотты Фраскини» и «Альфы Ромео» цвета кардинальской мантии, зеленые и черные такси выстраивались перед отелями, тогда как простой народ ездил в грузовичках-автобусах и на велосипедах. В первые месяцы мира в Италии было отпраздновано рекордное число свадеб. Тех, кто возвращался домой, щедро одаривали продуктами и одеждой.

Женщинам вновь захотелось хорошо одеваться. Рынки были переполнены, правда, поношенной одеждой, а в домах заработали швейные машинки. Из старой ткани шились новые костюмы, их скупали бродячие торговцы, ходившие от дома к дому. Дети надевали короткие штанишки. Подростки носили их на манер зуавов – с застежками под коленями. Взрослые держали в кармашках расчески и покрывали волосы бриллиантином, от которого пахло воском или свиным салом. Самые большие модники пользовались ночными сетками, теми самыми, в которые женщины до войны укладывали очень длинные волосы.

Среди молодежи были популярны английские блузы кофейного цвета и куртки американских фермеров. Возобновили работу текстильные фабрики, и расширилась сеть пошивочных мастерских. В военное время, в результате прекращения контактов с заальпийской модой, к нам перестали поступать французские ткани и приходилось что-то придумывать. Может быть, это было и не так плохо, поскольку дало импульс рождению чисто итальянского стиля. Женщины обратились к сверхженственным моделям, подчеркивались линия груди и «осиная» талия. В Риме начали показывать американские фильмы, на экранах появились и европейские звезды. Это в какой-то мере тоже помогало нашим модельерам.

В 1946 году я организовала с помощью некоторых друзей вернисаж моделей сестер Фонтана в помещении итальянского посольства в Берне. Знаменитая Тенка, толстуха-фото-граф, впервые сфотографировала меня на улице в вечернем платье с большим декольте. Помню и то, как страшно я страдала от холода, поскольку было уже начало зимы, и то, как весело и радостно нам было.

Я читала в журналах о новостях французской моды и понимала, что там живут, словно на другой планете. В Италии статьи о моде появлялись в «Корделии», журнале для синьорин, и в «Моде», журнале, появившемся в 1930 году и посвящавшем много страниц деталям одежды. А из Франции, диктовавшей тогда моду, к нам приходили «Оффисьель» и «Жарден де мод», откуда итальянские швеи черпали идеи. Я стала проявлять признаки нетерпения и пыталась убедить сестер Фонтана поехать в Париж, чтобы побывать на вернисажах, но они и слышать об этом не хотели. Они считали себя способнее французов и в состоянии создать истинно итальянскую моду. Я же, читая о Диоре, Баленсиаге, Пиге, Жаке Фате, умирала от желания лично увидеть творения великих парижских портных, пока один эпизод, произошедший в 1947 году, не дал мне предлог оставить сестер Фонтана и самой заняться модой.

Мы праздновали день рождения Сильвио Медичи. Сильвио остался вдовцом и уже год как ухаживал за мной, но для меня он оставался лишь дорогим другом. В тот вечер он давал большой обед в своем прекрасном доме, во дворце Сфорца-Чезарини на проспекте Витторио-Эмануэле. Его комната на первом этаже, где он жил с женой, была полностью перестроена и обставлена им по-современному. В то время большой эффект производила старинная мебель на фоне ярко-белых стен. По этому случаю я попросила у сестер Фонтана какое-нибудь платье, поскольку я имела право на два платья в месяц.

Дворец Сфорца-Чезарини

Но они не смогли вручить его вовремя. Я пошла на обед в самом мрачном настроении. Все обратили на это внимание и спросили меня, в чем дело. Я дала выход своим чувствам, рассказав о работе, от которой перестала получать удовлетворение, об отказе сестер Фонтана взять за пример Париж. Заметив, как меня внимательно слушают, я пустилась в рассуждения, почему мне нравится парижская мода и что я смогла бы сделать, чтобы ввести ее у нас.

Если я во что-нибудь верю, мой энтузиазм становится заразительным. Друзья немедленно предложили мне открыть собственное ателье, создав вместе с ними предприятие. Это были тот же Сильвио Медичи, Руди Креспи[71] – тогда корреспондент американского журнала «Вог», и герцог Риккардо ди Сангро. «Мы готовы стать для тебя партнерами, в частности заняться финансовой и административной частью проекта. С одним, правда, условием: ты возьмешь на себя всю творческую часть».

Руди Креспи особенно убеждал меня, он был в восторге от идеи! Отец его был убит в Сан-Паулу, а мать вновь вышла замуж. По достижении 21 года он должен был унаследовать огромные деньги вместе со своим братом. Сам он любил организовывать чудесные праздники. В тот вечер он сказал, что готов поспорить, сделав ставку на мой талант, и хотел, чтобы перед тем, как разойтись, мы подписали бы соглашение. На это предложение я немедленно отреагировала, заявив об отказе: «Вы, что, с ума сошли? Предприятие? Вы хотите, чтобы я работала за чужие деньги? И не подумаю!» Но искушение было слишком сильным, и в конце концов я дала себя убедить. Я обещала найти помещение и быстро отправиться в Париж, а об остальном должны были подумать они: мне совсем не хотелось заниматься управлением, да и с деньгами я не знала что делать. Так, почти в шутку, началась моя авантюра.

Наконец я приехала в Париж, и передо мной распахнулся целый мир. Я увидела коллекции Кристиана Диора, Баленсиаги и Ланвен, я влюбилась в творчество Жака Фата. Я пришла в неистовство и поняла, что в Италии мы не имеем ни малейшего представления о том, что такое мода. У нас даже не было людей, которые в случае необходимости могли бы украсить одежду вышивками. А ткани! У нас была скучная мода. К тому времени относится моя дружба с американской журналисткой Беттиной Баллард[72], которая писала для журнала «Вог»; позже она писала рецензии и на мои костюмы.

Книга мемуаров Б. Баллард (1960)

В Париже я остановилась в отеле «Ланкастер», который я обожала и где продолжала останавливаться многие годы.

И вот, после 20 лет разлуки я вновь увидела отца. Мама всегда повторяла мне: «Если поедешь в Париж, ты должна увидеться с отцом». Я была не согласна, отвечала, что у меня нет желания искать его, он меня бросил и не давал о себе знать. Только Ольга, сестра Бориса[73], которая спаслась от русской революции, но потеряла мужа и детей, поддерживала со мной и Ниной контакты, посылая нам иногда письма. Она жила в Ницце со вторым мужем Жюлем Яковлевичем Азаревичем[74]. Мама настаивала: «Не тебе судить об этом, ты не имеешь права осуждать его. В конце концов ты смогла нормально жить, как и другие девушки». Она убедила меня: желание встретить отца было сильнее любой обиды.

Поэтому я отправилась в Париж, полная решимости повидаться с ним. Я не была уверена, что смогу узнать его после стольких лет. Я назначила наше свидание в отеле «Ланкастер» и, спустившись к портье, сказала: «Должен приехать князь Голицын. Если я случайно не узнаю его, вы мне его покажете». А потом увидела, как в холл вошел мужчина, я лишь взглянула на него, и уже через мгновение мы оказались в объятиях друг друга. Было воскресенье. Борис сводил меня в чудесную православную церковь на улице Рю, где я услышала прекрасный хор. У него было много друзей, и он представлял меня им с такой гордостью! Некоторые работали водителями такси: это былаединственная профессия, которую они могли найти после бегства из России. Потом мы пошли в небольшой бар, где обычно собирались русские после службы, чтобы выпить водки и поговорить, потом мы обедали в русском ресторане. Между мной и отцом что-то произошло, установилась связь, которая не нуждалась в словах, глубокое нежное чувство. Меня особенно трогала гордость, с которой он представлял меня. Мы провели вместе целый день, выпивая и шутя, и с того времени между нами началось сближение. Он, однако, не познакомил меня со своей женой, а я его об этом и не просила.

Впоследствии, когда я вышла замуж за Сильвио Медичи и регулярно приезжала в Париж, я всегда заезжала в Ниццу, чтобы повидать отца. Мы вместе обедали. С моим мужем они быстро нашли общий язык и нравились друг другу. Когда мой отец захотел поехать в Венесуэлу, где он надеялся найти работу вместе с женой, Сильвио дал ему денег на дорогу. Тем самым на некоторое время общение прервалось, но после его возвращения во Францию мы вновь стали встречаться.

Из Парижа я возвратилась окрыленной. Французская мода была взрывом жизненных сил, фантазии, искусства. Первые идеи уже бродили в моем сознании, они требовали оформления. Нельзя было терять ни минуты. Я стала искать помещение и нашла его на улице Венето, на углу с «Доней»[75], на первом этаже. Необходима была премьера. Я обратилась к Армене Камиллони, с которой была знакома с тех времен, когда работала у сестер Фонтана. Ей пришлось отказать мне, поскольку в то время она была занята в бутике княгини Джованнелли, но она посоветовала мне обратиться к одной даме, которая устраивала демонстрацию для Вентуры, портнихи, одевавшей королеву Елену. Так ко мне пришла Мария Карлони и оставалась рядом со мной до 1968 года. Когда она так постарела, что не могла более работать, она поехала жить в деревню, в Марке. Ее сменила внучка Армена, которая никогда меня не покидала и сопровождала во всех поездках. Чудесная женщина: за столько лет я ни разу не видела, чтобы она рассердилась. Возможно, ее единственным недостатком как раз и была излишняя доброта по отношению к работникам.

Снова я еду в Париж. Теперь у меня было ясное представление, куда я должна пойти и что искать. Задачей Марии Карлони было научиться тому, как работают и как кроят в Париже, как делают здесь костюмы. Меня интересовал прежде всего Диор, его отделку одежды никому не удавалось повторить. В то время внутренняя отделка была чуть ли не главнее внешней, это был труднейший процесс, который длился часами, зато те немногие метры ткани, которые были готовы, получались шикарными, и их могли носить только действительно элегантные женщины. Сначала я не покупала модели, лишь готовую одежду, которую девочки в Риме раскраивали, чтобы увидеть, как сделаны детали. А потом мы их изготовляли уже у меня. Среди них особенно запомнился костюм Диора из розового атласа, более короткий спереди, верх был весь застегнут на пуговицы, внутри был лифчик, от которого перехватывало дыхание, и длиннейшая юбка с буфами из атласа цвета розового лака.

Когда было создано ателье, найдено направление моделей, все уже было готово для римского дебюта. Я пришла к сестрам Фонтана и сообщила, что покидаю их. Многие из манекенщиц, включая красавицу Марчеллу, хотели последовать за мной. Дзое, в слезах, умоляла меня не уходить, но видя мою решимость, сказала, что по крайней мере хотела бы сшить для меня подвенечное платье. Но кто тогда думал о наряде невесты! Передо мной открывались блестящие перспективы, и меня охватывала радость при мысли, что я буду работать по-новому и по-настоящему освою профессию.

Сильвио Медичи де Менезес

В моей жизни в те годы была любовь, похожая на сказку. Полный очарования мужчина, дипломат, безнадежно влюбился в княгиню русского происхождения. Гульельмо Пиццирани был старше меня, у него еще не был расторгнут неудачный брак с одной француженкой. Наша встреча произошла на обеде у одного из общих друзей. Гульельмо был очень интересный человек, он много путешествовал, много лет прожил вдалеке от Италии. Высокий, очень худой, на его лице лежала печать недуга, которым он страдал. Юношей он долгие месяцы лечился от туберкулеза в швейцарских санаториях. Он был поистине привлекательным и очень умным, сильным и волевым, но в то же время нежным и исключительно эмоциональным. Когда он работал в Каире, то полюбил итальянскую синьору, которая, как он говорил, была очень похожа на меня. По этой ли причине, или по другой, но он влюбился и в меня. Мое поведение было несколько странным. Я не отвечала на его любовь, но мне льстили чувства, которые он испытывал по отношению ко мне, и роль самой желанной женщины среди тех, кто его окружал. Мы встречались на обедах, на балах, которые организовывали наши общие друзья, или же в его имении, расположенном поблизости от Рима. Гульельмо очень нравился маме, был хорошо воспитан, чуток, а она всегда ценила это в людях. Наши отношения, состоявшие из длинных писем, разговоров, мечтаний, прогулок за городом, длились семь лет, до той самой поры, пока я не объявила ему, что решила выйти замуж. Гульельмо знал, что мой выбор объясняется тем, что Сильвио внушал мне чувство уверенности и защиты, но он также знал и то, что я не влюблена в будущего мужа.

Итак, я избрала Сильвио Медичи, человека изысканного вкуса, красивого мужчину, высокого, элегантного, с каштановыми волосами и темными глазами. Особенно красивы были у него руки. Он родился от матери-португалки и отца итальянского происхождения. Сильвио, родившийся в Бразилии, единственный из десяти детей, приехал в Италию учиться ввысшей школе Боккони, осваивая профессию банкира. Ему тогда было 17 лет. Потом он поработал в банке в Париже, где в основном вел светскую жизнь. Переехав в Рим, влюбился в молодую, очень милую женщину, прекрасно сложенную, и женился на ней. Звали ее Лаура, она была падчерицей графини Торлония-Сфорца. Сильвио бросил работу и занялся только делами семьи. Но через три года его молодая жена заболела и умерла в возрасте 30 лет. Лаура, как говорили, не вызывала у людей больших симпатий, она всегда стремилась оказаться в центре внимания, но Сильвио был очарован ею.

Мы встретились с Сильвио в салоне княгини Изабель Колонна. Я приходила туда повидаться с ее сыном Аспрено. Среди присутствующих я была самой молодой. Поскольку меня интересовали интеллигентные люди, которым есть что сказать и есть чему научить, я предпочитала компанию взрослых моим сверстникам. Княгиня Колонна была очень дружна с Сильвио, их объединяла страсть к антиквариату.

Сильвио начал ухаживать за мной очень тактично и деликатно. Он мне нравился, нравилось и его обращение, но, конечно, это не было как удар молнии. Меня покорили его расположение ко мне и, пожалуй, его настойчивость. Но я не была в то время его единственной женщиной. У Сильвио были отношения с юной блондинкой, для которой он снял квартирку. Мне он говорил, чтобы я не придавала этому значения, что эта девушка ничего, мол, для него не значит. Однако он продолжал с ней видеться, дарил ей драгоценности и наряды. Я не могла ему простить, что он устроил ее в мое ателье, не сказав мне ни слова. Только когда я спросила наших работников, кто эта манекенщица, мне ответили, что она была подругой Сильвио. Эта связь отнюдь не увеличивала мой энтузиазм в отношении Сильвио. Половинчатые решения меня никогда не устраивали. Наконец, Сильвио оставил ее, и она утешилась, выйдя замуж за миланского миллиардера.

Другим препятствием для наших отношений была старая графиня Сфорца-Чезарини, которая полностью зависела от Сильвио. Он сам предпочитал иметь любовницу, нежели новую жену, которая заставила бы его полностью удалиться из этой семьи. До нашей свадьбы Сильвио и его теща каждый день завтракали вместе. Иногда я ловила себя на мысли, что никто, собственно, меня не заставляет выходить замуж. Но в то же время Сильвио так обходительно вел себя в отношении моей мамы! Он встречался с ней и тогда, когда меня не было дома, приносил ей коробки с шоколадом, шляпки по последней моде, приглашал на автомобильные прогулки. Он ее буквально покорил. Впрочем, это был его метод в отношениях со всеми, Сильвио хотел всем нравиться. И мама, которой никто никогда не нравился, попала под его влияние. А я должна признаться, что вышла за него замуж скорее по голосу разума, нежели по зову сердца.

Сильвио и со мной был любезен и предупредителен. Моя застенчивость приводила к тому, что на званых вечерах я останавливалась перед дверью, не решаясь войти (это случается со мной и ныне). Он быстро подходил с бокалом шампанского или рюмкой водки, которые успокаивали меня. Когда открывался буфет, надо было становиться в очередь с тарелкой в руках, но я оставалась сидеть. Сильвио всегда знал, что мне следует принести. Нечего и говорить, что все мои подруги завидовали мне. Эти особенности весьма выделяли Сильвио. Вначале я очень ревниво относилась к его первому браку, именно поэтому я три года ждала, прежде чем выйти за него замуж. А в период его длительного ухаживания за мной была еще история с чудесным изумрудным кольцом, которое то появлялось, то исчезало. Однажды вечером мы возвращались с бала. Неожиданно Сильвио повернул к морю, и во время поездки дал мне кольцо. Я спросила: «Что мне с ним делать?», и он в ответ: «Решайся, и мы поженимся». Иногда я брала это кольцо, а потом, передумав, возвращала назад, но в конце концов оставила кольцо у себя.

Мы были очень разными. Сильвио не хотел, чтобы его будущая жена работала. По этому случаю Нина объясняла ему: «Если ты думаешь, что можешь удержать Ирину, запрещая ей делать то, что ей хочется, ты быстро проиграешь», – и добавляла: «Ты ошибаешься, если думаешь, что сумеешь заставить ее жить от одного светского обеда или ужина до другого. Позволь ей заниматься своей работой, важно, чтобы она сама действовала и была тем довольна, иначе не имеет смысла тебе на ней жениться». Со стороны Сильвио лучшим приданым было то, что он помог установить мир между мной и матерью. У него был спокойный характер, он ненавидел, когда у него или других возникали проблемы, и старался всегда упростить вещи, спокойнее подходить к любому вопросу. Но даже несмотря на уважение, которое Нина питала к нему, она не была уверена в правильности моего выбора. Мама хотела, чтобы кто-нибудь сделал меня счастливой, но не была уверена, что Сильвио это удастся. Она предпочла бы для меня человека с более сильным характером, более ярко выраженными культурными интересами, человека, который нашел себя в своей профессии. Или же интеллектуала, блестящую личность, который бы меня оценил и не мешал искать собственную дорогу в жизни. Кроме того, Нина знала, какую травму причинил мне их развод с отцом, и не хотела, чтобы это повторилось и в моей жизни. Словом, между нами шла постоянная дискуссия. Сильвио проявлял, однако, в отношении мамы терпение, которого никогда не хватало мне. Он к тому же был старше меня на 15 лет, имел больший опыт. Я думала, что найду в нем опору для себя самой и мамы, но, увы, этого не случилось…

В разговоре с матерью я заявила, что устала от ее постоянной борьбы с людьми, которые мне нравятся. Ей никогда никто не приходился по душе, она находила в каждом тысячи недостатков. Я больше так не могла. Я была уверена, что не встречу больше такого человека, как Сильвио. В конце нашей беседы я поставила мать перед фактом, объявив, что уже все решила.

Ирина в свадебном платье, 23 июля 1949 г.

Мы поженились в Риме 23 июля 1949 г. Брачная церемония прошла в два этапа, сперва это было венчание по православному обряду, а затем – по католическому в капелле на площади Сиены[76].

Русская церковь св. Николая Чудотворца на виа Палестро, где состоялось православное венчание Сильвио и Ирины

На церемонии присутствовали только самые близкие, поскольку в июле город был почти пуст. Свидетелями Сильвио выступили князь Алигьеро Джованнелли и Рауль Медичи, с моей стороны – герцог Сангро и граф Филиппо Сенни. К тому моменту я представила новую коллекцию платьев и решила отметить свадьбу в ателье вместе с нашими работниками. Я не хотела надевать подвенечный наряд, но мои изготовили платье почти тайно, ограничившись лишь одной примеркой.

До этого времени я никогда серьезно не задумывалась о браке, возможно, во мне жил бунтарский дух, и в последний момент я всегда отступала. Итальянский брак меня особенно пугал. Теперь иные времена, тот факт, что развод разрешен, позволяет смотреть на этот акт с меньшим испугом. Впрочем, будучи православной, я уже тогда не принимала запретов на развод в случае, если выйду замуж за католика.

Дабы вступить в этот брак, Сильвио должен был получить разрешение в Ватикане. Нас вызвал к себе очень важный человек, кардинал, который спросил, по какой причине я не хочу перейти в католичество, он высказал предположение, что я, возможно, просто плохо знаю их веру. Я спокойно ответила ему: «Видите ли, я 13 лет обучалась в католических учебных заведениях, где были монахини и все остальное. Я не хочу менять религию не потому, что не знаю ее, а наоборот, оттого что знаю ее хорошо. Я, например, считаю, что человек, который клянется сохранять верность всю жизнь, является лицемером». Кардинал едва не упал в обморок. Он весьма грубо выставил меня и сказал Сильвио: «Как же так, сколько есть замечательных католических девушек, а вы решили жениться на этой неверующей?» Разразился скандал, и мы должны были обратиться к другому прелату.

Согласно православной религии верность в любви не может рассматриваться как юридическое обязательство. Церковь соглашается на предоставление развода в случае длительной неверности или же когда взаимная неприязнь мешает супругам прожить в браке под знаком благословения любви. Церковь может благословить второй итретий браки, правда, с произнесением покаянных молитв и длительным наказанием виновного в разрыве.

Два дня спустя после нашего бракосочетания в «Сеттимана инком» вышел отчет о церемонии, подписанный Дьего Кальканьо: «Я смотрел на прекрасную Ирину Голицыну, наследницу князей и полководцев, достойных пера Толстого, которая сочеталась позавчера браком с Сильвио Медичи де Менезес, оставшимся вдовцом после смерти жены из семьи Сфорца-Чезарини. Брачный обряд совершался в небольшой церквушке, расписанной Рафаэлем на площади Сиены. Помимо свидетелей присутствовало не более 40 человек, родные и близкие друзья. Ирина Голицына прибыла в сопровождении матери и полковника русской императорской гвардии. Милу Пеннавариа, Иоланда Пеннавариа, княгиня Рези ди Виллаэрмоза, граф Манци, маркиз Фараче и еще несколько джентльменов и молодых людей растроганно наблюдали за церемонией, утопающей в море гардений и камелий. В фатальный момент произнесения слова “да” Ирина

Медичи плакала. И мне пришло в голову, что есть безошибочный способ отличить праведников от нечестивцев. Тот, кто, глядя на брачный обряд с его деликатностью, не испытывает волнения, несомненно является низкой личностью, будь то мужчина или женщина».

Церковь Санта Мария Иммаколата, где состоялось католическое венчание Сильвио и Ирины

Не могу припомнить своего волнения так, как его описал Дьего Кальканьо, однако отлично помню темное лицо и мрачное настроение Нины в течение всей церемонии. Потом, однако, это у нее прошло. В финале приема в ателье я вышла на улицу в подвенечном платье, совсем пьяная от того количества, что нам пришлось выпить, и села за руль нашего открытого «кадиллака», на котором мы отправились сперва в Форте-дей-Марми, а затем в Болье.

Наступил первый год, когда можно было начать путешествовать, и все наши друзья захотели тоже отправиться на Лазурный берег. До нашей свадьбы Сильвио привык проводить отпуск в Эден-Роке со своей подружкой. И в этот год Руди Креспи, его жена Консуэло[77], Лилио Русполи и группа молодых парочек попросили его помочь им заказать места в гостиницах и организовать отдых. Они не знали о нашем предстоящем бракосочетании. Сильвио ничего им не рассказал, но всем помог устроиться в гостиницу, а для нас заказал места в отеле «Ла Резерв» в Болье. Я заявила ему, что не хочу находиться с другими во время нашего медового месяца. Однако, когда мы прибыли на Лазурный берег, нас ни минуты не оставляли в покое. Друзья постоянно навещали нас, приглашали обедать, купаться, танцевать.

Мерль Оберон

Там, на Лазурном берегу, я познакомилась с Мерль Оберон[78]. Она родилась в Тасмании от ирландских родителей и была воспитана в Индии. В Лондоне Мерль посещала школу танцев, ее заметил режиссер и продюсер Александр Корда из «Лондон филм продакшн» и уговорил сняться в значительных и запоминающихся фильмах, в основном исторических драмах, где в полной мере она могла проявить свои особые артистические качества, свою мрачноватую и тревожную красоту. Много лет я была подругой сына графа Чини и его сестер, с которыми проводила лето в Венеции. Именно он представил меня Мерль, и вскоре она стала моей клиенткой. Это была очень ленивая, чувственная женщина, любительница всего красивого. Тогда она сходила с ума от Джорджо Чини[79], несомненно одного из красивейших и очаровательных людей, каких я когда-либо встречала в жизни. Впрочем, и его отец, великолепный мужчина, тоже считался одним из самых популярных повес Венеции. Мерль надеялась выйти замуж за Джорджо, она совсем потеряла из-за него голову. Должна сказать, что они составляли очень красивую пару.

Однажды вечером мы вместе находились на одном благотворительном вечере в Каннах. Джорджо объявил, что должен выехать в Венецию, где задержится на пару дней и возвратится обратно. Самолет, который он пилотировал, разбился на линии Ницца – Венеция. Это было поистине трагическое событие. У Джорджо было все – деньги, ум, обаяние. Такие люди, как и многие из тех, кого я в те годы знала, сегодня больше не встречаются. Мерль была потрясена его неожиданной кончиной. Я была с ней все время рядом, с тех пор мы оставались близкими подругами. Мы часто виделись в Мексике, где она жила после замужества с промышленником Бруно Пальяи, они приглашали меня проводить отпуск на их вилле в Акапулько, и я всегда стремилась выкроить хотя бы несколько дней для отдыха у них после деловых поездок по Америке.

* * *

Возвратившись из свадебного путешествия, я развернула работу модельера. Парижскую моду мне хотелось сделать ближе итальянскому духу. Для этого я заказала ткани по своим рисункам, созвучные моим моделям. На первые демонстрации пришли все мои подруги, сгорая от любопытства. Проблема была, однако, в том, что клиенты, хотя и посещали усердно вернисажи, не желали приобретать модели, которые уже кто-то заказал. «Такое ты сделаешь только для меня и ни для кого другого», – говорили они. Все хотели иметь эксклюзивные модели. С финансовой точки зрения такое положение дел меня никак не устраивало: ведь я покупала модели во Франции по очень высоким ценам именно потому, что получала право на их многократное изготовление.

Бики

Мое имя стало весомым в мире моды. В тот же год Бики[80], известная в Милане модельер, через своего мужа, который нанес мне визит, предложила создать совместное предприятие: я должна была показывать свои модели у нее в Милане, а она – привозить свои ко мне в Рим. Но эта идея меня не устраивала: у Бики уже было имя, а моя роль свелась бы к предоставлению моих помещений для ее экспозиций, словом, мы не договорились.

Бики появилась как представитель французской моды в 1939 году, тогда она звалась Биши, и только после окончания войны она обрела букву «к». Ее настоящее имя было Эльвира Леонарди, в качестве своей марки она использовала прозвище, которое ей дал ее дядя Джакомо Пуччини. Ее изделия были очень дорогостоящими, она ведь вдохновлялась модами XIV века. Только после 1968 года ее модели стали строже и практичнее.

Бики мы обязаны изменением облика Марии Каллас. Она оказала большое влияние на певицу, та даже начала худеть по рецептам Бики. Ей же Каллас поручила заняться и своим гардеробом. На одном из званых обедов их представила друг другу Валли Тосканини. С тех пор Каллас часто гостила в этом доме моды, который понемногу стал превращаться в настоящий литературный салон, с усердным участием известных поэтов Унгаретти и Монтале.

Я все свое время отдавала ателье. Из трех участников предприятия единственным, кто мне помогал, был Руди Креспи. Он был влюблен в моду, и его вдохновляла идея работать со мной. Несколько раз мы вместе с ним на машине ездили в Париж. А однажды он позвонил мне и, полный энтузиазма, объявил, что в Нью-Йорке встретил поразительную женщину, Консуэло О’Коннор, американскую манекенщицу, в которую он безумно влюбился и вскоре на ней женился. Он хотел, чтобы вместе с Альфио, его шофером, я приехала в Париж познакомиться с ней и одеть ее. Действительно, Консуэло была очень молода и красива. Когда они приехали в Рим, ей было немного не по себе, поскольку она никого здесь не знала. Руди развлекался тем, что созывал на вечеринки людей разной национальности. На таких вечерах мы очень сдружились с Консуэло и дружим до сих пор. У этой блестящей пары родились два сына – Пилара и Брандо.

Графиня Консуэло Кристи

Для подготовки вернисажей я дважды в год отправлялась в Париж, в январе и августе, чтобы познакомиться с коллекциями Диора, Баленсиаги, Живанши. Я была лично знакома с этими модельерами еще и потому, что была их клиентом, причем отличным клиентом. В то время существовала большая разница между тем, как одевались в Париже и как одевались в Италии. Меня восхищали маленькие черные костюмы, очень элегантные, Баленсиага. Они вроде бы и не представляли ничего особенного, но производили невероятное впечатление. Я, однако, понимала, что черное платье не понравится итальянцам. Возможно, оно кого-то и развлекло бы, но наши женщины предпочитали разноцветную одежду, им и не приходило в голову, что черный костюм может выглядеть очень шикарно. Поэтому я начала делать костюмы согласно французской технике и выкройкам, но используя цвета.

Кристиан Диор

В этих поездках меня сопровождала моя первая портниха Мария Карлони. Сильвио почти всегда сопровождал меня, и мы проводили в Париже более месяца. Я туда отправлялась по делам, а он – потому, что обожал этот город и парижский стиль жизни. Кристиан Диор был нашим советником по выбору всех бистро и ресторанов, с которыми следовало познакомиться. Я встречала также Пьера Кардена, который работал у Диора и делал для меня костюмы. Когда в сентябре я приезжала в Венецию с костюмами, которые закупила в предыдущий месяц, все мои подруги умирали от зависти. Помню также превосходную коллекцию Живанши, из которой я приобрела сразу же белую блузу, прекрасно изготовленную из особого сорта шелка, с оригинальными манишками. Я носила ее многие годы вместе с черными брюками и до сих пор жалею, что отдала ее.

Одежды были исключительно женственными, брюки полагались только для катания на лыжах. Было запрещено ходить в них в школу, университет, в учреждения. А мечтой всех девчонок были туфли и сандалии на высоких каблуках.

Многие советы относительно хорошего вкуса поступали от графини Клары, которая вела рубрику в «Сеттимана инком иллюстрата», она же, молодая журналистка, под именем Ирене Брин, писала о нравах. В действительности ее имя было Мария Росси, но она с энтузиазмом позаимствовала имя, выбранное для нее издателем Лео Лонганези, когда ее статьи впервые появились в «Омнибусе». Вот что пишет Льетта Торнабуони относительно наиболее известного псевдонима Ирене Брин, а именно графини Клары, придуманного журналистом Барцини по созвучию со старинной графиней Кларой: «Она создала ее как персонаж, как очень старую среднеевропейскую знатную даму, которая многое видела в жизни, знала всех и вся и давала столь экстравагантные и снобистские советы, что они стали примером напыщенной аристократической пустоты, объектом для пародий актрисы Франки Валери или же графа Кларо, которого изображал комик Альберто Сорди. Пародии были забавными, но намешанная в них элитарная броскость оказалась действенной. Через несколько лет экзотический отдых в модных местах или американские магнитофоны, которые рекомендовала графиня Клара, стали предметом конкретных вожделений нарождающегося вследствие итальянского экономического бума среднего класса. От нее же итальянки узнали, как избавиться от волосатости, научились употреблять дезодоранты, больше лечиться и чаще принимать ванны».

В первые годы после бракосочетания мой муж и я жили в Гранд-отеле. Каждое утро Ивонна, девушка, которая прислуживала первой жене Сильвио, приходила мне помочь. Я не хотела ни в коем случае жить в Палаццо Сфорца, на проспекте Витторио-Эмануэле, где Сильвио жил еще с первой женой Лаурой. Тщетно он пытался убедить меня согласиться. Он любил тот дворец, полностью его перестроил и обставил старинной мебелью, которая была его большой страстью. Но я не уступила. Я не провела ни одной ночи в его доме. Во дворце мы устраивали большие приемы, и я заботилась о приглашенных, о меню, о том, как накрыть стол, обо всех деталях, после чего, однако, возвращались в гостиницу. Потом я перестала делать и это: мне было неприятно находиться в доме, где повсюду висели фотографии первой жены моего мужа. Ивонна, старая горничная, не переваривала меня, потому что я заняла место бедной Лауры. Если я приказывала ей переставить мебель, она подчинялась, но как только я удалялась, она ставила все на прежние места. Я ощущала себя почти что персонажем из фильма «Ребекка, первая жена», боялась, что старуха меня отравит. Лишь после четырех лет нашего брака Ивонна начала меня признавать. Мы забрали ее с собой, и старая служанка оставалась у нас многие годы, она даже выполняла функции моей секретарши, к слову сказать, отлично справлялась с этим. Наш повар Бернардино, выходец из Абруццо, также оставался всю жизнь с нами, а горничная Ивонна прослужила мне сорок лет.

Я не хотела ступать на порог дома моего мужа еще и потому, что старая графиня Сфорца-Чезарини так и не одобрила нашего брака. Когда я приходила с Сильвио в период нашей помолвки, она, услышав, что я пришла, выглядывала в окно, чтобы меня увидеть. Встречались мы с ней очень редко, всего раза два или три после свадьбы. Лаура, первая жена Сильвио, на самом деле была племянницей старой графини. После того, как родители Лауры умерли, графиня ее удочерила. Графиня имела также сына, женатого на флорентийке. У них родилось трое детей, и я их долго не видела, я боялась, что они меня будут так же ненавидеть, как их бабушка. Много лет спустя, однако, мы встретились, и я очень привязалась к ним. Бозио, старший из мальчиков, очень славный, как и его жена, он ненавидит светскую жизнь и живет в Тоскане, занимается коневодством. В Рим приезжает только по случаю чьего-нибудь бракосочетания или неотложных дел. Асканио, третий ребенок, очень преуспел в делах и живет на вилле Сфорца в районе Яникульского холма, где и я гостила, когда была маленькой. Он истратил целое состояние, чтобы реставрировать виллу. Перестроить ее помогал знаменитый архитектор Монджардино, который устроил на террасе бассейн. Можно находиться в воде и любоваться Римом, который весь перед тобой! Это дивное зрелище.

После первых лет супружества, проведенных в гостиницах, необходимо было найти дом. Я хотела возвратиться на улицу Грегориана. Мама продолжала там жить и предлагала нам с Сильвио разделить с ней жилище. При таком варианте, ни у кого не оказалось бы достаточной площади. Мне очень хотелось снять квартиру на верхнем этаже, чтобы устроиться там удобно и принимать друзей, к тому же там была великолепная терраса. Владелец, к сожалению, на это не согласился, и поэтому мы продолжали жить в гостинице. Из Гранд-отеля, правда, переехали в «Эксельсиор», поближе к моему ателье. Так или иначе, в Риме мы проводили немного времени, а большую часть года путешествовали– ездили в Париж и Америку к нашим многочисленным друзьям. Там обстановка была более открытой, интернациональной, мы встречались с самыми разными людьми, не то что вРиме, с его узким кругом избранных. А мне нравилось расширять горизонты и круг своих интересов.

Летом я продолжала ездить на Капри. Вместе с Сильвио мы снимали часть дома за отелем «Куисизана», было удобно и близко к центру. В доме были две комнаты, в каждой своя ванная, а также небольшая гардеробная. До сих пор храню фотографию, которую сняли для журнала «Лайф»: я сижу в этой комнатке на полу, а вокруг меня разбросаны костюмы Пуччи. Одну из комнат всегда занимали Франческо Альдобрандини[81] и его жена, наши неразлучные друзья.

В тот период я возила с собой Марио, верного нашего моряка-шофера-официанта, который оставался со мной почти сорок лет. А началось так. Муж подарил мне автомобиль «Альфа». Как-то, проезжая по улице Биссолати, я увидела в витрине чудесный мотоскаф «Рива». Я призналась Сильвио, что предпочла бы вместо машины иметь мотоскаф. Муж согласился и переправил мотоскаф на Капри. Сколько радости доставил он нам и нашим друзьям, на его палубе мы расстилали огромный матрас и все вместе принимали солнечные ванны. Но нужен был моряк, чтобы держать лодку в чистоте и исправности, пополнять запасы провизии и воды, и обеспечивать нам катание на водных лыжах по этому чудесному морю. Марио был беспризорником, день проводил, отсыпаясь под лодками. Он был самым юным из своих то ли десяти, то ли двенадцати братьев. Сильвио взял его к нам, и, когда мы переехали на улицу По, Марио переехал с нами.

Марио познакомился со своей будущей женой, девушкой, нянчившей малышей в соседнем доме, и они поженились. Когда он покинул нас, он купил себе участок за городом по соседству с Лаурой Бьяджотти и выстроил чудесный дом практически один, не приглашая ни инженеров, ни архитекторов.

Наконец, Сильвио и я сказали наше решительное «нет» гостиницам. Моя золовка Иоланда Пеннавариа жила на улице По, в прекрасном доме с большими салонами, которые, однако, пустовали оттого, что и она и ее муж, сенатор от Сицилии, очень культурный человек, не любили принимать гостей. Мы переселились туда, заняв два огромных этажа. На верхнем были четыре комнаты для слуг, две ванные, терраса, где можно было стирать и сушить белье, кухня и обеденный зал для прислуги, а также чердак для хранения вин. Салон я разделила большой ширмой двухметровой высоты. Темная ее сторона была обращена к камину. Эта часть комнаты была вся отделана деревом, она была как бы зимней, здесь же стояли обшитые кожей диваны. За витринами на зеленом бархате хранились коллекции сицилийских кораллов. Мне они не были интересны, но они производили эффект и нравились нашим знакомым. Позолоченная часть ширмы выходила на большую часть салона, где вся мебель тоже была позолочена, там стояли и два красивейших венецианских комода. Эта часть салона выходила на террасу, которую украсил Порчинай мебелью из соломы, диванами, удобными креслами. Летом мы всегда обедали снаружи, а иногда и зимой, если не было холодно. Повсюду здесь были посажены цветы и вьющиеся растения, а дальше открывался великолепный вид на парк виллы Боргезе. Я не хотела, чтобы у нас была гостевая комната из опасения, что при наличии стольких друзей мой дом мог превратиться в отель. Для себя и Сильвио я оборудовала две ванные, две спальни и будуар со шкафом для повседневной одежды. Был здесь и огромный гардероб с отделениями для одежды, предназначенной для прогулок в горы и на море. Я была настоящим маньяком порядка.

Была? Вот мои советы, как поддерживать в полном порядке одежду и предметы быта, записанные Бьянкой Мария Пиччинино в 1995 году: «Когда вы возвращаетесь домой, повесьте одежду проветриться, потом почистите ее щеткой и поместите в шкаф. Проложите обшлага веленевой бумагой, а затем заключите все в пластиковый пакет. Так ваши шкафы будут содержаться в полном порядке, одежда не будет пылиться и сохранится дольше. То же самое верно и в отношении обуви, которая тоже должна проветриваться и подвергаться чистке каждый раз, когда вы ею пользуетесь. Вкладывайте веленевую бумагу и в нее, а затем все в соответствующую форму из пластика. Ту же операцию запланируйте для сумок: когда возвращаетесь, освободите их от содержимого, очистите от пыли, наполните веленевой бумагой и положите в матерчатые сумки. Это должно стать необходимой привычкой, почти ритуалом, который должен всегда соблюдаться. Плохо организованная женщина никогда не сможет выглядеть по-настоящему элегантной».

Коко Шанель

Однажды герцог Сангро препроводил в мое ателье свою подругу – Коко Шанель. Я стояла наверху и, завидя ее, едва не упала в обморок от волнения. Это была очень жесткая женщина, она сразу же решила отговорить меня от продолжения моей деятельности. Она сказала мне: «Дорогая девочка, не думай, что это простое занятие. Очень трудно понять, что подходит женщинам». Характер у нее был – не дай бог, но тем интереснее она была как личность. У Коко была любовная история с великим князем Дмитрием, одним из трех заговорщиков, которые убили Распутина. Дмитрий был красавец с голубыми глазами. Я держу в салоне его фотографию, она датирована 1936 годом, и на ней по-русски написано посвящение моей маме.

Когда Федерико Форке убедил меня начать создавать полностью авторские коллекции, и мои мысли обратились к Флоренции, к вернисажам в Палаццо Питти. Но почти все ответили мне, своего рода, обструкцией. Было установлено, что каждый новый кандидат должен пройти через голосование членов «исторической» группы. Не помогла мне даже подруга детства Симонетта Колонна, вышедшая замуж за Фабиани. Мало того, она объявила, что я никогда не покончу с французской модой. Все они – Фабиани, Шуберт, сестры Фонтана, Венециани проголосовали против меня. Только Роберто Капуччи сказал «да». Таким образом, моя деятельность в течение ряда лет развивалась с трудом. Но с первым же моим показом мод в Риме для представителей иностранной прессы пришел успех: в нескольких статьях обо мне отозвались с энтузиазмом, и для меня открылись двери Палаццо Питти.

После вернисажей, то есть дважды в год, я организовывала большой праздник, приглашая в дом более 200 человек, которые едва помещались в большом салоне и на длинной террасе. Я приглашала итальянских и иностранных журналистов, представителей высшего общества, в том числе и тех, кого мода не интересовала, таких как Индира Ганди и Сорайя. Журналистки были довольны, что могут познакомиться с этими личностями. На моих вечерах выступал также тот, кто стал моим лучшим другом – Беппе Моденезе. И не только другом. Что касается итальянской индустрии моды, то я утверждаю, что для ее развития он сделал больше, чем кто-либо другой.

Беппе Моденезе

Беппе Моденезе на мои похвалы всегда отвечал тем же. Через несколько лет он признался журналистке Пия Соли: «Ирен – это женщина, которая, входя в зал, полный красавиц, притягивает к себе взгляды всех мужчин только по той причине, что это она вошла. С Ириной невозможна долгая любовь в процессе работы, ее циклон рано или поздно настигает тебя и терзает, но с той же Ириной восстанавливается мир, снова начинается диалог, как если бы мы вернулись к самому первому дню знакомства».

Беппе Моденезе (родился в Альбе в 1927 году) считается великим демиургом итальянской моды, движущей силой самых важных демонстраций мод, создателем событий. Его выход на сцену был связан с изданием «Ридотто», владельцем которого был патрон дворца Питти Джованни Баттиста Джорджини. В середине 50-х годов он стал известен среди итальянцев как ведущий телевизионной передачи «Личности». Затем работал специалистом по связям с общественностью для фирмы «Дюпон де Немур», потом для «Эсте Лаудер» и Коко Шанель. В 1975 году он провел показ под названием «Идеакомо», а в 1979 году – выставку «Модит и Милан-коллекции», посвященную большим стилистам и запуску мод «прет-а-порте». «Дюпон де Немур» – американская фирма, которая в начале XIX века производила порох, затем перешла к изготовлению шерстяных тканей, а вскоре приобрела во Франции лицензию на производство целлофана и патент на-создание района. Этой фирме принадлежит заслуга открытия в начале XX века различных синтетических волокон.

Когда мы познакомились, Беппе Моденезе работал в США. Он написал, что «Дюпон» желает представить мне новые образцы искусственных волокон и, прежде всего, лайкру. Я охотно согласилась: новизна вещей всегда меня привлекала. Помню знаменитый костюм с широким декольте и пятнистым рисунком, который я создала в 1964 году из этой ткани, костюм явился настоящим открытием. «Дюпон» направлял мне различные типы своих тканей из лайкры, и на базе образцов я решала, какой рисунок им придать. Эти ткани мне окрашивали затем в Комо. Потом фирма «Дюпон» популяризировала эти ткани с моими рисунками, рекламируя ту или иную мою модель. Модель ими приобреталась, за что они платили очень прилично. Позже пришел черед синтетических мехов и тканей для горнолыжников. Я многие годы сотрудничала с фирмой «Дюпон».

Так или иначе, но после нашей первой встречи с Беппе мы уже не теряли друг друга из виду. На моих приемах он познакомился со многими людьми, полезными для его деятельности, особенно журналистами. Он был молод, а вскоре начал работать для «Эсте Лаудер» – фирмы, которая поставляла мне грим.

Жозефин Эстер Ментцер, венгерского происхождения, в 1944 году вместе с мужем Жозефом Лаудер основала косметическую фабрику, которая за несколько лет достигла огромного успеха, особенно если учесть, что возникла она, как небольшое семейное предприятие и вся целиком первоначально размещалась в их доме на кухне. Женщина твердого характера, она сумела разместить в крупных сбытовых фирмах США свои кремы для женщин, изготовленные «на дому». Эстер прониклась ко мне симпатией. Когда я выезжала в Нью-Йорк изучать грим для коллекции, которую мне предстояло показать, я все испытывала на своем лице – и цветной грим и кремы, одним словом, я была для нее чем-то вроде подопытной морской свинки. В Нью-Йорке у нее был потрясающий дом на Пятой авеню, где она организовывала большие праздники, по правде сказать, весьма нудные, но в которых я не могла не участвовать. Она тоже была моей клиенткой, и для примерок я часто посылала к ней, на виллу на Лазурном берегу, свою первую портниху Армену.

Если говорить о Беппе, он никогда не оставлял меня, всегда боролся за меня, особенно за то, чтобы я возвратилась в Россию. Часто мы вместе бывали на Капри: я, он и его друг Пьеро Пинто, удивительный архитектор. Они живут в Милане, и я часто навещаю их там. Они меня понимают, они мне близки. Оба проявили большую щедрость, они организовывают много показов благотворительного характера. Живут они в доме, где есть сад, бассейн, сауна – это современный дом. Я подарила им некоторые вещи: ширму, самовар, несколько китайских растений, и теперь каждый раз, когда захожу к ним, я чувствую себя как дома. В доме есть лифт, есть широкая лестница, а в стене устроена большая библиотека.

Беппе занимался также с Коко Шанель, он помогал ей установить нужные связи. Он провел ряд важных манифестаций, которые популяризировали творчество Шанель в Италии. У него спокойный, безмятежный характер, но нередко он кричит на меня, говорит, что я не должна падать духом и никогда не останавливаться.

Еще один мужчина сыграл большую роль в моей жизни. Франческо Алдьдобрандини был не только другом, не только товарищем, он был свидетелем печальных моментов моей жизни, человеком, которому я могла поведать свои дела, лучшим соучастником развлечений и союзником во всем. Кроме того, он был симпатичным и умным человеком, хотя и несколько не от мира сего. Когда мы познакомились, он был холост. Это было как-то вечером в Риме, в одном ночном заведении на улице Эмилия. Общая знакомая давала здесь обед, и Франческо был приглашен вместе с матерью, которая предупредила его: «Я представлю тебе русскую княгиню, но ты не должен никоим образом за ней ухаживать, поскольку она только что вышла замуж». Когда мы встретились, между нами словно проскочила искра, установилось большое взаимопонимание, которое переросло в огромную нежность. Мать настаивала, чтобы он женился. У Франческо были любовницы, некоторые из них были моими подругами, и он мне рассказывал о них все. Возможно, мне было досадно слышать об их отношениях, но что я могла сделать? Я была замужем. А потом с его стороны это были несерьезные увлечения. Мать звонила мне на работу: «Ради всего святого, пусть он перестанет гулять с такой-то и такой-то. Скажи ему сама, он меня не слушает». У нас были общие друзья, отчего мы встречались очень часто. В конце концов мать его убедила. Он выбрал очень милую женщину, влюбленную в него. У них родилась прелестная дочка. Летом Франческо и его жена всегда гостили у нас на Капри, или же все четверо мы отправлялись в море на яхтах Ниархоса или Онассиса. Если мы выходили куда-нибудь, то вчетвером. Между ним и мной не было того, что называют связью, это были странные отношения, мы стремились никому не причинить боли. Франческо нравилось играть в карты, и я спорила с ним из-за этого. Я находила азартную игру абсурдным и аморальным пороком. На многие годы он прекратил играть именно потому, что я его об этом просила. Потом его жена, пытаясь ему угодить, вновь позволила играть Франческо во время отдыха на Капри, и тогда он исчезал надолго.

Несколько позже Франческо и его жена разошлись, он уехал во Францию. Его дочь во Франции вышла замуж за одного из Ротшильдов, и Франческо проводил каждое Рождество со своими внуками. С его бывшей женой мы продолжали видеться в Венеции. Иногда я встречаюсь и с Франческо. Как и я, он очень одинок. Может быть, если бы я набралась храбрости…

В конце апреля 1956 года я получила телеграмму от второй жены моего отца: Борис скончался от инфаркта. Думаю, что она оповестила меня лишь затем, чтобы я приехала оплатить похороны. Хотя я выехала немедленно, я прибыла в больницу в Ницце, когда тело уже перенесли в морг. Его жена находилась уже там, и, кивнув ей, я, однако, не остановилась для разговора. Я не могла понять, почему она не сообщила ранее о болезни отца. Чтобы не дать этой женщине воспользоваться случаем, я купила на кладбище два соседних места. Одно для моего отца, другое для его сестры Ольги, которую я очень любила. Ольга всегда была крайне добра и щедра, и для меня была как бабушка. Могилы русского кладбища находились в Кокад, на холме рядом с аэропортом. Там были похоронены многие русские офицеры, и это меня немного утешило. Другая могила приняла мою тетушку два года спустя[82]. А жена отца уехала в Венесуэлу и присоединилась к дочери. Больше я о ней ничего не слышала.

* * *

Через год после смерти отца я потеряла и маму. После моего брака мама была сама не своя. Она хорошо относилась к Сильвио, с ним она была предупредительна и любезна, со мной – терпелива и доброжелательна. Но что-то изменилось, то, что составляло центр ее жизни, а именно: растить дочь, давать ей образование, ругать и любить ее же – все это куда-то сместилось, и она осталась наедине с собой.

Нина впервые увидела себя в истинном свете: постаревшая женщина, лишившаяся амбиций и перспектив, претерпевшая слишком много лишений, она теряла интерес к жизни. Та сила, которая ее всегда поддерживала, и тогда, когда она бежала из России со мной, и в те годы, когда она должна была сражаться за то, чтобы я встретила свою жизнь подготовленной как можно лучше, более не имела смысла. Может быть, только в этот момент она пожалела, что избрала путь, на котором не могла уже встретить нового спутника жизни. Неожиданно ей больше нечем было заняться, не с кем бороться. Она стала впадать в депрессии. Я не понимала ее переживаний. Ведь моя мама ничего не потеряла. Она оставалась здесь, в том же городе, всего в нескольких минутах ходьбы от меня, я обедала у нее почти каждый день, я возила ее с собой в Париж и на летний отдых. Но горе Нины состояло не в том, что она что-то потеряла, это не было ностальгией по счастью, которое никогда не возвратится. Это было сумрачной, холодной, иссушающей болью. Не было ни слез, ни отчаяния, наоборот, полное отсутствие эмоций. Когда исчезает всякий интерес к будущему, жизнь обретает размытые, поблекшие, неясные тона, напряженный ритм когда-то прожитых дней замедляется до полного паралича жизненных позывов. Возможно, Нина не желала смерти, однако она не хотела и той жизни, которая у нее была.

Мы почти никогда не оставляли ее одну. Конечно, я много ездила, но для нее это не имело значения, она знала, что мне это необходимо. Мой муж всегда привозил ей из наших путешествий подарки: шляпки, сумки, разные мелочи. Нина придавала большое значение элегантности, а также физической форме. Пока она была жива, она занималась гимнастикой каждый день. И тем не менее мама была в подавленном состоянии.

Одной из причин этого состояния была боязнь меня потерять. В тот год Сильвио усиленно уговаривал меня отправиться с ним в Бразилию, где он был занят семейным предприятием. Я и не думала оставлять Италию, но мама была в ужасе от одной мысли, что я могу принять это предложение.

Мой муж создал в Бразилии фирму, которая производила ткани из штампованной пластики. Это была его идея. Каждый брат должен был купить свою квоту. Но младший брат был лишен средств, и Сильвио подарил ему такую же долю, что и у других. Сильвио поистине был очень щедр. Так как он не мог следить из Италии за делами на фирме, он отдал ее управление младшему брату. Когда мой муж умер, я поехала в Бразилию, чтобы переговорить с братом, и услышала: «Знаешь, Ирина, иногда я нарочно допускал ошибки, чтобы убедиться, узнает ли Сильвио о моих нарушениях. Но он никогда не проверял счета!»

Может быть, нам следовало чаще ездить в Бразилию, но все дело было в том, что я терпеть не могла Сан-Паулу. Мой муж, однако, продолжал говорить о нашем возможном переезде в Бразилию, и наш отъезд стал для мамы наваждением, как и причина, по которой мы должны были туда отправиться. Чтобы убедить меня, Сильвио повторял, что в Сан-Паулу мы не будем находиться все время, что большую часть времени мы проведем в Рио, городе, который мне казался забавным. «Я стану президентом общества, а ты сможешь удовлетворять свои капризы, изготовляя рисунки на пластике». Мама не уговаривала меня остаться или отказаться от предложения Сильвио. Она лишь повторяла: «Я никогда не поеду в гости к его родным. Вся моя жизнь здесь, мои интересы, мой дом…» Она боялась, что если мы уедем, то больше никогда не увидимся. В этих случаях я ожесточалась, эта постоянная роль жертвы меня доводила до бешенства. Особенно невыносимо было слушать все это от человека, который учил меня в любых обстоятельствах сохранять мужество.

Наш домашний врач, венгр по национальности, способнейший человек, предписал ей лечение сном. Эта идея мне, однако, совсем не понравилась. К сожалению, я убедилась в своей правоте, когда этот курс начал осуществляться. Мама, терявшая волю, согласилась с его советами. Я отказывалась навещать ее в клинике, поскольку то, что происходило, производило на меня слишком гнетущее впечатление.

Нетрудно разделять горе, когда оно проявляется открыто близким тебе, дорогим человеком. Но такое глухое, бесстрастное, как бы замороженное страдание создает ощущение бессилия. Я чувствовала замешательство, беспомощность перед душевной болью Нины. Я навестила ее в больнице только раз, не желая видеть ее в таком состоянии. Та девочка, что жила во мне, восставала, она верила, что мама способна найти внутренние силы и вырваться из своего состояния. Нине всегда это удавалось, даже в наихудшие моменты, ей это удастся и на сей раз. Во мне говорила слепая вера детей в родителей: они нас защищают, и мы считаем их неуязвимыми.

Сильвио занялся поиском дома, чтобы Нина смогла жить совсем рядом с нами. Он нашел такой очень изящный дом именно на улице По. В то время как он давал распоряжения о его меблировке и переселении, мама поехала на Капри, чтобы оправиться после лечения. У нее там была русская подруга, жена местного аптекаря, и мама некоторое время провела в ее компании. Но по возвращении ее состояние не улучшилось. Ее квартира все еще не была готова, и мы пригласили ее пока пожить вместе с нами. Сильвио уступил свою комнату, а сам переехал в мою. 19 июля 1957 г. в Риме умер Курцио Малапарте, но мама чувствовала себя слишком плохо, чтобы испытать боль от этого известия.

26 октября Сильвио отмечал день рождения. Мы поздравили его вместе с Ниной, вместе поужинали, а потом в салоне смотрели телевизор. Мама чувствовала себя неважно, она как бы отсутствовала. Иногда я поглядывала на нее и видела, что она сидела с погасшим взглядом, ни на что не обращая внимания. Я привыкла видеть ее владеющей своими реакциями, быстрой на решения. А в тот вечер было впечатление, что она находится как бы под воздействием наркотиков. Потом мы решили пойти спать. Нина вошла в комнату, села за стол и начала писать записку. Она приняла решение – спокойное и твердое. Неумолимый инстинкт смерти уже овладел ею, сломив последнее сопротивление.

Я смывала грим в ванной, когда услышала шум от страшного удара. Он до сих пор звучит у меня в ушах. Выпала бутылочка, которую я держала в руках, еще не зная, что произошло, меня забила дрожь так, как будто я уже все знала. Я выбежала из комнаты, думала, что найду маму в ванной или в ее комнате, но не нашла. Кровать была не тронута, свет зажжен. Я позвала ее, но ответа не было. Я открыла все двери, вошла в салон. Сильвио догнал меня, он тоже слышал этот ужасный шум. Я первой вошла в комнату, ее дверь была распахнута, заглянула в лестничный пролет и увидела внизу темнеющую фигуру. Мама бросилась с третьего этажа.

Запись в метрической книге русской церкви в Риме о смерти и погребении Нины Голицыной

Я сбежала вниз, за мной – Сильвио и все домашние. Она была уже мертва. Вскоре прибыли и родственники мужа, которые жили на первом этаже. Я боялась тронуть ее, боялась посмотреть на нее. Я была в шоке. Позже в ее комнате я нашла письмо, в котором она просила простить ее:

«Я люблю тебя больше жизни, моя дорогая, обожаемая Ирина. Я хочу освободить тебя от этой тяжести. Я знаю, что виновата перед вами. Извинись за меня перед Сильвио за все и спасибо. Не думайте обо мне плохо. Я устала жить. Бумаги на кладбищенские дела лежат в сейфе, в том числе свидетельство о рождении на итальянском, что касается моей могилы, обратитесь к Пьерматтеи, так зовут директора кладбища Тестаччо. Не проклинайте меня, а молитесь за мою душу. Я знаю, что очень виновата. Я ошиблась в этой жизни и уже не в состоянии рассуждать».

Итак, у мамы была своя могила, в которой уже была похоронена моя бабушка. Отпевание прошло на кладбище Тестаччо, в местной капелле. Православный священник, отец Симеон, не отходил от меня, он помог мне во многом. Он многие годы знал маму, знал, что она находилась в депрессии, и принял ее самоубийство.

Позже было ужасно. Каждый раз, когда я возвращалась домой, мне становилось плохо, взгляд притягивался к тем лестницам, к тому месту, где моя мать покинула меня навсегда. Я хотела переехать, но мой муж этого не понимал и не хотел пойти мне навстречу. Я неожиданно почувствовала себя одинокой и поняла, насколько важна была для меня моя мать. Не только как советчица, как воспитательница, намного больше, чем просто нежная мама. Она была и отцом, и всей моей семьей, моей далекой страной, моими корнями, моей культурой, моей опорой. Она – такая хрупкая, деликатная, особенно в последние годы – на самом деле была средоточием силы, энергии. Длительное время я с болью ощущала ее отсутствие. Я также чувствовала себя виноватой, особенно в первое время после трагедии. Я повторяла себе, что она жертвовала своей жизнью ради меня, она не захотела выйти замуж второй раз, хотя вокруг нее было столько мужчин – интересных, богатых, умных. А она не соглашалась из опасения, что мне не будет хорошо.

После смерти моей матери я решила сменить дом на Капри, чтобы поискать виллу с выходом к морю. Я обратилась к Моне Бисмарк, которая сообщила мне, что сдается дом рядом с ней – вилла Вивара[83]. Мы сразу же сняли ее, хотя она и была небольшой, но зато там был чудесный сад и даже миниатюрный бассейн с пресной водой. Правда, там не было места для персонала, который я привезла с собой, поэтому пришлось снимать для них номера в ближайших гостиницах или же в доме нашего моряка Марио в Марина-Гранде. Со мной на вилле оставалась только горничная. Этот переезд имел положительную сторону: теперь не было необходимости идти к морю через центр, среди толпы, а друзья могли причаливать свои яхты прямо к дому и вместе с нами принимать морские ванны. Для переговоров с нашим поваром Бернардино у нас был «уоки-токи» – это очень удобно, когда надо сообщить о числе гостей, ожидавшихся к ужину.

Когда меня не было на Капри, за нашим садиком ухаживала графиня Бисмарк. Это не было ей в тягость, поскольку она очень любила цветы. У нее самой был прекрасный дом в Париже, где находилась коллекция изделий Фаберже, от которой можно было потерять голову. Граф Бисмарк, ее второй муж[84], обладал большим вкусом, он подобрал мебель для дома так, что могло показаться, что вы находитесь в музее. Сильвио и я часто навещали супругов Бисмарк и во Франции, и на Капри, куда нас приглашали на ужин вместе с тщательно подобранными гостями, по большей части иностранцами.

Среди тех, кто останавливался у нас, нередко был греческий судовладелец Ставрос Ниархос[85]. Я познакомилась с ним в Сен-Морисе, благодаря Алике Рассел, веселой и остроумной гречанке, жене английского консула в Риме. Прекрасная пара: он эрудит и блестящий собеседник, а у нее очень живой характер. По-моему, у Алики был флирт с Ниархосом. Когда в тот год я собиралась отправиться с Сильвио в горы покататься на лыжах, она сказала, что там я должна познакомиться с одним человеком и что он должен мне понравиться. Она говорила о Ставросе, тогда женатом на Евгении Ливанос.

По прибытии в Сен-Морис Сильвио и я сразу же подружились с Ниархосом, он был очень симпатичным человеком, интеллигентным, оригинальным. Мы все снимали номера в отеле Палас. Ниархос тогда еще не был владельцем виллы, на которой позже я смогла провести столько зимних отпусков. До Второй мировой войны Ниархос владел флотом всего в полдюжины судов, которые предоставил в распоряжение союзников. Три из них были потоплены. На деньги, полученные в качестве возмещения убытков, он увеличил свой маленький флот, и вскоре сосредоточил в своих руках значительное богатство. Он купил старые транспортные суда американского военного флота и построил несколько танкеров.

Ставрос Ниархос

Завязавшаяся в начале их карьеры дружба Ниархоса и Онассиса вскоре переродилась во вражду. Ставрос купил трехмачтовую яхту «Креолка», центральный салон которой неустанно украшался великолепными картинами. Говорили, что за каждую удачную сделку судовладелец дарил партнерам ценные картины таких авторов, как Рембрандт, Гойя, Магритт, Рубенс, Эль Греко. Он же купил картины и у Эдуарда Робинсона, когда актер был вынужден их продать. В это же время Онассис перестроил старый канадский фрегат в яхту и назвал ее «Кристиной». Не остановившись на этом, он купил остров в Греции. Чтобы не уступать ему, Ниархос купил островок Спетсопула и подарил его жене.

«Креолка» – самая красивая яхта, которую я когда-либо видела. Ниархос был отличным моряком, а его корабль-спортивным, несмотря на то, что был полон предметов искусства, ценных картин и потрясающих икон. Помню плавание вокруг Португалии и до Монте-Карло. Капитан не хотел проходить через Гибралтар из-за тумана и решил ждать следующего утра. Тогда Ставрос стал сам у руля и спокойно преодолел все трудности. Помню, что всем, кто был на яхте, было плохо, кроме меня и Сильвио, поскольку мы оба никогда не страдали морской болезнью.

Впервые мы провели летний отпуск вместе со Ставросом на следующий год, когда он прибыл к нам на Капри, возвращаясь с Лазурного берега. На его яхте находилась Мария-Пия Савойская с мужем, семьи Брандолини, Расселов и другие друзья. Они бросили якорь в заливе Марина-Пиккола, который был лучше укрыт от ветра, и позвали нас. Как только компания сошла на берег, мы пригласили их совершить туристическую поездку по острову. А вечером устроили в их честь большой праздник в «Канцоне дель маре».

Тем же вечером я познакомилась с Федерико Форке[86]. Этот молодой неаполитанец из старинной французской семьи в 1955 году познакомился на Искии с Баленсиагой, который пригласил его на два года работать к себе в Париж. Возвратившись в Италию, Форке некоторое время готовил коллекции для Фабиани. Он был очень дружен с принцем Энрико Д’Ассия и Марией Аньелли. Именно Форке настаивал, чтобы я включилась в создание высокой моды Италии.

Он без конца спрашивал, почему я не хочу показать модели, созданные мною, почему бы их не представить во Флоренции и т. п. Итак, из-за его настойчивости, да и я сама понимала, что в Париже выбор уже не тот– к тому времени исчезло несколько домов высокой моды, а также потому, что французские модели, измененные по моему вкусу, становились более удачными, я решила попробовать.

Так, вместо того, чтобы «импортировать» модели из Франции, я начала создавать их сама. Идеи рождались не только благодаря неустанному любопытству, но и благодаря тому, что для удовлетворения такого любопытства я располагала временем и возможностями.

Первую свою коллекцию одежды я представила в мастерской на улице Венето. У меня не было контактов с иностранными журналистами, кроме Беттины Баллард. С ней мы познакомились, когда она работала в Красном Кресте во времена освобождения Рима. Затем мы встречались во время моих поездок в Париж. Там она работала для журнала «Вог». Она обещала провести несколько дней у меня в качестве гостьи во время посещения Рима. В последний момент она предупредила меня телеграммой о том, что не приедет: у нее обнаружили опухоль. Ее заменила журналистка Кэрри Доновен. После вернисажа Доновен поспешила в отель «Эксельсиор», чтобы отправить телекс, ее статья в «Нью-Йорк тайме» вышла подзаголовком: «Родилась звезда».

Перед вернисажем Беттина Баллард позвонила мне, чтобы пожелать удачи и сказать (зная мой характер), что у меня будет большой успех, но что я должна приготовиться к большим битвам. Она советовала тщательно все обдумать, поскольку дорога, которую я выбирала, не обещала легкой жизни. В мире моды, добавила она, все держат ружья, нацеленные друг против друга.

Словом, впервые я не поехала в Париж покупать модели. Некоторые клиенты и самые близкие друзья сказали мне, что неразумно представлять коллекцию без парижского влияния. Но нам повезло, и мы имели большой успех у многих покупателей и частной клиентуры. В течение десяти лет я ограничивалась тем, что создавала одежду по моделям, предварительно купленным у больших парижских портных: Диора, Фата, Живанши. Я придерживалась этой системы, пока в результате смерти Диора и Фата, да и по другим причинам, во французской моде заметно меньше стало оригинальных идей. Очевидный кризис во французских домах моды побудил меня начать самостоятельно создавать модели.

По случаю моего вернисажа в зале присутствовала Консуэло Креспи, считавшаяся самой элегантной женщиной 1958 года. Она была в черном платье, на ней было 12 нитей камней гранатового цвета и шапочка из норки. Присутствовала также Энн Форд, которая заказала для себя 20 костюмов и одно платье для первого бала своей дочери Шарлотты. Ирене Брин[87] писала о Форд: «Она вошла в круг Голицыной, как входят в секту, решительно и безвозвратно, по крайней мере, на ближайшие три месяца. Теперь она будет одеваться у Голицыной, будет двигаться как Голицына, будет думать как Голицына. Кто бы ее ни встретил у Парфенона или при королевском дворе Великобритании, признает в ней Голицыну».

После выской оценки, которую коллекция получила в печати, поступили предложения о первых контрактах из Великобритании на костюмы для коктейлей и на вечерние платья, первые соглашения с американскими заказчиками. Во Флоренции требовали моего присутствия любой ценой, покупатели просили Джорджини, чтобы он настоял на моем участии в вернисаже в Палаццо Питти. Я получила приглашения и из Соединенных Штатов.

Друзья представляли мне своих друзей, особенно деятелей кино, таких как продюсер Дэвид Селзник[88], он проявлял ко мне большую симпатию. В ту пору он был женат на Дженнифер Джоунс[89] и безумно любил ее. Он поручил мне одеть Дженнифер, привез ее в Рим, хотел, чтобы я создала одежду специально для нее. Именно он определил ее карьеру в кино и потом постоянно поддерживал ее. Мы остались с ней подругами на долгое время. Дженнифер была женщиной большого таланта и высокого класса.

Одну за другой я начала одевать многих из этих прекраснейших женщин, с которыми знакомилась на обедах, на светских вечерах. Например, Франко Кристальди[90] только что открыл Клаудию Кардинале. Она приехала в Рим в 1957 году, выиграв конкурс красоты. Франко привел актрису ко мне в ателье и попросил приготовить для нее все, от шорт до вечерних платьев, поскольку они должны были отправиться в Венецию на кинофестиваль. Вообще-то в те годы одеждой для женщин, если вспомнить, часто занимались мужчины. Тот же Антониони привел ко мне в ателье Монику Витти.

Клаудио Кардинале в костюме от Голицыной в фильме «Розовая пантера» (1963)

Другой моей клиенткой была Ира Фюрстенберг[91], с которой я была знакома, когда она еще была маленькой. Она очень рано вышла замуж. Тогда она была весьма худощавой и очень симпатичной, всегда веселой и в хорошем настроении. Мы виделись в Венеции, где я каждое лето проводила отпуск. Ее брат Эгон уже тогда очень интересовался модой. Обычно я приезжала в Венецию прямо из Парижа, и он робко спрашивал: «Могу я заглянуть в твои шкафы?» А потом, перекладывая платья, восклицал: «Какое чудо!»

Восхитительной женщиной была и Одри Хепберн, после развода с Мелом Феррером она вышла замуж за нашего друга Андреа Дотти. Я следила за ее первыми шагами в кино, когда снимали фильм «Моя прекрасная леди». Она была очень трогательной, сдержанной, романтичной. Иногда складывалось впечатление, что она как бы не от мира сего, живет, движимая только любовью к природе, цветам и растениям. Но на экране она была восхитительной: утонченной, милой, простой. В ней не было ничего искусственного. От Андреа у нее был сын, позже они разошлись. Одри затем встретила другого мужчину, американца, который был предан ей до самой ее смерти.

Наконец, двери Палаццо Питти распахнулись передо мной. Я представила там первую коллекцию 18 января 1959 г. И это был настоящий успех. Модели, оформленные вместе с Федерико Форке, пресса оценила как органичные, связанные между собой, они отвечали линии, стилю, краскам, заключенному в них мотиву, они не были сиюминутными, были персональными и, одним словом, создавали «линию Голицыной».

На летних вернисажах стилисты представляют обычно коллекции на осень и зиму. Представил свои коллекции и очень юный Валентино, выставив множество рединготов и жакетов, едва достающих до бедер. Он же заявил, что женщина образца 1960 года, чтобы идти в ногу с модой, должна возвратиться к 1930 году с некоторыми поправками: его женщина должна носить стилизованную одежду, быть очень хрупкой, тонкой, почти эфирной. В тот год ушла в небытие линия империи. На вернисажах не было ни одной модели с короткой талией, бедра подчеркивались, юбки остались короткими, цвета тяготели к теплым и нежным тонам. Меня сочли специалистом сезона по созданию оптических иллюзий. Сильвана Бернаскони писала: «Платья на поверку оказываются пальто и наоборот. Исключительно оригинальна модель, в которой жакет сзади удлиняется как юбка на юбке. В одеждах употребляются двойные юбки, сукна, накидки». Я представила рукава-крылья, они начинались от пояса и придавали дополнительное разнообразие линии спины.

Аристотель (Ари) Онасис

Мария Калласе

…Я присутствовала на первой встрече между Каллас и Онассисом. Она была очень застенчивой и сдержанной женщиной, абсолютно не той, которой она стала потом. Второй раз Онассис и Каллас встретились в Париже 19 декабря 1958 г. на благотворительном концерте, доходы от которого поступили Почетному легиону. Очень дорогие билеты были закуплены представителями высшего парижского общества, среди которых не могли не присутствовать супруги Онассис. Перед концертом Аристотель направил Марии, в ту пору ей было 35 лет, три букета красных роз: в первый букет была вложена карточка с его именем и фамилией, во второй – только с именем, а третий был послан анонимно. Они доставлялись певице с интервалом в несколько часов. В 1959 году Аристотель вновь увидел Марию на празднике у графини Кастельбарко в Венеции и обещал прибыть в Лондон, чтобы аплодировать ее выступлению в «Медее» в Ковент-Гардене. Он пошел и далее: 18 июня организовал в ее честь большой вечер в отеле «Дорчестер», на который были приглашены такие знаменитости, как Рандольф Черчилль, Марго Фонтейн, Сесиль Битон и Джон Профьюмо.

По всеобщему признанию, это был самый роскошный прием, который когда-либо был организован в честь Марии Каллас. По окончании праздника Онассис вновь пригласил супругов Менегини совершить круиз на «Кристине». Баттиста не умел плавать, он не говорил на иностранных языках, страдал от морской болезни: для него такое предприятие казалось наваждением, и он выдвигал различные причины, чтобы отказаться. Но Мария была полна решимости согласиться и сумела убедить мужа. За короткое время Бики подготовила для Марии полный гардероб, соответствующий случаю: 20 предметов всех видов одежды, брюк и купального белья. 22 июля Мария и Баттиста отплыли на «Кристине» вместе с сэром Уинстоном и леди Черчилль, их дочерью Дианой, Умберто Аньелли и его женой и другими гостями. Именно во время этой поездки Мария поняла, что влюблена в Ари, и призналась в этом мужу. В следующем месяце Онассис позвонил мне: «Стоит ли тебе оставаться все лето на Капри? Приезжай с Сильвио в Монте-Карло, а затем мы совершим круиз в Венецию». Мне это казалось совсем ненужным, но Сильвио захотел поехать. Прибыв в Монте-Карло, все мы приняли участие в празднике. На следующий день, когда мы должны были отплыть, Ари сказал мне: «Я не еду с вами, так как у меня есть дела и я не могу их оставить, но я догоню вас скоро на вертолете».

Началось плавание, но Аристотель не появлялся. Каждый день он звонил, чтобы заверить, что скоро вылетает, но и в момент прибытия в Венецию он так и не нагнал нас. Бросив якорь у Сан-Марко, где были пришвартованы многие яхты наших друзей, мы, женщины, сошли на землю, чтобы посетить парикмахерские. К счастью, Тина, жена Ари, решила остаться на «Кристине» и ждать там мужа, который позвонил перед этим, оповестив, что скоро прибудет. Сойдя на берег, мы сразу же увидели крупные газетные снимки Марии Каллас в объятиях Онассиса. Мы решили ничего не говорить Тине и спокойно провести вечер, тем более что на следующий день нам предстояло расстаться: у меня были дела в Милане, а Франческо Альдобрандини с женой отправлялись в гости к Вольпи. На борту был и Ринальдо Эррера, наш друг из Венесуэлы, который ухаживал за Тиной и, возможно, смог бы ее отвлечь. На борту соседней яхты находилась знаменитая журналистка Эльза Максвелл, она открыла газету со статьей о Каллас и Онассисе и громко вслух зачитала ее всем окружающим.

3 сентября Мария и Аристотель были застигнуты во время ужина при свечах в ресторане «Рандеву» в Милане. Их сфотографировали в три часа утра, когда они направлялись в отель «Принчипе ди Савойя». Два дня спустя Мария подтвердила в печати свой окончательный разрыв с мужем. Когда, наконец, Аристотель прибыл, мы окружили его у трапа. Я была рассержена тем, что, убедив меня покинуть Капри, чтобы провести неделю вместе, он испарился. Кроме того, я указала ему на историю с Каллас, а он в ответ всячески пытался преуменьшить значение всей этой шумихи. Франческо Альдобрандини упрекнул его в том, что он некрасиво поступил, оставив нас со своей женой, которая ничего не знала, в то время как сам прохлаждался со знаменитой певицей. Вместо того чтобы почувствовать вину, Ари рассказал нам, что, когда мы отплывали из Монте-Карло, он стоял на балконе как раз вместе с Каллас. Я сказала, что никогда не прощу ему того, что он сделал. Я была очень резка и напомнила, что у него двое сыновей и что люди над ним смеются.

Чтобы смягчить атмосферу, все начали пить, и Ари, возбужденный и явно немного не в себе, предложил поехать с ним и Марией в круиз по Греции. Довольно сухо спросила я, не сошел ли он с ума, но потом успокоилась и отказалась под предлогом, что на следующий день вылетаю самолетом в Милан. Он повторил свою просьбу Сильвио и Франческо, но оба ответили решительным «нет».

В конце сентября меня позвали в Бостон для вручения своего рода «Оскара» за моду – премии «Филинз», международной премии, которую каждый год присуждает самый старинный магазин одежды в США итальянской, французской или американской фирме. До того времени эта премия присуждалась только трем модельерам мирового класса-французам Кристиану Диору и Пьеру Кардену и итальянцу Капуччи. Вместе со мной получили премии Нина Риччи из Франции и Полин Трижер из США. «За двести дней она стала королевой», – гласил заголовок статьи обо мне в журнале «Дженте». «Американцы венчают одну из самых сенсационных женских карьер в области высокой моды. Русская княгиня достигла вершины среди волшебников ножниц менее чем через шесть месяцев после своего дебюта».

Когда объявили о присуждении премии, я была оглушена и почти не верила этому. У меня было много клиентов в США: Тина Онассис, Энн Форд, Мерль Оберон и многие другие. Премия принесла мне огромную массу заказов. Среди многих я решила принять заказ от директора Эн-Би-Си, крупнейшей телестанции Америки, который просил меня приготовить три костюма для Дины Шор: певица должна была появиться в них на своем шоу перед 20 миллионами зрителей. Я подготовила заказ и, когда прибыла в Бостон за премией, лично вручила его Шор.

* * *

1960 год в области моды открылся включением двух итальянок в число самых элегантных женщин мира. Вердикт вынесла группа экспертов, состоящая из директоров крупных журналов, критиков, портных, которая ежегодно собирается в Нью-Йорке. Двумя итальянскими синьорами, которые в том году привлекли внимание жюри, были Марелла Аньелли, жена вице-президента ФИАТ, и графиня Консуэло Креспи. Критики высокой моды разделили круг своих интересов на три разные категории: первая касалась «самых элегантных синьор года”, вторая – своего рода «академии постоянных членов высокой моды”, третья относилась к отдельным личностям мира моды – журналистам, портнихам и художникам, которые «одеваются лучше всех».

В 1960 году были отмечены как «самые элегантные женщины мира» десять синьор высшего света. Среди них уже упомянутая Марелла Аньелли вместе с принцессой Грейс из Монако и актрисы Одри Хепберн и Мерль Оберон. А Консуэло Креспи, которая в 1959 году входила в число «десяти», на этот раз вошла в число «постоянных членов» Олимпа высокой моды. Для третьей категории, состоящей из «экспертов моды», которые одевали женщин наиболее элегантно, были избраны Коко Шанель, Симонетта Фабиани и… княгиня Ирина Голицына. Таким образом, я была премирована дважды: сама по себе и косвенно за женщин, которых я одевала.

Майкл Джилеспи, директор «Харви Николс», крупного магазина Лондона, уже заключил со мной контракт на одежду для коктейлей и вечерние платья, те, что я представила клиентам. Он, однако, попросил у меня что-нибудь такое, что можно было бы продать через бутики, на эту мысль его натолкнули костюмы, которые я носила сама. Я уклончиво отвечала, что эти вещи делаю только для себя. Но уступив настойчивости, пригласила его в наш дом и показала свой гардероб. Джилеспи пришел в восторг от костюмов, которым было суждено стать известными под именем пижам-палаццо.

Я делала их из материи, которую закупила, посмотрев в Нью-Йорке театральный спектакль «Король и я», поставленный Юлом Бриннером. Я была очарована костюмами спектакля: чудеснейшие ткани, великолепные цвета, богатые вышивки.

Оказывается, эти ткани были доставлены из Бангкока. После долгих поисков я, наконец, нашла магазин, который на волне успеха этого мюзикла ввозил их, заключив выгоднейшую для себя сделку, – потрясающие ткани, изготовленные вручную. Я купила их столько, что они заполнили несколько баулов. Моего мужа едва не хватил удар, когда он увидел счет. Пришлось уплатить большие суммы и на таможне. Возвратившись в Италию, я сшила только для себя четыре или пять пижам-палаццо. Мои подруги умирали от зависти: «Ах, как они красивы, где ты такое нашла?» Но я темнила с ответом, не желая признаться, что это дело моих рук. Мне всегда хотелось одеваться дома во что-нибудь совершенно отличное от обычного черного костюмчика или от тех платьев, что носили мои подруги. На Капри я носила костюмы от Пуччи, но Эмилио Пуччи тоже носил на Капри свои модели, и получалось, что мы, как какие-нибудь студенты колледжа, одеты на один манер. Вот почему, увидев те необычные ткани, я решила сшить из них одежду только для себя.

Директор «Харви Николс» настаивал, назвал меня глупой за то, что я не хотела реализовать такую идею, и сделал мне выгодное предложение: «Если вы представите в Питти эту модель, я заключу с вами контракт с закрытыми глазами на всю вашу коллекцию». Я решила принять предложение. С помощью Сандро Терраньи, владельца одного из трех текстильных предприятий Комо, я целые дни проводила у ткацких станков, проверяя вес и цвета, изучая узоры. Конечно, я не могла поехать в Бангкок покупать ткани, там употребляют естественные красители, отличные от наших. Что же касается вышивок, я закупала образцы рисунков в Париже и Милане и отдавала их изготавливать. Сумасшедшая работа, но она не утомляла меня, поскольку я испытывала энтузиазм от идеи создать моду, которая может оказаться пригодной для всех случаев жизни – от круиза на яхте до вечера в Сен-Морисе.

Во Флоренции начались вернисажи, и сюда приехали иностранные представители специализированной прессы: Эйлин Диксон, директриса английского журнала «Харпер’с базар», Нэнси Уайт, директриса американского издания того же журнала, Кэрри Доновен из «Нью-Йорк тайме». По этому случаю я и представила то, что получило название пижамы-палаццо. Это был триумф.

Вскоре после моего вернисажа Руди Креспи вступил в контакт с Дианой Вриланд[92], самой знаменитой журналисткой США в области моды, сотрудничавшей с американским изданием журнала «Вог», чтобы она поместила фоторепортаж об этой новинке. Журналистка потребовала, чтобы съемки проводились в римском дворце, причем представлять одежду должны были не манекенщицы, а дамы из высшего общества: такая мода должна была стать любимой одеждой элегантных женщин для приемов в княжеских покоях римских дворцов. Решив таким образом одеть в пижамы моих клиентов и подруг, не говоря уже о себе самой, мы вовлекли в эту затею и жену бразильского посла, прелестную женщину, очень молодую, прекрасно сложенную. Целые часы мы проводили перед фотоаппаратами. Это было нелегко, поскольку в этом деле мы отнюдь не были профессионалками. Но мы много развлекались, шутя и распивая шампанское, в то время как нас снимали фотографы. А наш слегка чокнутый друг, Эмануэле Де Сета, даже оделся кардиналом, чтобы придать нашей группе особую оригинальность.

Пижама-палаццо – это Диане пришло в голову так назвать мою модель, в то время когда она работала над репортажем для «Вог». Несколько этих моделей выставлены в крупнейших музеях мира. Затем их стали изготовлять все, но в то время подобные костюмы были абсолютной новинкой, позволяя чувствовать себя удобно в любой обстановке, идете ли вы на дискотеку, принимаете у себя дома или отправляетесь в горы или на море. Костюмы хорошо смотрелись в сочетании как с высокими, так и низкими каблуками, хотя мне никогда не нравилась походка женщин на слишком высоких каблуках.

А. С. Либерман

В те годы я чаще всего посещала редакцию журнала «Вог» и потому, что правой рукой владельца журнала был один из самых дорогих моих друзей. Речь идет об Александре Либермане[93], родившемся в Киеве, который в 20 лет выехал во Францию и за короткое время стал административным директором общества, издававшего фотожурнал «Вю». Несколько лет он провел на юге Франции, занимаясь живописью, а потом переехал в Нью-Йорк и в 1943 году стал директором «Вог», с 1962 года он возглавлял издательскую часть «Конде наст».

В свободное время Либерман создавал прекрасные скульптуры, которые я еще помню. Он и его жена Татьяна[94] часто приглашали меня в свой дом в Нью-Йорке, но лишь после того, как в разговоре с моей секретаршей удостоверялись, что я хотела с ними встретиться. На одном из таких вечеров я познакомилась с Марлен Дитрих. Актриса встала у плиты, чтобы приготовить русское блюдо для всех гостей. Было забавно наблюдать «голубого ангела» в фартуке на кухне.

Недавно Александр Либерман женился на медсестре, филиппинке, которая лечила его жену Татьяну перед смертью.

Свой старый дом он оставил и поселился в суперсовременном здании неподалеку от Эмпайр Билдинг. В свои более чем 80 лет он начал жизнь сначала и счастлив.

В сентябре 1961 г. Ставрос Ниархос пригласил Сильвио и меня, Франческо Альдобрандини и его жену, которая была в это время беременна, совершить с ним путешествие на яхте и посмотреть остров, который он купил. В Афины мы прилетели на самолете, а потом пересели на яхту. Перед нашим прибытием на остров поднялся сумасшедший ветер, который заставил нас остановиться. Я не страдаю морской болезнью, и у меня не возникало проблем. Мы пришвартовались у острова Спетсопула, рядом с яхтой Онассиса и яхтой Гуландриса, богатейшего греческого магната, настоящего маньяка рыбной ловли – все это время нашей вынужденной остановки он посылал нам корзины, полные рыбы.

На яхте Онассиса была Грета Гарбо, которую сопровождал один русский еврей. Он утверждал, что является моим родственником, это был Джордж Шлей[95], муж известной американской портнихи Валентины[96]. Не думаю, что он на самом деле был родственником Голицыных, но он был таким веселым, что мы прониклись друг к другу симпатией. Я была счастлива наконец познакомиться с Гарбо. Мне всегда нравились женщины с сильными характерами, а она была одной из них. Вначале она показалась мне слишком стеснительной, замкнутой, почти не участвовала в разговорах. Потом мой муж и Франческо сделали все, чтобы «растопить» ее, угощая и ухаживая за ней, обмениваясь шутками, наконец она стала самой собой, очень милой, и на лодках воцарилась легкая атмосфера. Я помню ее в морском свитере, ее чистое лицо, волосы, которые распушил ветер и окропили брызги морских волн: она была потрясающа, с ума сойти! На следующий день море немного успокоилось и мы решили сойти на берег, чтобы осмотреть остров. Гарбо сообщила, что останется на борту. Она не хотела показываться в купальном костюме, говорила: «Я слишком стара!» Но когда мы, наконец, решили искупаться и разделись, все увидели, как она была прекрасна с мокрыми волосами, которые обрамляли лицо, у нее были великолепные ноги.

Остров Спетсопула был еще диким. Ниархос хотел устроить здесь заказник для охоты. На следующий день мы отправились на остров Родос. Онассис любил заходить в портовые города и пить в местных тавернах узо, местный крепкий напиток. С нами посещала таверны и Грета Гарбо, безумно обрадованная тем, что ее никто не узнавал. Она впадала в отчаяние, если на нее показывали пальцами, поэтому, когда мы выходили на берег в небольших, затерянных портах, она была самой счастливой женщиной. Вместе с ней мы посетили и Долину бабочек. Я была очарована, когда ее по-детски изумляло, что достаточно хлопнуть в ладоши, чтобы тысячи бабочек поднялись в небо.

Грета Гарбо

К следующей весне остров был готов принять охотников. Ниархос приглашал множество людей, которые приезжали со всех концов мира. Мы ездили туда обычно в сентябре, пляж был великолепен, море – кристально чистое. Кто желал – купался, остальные шли на охоту. Дом был не очень хорош, тогда как все остальное – прекрасно и хорошо организовано. Там была даже дорожка для катания детей на картинге.

После круиза Грета Гарбо и я продолжали поддерживать контакт. Каждый раз, когда кинодива приезжала в Рим, она заходила в мое ателье. Она покупала много брюк, которые предпочитала юбкам и костюмам. Думаю, что никто не видел ее в юбке, когда она находилась вне съемочной площадки. В одежде она предпочитала синий, черный и белый цвета, ненавидела розовый. Единственная неприятность – это папарацци. Приходилось впускать ее в одну дверь, а выпускать через другую. Когда я приезжала в Нью-Йорк, Грета всегда приглашала меня к себе домой.

В те годы много пили, особенно в Америке. Это был способ растопить лед, сразу же почувствовать себя свободно. Женщины начали также много курить. Я на самом деле никогда не курила. Я вставляла папиросу в мундштук, только чтобы выдержать тон, если находилась в ночном заведении. Алкоголь мне нравится, прежде всего водка, которая поднимает настроение и помогает преодолеть застенчивость. Вина я не пью. Если приходится это делать, я разбавляю его водкой. Этим я вызывала ужас у мужа, поскольку делала это в присутствии гостей. До сих пор если я иду на обед к кому-нибудь, то прошу подать водку. Коньяк и сладкие ликеры я ненавижу. Мне нравился «булшот» – «удар быка», с которым меня познакомила одна американка. Его изготовляют из консоме Кемпбелл (который в Италии теперь не найти), добавляют водку и немного кетчупа, затем сбивают со льдом и разливают. Напиток становится похожим на растворенный желатин. Этот коктейль содержит протеины, необходимые для защиты желудка от спирта. В России никто не пьет водку без закуски, но этот коктейль можно пить в чистом виде. В 20 лет я хорошо «держала» алкоголь, помню, как парней валила с ног излишняя выпивка, тогда как я чувствовала себя отлично.

На открытие сезона в Ла-Скала и представление моей коллекции «бутик», это было 12 декабря в новых салонах Элизабет Арденн на виа Монтенаполеоне, мы устроили коктейль для прессы. Перед глазами многочисленных участников продефилировали наши манекенщицы, показав очаровательную коллекцию домашнего женского платья, созданную мной и Форке.

Элизабет Арденн, которую на самом деле звали Флоренс Найтингейл Грэм, открыла салон красоты в Нью-Йорке в 1912 году. В основе его лежала та идея, что гимнастика, диета, массаж и правильная осанка являются главными компонентами красоты, а косметика должна быть естественной. Об Арденн я сохранила ностальгические воспоминания. В Нью-Йорке она имела магазин, в котором располагался огромный бутик, где продавались и мои костюмы. Это была твердая, способнейшая, упорная женщина, со мной она была на редкость внимательна, настолько, что перед моим отъездом предлагала свою горничную для упаковки моих вещей. Она хотела, чтобы пижамы-палаццо продавались и в ее бутике в Милане, и мы пришли к соглашению.

К сожалению, обе мы были обмануты директором магазина, который продавал под моей маркой костюмы, в создании которых я не участвовала. Мои клиенты в Милане были рады тому, что им нет необходимости каждый раз отправляться в Рим для выбора моделей и примерок, но спустя некоторое время обнаружили, что выставленные на продажу костюмы не отвечают моему стилю. Тогда я решила лично проконтролировать положение дел и увидела огромную массу купленных на мелких рынках костюмов, которым дали мое имя. Я не хотела ничего говорить Элизабет, она ведь была так мила со мной. Я просто объяснила, что у меня нет времени заниматься бутиком и я ухожу из сделки. Когда она умерла, я стала сотрудничать с «Эсте Лаудер».

Потрясающий успех на первом вернисаже в Палаццо Питти в 1962 году: меня вызвали на подиум и у меня были мокрые от волнения глаза. Моя коллекция была признана чарующей и электризующей.

Коллекцию «бутик» очень ждали американские покупатели, вкусы которых, мне казалось, я полностью понимала. Будучи последовательной в моем вечном клише – брюки-казакины, я тем не менее давала волю фантазии и достигала все более эффектных результатов. Сверкающие и высоко поднятые шелковые воротники отличались самыми яркими цветами – оранжевые, зелено-фисташковые, зелено-изумрудные, тона красной герани, модели становились еще более праздничными, украшенные сверкающими камнями, ниспадающими каскадами кораллов, яшмы и т. д. Как вариант были представлены несколько блуз из джерси, с рукавами типа кимоно. Хорошо продуманные туфли, каждая пара со своей окраской, много полякинов, отделанных тканью с того же костюма и обтянутых вокруг лодыжек отворотами из бахромы.

Элизабет Тейлор в фильме «Клеопатра»

В том году Рим посетила Лиз Тейлор для съемок фильма «Клеопатра», который ставил Джозеф Манкиевич с участием Рекса Харрисона и Ричарда Бартона. Об этом оповещал журнал «Ла сеттимана инком»: «До того, как их отношения стали охлаждаться, Лиз каждую неделю отправляла Эдди Фишера в город со списком вещей, которые нужно было приобрести. Например, у своей подруги княгини Голицыной, в ее знаменитом ателье, она купила целую серию казакинов с золотыми блестками и всех оттенков красного цвета, черный комбинезон с манишками, как у летучей мыши, комбинезон из зеленого джерси, коллекцию свитеров с бахромой и башлыками».

Итак, мне приходилось одевать и Лиз Тейлор. Я была очень дружна с Вальтером Вагнером, ее продюсером, очень симпатичным человеком, который рассказывал мне, что она смертельно влюблена в Ричарда Бартона, и у нее плохо шли съемки фильма. Оба были без ума от любви и пили, как помешанные. Мало того, она поглощала хот-доги с горчицей и опустошала бутылки с виски и во время примерки платьев. Ее собаки ели из той же тарелки, что и хозяйка. Когда Лиз хотела остаться одна с Бартоном, дабы избавиться от мужа, она посылала его покупать ей одежду. Вот почему мы постоянно видели в нашем ателье Эдди Фишера и вскоре уже не знали, что ему предложить. Продюсер был в отчаянии, фильм тормозился, стоил целое состояние. Ко всему прочему, Лиз получила пищевое отравление, после того, как поела в одном трактире на Аппиевой дороге.

* * *

«Вы так и не посетили Россию?» – спрашивает меня журналистка. Я ответила: «Если так будет и дальше, я никогда туда не поеду. Я не смогла бы повезти модели высокой моды в страну, где допускается лишь производство сериями. Для этого было бы необходимо иметь помощь правительства, а вы лучше меня знаете, какая полемика ведется в эти дни. Мое дефиле мод в СССР с экономической точки зрения означало бы провал, если это будет лишь изолированный эксперимент. Вы прекрасно знаете, что нам никто не поможет, никто не даст денег. Мы помогаем зарабатывать промышленникам Севера, но эти не дадут ни лиры. Что я могу сказать? Мне хватает моих клиентов, которых не интересует, вернусь ли я в свою страну. Скажу больше, у меня не только нет желания везти итальянскую моду за границу, но я также никогда не покину Рим!»

От американской журналистки Дианы Вриланд пришла телеграмма, в которой она одобрила мое решение остаться в Риме: «Спасибо за твое милое письмо. Думаю, что ты должна остаться в Риме и в Риме утверждать свою сильную личность, свой характер и свой талант. Это более важное и личностное решение, чем отправиться в Париж. Никогда не следуй за массой. С нежностью, Вриланд».

Симонетта же пустилась в путь и поехала в Париж. Именно по этому поводу моя подруга детства и я страшно поссорились и не разговаривали в течение 20 лет. Симонетта решила уехать в Париж по совету Джона Берав Фэрчайлда, директора «Уимен’з вэар дейли» – «Женской ежедневной одежды», библии моды. Направленный в 1954 году во Францию, чтобы возглавить парижскую редакцию этого американского издания, Фэрчайлд полностью нарушил правила журналистики в области моды, наполняя страницы газеты сплетнями, публикуя модели стилистов ранее установленного времени. В 60-х годах он вернулся в Нью-Йорк и стал главным редактором газеты, которую обогатил яркими иллюстрациями и отчетами о важнейших событиях в высшем свете.

Фэрчайлд писал и мне, стремясь убедить переехать в Париж, но я отвечала: «Предпочитаю быть первой в Италии, чем последней в Париже». Итак, я осталась здесь. Он был обижен, и на некоторое время наши отношения охладились. Между мной и Симонеттой напряженность сохранялась намного дольше. Все началось однажды вечером на одном русском празднике, который организовали мой муж и Сфорца Русполи. Прибыл Фабиани, муж Симонетты, крепко обнял меня, как он нередко делал, причем в непривычной для меня манере. Я резко высвободилась, он был обижен. Я сказала ему: «Как же так, ты поклялся головой своего сына, что не оставишь Рим, а на следующий день я читаю, что ты уезжаешь в Париж?» Тогда мой муж, который всегда стремился к примирению, сделал мне замечание: «Ты не должна быть такой резкой». «Нет, – ответила я, – то, что они сделали, мне кажется достаточно серьезным. Между нами не должна существовать такая ложь». На самом деле, Симонетта хотела уехать в Париж, но не хотела, чтобы и я поехала туда. Она прекрасно знала, что Фэрчайлд писал и мне, но она предпочла быть первой, чтобы открыть там свой бутик.

Споры о бегстве стилистов из Италии стали ожесточенными. Американская газета «Женская одежда» перебежала на другую сторону. Сперва она выступала паладином итальянской моды, а потом сменила знамя и стала восхвалять беглецов, утверждая, что Париж является единственным центром, где есть смысл работать. Меня обвинили в том, что я обесценила рынок итальянской моды. Депутат христианско-демократической партии Айми представил запрос министрам промышленности и внешней торговли, в котором хотел узнать, «были ли они в курсе того факта, как это явствует из сообщений газет, что многочисленные и авторитетные представители итальянской моды решили за последние недели перенести свою деятельность во Францию, и не полагают ли они, что такой исход отрасли производства, которая ввиду своих связей с текстильной промышленностью и сектором ремесел может нанести серьезный ущерб итальянскому платежному балансу и нашему туризму, который позволяет высоко держать престиж Италии в мире, не считают ли они, что такой феномен зависит от отсутствия помощи данному сектору?»

После стольких споров о тех, кто уехал и кто остался, специализированные журналисты всей Италии присудили мне премию «Критика моды 1962 года», которой отмечалась в каждом сезоне лучшая коллекция, представленная в Палаццо Питти. В первые три года премия присуждалась Жоле Венециани, Роберто Капуччи и Альберто Фабиани. Церемонию вручения премии, проходившую в Кружке печати в Милане, заключил ужин при свечах, водруженных на высоких серебряных канделябрах, украшенных желтыми и оранжевыми цветами – моя гамма – и музыка оркестра, который негромко исполнял американские мелодии 30-х годов.

Вскоре после этого Эмилио Пуччи, Джорджини и я поехали в Японию, мы полетели на рейсе «Алиталия», которым открывалось прямое авиасообщение Токио – Рим. Наши манекенщицы показали моды в большом магазине «Исетан» в Токио, и мы остались на две недели в этом городе. По возвращении я посоветовала Элизабет Арден новый макияж «Лотус лук», который можно показать на лицах тех, кто будет демонстрировать новые модели в Палаццо Питти. Японии была посвящена и вся моя коллекция, а прически напоминали сложные прически гейш и дам высшего общества Японии. Из Токио я привезла очаровательную японочку, которая стала у нас ведущей манекенщицей.

Некоторая экзотика, которая присутствовала в моих изделиях 1963 года, была, однако, сделана в меру и по-умному приближена к западному пониманию. Моя линия была мягкой и округленной, уделялось большое внимание посадке плеч и осанке спины, рукава позволяли широкие движения (как в кимоно), и были закреплены со смещением вперед. Жакеты к костюмам были короткими, с вырезами. Юбки оставались разнообразными по форме и многие из них сходились складками к поясу. Не было недостатка и в пижамах-палаццо, отныне они стали одеждой, которую во многих обстоятельствах предпочитали женщины.

Жаклин Кеннеди

В августе 1962 года Жаклин Кеннеди вместе со своими детьми – Каролиной и Джон-Джоном остановились в Равелло, на вилле Эпископио, в старинном здании, откуда открывался широкий вид на залив у Салерно. Об этом рассказывал журналист Джузеппе Йоска: «Там были ее сестра Ли Радзивилл с мужем, гости из высшего света приезжали и уезжали. Каждое утро на открытой машине они спускались по извилистой дороге, чтобы искупаться в море у Конка-дей-Марини или в каком-нибудь небольшом заливе, а по возвращении часто останавливались для прогулки по узким улочкам Амальфи. Она позволяла себя фотографировать возле рыбных рядов или рядов с горой фруктов, которые венчал разрезанный на две половинки арбуз, чтобы было видно, что он созрел. Однажды ее сфотографировали у лавки сувениров, когда она покупала кафельную плитку, на которой было написано: “У нас здесь нет дураков”. Джеки любила плавать вдалеке от берега, в эти минуты лазурное море кишело полицейскими катерами и мотоскафами, нанятыми папарацци. Думаю, что никогда жену президента так часто не снимали в купальном костюме. Она не была писаной красавицей, даже когда была одета, если ее рассматривать по отдельным статьям. Слегка сплюснутый нос, широковатый рот, неровные зубы, широкие скулы, грудь, которая не могла соперничать с тем, что имелось у секс-символов эпохи, таких как Монро или Мэнсфилд, кое-кто критиковал и ее ноги за форму и излишний размер. Но в итоге все эти недостатки придавали ей необъяснимое очарование».

Для Джеки я сделала несколько костюмов по случаю ее поездки в Индию, первой после избрания Кеннеди президентом. Она знала мое имя, направляла мне свои мерки, но я выполняла заказы, не встречаясь с ней лично. Ей нравились мои вещи, но положение «первой леди» обязывало ее одеваться «по-американски». Ее официальным портным был Олег Кассини[97]. Когда она приехала провести лето в Равелло со своей сестрой и детьми, я была на Капри. Однажды мне позвонил Джанни Аньелли и сказал: «Ты делаешь для нее костюмы, а она тебя никогда не видела, я нахожу это абсурдным. Джеки очень хочет с тобой познакомиться. Кроме того, она умирает от желания поехать на Капри. Сделай одолжение, организуй нам небольшой ужин». Меня охватило беспокойство, и я ответила: «Слушай, Джанни, будь любезен, не втягивай меня в эту историю. Ты хорошо знаешь Капри и понимаешь, что, как только Жаклин сойдет на берег, тут настанет конец света. И мы уже из этого не выберемся». А он: «Не беспокойся, доверься мне, я знаю, что делаю, тем более, что у нее есть эскорт».

Ирене с Жаклин Кеннеди на каприйской Вилле Вивара, 1962

Он убедил меня. Жаклин поднялась на яхту, и Джанни велел курсировать то в одну, то в другую сторону вдоль берега, стараясь сбить с толку возможных преследователей. К тому же распространился слух, что супруга Кеннеди прибудет в главный порт Капри, тогда как Джеки, Джанни, Марелла и другие сумели пройти незамеченными и пришвартоваться к дебаркадеру нашей виллы. Они сошли на берег, все в купальных костюмах, с одеждой в руках. Мы организовали ужин на террасе, и Жаклин была этому очень рада. Перед этим я сопроводила ее переодеться в мою крошечную ванную, примерно такую же, как и на яхте. Я спросила, чего бы она хотела выпить и она ответила – «Водки», влезая в рукава моей пижамы-палаццо.

Была потрясающая лунная ночь, и после полуночи Джеки выразила желание побродить по улицам Капри. Я была обеспокоена, несмотря на присутствие мистера Хилла, ее телохранителя, того самого, который прыгнул на машину президента во время покушения на Кеннеди. Именно с ним я поделилась своими опасениями, но он ответил: «Да нет, мы будем смотреть во все глаза». Я подружилась с мистером Хиллом, в тот вечер мы казались парочкой заговорщиков. Я умоляла Джанни не двигаться, подождать нас дома и вместе с Марио Д’Урсо, моим мужем и другими друзьями мы направились к центральной площади. Прошло две минуты и каприйцы начали открывать магазины, зажигать свет, полные восторга от того, что первая леди Америки делает у них покупки.

Вот как описывала эти события одна газета: «В парке этой чудесной виллы, принадлежащей герцогине Филиази ди Баньоли и арендованной Сильвио и Ириной Медичи, прямо напротив Неаполитанского залива, в 50 метрах над пляжем Марина-Гранде, Жаклин Кеннеди приняла участие в очень элегантном вечере: три гитариста-певца (каприец Скарола, мексиканец Пако и француженка Дженара) придали обстановке веселую и, вместе с тем, романтичную атмосферу. В полночь три машины доставили Жаклин в сопровождении супругов Медичи и графа Брандолини д’Адда и других друзей на площадь. Здесь произошло традиционное столкновение между фотографами и полицией, что послужило как бы сигналом для остального народа, который еще не знал о приезде синьоры Кеннеди, тем не менее начал стекаться на площадь. Кто-то аплодировал, и супруга президента США пешком прошла вдоль улицы Куизисана: на ней были брюки и шелковая блуза зеленого цвета, ее единственными драгоценностями были золотые серьги, а прическу она собрала в пучок на затылке. В обувном магазине она купила сандалии. Затем зашла в ночной клуб “Намбер Ту”, модное ночное заведение, о нем, возможно, она слышала от Эдварда

Кеннеди, который в предыдущем году гостил на Капри. Заказав шампанского, первая леди приняла приглашение Сильвио Медичи и вышла танцевать. Так, среди других пар, она танцевала твист и ча-ча-ча. Позше вся компания оставила клуб и, в сопровождении кубинского оркестра, прибыла к яхте, где их уже ожидал каприйский гитарист Скарола, вносивший разнообразие в их путешествие при свете луны от Капри до Равело, откуда они возвратились на виллу ди Сангро».

В дни отдыха мы с Жаклин общались почти каждый день. Мы встречались на полпути, либо я отправлялась купаться в Амальфи и присоединялась к новой подруге в Равелло. Она была очень симпатичной, но я всегда думала, что семья Кеннеди ее угнетала. Несмотря на все, что было сказано и написано, я уверена, что она была искренно влюблена в мужа и очень ценила его. Но семья Кеннеди со всеми этими братьями, детьми, деверями и шуринами была настоящим кошмаром. Для Джеки отдых в Италии был облегчением.

29 августа Жаклин второй раз прибыла на Капри на борту моего мотоскафа. Вот как об этом рассказывает пресса: «Синьора Кеннеди сразу совершила несколько покупок: двенадцать типично итальянских галстуков для мужа, два браслета и пара брюк для себя. После обеда первая леди отправилась купаться близ знаменитых Фаральонов, живописных скал. Княгиня Голицына вчера вечером прибыла в Равелло на виллу госпожи Кеннеди и ее сестры Ли в качестве гостьи», и мой комментарий к этому: «Жаклин красива. У нее совершенная, тонкая фигура, стройные бедра, это элегантная женщина. В ней прирожденная элегантность, она шла от инстинкта, ни разу не ошиблась в подборе цветов, их сочетании, самая большая ее заслуга в том, что в любых обстоятельствах она уверенно выбирала нужную одежду и не потому, что у нее слишком большой гардероб, а благодаря здравому смыслу. Она всегда следовала очень точной концепции элегантности: чистота покроя, линии, сдержанность красок. Все ее платья узки, но не слишком затянуты, ее платья невелики, со скромными воротниками и длинными рукавами, вечерние платья и накидки легко спускаются вниз, едва касаются тела, но дают почувствовать, какая у нее очаровательная фигура».

Палаццо Питти под снегом

…В январе 1963 года спуск у Палаццо Питти был запорошен снегом, он выпал здесь впервые за восемь лет. Температура опустилась до минус 6 градусов, и почти всюду снег превратился в лед. Но ужасный холод не запугал любителей высокой моды, которые в тот год стали более многочисленными, чем раньше. Лучшие «перья» специализированной прессы и крупные «киты» из фирм, прибывшие закупать образцы итальянской моды, присутствовали в Белом зале, на сей раз отважившись даже хорошенько приодеться по такому случаю.

Моя встреча предыдущим летом с Жаклин Кеннеди оставалась в памяти у многих журналистов, которые предсказывали успех моим 130 «сказочным моделям» в Питти: «Для Ирины Голицыной, прежде всего, важны круизы на яхте Онассиса или обеды в честь госпожи Кеннеди, поскольку ее личная жизнь проходит в рамках именно такого климата, потому что и ее клиенты живут так, перемещаясь между экзотическими островами, и поглощая “яичницу по-бенедиктински” в Белом доме».

Неужели именно эти вещи были главными в моей жизни? Поистине странной была жизнь той, которая с детства, как персонаж из сказки звалась княжной, принцессой, и в то же время была вынуждена считать деньги, чтобы питаться и жертвовать многим ради того, чтобы одеваться достойно. Я не жила в старинных и роскошных дворцах, как многие мои подруги, однако меня окружала мебель и ценные предметы быта, которые тетя Вера привезла из России. Всю жизнь я была, таким образом, окружена роскошью, но почти никогда на самом деле не располагала деньгами, можно даже сказать, что никогда не была испорчена деньгами. Когда, уже будучи взрослой, я продолжала жить среди высокопоставленных богатейших людей: виллы, как из «Тысячи и одной ночи», дворцы на воде, частные самолеты, огромные гостиницы, обеды для избранных, я всегда оставалась простой женщиной, от природы любившей все прекрасное, но также, чувствующей себя удобно в любой обстановке. Более того, возможно, праздники Рождества, которые я проводила с нашими работниками, поездки с нашим шофером Марио на машине, разговоры с первой портнихой Арменой, общение с ласковыми моими двумя собачками, авантюрные путешествия, которые я предпринимала в одиночку, и были, возможно, самыми приятными и отдохновенными моментами моей жизни. Я вела себя в мире прекрасного, как женщина, которой он принадлежит по праву, в силу ее княжеского происхождения, но также и в силу сделанного ей выбора: так я относилась к своей работе.

17 июля 1963 года мне пришло письмо из Белого дома: «Дражайшая Ирина,

Я читала статью, которая описывала твою коллекцию, и твои вещи показались мне особенно красивыми и, кроме того, подходящими для меня, в том числе некоторые вечерние туалеты для домашних приемов. Было написано, что они из бархата или тканей с металлическими нитями, с небольшими украшениями для высокой шеи и длинными юбками. Я бы, например, предпочла что-нибудь для посещения театра, но в любом случае я всегда смогу укоротить юбку! Не говоря уже о том, что некоторые твои вечерние наряды выглядели так очаровательно, особенно тот из красного бархата, без плечиков, с вышивкой из рубинов.

Не можешь ли ты прислать мне какой-нибудь эскиз, когда твоя работа подарит тебе минуту свободы? (Надпиши на конверте: “Внимание Мэри Галлахер – Специально”.) До конца октября или ноября у меня не будет необходимости в наряде, но мне бы очень хотелось вскоре увидеть модели.

Думаю, что было бы очень рискованно заказывать вечернее платье без примерок, однако официальные ужины у нас бесчисленны, а в моем гардеробе такая нехватка одежды для подобных случаев… Как бы там ни было… В любом случае… молодец! Ты снова преуспела!

Сердечно

Джеки

P.S. Этой зимой ты обязательно должна найти время приехать сюда!»

В то лето у Жаклин преждевременно родился ребенок, весивший два килограмма двести граммов. 8 августа 1963 года маленький Патрик – третий сын президента Кеннеди скончался в Медицинском педиатрическом центре Бостона. Представитель Белого дома заявил: «Борьба, которую ребенок должен был вести, чтобы дышать, оказалась слишком тяжелой для его маленького сердца». Ли Радзивилл прервала круиз на борту «Кристины» Онассиса и поспешила к своей сестре Джеки.

Ли Радзивилл, сестра Жаклин Кеннеди-Онассис

Отношения между Марией Калласе и Онассисом продолжались, но кое-кто, и среди них именно Батиста Менегини, иронично замечал, что греческий судовладелец устал от певицы и заменил ее княгиней Радзивилл. Действительно, тем летом Марии не было на «Кристине». После похорон маленького Патрика Ли возвратилась в Афины и описала Аристотелю состояние отчаяния, которое охватило Жаклин. Затем от имени судовладельца позвала сестру, чтобы та могла прибыть для короткого круиза. Джеки согласилась. Но были и те, кто оспаривал ее решение, утверждая, что многие суда, входящие во флот Онассиса, построены под гарантии ипотеки, представленной США, и что судовладелец должен был бы выплатить суммы, которые он задолжал американцам.

Перед тем, как выехать, Жаклин позвонила мне: «Я очень плохо себя чувствую, почему бы тебе не приехать отдохнуть со мной?» Эти дни на яхте были необходимы ей, чтобы оправиться от потери: она действительно была в крайнем изнеможении и не имела сил, чтобы участвовать в избирательной кампании Джо. У меня были свои обязательства, и я не думала принимать приглашение. Но тут начала звонить мне Ли и, в конце концов, уговорила. Я поехала в Париж и встретила Ниархоса с женой Евгенией Ливанос – сестрой Тины Онассис. Рассказала им, что заеду в Афины перед тем, как отправиться на яхте. Он разразился смехом: «А ты знаешь, на чьей яхте поедешь? Конечно на яхте Ари». Он объяснил, что Ари стал близок к семье Кеннеди, когда началась его история с Ли Радзивилл. Ниархос пригласил меня привезти Сильвио на его остров, а затем он смог бы сопровождать нас на яхте Онассиса.

В этот период княгиня Радзивилл готовилась разойтись с мужем. С начала года она действительно стала любовницей Онассиса. «Не собирается ли амбициозный греческий магнат породниться с президентом Соединенных Штатов?», – задавалась вопросом газета «Вашингтон пост». А вот комментарий Джанни Бизиак в его книге «Президент»: «Речь идет о мине против Кеннеди в преддверии избирательной кампании 1964 года: ведь Ари обвиняется не только в жульничестве в отношении правительства США, но это еще и разведенный муж, вступивший в публичную связь с оперной певицей Марией Калласе, в свою очередь замужней». «Пожалуйста, скажи Ли, чтобы она это бросила», – говорит Боб Жаклин. Но Джеки уже решила. «Мы поедем туда, куда решила поехать госпожа Кеннеди», – заявил Ари журналистам, которые много говорили о круизе. «На борт, кроме Ирины и Жаклин, Ли с мужем, поднимаются заместитель министра торговли Фрэнк Рузвельт и его жена Сью, Аркадий Гурний, холостой друг Ли, и Артемис, сестра Онассиса с мужем. Арианна Стассинопулос рассказывает, что на этот случай Онассис запасся восемью сортами икры, лучшими винами и экзотическими фруктами, доставленными на одном из его самолетов компании «Олимпик эйрвейс». К 60 членам экипажа добавились два парикмахера, массажистка и оркестр для танцевальных вечеров. «Кристина» бросает якорь сперва у Лесбоса, потом у Крита, но напрасно фотографы в каждом порту ищут Онассиса: Ари решил оставаться постоянно на борту, чтобы избежать негативной огласки. Однако в Смирне Джеки, Ли и все другие говорят хозяину яхты, что не считают возможным посетить его родной город без него. Изображение сияющей Джеки рядом с Ари, галантным и довольным, вскоре появилось на страницах газет всего мира. Депутат от республиканской партии обратился в Конгресс с запросом о поведении жены президента, в то время, как в Париже Мария Каллас спрашивает себя, каковы намерения Ари и, что важнее, любит ли он ее еще».

К этому могу добавить мои воспоминания. На борту находился Станислав Радзивилл[98], невоспитанный и антипатичный выходец из знатной польской семьи, который в 1959 году женился на сестре Джеки. Он сразу же накинулся на меня с такими словами: «Как ты осмелилась появиться на этом судне, приехав с острова Спесопула?» Я сухо ответила: «Я не понимаю, разве меня пригласил ты, а не госпожа Кеннеди?» Жаклин была спокойна, довольна нашим присутствием. Начал звонить Джанни Аньелли, спрашивая, каков наш путь и где бы он мог к нам присоединиться. Я ответила, что не могу пока указать, куда мы плывем. А мы направились в Черное море, до Турции, это был спокойный и забавный круиз. Около полуночи Жаклин появлялась с бокалом шампанского в руке и запиралась в своей кабине, которая находилась напротив моей. Как-то случайно я натолкнулась на нее и спросила, почему она так рано отправляется спать. Она ответила: «Я отправляюсь не спать, а писать письмо мужу». Она их писала каждый вечер, так ей казалось, что она разговаривает с ним. До выборов оставалось мало времени, и Джеки была этим обеспокоена. Кроме того, она была не в состоянии забыть трагедию с ребенком.

На борту яхты Онассиса я провела только шесть дней, покинув ее раньше других, чтобы вернуться к своей работе. Меня ждали в Нью-Йорке: «Генри Бендель» – изысканный магазин-бутик пригласил меня представить мои модели в отеле «Ридженси» 21 октября. В тот день все взоры были устремлены на женщину из публики, которая внимательно следила за дефиле, аплодировала и восклицала: «Фантастика! Это исключительно! Чудесный вернисаж!». Эту женщину звали Грета Гарбо, и она впервые присутствовала на дефиле моделей. Забыв о своей обычной застенчивости, она с энтузиазмом заняла место в первом ряду. А по окончании показа сразу же заказала мне одежду для себя. «У меня нет теперь брюк… Все, что есть – старое и некрасивое. А потом, я даже не знаю, какой размер я ношу», – сказала она, улыбаясь. «Думаешь, это мне подойдет?», – спросила она, показав на тунику из черного бархата для узких брюк. Чтобы отметить это событие, американская печать дала заголовок: «Гарбо идет к Голицыной».

В отеле «Ридженси» я сняла номер, который всегда оставляли за мной, пока его не занял финансист Микеле Синд она. Здесь я проводила дни с итальянскими друзьями, находившимися в то время в Нью-Йорке, с Яшей Гавронски – он работал на радио, Руджеро Орландо – он сопровождал меня вечерами, когда мы ходили в Чайна-таун. Друзья надеялись познакомиться с кем-нибудь из манекенщиц.

23 октября я вылетела в Вашингтон по приглашению Белого дома. Жаклин позвала к себе. Вечером в день моего приезда, Жаклин, я и моя ассистентка находились в спальне четы Кеннеди, когда услышали свист. «Это, наверное, Джон, – сказала Джеки, – Он зовет нас». Мне показалось забавным, что президент вызывает жену свистом. Но у них в то время ощущалась веселая, беззаботная атмосфера. Кеннеди вышел из Овального кабинета и присоединился к нам. «Это Джон – представила его Джеки. Президент посмотрел на меня и сказал с иронией: «Наконец-то мы можем видеть эту знаменитую Ирину». Потом спросил: «Что вы делаете сейчас?» И я ему: «Сижу на вашей кровати». Он засмеялся.

После примерки моя ассистентка ушла, а хозяева пригласили на ужин вместе с послом Франции, его женой и Рузвельтами. Джеки появилась на обеде в костюме от Голицыной, потом мы зашли к детям, чтобы пожелать им спокойной ночи. Мы ели и болтали, а потом Джеки удалилась и вернулась в одном из платьев моей работы и, смеясь, спросила: «Что вы думаете об итальянской моде?».

Как только я вернулась в Нью-Йорк, начались телефонные звонки от Жаклин, она приглашала меня заехать из Калифорнии, провести уик-энд у них в Вирджинии: «Знаешь, Джон ненавидит выезды в сельскую местность, он предпочитает море и не хочет ехать туда. Но, если ты к нам присоединишься, а ты ему так симпатична, то, может быть, я сумею его убедить». Я отказывалась: «Деточка моя, как я смогу это сделать? После показа в Калифорнии у меня намечено свидание с друзьями в Лос-Анджелесе и далее путь идет по побережью до Сан-Франциско». Кроме того, у меня были запланированы деловые обеды почти каждый вечер, и я оказалась бы в довольно затруднительном положении: человек устраивает в твою честь обед, а ты звонишь ему и говоришь: «Извини, но меня пригласили Кеннеди»? Я не знала, как выйти из этой ситуации. Я даже не отвечала на телефонные звонки и пребывала в самом мрачном состоянии духа, пока моя секретарша не посоветовала все-таки дать согласие. Жаклин просила ни о чем не беспокоиться. Они приедут на аэродром, чтобы захватить меня, и доставят в Вирджинию, где им только что построили новый дом.

В президентской машине, с эскортом мотоциклистов, я неловко чувствовала себя. Мы пересекли лес и остановились перед очень скромным домиком. Кеннеди ждал нас, стоя у входа. Там не было официантов, не было охраны, там никого не было. Это были сумасшедшие люди. Кругом густой лес, ни садика, ни парка. И подумать только, я прибыла сюда со всеми этими мотоциклистами, а они, совсем одни, ожидали меня в обыкновеннейшем домике.

Я вошла и Кеннеди объявил, что покажет мне мою комнату, поскольку Джеки в это время каталась верхом. Он сказал, что я могу освежиться, а потом спуститься на террасу. Как только Жаклин вернулась, я спустилась к ним. Джон приготовил «кровавую Мэри», которую я обожала, и поставил пластинки с неаполитанскими песнями. Тогда я и сделала снимки, которые потом стали знаменитыми.

Джон Кеннеди

Красивые цветные фотографии показывают молодую пару на отдыхе, спокойную, далекую от суеты и проблем. Он – Джон в светлых брюках и синей майке с короткими рукавами. Она – Джеки в пуловере и брюках для верховой езды, на голове беретик с козырьком. А на заднем фоне чисто причесанные луга и пышные леса Вирджинии: краски нежные, ясные, оптимистичные. Эти фотографии в разное время, но особенно вскоре после смерти президента Кеннеди, у меня просили журналисты, но я их ревностно скрывала.

В какой-то момент Кеннеди стал меня разыгрывать, уверяя, что я могу воспользоваться красным телефоном, чтобы переговорить с Кремлем. Но я ответила, что только в последнюю очередь стала бы говорить с большевиками. И добавила, что действительно должна позвонить, но только в Акапулько, а точнее, Мерль Оберон, и уточнить дату моего приезда. Мерль хотела организовать праздник в мою честь, и спросила, кого бы я хотела увидеть. «Фрэнка Синатру, естественно», – ответила я. Президент, который слышал этот разговор, заметил: «Счастливая, ты едешь развлекаться, а я, несчастный, должен работать, даже вкалывать, поскольку мы уже вступили в избирательную кампанию. Но, когда ты вернешься из гостей, остановись в Вашингтоне и расскажи мне, что вы там устроили». Я сообщила ему, что должна возвратиться в Рим и для меня слишком затруднительно ездить туда-сюда.

После обеда вместе с детьми мы совершили поездку на машине: кругом километры полей и ни одного агента охраны. Я немного удивилась этому абсолютному безразличию к возможным угрозам. Но Кеннеди был так беззаботен! Он предложил: «А что если мы съедим по мороженому?» Мы остановились в небольшом городе. Он вошел в бар, как обычный проезжий американец. Заказал мороженое и обнаружил, что у него нет денег. У меня их тоже не было. К счастью, сопровождавший нас друг отыскал в своих карманах немного мелочи.

Вечером мы остались одни – это было незабываемо. В какой-то момент Кеннеди сказал, что хочет показать нам фильм о круизе на яхте Онассиса. Фильм будто бы сняли без нашего ведома. В то время, как мы наслаждались просмотром, он заявил: «На будущий год, когда меня переизберут, Джеки останется дома с детьми, а я поеду на яхте. Тогда, Ирина, ты сможешь познакомить меня со своими подругами». Потом предложил посмотреть другой фильм, но заметил, что если мне надоело, я могу без всяких извинений отправиться спать. Речь шла о последних теледебатах между ним и его соперником Никсоном. Во время просмотра Кеннеди начал преображаться. Это был уже не очаровательный и смешливый плейбой, а скорее боксер, готовящийся выйти на ринг: напряженное лицо, сосредоточенный взгляд, он сжимал бокал с шампанским, который приготовил для меня, пил из него, ничего не замечая, поглощенный мыслями.

Наутро за ним прилетели два вертолета. Кеннеди поднялся на борт, надевая на ходу очки. Я попросила разрешения сфотографировать его, но он запротестовал: «Нет, нет, не делай эту пакость, а то мои женщины увидят, что я ношу очки».

29 октября я ненадолго остановилась в Омахе, штат Небраска, участвовала здесь в благотворительном дефиле и получила награду от Брандейса и Макса Хесса – владельца крупного магазина «Хесс Бросс» в Аллентауне, штат Пенсильвания. Затем направились в Калифорнию, где отдыхала десять дней в отеле «Бель эр». Присутствовала на обеде в доме Мерль Оберон, на который были приглашены также граф Брандолини с супругой, баронесса Лина ди Ротшильд, молодой шейх Бадер Альмулла из Кувейта, Юл Бриннер с женой, Сесиль Битон, Дэвид Нивен.

Мерль великолепно все устроила: все вечера у нас пел Фрэнк Синатра. Продюсер «Клеопатры» представил нам Уолта Диснея, который пригласил посмотреть Диснейлэнд. Я хотела поехать на побережье и посетить Сан-Франциско, но Синатра настоял на том, чтобы отвезти нас в Лас-Вегас в качестве своих гостей, в том числе и меня, которая ненавидит игру! Там мы видели все эти черные машины из гангстерских фильмов и, конечно же, молодежь, его фанатов – поистине смешное зрелище! Мы были гостями в его отеле с бесконечным количеством номеров, с огромными букетами орхидей от фирмы «Лав Фрэнки». Одна подруга мне сказала: «А ты знаешь, я получила чудесные цветы с запиской “С любовью от Фрэнки”». Она была в восторге и не знала, что всем цветы были посланы с одинаковой карточкой. Мы были на ногах до семи утра. В казино из слот-машин выскакивали деньги, а я не знала, что с ними делать. Дорога была ужасной: пустыня с обеих сторон, а посреди бесконечная гирлянда огней, все казалось фальшивым. Утром мы возвратились в наши номера без сил после стольких впечатлений и обильных возлияний.

Все хотели спать, но я сказала: «Дорогие мои, я с вами прощаюсь. Если хотите, оставайтесь. А я освежусь, сяду на первый самолет и уеду на побережье». Мне очень хотелось провести несколько дней в Сан-Франциско. В конце концов за мной последовали почти все, хотя и неохотно. На замечательной машине мы проехали по побережью до самого Сан-Франциско. Затем я улетела в Италию.

22 ноября 1963 года Джон Фицджералд Кеннеди был смертельно ранен. В час дня он скончался в Паркленд-госпитале, в Техасе, примерно через полчаса после ранения.

За несколько дней до трагедии Джеки позвонила мне, чтобы сказать: «На будущей неделе мы едем в Даллас, по возвращении я напишу тебе и что-нибудь придумаем, но помни, что ты должна обязательно приехать». Когда я гостила у них, Джон Кеннеди захотел взглянуть на эскизы одежды, отобранной для Жаклин. Он сам предложил серьги с изумрудами, они очень подошли бы к костюму, который, по его выбору, жена должна была надеть для визита президента де Голля. Визит предусматривался вскоре после его переизбрания.

22 ноября я поздно задержалась на работе из-за последних примерок этого костюма на одной моей манекенщице, у которой был такой же размер, как и у Джеки. Мы хотели как можно быстрее отправить костюм через посольство. На ужин я пригласила двух человек к себе на улицу По. В то время, как я была в ванной, занимаясь макияжем, я включила радио и услышала новость о смерти Кеннеди. Клянусь, это был один из самых печальных моментов моей жизни. Джон был человеком большой жизненной силы, бурного темперамента, жадный к знаниям, желавший все увидеть. Когда я была у них, именно он активно поддерживал разговор, его интересовало все, даже вещи, которые могли показаться далекими и незначительными для него, такие, как моя работа, организация показа моих коллекций, римская жизнь. Целый день он ставил на проигрыватель только итальянскую музыку, смеялся, разыгрывал меня. «Когда ты не будешь президентом, но останешься еще молодым, что ты будешь делать? – спросила я его как-то. – Не боишься, что тебе станет скучно?» «Нет, – ответил он, – я постараюсь, чтобы меня назначили послом в Италию». По сути дела, именно в Белом доме он и Жаклин начали проводить больше времени вместе. До этого Джон был поглощен политической деятельностью, избирательной кампанией. Когда же он стал президентом, жена смогла стать ближе к нему. «Я боялась обратного, но теперь мы видимся чаще. Может быть, мы единственные американцы, которые встречаются в полдень за обедом. А когда он отправляется в путешествие, то берет меня с собой», – сказала мне Жаклин.

Как печально смотреть фотографии, на которых видно, как служащие выносят из Белого дома личные вещи президента!

* * *

Показ в 1964 году во Флоренции коллекций весенне-летнего сезона подтвердил, что мое творчество по-прежнему находит горячую поддержку. Недоброжелатели думали, что после ухода от меня Федерико Форке и он и я не сумеем освободиться от взаимного влияния, но опровержение пришло со стороны крупнейших журналистов, пишущих о моде. Эрнестин Картер, язвительный редактор «Таймс», в воскресном приложении назвала меня королевой, полностью отделившейся от Федерико Форке, который пользуется своим чисто личным успехом. А Ирене Брин писала: «Друзья в личном плане, союзники в защите роли Флоренции в создании итальянской моды, энтузиасты применения синтетических тканей с явным предпочтением орлона, Ирина и Федерико пожинают плоды долгих лет процветания и славы (поскольку Италия от этого получает несомненную выгоду)».

Что касается изделий из бутиков, я представила свой первый опыт по созданию нижнего белья: ночные рубашки, немнущиеся халаты для поездок. Потом пришел черед купальных костюмов из лайкры, открытых на спине, как у Мэрилин Монро, дополненных платками и тюрбанами, а также цельных купальников с вырезом в области живота.

В 1964 году София Лорен закончила сниматься в фильме «Падение Римской империи» режиссера Энтони Манна, с участием Алека Гиннеса, Джеймса Мейсона и Меда Феррера. Костюмы, в которых снимались герои фильма, были созданы мной.

В том же году отмечалось 25-летие конкурса на звание «Мисс Италия». Победила Мирка Сартори, которая так никогда и не смогла осуществить свою мечту стать актрисой. Более удачливой была Делия Боккардо – «Мисс Кино».

«Ей, – писала Фьоретта Метц в книге “Ты – самая красивая”, – принадлежит заслуга предугадать в Италии стандарты англосаксонской красоты, которые предопределили успех самых известных моделей 60-х годов: Жан Шримптон, Твигги и Верушки».

Весной я отправилась в Балтимор представить свою последнюю коллекцию на манифестации, организованной для сбора средств для детей-инвалидов. Мне аплодировали 700 женщин, и я получила ключи от города. На гостинице вывесили плакат: «Добро пожаловать, княгиня Голицына!». Поистине я была смущена. Мой номер был невероятно роскошный, с круглой кроватью в центре комнаты. Спать на ней было жутковато, и всю ночь я провертелась на этой кровати.

Во время манифестации почувствовала, что кто-то обнял меня сзади и пытается поцеловать в шею. Я резко обернулась, готовая дать пощечину, и увидела улыбающееся лицо: «Ты меня не узнаешь?». Это был Леон, русский кузен[99], которого я не видела много лет. Эти наши родственники в течение уже пяти поколений звались Леонами и после бегства из России постоянно жили в Балтиморе. В те дни шли праздники православной Пасхи, и Леон пригласил нас всех, включая манекенщиц, на следующий день к себе домой.

Спустя несколько дней я была в Вашингтоне, где впервые итальянское посольство организовало по просьбе моего друга, посла Эджидио Ортоны[100], вернисаж моделей исключительно ателье Голицыной. Вдова Кеннеди узнала о моем приезде и пригласила меня посетить ее в Вашингтоне. Она купила трехэтажный дом в колониальном стиле, в котором было 14 комнат. «Единственная проблема, – рассказывал потом Франклин Д. Рузвельт-младший, – состояла в том, что дом стоял выше уровня улицы, и подниматься к нему приходилось по лестнице. С этой лестницы было легко заглядывать внутрь, а это заставляло все время закрывать жалюзи. Жаклин стала основной туристической достопримечательностью в Вашингтоне: в любое время дня и ночи улицу заполняли люди, прибывшие поглядеть на нее и детей. Они стояли по обеим сторонам улицы, а когда Джеки выходила из дома, люди молча, можно сказать с почтением, наблюдали за ней. Местная полиция и служба безопасности были вынуждены поставить ограждение. Глазеющие женщины всегда хотели зайти за оцепление, чтобы приласкать детей Кеннеди. Тротуары были полны людей, и даже машины перед домом шли тесно, почти касаясь друг друга. Автобусы туристических фирм включили дом Жаклин в свои маршруты, подвозя к нему сотни туристов, выглядывающих из окошек. Это стало наваждением».

В правдивости этого описания я убедилась лично. Когда я шла к дому, за мной неотступно следовали журналисты, фотографы, любопытные. Жаклин жила, как в клетке, заключенная туда вместе с детьми. Атмосфера в доме была тяжелая, все напоминало о трагедии. И хотя жалюзи были опущены, люди оставались снаружи и, как шакалы, выжидали, следили за окнами и фотографировали ее, как только она выходила.

Вернувшись в Рим, я получила премию «Трама д’оро», созданную Центром текстильных исследований высокой итальянской моды. Она была вручена мне в Палаццо Санта Кроче на площади Кайроли. Были также присуждены три премии художникам, которые сумели толково использовать материалы, синтетические и иные, доступные в настоящий момент. Каждый из награжденных показал модель из, выбранной им, ткани: для Бики это была шерсть, дралон – для Чентинаро, хлопок – для Энцо, шелк – для Голицыной. Тот самый шелк, который я предложила в июле для ночных рубашек и сказочных халатов, изготовленных как изысканные одежды и вечерние плащи. Длинные, веретенообразной формы, с красивыми вставками, многие из них удлинялись сзади наподобие шлейфа. Иногда трудно было отличить их от выходных вечерних платьев, настолько они были украшены, расшиты, облагорожены. Коллекция нижнего белья теперь уже пользовалась большим спросом и за границей.

У меня всегда была страсть к ночным рубашкам. Помню вернисаж в США, который я открыла именно с них, а журналисты подумали: «Странно, она начала с показа вечерних туалетов!» А многие клиенты, как выяснилось, и в самом деле использовали рубашки как вечерние платья.

Потрясающей, по словам многих, была демонстрация моей коллекции одежды для горизорлона. Десять манекенщиц, белые, как снег, одетые в шапочки, пуловеры и облегающие брюки из белого орлона. А для моря другой сюрприз – костюм леопарда. Забавными были и белые гетры с бархатистым корфамом, новым материалом, защищающим от холода и влажности. Впервые в дефиле участвовала фирма «Ревлон», демонстрируя свою косметику на моих девушках. Прически делал Филиппо, известнейший парикмахер с улицы Кондотти в Риме.

Кристина Форд, рожд. Ветторе

Я давно одевала Энн – первую жену Генри Форда, и ее дочек. Они приезжали дважды в году, были постоянными моими клиентами. Энн была очень миловидна, настоящая синьора. Когда они разошлись и Генри женился на Кристине Ветторе, итальянке[101], Энн тоже вторично вышла замуж, и я недавно встретила ее в Нью-Йорке. Кристина не любила Америку, ни с кем там не дружила и вообще она хотела общаться с международной элитой. В тот год Кристина уговорила мужа арендовать яхту, чтобы провести лето на Средиземном море вместе с приемной дочерью Шарлоттой.

Я проводила отпуск на Капри. Однажды я увидела «Креолку» Ниархоса, за которой следовала огромная лодка типа яхты, а на ней – Генри Форд с Кристиной и дочерью Шарлоттой. Ночью, рассматривая в бинокль окрестности, я обнаружила Шарлотту на яхте Ниархоса. На борту были только они двое, Ниархос и эта девочка, годившаяся ему в дочери. Словом, я увидела их вместе на яхте и подумала, что Кристина, видимо, сошла с ума, если оставила их вдвоем. И действительно, некоторое время спустя обнаружилось, что Шарлотта беременна.

Я узнала об этом, когда вновь гостила на острове Ниархоса, куда он позвал всех поохотиться. У них с Евгенией незадолго до этого родился ребенок. Дом был полон гостей. Я была на «Креолке» с моим другом Гуидо Брандолини, который очень хотел познакомиться с яхтой Ниархоса. Перед тем как уехать, он попросил Ставроса позволить ему переночевать на борту яхты, а не на острове, тем более, что в тот период никто не охотился. С нами была также Фиона Тиссен с мужем. Поболтав и выпив, мы собирались спать.

Было почти два часа ночи, когда Гуидо сказал мне: «Посмотри, Ставрос направляется сюда». Он был бледен, как смерть. Он отвел меня в сторону и шепнул: «Мне необходимо поговорить с тобой». «В такой час?» – спросила я, смеясь. Он добавил: «Случилась ужасная вещь. Я узнал, что Шарлотта беременна». Он уже переговорил с ее матерью Энн, и та заявила, что Шарлотта не сможет сделать аборт, поскольку это опасно для ее жизни. Ставрос попросил меня сопровождать его на остров, потому что ему надо было сказать об этом жене.

Все последующее было очень печальным. Евгения, узнав, была в ужасном состоянии. Но она проявила большую силу духа и вообще вела себя поразительно. Она сказала мужу: «Ты совершил ошибку и должен за нее заплатить. Ты женишься на этой женщине». Поскольку сами они венчались по православному обряду, они знали, что их до конца жизни будет соединять вера. Должна еще раз заявить, что Евгения была действительно особой женщиной и исключительной матерью. Это была женщина, которую не испортили деньги. Одна из самых дорогих подруг, которые у меня были. Она человечная и, кроме того, обладает большим чувством юмора. У меня мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю ту ночь. Разъехались мы подавленными.

Ставрос и Евгения развелись в Мексике в 1965 году, и в декабре того же года Ниархос женился на Шарлотте в Хуаресе, в той же Мексике, по католическому обряду. Ему было 56, а ей 24 года. Шарлотта потом родила девочку, которую назвали Еленой. Но их брак не заладился, и по обоюдному согласию осенью следующего года они разошлись. Ниархос вернулся к Евгении.

Когда родилась Елена, Евгения была в страшном смятении. Она попросила меня приехать к ней на остров, поскольку чувствовала себя очень одиноко. Она все еще была очень влюблена в мужа. Я провела с ней зиму в Сен-Морисе. Евгения пригласила друзей на охоту на остров Спетсопула, и если бы Ниархос захотел туда приехать, то обнаружил бы, что в доме все как обычно: обслуживание, меню, гости… Зимой в горах я чувствовала себя очень хорошо, хотя и не каталась на лыжах. Зато я увлекалась коньками, стоять на которых меня обучил Сильвио. На вилле Евгении был огромный закрытый бассейн, окруженный стеклянными стенками. Мне нравилось там загорать. Я много плавала, потом одевалась и шла к фуникулеру, откуда вместе с друзьями мы отправлялись в клуб. Каждый вечер приходили люди танцевать на площадке бассейна, который по этому случаю накрывали. Много времени мы проводили также в Корвилии – клубе, основанном герцогом ди Сангро.

В сентябре и октябре я приезжала в США на вручение мне премии («Лучший в Европе» в Белом доме Нью-Орлеана), а также для того, чтобы заключить ряд контрактов.

Фирма «Ван Раальте» заказала мне большое количество нижнего белья, которое должно было быть изготовлено в Неаполе и к Рождеству доставлено в Америку. А потом поступили предложения по купальным костюмам. Запросы американцев помогли понять, что нельзя полагаться только на высокую моду. По крайней мере, не в той степени, как раньше. Во Флоренции я выставила 140 экземпляров моделей, такое количество было необходимо, дабы соответствовать ожиданиям зрителей и для создания подобным изобилием атмосферы, близкой к театральной. Хотя, по сути, аудитория всегда выбирает один и тот же ассортимент платьев, плащей, черных костюмов и редко запрашивает наряды для гала-вечеров: 40 хорошо рассчитанных моделей всегда находят покупателей и полностью распродаются.

В Нью-Йорке я была приглашена на обеды вместе с Дианой Вриланд, ставшей моей подругой. Несколько дней спустя я приехала в Лондон, где «Санди тайме Интернэшнл фэшн уорлд», премия газеты «Санди тайме» за достижения международной моды, была присуждена французскому портному Куррежу, новой звезде английской моды Мэри Квант и мне.

Имя английской стилистки ассоциируется прежде всего с 60-ми годами, когда она сделала популярными мини-юбки, короткие и прямые, которые предлагала носить с высокими сапогами и разрисованными колготками. Она создала народную, доступную моду, которая нравилась людям всех возрастов и классов. Андре Куррежа в начале 60-х годов тоже знали, благодаря коротким юбкам, мини-одеждам, брючным костюмам и белым сапожкам, доходящим до середины икры. Но вершиной его творчества стала знаменитая коллекция «Космический век», где он предложил полный комплект одежды под космонавта – прозрачной, с блестящими кромками.

В Риме мои модели дебютировали в театре, благодаря комедии «Крок месье» Марселя Митуа, поставленной труппой Лауры Адани и Марио Скача в декабре 1964 года. Потом я возглавляла, своего рода, «бунт» против вернисажей во Флоренции. Всего за три недели до открытия 14-й презентации моделей в Палаццо Питти разразилась буря. Восемь римских домов моды, почти все крупные имена прошлых выставок, решили отколоться и провести отдельные вернисажи в своих ателье. Опасность, однако, была в том, что зарубежные покупатели, привыкшие отправляться во Флоренцию на церемонию, которая всегда пользовалась большим успехом, могли проигнорировать римские дефиле.

«Годами мы старались понять, должна ли Флоренция являться финишным подиумом или стартовой площадкой», – заявляла я в те дни. А Федерико Форке добавлял: «Идея Палаццо Питти была хороша вначале, предлагая общую панораму. Но уже давно внимание покупателей сконцентрировалось на немногих именах. Мы больше работали, основываясь на прямых и личных соглашениях, обмениваясь письмами. В таком случае лучше оставаться дома. Мы должны выдержать это испытание». Пино Ланчетти со своей стороны говорил: «Кому нужен коллективный парад, если сегодня уже нельзя делать платья для подиума? Они пригодны только для того, чтобы создать зрелище, но есть риск, что их потом никто не купит». А я уточняла: «Каждые шесть месяцев я рискую огромными деньгами, готовя коллекции почти исключительно из итальянских тканей. Я знаю, секрет в следующем: держать национальную марку. Но эти усилия не находят понимания даже у лиц, которые должны быть в этом прямо заинтересованы».

«Эуропео» привел некоторые цифры. В 1950 году Италия экспортировала одежду почти на 90 миллиардов лир. В 1960 году эта цифра возросла до 380 миллиардов. В 1961 году мы подошли к уровню в 460 миллиардов, в 1962 – 520, а в 1963 -600 миллиардов. В валюте это составляло примерно десятую часть государственного бюджета. В 1963 году итальянская мода принесла прибылей в целом вдвое больше, чем автомобили. Но, начиная с 1964-го, кривая стала решительно снижаться. «Мейд ин Итали» уже перестало быть сенсацией.

Немецкая афиша фильма «Три лица [одной женщины]» (1965)

В феврале 1965 года в Милане состоялась премьера фильма «Три лица», в котором шахиня Сорайя надевала 23 костюма, созданных мною. Сорайя в 18 лет вышла замуж за шаха Ирана. Их свадьба запомнилась многими деталями, которые привели в восторг хроникеров церемонии: три обморока невесты; одежда, на которой было шесть тысяч бриллиантов; шуба из куницы стоимостью сто пятьдесят тысяч долларов, подаренная Сталиным. Но уже в 1968 году шах развелся с ней, и его новой женой стала Фара Диба. Сорайя дебютировала в фильме в моих нарядах, как я уже упоминала, но при этом пришлось прибегнуть к корсетам, которые сужали ее излишне широкую талию восточной женщины.

Словом, наступило время худых. Если после военных лишений наблюдалась тяга к женщинам с крупными формами, с бюстгальтерами, которые подчеркивали грудь, то в 60-е годы округлости перестали быть секс-символами. Возник новый идеал женщины – худощавой, в мини-юбке, либо узкой кофточке и брюках, которые стягивали живот. Этот тип воплощала хрупкая Твигги.

На лето я предложила для занятий спортом и отдыха растягивающиеся трикотажные платья из нейлоновой пряжи «Антрон» типа «Эланка сет». Этот полиамид, произведенный трестом Дюпон де Нимур, отличался особой прочностью и на удивление подходил как для легких, воздушных джерси, так и для изделий из прочной и плотной ткани. На весенний период предлагался трикотаж из шерсти, синтетических тканей, льна с пряжей из конопли или классического хлопка.

Стало известным фото Мишель Мерсье, перешедшей из начинающих актрис в разряд кинозвезд: она была снята на диване полулежа, в позе Паолины Бонапарт, в шелковом костюме ателье Голицыной. Снимал ее Ролоф Бени.

В тот год казалось, что итальянские портные приняли клятву Куррежа, который утверждал, что оденет в брюки всех женщин мира. Действительно, брюки были на первом месте, а в некоторых коллекциях верхней одежды юбки вообще отсутствовали. Мои пижамы-палаццо стали предметом подражания для всех стилистов, которые представляли их в тысячах вариантов. В моей коллекции они были изготовлены из джерси, из пряжи, сотканной на спицах, из шантунга и легкого фуляра. Для летних ночных праздненств шли пижамы из шифона ярких цветов, тонкого сукна, аккуратно гофрированного, шарфы с крылышками. К брюкам сезона подходили туфли на высоких, сантиметра четыре-пять каблуках, формой напоминавших катушку.

В апреле 1965 года я была приглашена в Токио по случаю открытия авиалинии «Алиталии», чтобы представить коллекцию в крупной сети магазинов «Исетан». Вместе с Пуччи мы устроили вернисаж и в Гонконге.

Тогда же я решила полететь в Бангкок. Это была самая прекрасная поездка в моей жизни. По пути в Токио я познакомилась с пилотом «Алиталии», который вел самолет, и встретила его, когда мы собирались обратно. Он посоветовал посетить чудесные храмы Ангкор-Ват в Камбодже и предложил содействовать в организации поездки. Момент был деликатным, шла война во Вьетнаме. Я позвонила мужу и сообщила, что поеду в Рим не прямым рейсом, а через Камбоджу. Он ответил, что я совсем сошла с ума. Тогда я решила отправиться туда одна. Драгоценности и костюмы я оставила в помещении «Алиталии» в Бангкоке и купила билет на Пномпень. Я увидела несколько фотографий, которые меня восхитили. На них растительность так покрывает монументы, что трудно понять, где начинается созданное руками человека, а где творит сама природа. От этого зрелища перехватывало дыхание. Леса были окутаны такой дымкой тайны и духовности, которые, я уверена в этом, никогда бы не встретила ни в одном другом месте мира.

По прибытии меня встретили неприятные личности. Они заставили меня прождать уйму времени, а потом решили отправить ночевать в Пномпень. Но я уже заказала комнату в отеле при храме и самым решительным образом хотела этим воспользоваться. Мне отказали даже дать напрокат машину. Наконец, появился «кадиллак» с шофером. Поскольку машина была велика, меня спросили, не возражаю ли я против того, чтобы взять с собой еще двух пассажиров, которые застряли в аэропорту. Обрадованная тем, что не придется путешествовать в одиночку, я согласилась и пошла за попутчиками. Один был немец, преподаватель из Киото, другая – австралийка.

Мы выехали в ночь и были задержаны колонной солдат на подъемном мосту. Это было страшно. Мы закрылись в машине. Солдаты окружили нас и рассматривали, как редких животных. Мы молились Богу, чтобы все кончилось хорошо. Это продолжалось пару часов. Наконец, солдаты ушли. Приехали в гостиницу мы очень поздно, но прием был блестящим: шампанское, изысканный ужин. Гостиницу содержали французы, и она находилась прямо перед храмом, окруженная лесом, в море зелени. В Бангкоке мы встретились с Дадо Русполи – моим другом, и он рекомендовал мне гида, который мог показать монументы, не упомянутые в обычных туристических справочниках.

Храмы Ангкора – их около сотни – построены семь-одиннадцать веков назад, когда цивилизация кхмеров находилась на вершине творческого подъема. Храмы эти считаются одним из самых важных архитектурных достижений человечества. Они составляли священную часть административного и религиозного центра, в котором дома, общественные здания и дворцы были построены из дерева, а право жить в каменном городе было предоставлено только божествам.

Я остановилась здесь на три дня, которые показались мне сном. Я возвратилась в Бангкок и, наконец, вылетела в Рим.

Самыми любимыми местами моей жизни оказались Камбоджа и Юкатан. А как забыть Виргинские острова? Там я увидела самое красивое море. Я ездила туда с Сильвио два года подряд. Два острова принадлежат Рокфеллеру, они превращены в национальный заповедник, и на них запрещена рыбная ловля. На большем из островов можно покататься на лошади, ходят автобусы, есть рестораны. Другой остров, Вирджин Горда, совершенно сказочный. У нас было простое бунгало, для передвижения нам дали велосипеды, других средств транспорта здесь не имелось. Наша терраса выходила на море. Утром после завтрака, я подходила к морю и кормила печеньем рыб, они брали его прямо из рук. Тут, когда плаваешь, рыбы следуют за тобой, они не боятся человека, поскольку рыбная ловля запрещена. Песок невероятный, белый-белый, а море синее-синее. Трудно поверить, но там нет комаров. Крупные лодки не могут заходить в небольшие заливы, в которых мы купались. Это было в середине 80-х годов. Сильвио очень скучал, спал, читал газеты. На обратном пути мы остановились в Нью-Йорке. Я очень люблю этот город в августе и в сентябре, поскольку в эти дни бешеный темп жизни здесь несколько стихает и прекращается сумасшедшая гонка, типичная для метрополии.

В сентябре я вылетела в Нью-Йорк на открытие большого магазина «Александр» – колосса, стоившего 20 миллионов долларов. Вместе со мной из Рима прибыли: Валентино, Лучана Пиньятелли[102] и Ира Фюрстенберг. Прибыла и моя любимая модель Фиона Тиссен, которая обычно жила в Сен-Морисе с двумя детьми. Она прилетела, чтобы примерить одежду и сфотографироваться для «Вог» и других изданий.

На вернисаж с благотворительными целями Валентино пригласил Лучану Пиньятелли, а я – Фиону Тиссен. В тот год она разводилась с мужем, хотела развлечься и купить себе одежду. Узнав о показе мод, она спросила: «Тебе нужна манекенщица?». Это была поистине божественная женщина, ярко-рыжая, с великолепной фигурой. Она вышла замуж за барона Генриха фон Тиссена, мультимиллиардера, который в Лугано являлся собственником «Ла Фаворита», виллы, полной картин огромной ценности. Фиона была симпатичной девушкой, отнюдь не привязанной к деньгам. Когда в Сен-Морисе ее муж ухаживал за Паолой Бельгийской, она в пику ему сошлась с инструктором по лыжам. У меня много снимков, на которых она танцует с Альберто Льежским или же демонстрирует мои пижамы-палаццо. Мы часто встречались в Сен-Морисе в компании Евгении Ниархос.

Ценнейшая коллекция картин, которую я с восхищением увидела в Лугано, вот уже несколько лет, как уступлена Испании: ее стоимость оценена примерно в четыре миллиарда долларов. Барон Тиссен-Борнемис совершил этот шаг, чтобы пойти навстречу желаниям молодой испанки Кармен Чекеры, более известной как Тита, которая из актрисы второсортных фильмов «превратилась» в коллекционера картин и уговорила мужа уступить Испании их семейные богатства.

В ноябре того же года 11 женщин получили премию Изабеллы д’Эсте, названной в честь великой княгини-гуманистки эпохи Возрождения. Премия посвящена женщинам, которые отличились в области гуманитарной деятельности. Список получивших премию следующий: космонавт Валентина Терешкова, первая женщина-космонавт в мире, удостоена премии за «совершенные ею исключительные достижения», Ия Русская[103] – за творчество, Катя Стробель, вице-президент Европейского парламента – за политику, Индира Ганди, министр Индии, – за дипломатию, археолог Маргерита Гуар-дуччи, из Академии Линчей – за культуру, Майя Плисецкая, прима-балерина Большого театра, – за исполнительское искусство, писатель Мария Беллончи – за журналистику, Ирина Голицына – за достижения в области моды, Нина Крышева, директор Павловского института в Ленинграде, – за науку, Урсула Эйхштадт, немецкий миссионер, которая работала в заброшенной индийской деревне, – за социальную помощь, Линда Берд Джонсон, жена президента США, – за индустриальную деятельность.

Первую леди задержали в Белом доме другие обстоятельства. Три русские награжденные в день вручения премий отсутствовали по необъяснимым причинам. Относительно причин их отсутствия хроникеры выдвигали различные версии: от дипломатических тайн до заурядных сплетен. Церемония состоялась в зале Промотека в муниципалитете Рима. В тот же день лауреаты собрались в моем доме на «вечер моды».

Миссионер Урсула Эйхштадт, поездка которой была оплачена правительством ФРГ, выехала из своей далекой деревушки в Бенгалии, из штата Ориссы, где живет племя «адивай». Ей пришлось восемь километров проехать на велосипеде, чтобы добраться до речного причала, откуда на пароходе она доплыла до Калькутты. Дальше, поездом, она доехала до Дели и оттуда, самолетом, до Рима. Она охотно приняла итальянское приглашение, поскольку оно предоставляло ей возможность рассказать о своей миссии и привлечь внимание мировой общественности к этому заброшенному региону.

В том же 1966 году Сфорца и Домитилия Русполи устроили бал в честь 18-летия дочери Клаудии, на котором она была в бело-розовом платье моей работы. В городе долго говорили об этом приеме, состоявшемся в великолепном палаццо Русполи с фресками Джакомо Дзукки; говорили о Клаудии, танцевавшей с отцом, об игре цыган на скрипках, о вальсе, которым открылось праздненство. Потом два оркестра, сменяя друг друга, играли для 1200 гостей, прибывших не только из разных городов Италии, но также из Франции, Испании и Бельгии.

Коллекция, которую я выставила в январе следующего 1967 года, называлась «Калейдоскоп». Она была создана под впечатлением теплых картин Гогена. На вернисаже присутствовала госпожа Сукарно – жена президента Индонезии, и Даниэла Бьянки – одна из актрис сериала с Джеймсом Бондом. Накануне вечером я, как обычно, устроила в моем доме на улице По большой праздник. Были приглашены принцесса Лучана Пиньятелли с магараджой из Патиалы, Витторио Гасман с Франсуазой Леруа, Франко Дзеффирелли, Консуэло Креспи и Евгения Шепард – известная американская журналистка, пишущая о модах (она прилетела из Нью-Йорка только ради меня, проигнорировав другие семь или восемь дефиле).

31 января в Рим прибыла и Жаклин Кеннеди, прервав свой отдых в Гстааде. Она гостила у Антонио Гарригеса и Диа Каннабате – испанского посла при Святом Престоле. Во время президентства Кеннеди он был послом в Вашингтоне и стал близким другом супругов. У нее была задумана программа покупок в элегантных магазинах центра, но осада, которой фотографы подвергли испанское посольство, помешала ей пройтись по магазинам как простой туристке. Вечером на приеме, организованным испанским послом, присутствовали князь Аспрено Колонна с женой, Марелла Аньелли, Сильвио и я, посол США Рейнхардт с женой, князь Клементе Альдобрандини с женой, князь Сфорца Русполи, граф и графиня Дела Порта и многие другие.

На следующий день Джеки вместе с испанским послом присутствовала на обеде, на вилле Адриана, а затем посетила мое ателье, чтобы выбрать девять моделей из последней коллекции, включая две ночные пижамы. Около 70 папарацци успели сделать снимки перед тем, как Жаклин смогла войти в мой дом. Когда после небольшого дефиле она вышла под руку со мной, фотографы совсем распоясались. Жаклин подняли на руки два агента и только так смогли посадить ее в машину, а несчастный взвинченный водитель ухитрился тут же врезаться в такси. Взбешенный таксист не позволил их машине двигаться дальше. Пришлось вмешаться полиции, в то время как сотня любопытных наблюдала эту сцену.

Вечером Сильвио и я организовали ужин для 16 гостей, состав которых был одобрен Жаклин.

На следующий день должен был состояться визит к Папе, которому Жаклин хотела подарить альбом фотографий Джона Кеннеди, сделанных ею в Белом доме. Злые языки утверждали, что в Ватикан Жаклин привело либо дипломатическое поручение, либо близкое бракосочетание. Но некоторые из присутствующих на ужине, вслед за Ольгиной ди Робилант, отозвались так: «Близкий брак? Кто это говорит? Я знала Жаклин в Нью-Йорке и готова заверить вас, что речь идет об очень холодной женщине. Я думаю, что у нее нет ни малейшего интереса вновь выйти замуж. Она куда важнее как вдова президента, чем госпожа Смит. В Америке роль вдовы Кеннеди обеспечивает ей популярность и авторитет, который ничем не уступает статусу госпожи Джонсон».

Узнав о предстоящем визите к Папе, я спросила у Джеки, есть ли у нее подходящая одежда, желательно черная. Она удивленно поглядела на меня и ответила, что не подумала об этом. Тогда моя мастерская взялась за работу, и за 24 часа мы сшили для нее наряд. Мои девушки превзошли самих себя, а я отправилась к ювелиру Булгари и попросила одолжить для нее драгоценности, затем дала ей черную вуаль моей матери. Наряд Жаклин имел большой успех. Говорили, что давно не видели таких одеяний в Ватикане. Но самое интересное состояло в том, что этот строгий туалет мог быть без труда перелицован и стать белым, поскольку был изготовлен из новейшей ткани – крепа с двойной окраской.

На следующий день Жаклин была приглашена на ужин, на сей раз во дворец князя Аспрено Колонны. Она, наконец, позволила себе зайти в магазины, чтобы купить игрушки для Каролины и Джон-Джона. Своим детям она повезла также молитвенник и эстампы Ватикана, подаренные Павлом VI. Перед тем, как выехать в Гстаад, она зашла в студию Перикла Фаццини на улице Маргутта, чтобы увидеть только что законченный художником бюст Джона Ф. Кеннеди. Улица Маргутта ей была особенно дорога: 15 лет назад, когда Жаклин часто гостила в Риме, она любила проводить целые дни на этой улице.

После визита Жаклин Кеннеди я приняла также Паолу Льежскую, прибывшую в столицу, чтобы сделать покупки у меня и Валентино. Ей нужны были два платья: одно – по случаю бракосочетания Беатрисы Голландской, а другое – для визита к королеве Елизавете Английской. Она была очень капризной клиенткой.

Президент Сарагат дал прием в Квиринальском дворце для бельгийских монархов, пригласив многочисленных представителей высшего света Рима и аристократии. В апреле в Рим вернулась Лиз Тэйлор с мужем Ричардом Бартоном, чтобы участвовать в гала-вечере в Оперном театре в честь Карлы Фраччи, Рудольфа Нуреева и Эрика Бруна. Из Парижа приехал знаменитый парикмахер Александр, на голове Лиз он возвел некое архитектурное сооружение. Джанни Булгари выбрал для Тэйлор драгоценности из своей личной коллекции, а я создала костюм из шелкового крепа с двойным цветом, белым и желтым (белым снаружи). Из-под декольте спускалась панель, которая при ходьбе обнаруживала желтый цвет. Длинный плащ был сделан из той же ткани – желтый снаружи, а внутри белый. Пока Лиз одевалась, ее кошки в ящиках поедали сыр. Не знаю, как я это вытерпела, однако сама Тэйлор была приятной женщиной. Примерки длились часами, и пока мы болтали, она и Бартон поглощали виски в весьма внушительных количествах.

В августе 1966 года я так описывала мою коллекцию: «Я всегда очень лично интерпретировала “геометрическую” моду, смягчая углы и делая линию гибкой и по возможности движущейся. Я не устану утверждать, что женщина имеет право чувствовать себя непринужденной, подвижной, динамичной и свободной в движениях. Но у нее также есть четкий долг – никогда не терять женственности. И именно под этим девизом я подготовила новую коллекцию на осень-зиму. Ткани и их цвет, конечно, играли роль в создании мягкости, «подслащенной» линиями, со все менее жесткими углами и более четкими и выверенными деталями. А результатом является образ элегантной и уверенной женщины, устремленной в третье тысячелетие, с багажом модернизма и женственности». На этот раз прически создавали Альба и Франческа. Моим новым художником стал Хайнц Рива, а косметика опять была от Эсте Лаудер, в стиле «романтический образ» («романтик лук»),

Верушка участвовала в моем дефиле мод весенне-летнего сезона в январе 1967 года. Но и другие манекенщицы были очень рослыми, чтобы подчеркнуть линию, которую я предлагала, возвращаясь к узко затянутому поясу на талии и игре панелей и складок. Юбки были с лепестками, в несколько ярусов, туники сплошь в складках, костюмы заменены на платье с жакетом. Самую важную роль мы отвели тканям. Двойная окраска, шелка, пластины, атласы – все это задавало моделям особый тон.

Палаццо Вендрамин Калерджи

8 сентября я приняла участие в празднике, который запомнился надолго. Его организовали графы Чиконья. Он проходил в Венеции, в Ка Вендрамин Калерджи, во дворце, который закрывают на лето, а зимой на его верхних этажах функционирует казино. Праздник был в честь трех китов мировой кинематографии: Луиса Бунюэля, Пьера Паоло Пазолини и Лукино Висконти. В приглашении женщинам предписывалось появиться в вечерних пижамах или очень коротких платьях, а мужчинам – в светлых пиджаках либо воспользоваться стилем «йе-йе», смокинги воспрещались. Высокую моду представили Пьер Карден, Марк Бохан, Эмилио Пуччи и я. После полудня специальными рейсами прибыли знаменитости: Лиз Тэйлор, Ричард Бартон, Джейн Фонда, Клаудия Кардинале, Джина Лоллобриджида, Дуглас Фэрбенкс-младший, Уго Тоньяцци, Памела Тиффин, Капучине. К ним присоединились те, кто находился в Венеции по случаю кинофестиваля: Альберто Сорди, Марчелло Мастрояни, Жан Сорель, Федерико Феллини.

В том же месяце на Капри впервые прошла выставка «Маремода» – морские модели. Высокая мода рассчитывала прежде всего на зрелищный эффект, что продемонстрировали модели с головными уборами из люрекса, золота и капюшоны от «ку-клукс-клана», которые я там представила. Бутики следовали формуле: «Под водой, в воде, у воды».

30 октября Жаклин Кеннеди снова оказалась в Риме. Некоторые утверждали, что она хотела примерить одежду, которую заказала месяц назад. Но злые языки говорили, что она готовится к браку с лордом Харлехом, и поясняли: «Лорд Харлех – протестант и, чтобы сочетаться с ним браком, Жаклин должна была испросить разрешения в Ватикане». Другие возражали: «Какой там брак! Даже если она хочет выйти замуж за этого Харлеха, она не станет это делать сейчас, когда исполняется годовщина смерти Кеннеди. Близятся президентские выборы 1968 года, и Боб Кеннеди будет этим огорчен».

Джеки действительно заглянула ко мне в ателье, потом сходила к парикмахеру, приняла участие в ряде общественных обедов и уехала в Таиланд и Камбоджу в компании лорда Харлеха.

Лорд Харлех стал вдовцом за несколько месяцев до этого. В Америке пресса предрекала, что он, возможно, станет будущим мужем Жаклин. В последнее время их часто видели вместе, а теперь они решили предпринять совместную поездку в Камбоджу и Таиланд. Дэвид Хейнманн, один из биографов Джеки, дал точную версию фактов: «То, что казалось сентиментальной экскурсией двух любовников, на деле было полуполитической миссией, должным образом согласованной и скрытно поддержанной Государственным департаментом, хотя и замаскировано под личную инициативу. В Вашингтоне надеялись, что Жаклин сумеет сдержать растущие антиамериканские настроения в Камбодже и испытать свои магические чары на персоне короля Сианука – главы Камбоджийского государства, который прервал дипломатические отношения с США. А чтобы иметь рядом гида, Джеки решила, что ее будет сопровождать лорд Харлех, умелый и опытный британский дипломат. История ее любви с лордом Харлехом не имела никаких реальных оснований, в тот момент она поддерживала отношения, в основном, с Росуэллом Джилпатриком и Андре Мейером (оба были женаты)».

* * *

16 января 1968 г. в доме № 155 по улице Венето собрались представители специализированной прессы, известные закупщики, клиенты из высшего света, чтобы присутствовать на вернисаже моей весенне-летней коллекции. Через несколько дней распространилась обескураживающая новость: один торговец тканей представил в римский трибунал иск о банкротстве фирмы Голицыной за неуплату кредита, немногим превышающего два миллиона лир. К нему присоединились еще двое лиц, заявляя, будто им тоже должны, что-то около одного миллиона.

Я находилась в ателье с королем Греции Константином II, который из-за путча военных в апреле 1967 года был вынужден покинуть страну и поселился в Риме. В тот день он сопроводил ко мне королеву-мать и королеву Анну-Марию на примерку костюмов. Мастерская была уже закрыта, и никто не должен был прийти. Я услышала звонок и подошла к двери. Два человека попросили разрешения войти. Я объяснила, что ателье закрыто. Они настаивали, утверждая, что должны уведомить меня о банкротстве. Я была потрясена. В управлении фирмой я мало что понимала. Я приняла их и попросила подождать, пока придет мой муж. К счастью, чиновники были любезны и позволили завершить дела с королевской семьей и закончить их костюмы – королева торопилась, она должна была выехать в Данию.

Приговор о банкротстве, который настиг меня из-за трех миллионов, стал достоянием общественности. В те дни меня поддержали друзья. Люди встали на мою сторону, стараясь помочь. Кредиторы (настоящие кредиторы) были возмущены и повторяли, что готовы сделать для меня все. Я даже не подозревала, что у меня столько друзей. Я всегда боролась в одиночку и верила, что я и в самом деле одна. Раздавались телефонные звонки из Америки, Англии, Франции. Коллеги посылали цветы и записки, сестры Фонтана, с которыми я не разговаривала 20 лет, написали письмо солидарности. Национальная палата моды занялась моей проблемой.

После банкротства я оказалась в римской больнице. Я не хотела никого видеть. В прессе появлялись абсурдные сообщения: то будто бы мы с Сильвио разводимся, то о попытке моего самоубийства.

В моей истории правдой было то, что Сильвио, мой муж, оказался в руках шантажиста. Муж взял кредит, чтобы помочь сестре, попавшей в тяжелое положение из-за проблем своего сына. С того момента для Сильвио роковой круг замкнулся, он же привел нас в 1990 году и ко второму банкротству. В этом была и моя вина, поскольку тот, кто работает, должен заботиться обо всем. Возможно, из-за моего характера и привычек мужа, который всегда оберегал меня от хлопот, я никогда должным образом не интересовалась управлением фирмой. Мой муж упрекал меня: «Ты все время работаешь, несправедливо, что ты не можешь распоряжаться деньгами тогда, когда тебе этого хочется». В школе по математике я получала хорошие отметки, но, став взрослой, питала отвращение к банковской бюрократии. За всю жизнь у меня не было текущего счета, до первого банкротства я не умела правильно заполнить банковский чек. Я много работала и хорошо зарабатывала, но сама не занималась деньгами. Я часто ставила подписи на бумагах, значение которых не вполне понимала. А кроме того, у меня не хватало времени, ведь я все время была в пути: покупала ткани в разных городах, представляла коллекции на разных континентах. На подготовку моделей и поездки уходила уйма времени.

После уведомления о банкротстве деятельность фирмы была поставлена под контроль инспекции. Ее чиновники заняли место в ателье, а работа там продолжалась. Приходили клиенты, покупали одежду, а деньги поступали прямо инспектору. В феврале судья Минетти из римского трибунала распорядился открыть швейную мастерскую.

Но готовая коллекция оставалась под секвестром: я должна была восстановить ее по памяти. После болезни я снова работала по 20 часов в сутки и уже не могла стоять на ногах, нервы сдали, состояние было ужасным, хотелось просто заснуть, но я повторяла себе, что если допущу лечение сном, фирма будет разорена.

Отчасти вся эта история была и полезна, звонкая оплеуха пробудила меня, и я возобновила работу с большим ожесточением. Я огляделась и увидела, сколько у меня друзей и сколько врагов.

Через два месяца Пьеррель Висконти предложила мне заняться производством косметических средств. Это было все равно что выпить большой бокал шампанского – у меня сразу прибавилось сил. Подготовив коллекцию, я отправилась вместе с моей секретаршей в Турин, чтобы представить мои модели на вечере, организованном Мареллой Аньелли. Мои работы пошли в продажу, пока долг не был полностью закрыт.

Высокая мода предложила во Флоренции коллекции на весну и лето. Это была «быстрая» мода, она начиналась с создания модели, но отличалась скоростью пошива. Необходимо было снабдить модель отличной тканью и совершенной выкройкой, придерживаясь при этом умеренных цен, которые должны были обязательно быть публично объявлены во время показа. В Париже это называется модой «прет-а-порте» высокой моды. Что-то более высокое, чем продукция в бутиках, и менее ценное, чем сама высокая мода. Направление и идеи исходили от известного портного, а пошив осуществлялся промышленными мастерскими. Подобную продукцию выставляли на продажу повсюду, включая большие магазины. В Италии «быстрая высокая мода» существовала еще только несколько сезонов, но она все более утверждалась. Ее преимущества были очевидны: ткань, раскройка, исполнение на высоком уровне, а также гарантия сохранения линии, которая, пусть и в упрощенной форме, связывала эти изделия с создателями высокой моды. В целом эта мода была молодежной, хорошо носилась, ее легко было воспроизвести, продавая сериями в бутиках высокого класса. Многие, однако, жаловались на дробление рынков: Флоренция, Рим, теперь и Капри с его «морской модой», рынок текстиля в Милане или детская и подростковая мода там же, в Милане. Разочарованные закупщики стали покидать Италию и возвращаться в Париж.

В октябре 1967 года я направилась в Соединенные Штаты на свой обычный тур. После Нью-Йорка наступила очередь Канады. Я представляла новые линии «прет-а-порте» в больших магазинах Торонто.

Я была огорчена историей с банкротством, но еще больше – ухудшением моих отношений с Сильвио. Что-то не получалось. Возможно, дни, проведенные в больнице, долгие размышления, воспоминания открыли мне глаза. Сильвио отдавал себе отчет, что это деликатный момента что наш брак на опасной развилке.

6 июня 1968 г. в Лос-Анджелесе Роберт Кеннеди был убит одним фанатиком. Онассис поспешил оказаться рядом с Жаклин. Через несколько дней она заявила: «Ненавижу эту страну. Я презираю Америку и не хочу, чтобы мои дети жили здесь. Если хотят убивать Кеннеди, они станут главной мишенью. Я хочу уехать из этой страны». После похорон Онассис с дочерью провели уик-энд с Жанет Ошинклосс, матерью Джеки. В этот период Аристотель метался между бывшей первой леди и Марией Каллас. 20 октября в пять вечера Онассис обвенчался с Жаклин в церквушке Панаиста, на острове Скорпиос.

23 октября, вернувшись в Рим, я была гостьей телепередачи «Сердечно», которую вела Энца Сампо. На вопрос: «Почему Жаклин вышла замуж за Онассиса?», я ответила, улыбаясь: «А кто не захотел бы выйти за него?» И еще: «Для начала скажем, что я подруга Онассиса. Это мужчина, чей шарм даже превосходит его богатство. Мне кажется справедливым обратить внимание на то, что такая женщина, как Мария Каллас, с ее личными качествами и амбициями, ни секунды не поколебалась, когда выбрала его взамен своей блестящей и важной карьеры. А теперь скажем о моей подруге Жаклин. Эта женщина с молодых лет привыкла жить в окружении исключительных персонажей. Ее всегда привлекали люди, которые сумели занять видное место в жизни. Эта женщина привыкла опираться на сильных людей, таких, как ее муж Джон и его брат Боб, о котором она говорила: “Мое счастье, что в момент ужасного горя у меня оказался такой родственник, как Боб”. А потом ей пришлось оплакивать и его смерть. Это американка, привыкшая уважать успех и тех, кто его достигает, и в то же время француженка, которая никогда не чувствовала себя свободно в таком клане американцев, каким являлась семья Кеннеди. Разве этого мало, чтобы объяснить ее брак с Онассисом? Тогда я продолжу, сказав, что Джеки – это одна из самых красивых, но не уверенных в себе женщин, каких только можно встретить. Я помню следующий день после потери третьего ребенка, во время круиза на “Кристине”, куда она поехала по желанию мужа, все вечера в ее каюте горел свет до поздней ночи. Наутро я получила застенчивое объяснение: “Понимаешь, я каждый вечер пытаюсь написать письмо мужу, но утром у меня уже не хватает смелости послать его, чтобы не показаться ему смешной и наивной”. Могу сказать, что столь воспетая элегантность Жаклин, по крайней мере в первые годы, была в большей степени заслугой уверенного вкуса ее мужа. До сих пор Жаклин хранит номера журнала “Харпер’с базар” и “Вог”, в которых красным карандашом ее муж отметил модели, сочтя их подходящими как к ее фигуре, так и к той роли в обществе, которую она играла. До сих пор болтают, особенно в некоторых кругах, о том, будто в отношениях между Жаклин и Джоном реальность отличалась от видимости, что их брак якобы с самого начала был неудачным. Я как ее подруга, знаю, что, особенно в последние годы, Джеки любила своего мужа. Теперь многие возмущаются браком между вдовой Кеннеди и Онассисом. Но может быть, Кеннеди-отец, которым восхищались его дети, не так уж отличается от такого человека, как Онассис?»

В 1968 году я тоже включилась в движение протеста, хотя и по-своему, да и мотивы были иными. В ноябре во Флоренции должны были пройти дефиле «готовой высокой моды». Пока я находилась в Америке, кто-то за моей спиной включил в список и мое имя. Мне никогда не нравилось выставлять модели в Палаццо Питти. Летом там можно было умереть от жары, зимой – от холода. Отправлялись мы туда с огромными театральными баулами, полными одежды и реквизита. Ради получасового показа нужно было проделать чудовищную работу, а потом приходилось бежать в Палаццо Строцци для участия в торгах. Самые крупные клиентки обожали все-таки Рим и ходили в наши ателье высматривать себе модели.

В тот год, однако, вместо того чтобы покинуть вернисаж, я отправилась в Турин познакомиться с семьей Борбонезе[104]и заказать им несколько цепочек – они делали бижутерию. И во Флоренции на подиум вышли шесть моих манекенщиц, закрытые с головы до ног трикотажными одеяниями.

В прорези были видны лишь глаза с длинными ресницами. К униформам «человек в маске» были добавлены длинные и тяжелые ожерелья и пояса из золота и серебра. Манекенщицы медленно маршировали, в руках каждая несла табличку с названием линии, которую они должны были рекламировать: «Трикотаж», «Спортивная одежда», «Купальные костюмы», «Нижнее белье», «Прет-а-порте». Последняя девушка несла объявление на английском языке: «Можете увидеть нас через три дня в Палаццо Строцци». Это было актом протеста против организации, которая не хотела идти навстречу нашим коммерческим нуждам. Фотографы, разумеется, работали вовсю, чтобы обессмертить столь необычное зрелище.

Старое ателье еще не было закрыто. Мне приходилось метаться между обоими зданиями. В первом, немного опустевшем, принимали клиенток, прибывших самолетом на несколько часов примерить брючную пару, таких как Мерль Оберон, Шарлотту Форд, разведенную с Ниархосом, жену Юла Бриннера, нередко обеих представительниц греческой королевской семьи. А неподалеку – в 50 метрах, на той же улице Венето, перед отелем «Эксельсиор» – находилось здание нового ателье, которое предстояло открыть.

План нового ателье был создан архитекторами Тони Фачелла Сенси и Стефано Мантовани. Это были два этажа, окрашенные в коричневые цвета, орехового и кремового оттенков, со множеством зеркал из стали и плексигласа. В помещении были пять салонов для примерок, салон для вернисажа, один самый крупный – мой личный кабинет. На верхнем этаже были расположены мастерские с огромными окнами и кухней. В другой, внутренней его части, находились склады. В большом салоне архитекторы установили две центральные колонны. Они открывались с разных сторон, и там на стеклянных полках хранились аксессуары.

Мой огромный кабинет был обставлен в стиле модерн. У Сильвио был собственный кабинет администратора, в отдельном коридоре. Во время вернисажей в здании могли поместиться до 250 персон. Помню открытие, состоявшееся в июне 1969 года, с участием Марины Чиконья, Одри Хепберн и многих других. Чтобы открыть ателье, муж продал акции своего общества в Бразилии, я же смогла рассчитывать на деньги, полученные за контракт на изготовление косметики.

С открытием нового ателье производство расширилось, мы начали делать сумки, бижутерию, обувь. Все носило фирменную марку Голицыной.

В тот год для показа во Флоренции моды «прет-а-порте» моя манекенщица была одета «а-ля Сандакан» длинные брюки с жакетом, перехваченным поясом, на голове – большой тюрбан. В одежде были двухцветные инкрустации из тканей и кожи, даже парик черной лохматой обезьяны. Я заявила: «Я приглашаю женщину стать снова счастливой, наслаждаться своим полом и ни в чем не уподобляться мужчине. И вновь любить его, а в конце концов завоевать и его уважение. Я с ужасом присутствовала при рождении моды “унисекс”. Всеми силами буду бороться с этим коллективным саморазрушением. Мини-юбки, макси-юбки, брюки, неглиже, прозрачные одежды… несомненно, у женщин обширный выбор!»

В 1969 году летом жара в Риме была невыносимой. Журналистки были довольны тем, что, попадая в мое новое ателье, где был кондиционер, они могли утолить жажду хорошо охлажденным шампанским, которое им предлагали. Вернисаж открылся в центральном зале, на подиуме, над которым светилась неоновая буква «G». Появились манекенщицы в одеждах из сурка, шапочках с козырьком, в брюках из сверкающей кожи. Последовала прекрасная серия длинных плащей, платье под ними было коротким, кончалось над коленкой, откуда начинался сверкающий сапог, изготовленный фирмой «Рафаэль».

Многие годы я хотела иметь собаку. Мама держала кошку-найденыша. Но мне кошки никогда не нравились. Они выпускают когти, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Я всегда любила собак. Первым был черный пудель Черт[105], отличавшийся удивительной сообразительностью. В нашей мастерской я шила ему всевозможные костюмы для зимы. Я показала его в Палаццо Питти, в Белом зале, одев его в наряд изумрудного цвета, того же цвета, что и одежда манекенщицы, которая вела его на поводке. Первые покупки по приезде в Нью-Йорк я делала в магазине Сакс, где был широкий выбор всевозможных товаров для собак.

Он жил долго, перенес операцию. Когда мы впервые запускали в продажу нашу косметику, Черт показался мне странным. Сильвио отвез его к ветеринару и вскоре вернулся с ним. Он привез собаку попрощаться, потому что ей предстояло остаться в клинике для исследований. На деле он был убежден, что собака не перенесет операцию и я его больше не увижу. В тот вечер у нас был ужин для журналисток, и Сильвио проявил такт, умолчав, что у собаки обнаружили опухоль. К счастью, после операции Черт жил еще долго.

Я никак не могла подыскать ему подходящую подругу. Когда наконец она нашлась, она родила пятерых щенят. Но Сильвио не хотел оставить из них ни одного. Чертино умер от болезни сердца, когда ему уже было 16 лет. Для меня он был как человек. Я очень переживала его смерть и стала искать такую же собачку.

Жена президента общества «Идеакомо» была румынкой. Ей хотелось сделать мне что-нибудь приятное, и она отыскала в Англии собаку той же породы и узнала, что один ветеринар в Милане может достать мне этот тип пуделя. Прибыв для участия в заседании «Идеакомо», я вместе с ассистенткой Беппе Моденезе Карлой, удивительной женщиной, обожавшей животных, пошла к этому ветеринару. У врача был целый выводок пуделей. Мой[106] оказался самым активным и был похож на клубок шерсти. Он выскочил нам навстречу, как сумасшедший, и я его выбрала. Впоследствии он тоже участвовал в вернисажах в «Эксельсиоре». Черт был намного увереннее в себе, хитрее, но этот зато отличался большей породистостью.

3 мая 1970 года умерла Евгения Ниархос. После развода с Шарлоттой Форд Ниархос возвратился к прежней жене, хотя их отношения были уже не столь близкими. Я продолжала навещать подругу, проводя с ней отдых в Сен-Морисе. У Евгении – очень мужественной женщины, стали шалить нервы. Особенно из-за того, что Шарлотта, хоть и разведенная со Ставросом, весьма некрасиво продолжала пользоваться домом в Сен-Морисе и островом Спетсопула, когда ей вздумается.

Ставрос и Евгения Неархос

Ниархос хотел, чтобы на Пасху Евгения приехала на остров с детьми. Однажды вечером между обоими супругами произошла ужасная ссора. Ставрос выпил, и Евгения, никогда не употреблявшая спиртного, приготовила себе кошмарную смесь из алкоголя и успокоительных лекарств. Потом ночью вышла и одна побрела в капеллу. Дождь лил как из ведра. Когда она возвратилась, у нее начался приступ. Она упала на землю и потеряла сознание. Ставрос испугался, схватил ее и начал трясти. Врач прибыл поздно, когда Евгения уже умерла – инфаркт. Некоторые говорили, будто Ставрос убил ее, но я в это не верю. Он, однако, действительно становился очень свирепым, когда пил.

Газеты разразились обвинениями, они писали об убийстве. Что же произошло той ночью? Евгения, которая проявляла такую терпимость, когда муж сообщил ей о беременности Шарлотты, потеряла голову именно в тот день, когда Ниархосу позвонили из Америки. Шарлотта объявила, что скоро приедет на остров со своей девочкой. Супруги начали ссориться, посыпались оскорбления. Испанская служанка, услышав стенания, доносившиеся из спальни хозяйки, обнаружила Евгению, катавшуюся по полу. В этот момент Ниархос сидел в кресле внизу с бокалом виски в руке. Было за полночь. Вместо того чтобы вызвать местного врача, Ниархос послал вертолет за семейным врачом, но тот прибыл слишком поздно. Отказавшись подписать свидетельство о смерти, врач позвал полицию.

Позже Ниархос заявил Константину Фафутису, прокурору из Пирея, который вел расследование, что предпочел уведомить домашнего врача, потому что не доверял тому, который жил на соседнем острове. Фафутис настоял на вскрытии. На трупе нашли ссадины, а также обнаружили разбитую селезенку. Ниархос был обвинен в убийстве жены, погибшей в результате смертельных увечий. Впоследствии он был оправдан. Смерть приписали употреблению снотворного.

22 октября 1971 г. Ниархос женился на Тине – сестре Евгении. Тина побывала женой Онассиса, затем, недолго, – маркизой Бландфорд. Думаю, что Тина давно ревновала к Евгении. Однако, когда я увидела ее после брака с Ниархосом, я нашла ее очень изменившейся.

22 января 1973 г. Александер Онассис, сын Тины и Ари, вылетел из Афин на борту отцовского самолета Пьяджо в испытательный полет. Спустя несколько минут самолет потерял управление и рухнул на землю. Александеру только исполнилось 24 года. Спасатели с трудом опознали его в луже крови. Юноше искусственно продлевали жизнь в кислородной палатке до приезда сестры Кристины из Бразилии. Потом Аристотель попросил, чтобы сына больше не мучили. Мать, Тина, прибыла из Швейцарии с Ниархосом. Приехала и Фиона Тиссен из Лондона. За несколько лет до этого Александер влюбился в нее, хотя она была старше его на 16 лет, и хотел на ней жениться. Онассис энергично воспротивился этому браку, прежде всего из-за разницы в возрасте. Александер, хотя неохотно и с раздражением, но подчинился воле отца. После смерти сына Онассис потерял всякий интерес к жизни. Тина и до этого, маниакально привязанная к пилюлям, увеличила их дозу, чтобы победить бессонницу. Утром 10 сентября 1974 г. ее нашли мертвой в парижской квартире Ниархоса. Врач установил, что причиной явился отек легких. Неожиданная смерть Тины напомнила о еще более таинственной кончине Евгении. Снова начались разговоры и подозрения вокруг Ниархоса. Но вскрытие подтвердило диагноз первого врача. Аристотель же так и не оправился. Он был не в состоянии держать глаза открытыми, что-то бормотал. Врачи поставили диагноз, что он страдает тяжелой миастенией, которая вызывает нарушение мускульной координации и функций нервов. Эта неизлечимая болезнь привела его к смерти в парижской больнице 15 марта 1975 г.

На этом цепь страданий семьи и ее окружения не закончилась. Со смертью Онассиса потеряла всякий смысл и жизнь Марии Каллас. Певица замкнулась в себе, стала чахнуть. 16 сентября 1977 г. она проснулась поздно, позавтракала в постели и направилась в ванную. Почувствовала острую боль в левой части груди, упала и умерла до прихода врача.

19 ноября 1988 г. настала очередь Кристины, которая умерла от отека легких. Ее дочь Афина, единственная наследница Онассиса, стала самой богатой девочкой в мире.

Наконец, в апреле 1996 года скончался последний персонаж этой истории интриг и страстей – Ставрос Ниархос. После смерти своей третьей жены Тины Ставрос имел короткую любовную связь с Марией Габриэллой Савойской, длительную идиллию с Фериал Иорданской и, наконец, связь с Мариной Пальма – красивой римлянкой, которая была вдвое моложе его. Ниархос умер в 86 лет в швейцарской больнице. Он давно был серьезно болен.

* * *

Однажды у меня упала на пол бутылочка для духов из горного хрусталя в форме яйца работы Фаберже. Я хранила ее на туалетном столике. Она разбилась как раз по косой линии. Мне эта форма понравилась, и я решила воспроизвести ее для моей продукции. Так был создан миниатюрный набор «Ирина», он мог без проблем уместиться в женской сумочке. А еще я создала версию духов в виде желе.

В Нью-Йорке в 1970 году я также представила последнюю коллекцию одежды. Бейби Палей – жена президента Си-Би-Эс, заказала мне два вечерних кимоно, одно – бело-черное, с высокими атласными сапогами, другое – из белого атласа, с брюками-плиссе из черного органсина. Я всегда восхищалась ее стилем и умением одеваться. Бейби Палей – дочь известного врача. Куда бы она ни направлялась, она всегда одета надлежащим образом. Иногда она звонила, чтобы сообщить, что, собираясь на бал, выбрала сделанную мной три-четыре года назад одежду. Я была этим очень довольна. Я хочу, чтобы мои вещи имели долгую жизнь, а не были коммерческой уловкой. Бейби, несмотря на то, что обладала большими деньгами, не растрачивала их на наряды, хотя всегда была одета идеально, просто и элегантно. Когда мы подружились, то часто бывали на их загородной вилле под Нью-Йорком. У них была вилла и в Нассау, прямо на пляже, и я часто там гостила – это был сказочный отдых. Они присылали за мной личный самолет.

В семье Палей я встречала Памелу Черчилль, которая была обручена с Джанни Аньелли. Ему я обязана знакомством с сыном Черчилля после освобождения Рима, но тот произвел на меня тяжелое впечатление. Он много пил, а однажды в шутку сказал: «Наверняка во время войны и вы были любовницей Чиано… Дайте мне телефоны его подружек, которые имели отношения с фашистскими бонзами!» Я едва не влепила ему пощечину. Я не могла понять, как человек масштаба Черчилля мог иметь такого сына! Джанни был влюблен в Памелу, это было до его автомобильной аварии летом 1952 года. На следующий год он женился на Марелле Караччоло.

Памела Дигби и Рэндольф Черчилль в день свадьбы, 1939 г.

Алан Фридман в октябре 1987 года брал у меня интервью об отношениях Джанни и Памелы Черчилль: «На своем сверхпышном диване, в прекрасном салоне, где легко дышится, в помещении палаццо XVI века, в двух шагах от площади Венеция, княгиня Ирина Голицына, великая создательница моды и подруга семей Аньелли, Кеннеди и многих других, попивает виски и вспоминает прошлое. Мы начали беседу в шесть тридцать после полудня, черный пудель княгини играет здесь же в комнате, полной китайских ваз, занавесок и старинных предметов». «Как выглядела французская Ривьера в 50-х годах?», – спросил меня Фридман. И я ответила: «В Болье были сплошные праздники. Те, кто не был гостем Джанни на вилле Леопольда, останавливался в “Ла Резерв” или других местах. Когда Джанни был с Памелой, мы только и перебегали с одной виллы на другую. Связь с Памелой была очень важна для Джанни. В ее компании он становился более открытым и не таким провинциальным. Она учила его разным вещам, например, как принимать гостей, как выбрать мебель, развивая его вкус и прочее».

Да, думаю, Памела во многом помогла ему, если Джанни и стал культурным человеком рафинированного вкуса, заслуга в этом, безусловно, ее – умнейшей женщины. У Памелы Черчилль было четыре мужа. Мы с ней оставались близкими подругами, и каждый раз, приезжая в Нью-Йорк, я навещала Памелу, а она всегда просила рассказать что-нибудь о Джанни. Осенью в Рим, наконец, прибыли балерины Большого театра из Москвы, которых с нетерпением ожидала столичная публика. Я посетила их премьеру, потом сходила на спектакль еще раз. Я была в восторге от мастерства Майи Плисецкой. Она чудесно танцевала «Умирающего лебедя». Я была в театре с моим мужем, его деверем и сестрой Иоландой. Оставив их, я побежала в артистическую комнату. Дверь была открыта. Плисецкая была поражена, когда услышала, что я говорю по-русски. Я представилась и сказала о чувствах, которые испытала, и добавила, что хотела бы частично вознаградить ее за ту радость, что она мне доставила. Мы начали беседовать, и я предложила сшить для нее костюмы. Мы решили встретиться через несколько дней. Потом я пригласила ее на обед вместе с премьером русского балета Марисом Лиепой. Пришли также Франко Дзеффирелли, Франко Росселини, Марина Чиконья и другие друзья.

Плисецкую поселили в жалкий отель недалеко от вокзала. Ее крошечная комнатка была украшена только подаренными цветами. Я устроила дефиле специально в честь ее и других русских танцоров. Майя, забавляясь, участвовала в вернисаже, показав несколько нарядов. Она привязалась ко мне, но потом это стало просто наваждением. Она была деспотичной, у нее был адский характер. «Хочу это, хочу то», – понятно, что я не брала с нее денег, но она принимала это как должное.

* * *

Из Америки до нас дошли хот-пантс, так «Уимен’з вэар дейли» в 1970 году назвал очень короткие штанишки или шорты. В те дни я объясняла: «Мне никогда не нравились излишества, и я ненавижу вульгарность. Думаю, что подобно тому, как макси стала реакцией на мини, так и шорты сегодня явились реакцией на макси. Мини-юбка стала вульгарной и нарушила смысл пропорций: и отсюда триумф стиля макси, который я лично считаю ужасным и малопрактичным. Сперва было общее опьянение, а потом девушки обнаружили, что своими макси они подметают землю и вдобавок рискуют упасть. Портные запустили тогда короткие штанишки взамен мини-юбок, их легче одевать, кроме того они лучше скрывают бедра».

Представленные в моих коллекциях шорты-буфы заканчивались над коленками, их можно было принять за широкую юбочку. «Ирина Голицына спасла моду на короткие панталоны», – гласили заголовки в испанской печати. Шорты купила Ира Фюрстенберг, но в бутике: она не хотела идти на большие расходы ради одежды, которая, по ее убеждению, не должна была долго оставаться модной. София Лорен заявила, что она могла бы такое надеть, но только в деревне. Я же выходила в шортах на своем вернисаже.

Кроме моды на шорты, в тот сезон пошла мода на обнаженное тело – «ньюд лук». Мое мнение было следующим: «Я не против либерализации костюма, я против плохого вкуса. Обнаженное тело не будет оказывать эффекта на мужчин, если станет привычным. Прозрачность одежды, как я понимаю, оставляет минимум для иллюзии. Но и прозрачность не должна быть вульгарной. Мы изготовили несколько моделей «ньюд лук». О них говорят, и фотографии появляются в журнале «Лайф», но ни одной из них не продаем.

Обложка книги «Жаклин Кеннеди: годы в Белом доме»

В апреле вышла книга «Жаклин Кеннеди: годы в Белом доме», написанная журналисткой Молли Тейер. Фотография на обложке была сделана мной во время уик-энда, проведенного в Атоке, на вилле Кеннеди в Вирджинии. Она входит в число известных снимков, из-за которых меня преследовали журналисты, надеясь их приобрести.

Та же Жаклин попросила разрешения опубликовать фото, и я пошла на это, но при условии, что буду упомянута в книге не как стилистка, а как фотограф! На этих фото Джеки одета в черную бархатную шапочку, черную водолазку «дольче вита», брюки белого цвета для верховой езды и черные сапоги. У ее ног овчарка Шкипер. На втором плане Джон отдыхает в шезлонге, покуривая сигарету. На нем защитные очки, темная майка и белые брюки. Проигрыватель дополняет эту сцену последнего уик-энда, который я провела вместе с Кеннеди.

В 1971 году телевидение посвятило серию передач успехам Гарбо в кинематографе. Это возродило ее миф. В моем показе мод участвовала одна манекенщица, поразительно похожая на актрису и загримированная под нее – тонкие брови, густая тень у глаз, чтобы придать драматизм взгляду, разумеется, все это с использованием макияжа «Княгиня Голицына». Прическа собрана на затылке мягкими волнами, соответствующая одежда – мужской костюм, мужская рубашка и карманный платочек, какие были в гардеробе «божественной». Валентино тоже вдохновился ее прической из кинофильма «Королева Кристина».

В 1971 году Сильвио и я должны были искать новое жилище. Подруга моего мужа позвонила и сообщила, что, возможно, ей удалось найти то, что мы искали: квартиру на Тринита дей Монти с таким же в точности видом, как из нашего дома на улице Грегориана. Как только я переступила порог дома, меня покинули сомнения: это была самая красивая квартира, которую я когда-либо видела. Каждое окно напоминало картину. Прямо под носом у нас оказался собор Св. Петра. Я сразу же позвала архитектора Ренцо Монжардино, сценографа многих фильмов Дзеффирелли, и попросила его запроектировать своего рода «зимний сад», что-нибудь, что напоминало бы мне русскую дачу. Мы быстро поняли друг друга, я говорила, он набрасывал эскизы. Я купила комплект мебели из бамбука, мы поставили на пол кокосовую пальму, растения и зеленые листья были нарисованы даже на зеркалах, отражавших в каждом углу прекрасную панораму, которую можно было видеть из окон.

В момент переезда, однако, мы с Сильвио были «на ножах». Банкротство 1968 года стало последней каплей, мы уже говорили о разводе с адвокатом. После письма, которое Сильвио написал мне по случаю моего отъезда в Соединенные Штаты, положение вместо того, чтобы улучшиться, лишь ухудшилось. Когда я вернулась, он встретил меня в аэропорту. Я открыла багажник машины, чтобы положить туда чемодан, и обнаружила там парик, такой же, как у меня. В тот период парики были в большой моде. Представьте, я приезжаю усталой, после трудной работы, подавленная банкротством, и нахожу эту штуку. Сильвио ездил в Париж с одной девушкой, мои друзья видели ее в этом парике и решили, что это я. Он, как обычно, все отрицал. Я была в шоке, в который раз. Поэтому я вновь окунулась в работу, чтобы не страдать.

В этот период я обнаружила, что Сильвио куда-то дел все мои драгоценности. Он объяснил, что положил их в ломбард и что директор ломбарда его друг, и поэтому он не взял с него квитанции. Какой там ломбард! Многие мои вещи он дарил своим любовницам. Мне надо было нанять сыщиков, чтобы выследить его, но меня разубеждала его обычная любезность. Тысячи раз за день он звонил мне, выражая беспокойство. Я думала, что он проявляет внимание, заботу обо мне, а на самом деле он хотел узнать, где я и куда направлюсь, чтобы самому пойти туда, куда хочется.

Помню ужасный эпизод. Я должна была поехать в Милан по рабочим делам и, наконец, решила воспользоваться этим предлогом и проследить за тем, как муж поведет себя в мое отсутствие. Я уже знала тогда о его интрижке с двумя сестрами, для которых Сильвио снял квартиру. Я назвала мужу одну дату возвращения, а сама вернулась раньше, попросив верного Марио встретить меня. Он хотел отвезти меня домой, но я сказала: «Нет, Марио, ты отвезешь меня вот по этому адресу». Он сразу понял, в чем дело, и попытался меня отговорить, но я не уступила. Когда мы остановились по указанному адресу, я попросила припарковаться поодаль, а сама вошла в дом. Позвонила, дверь открыли сестры, а Сильвио выскочил вслед за ними, бледный как полотно. Я спокойно сказала: «Мне жаль беспокоить вас в такую минуту, но мне необходимо поговорить с вами». Я села и говорила долго примерно следующее: «Я действительно устала продолжать работать и видеть, как исчезают мои вещи, шубы и драгоценности. Когда меня нет, можете по-прежнему заходить в ателье и брать все, что захотите. Сделаем обмен: вы мне платите и продолжаете заниматься делами фирмы, так чтобы я могла вести нормальную жизнь». Я была очень спокойна. Когда я знаю, что права и борюсь за свои права, во мне исчезают все колебания, всякий страх. Обычно я очень импульсивна, и если меня провоцируют, отвечаю вспышками ярости. Но в моменты действительно важные я веду себя иначе. После этого эпизода мы пошли к адвокату, чтобы нас развели. Но когда я очутилась в доме на Тринита дей Монти, я почувствовала, что не в силах покинуть Сильвио. В конце концов именно он помог мне встать на ноги, продав все свои акции в Бразилии. Потом он верил в меня, он видел, что я смогу пойти дальше в работе. Я не смогла вынести мысли, что он очутится в трудном положении. И тогда я согласилась, чтобы он остался, хотя наши комнаты будут далеко друг от друга. Я надеялась, что с этого момента каждый из нас будет жить своей особой жизнью. Он продолжал свои любовные истории, но со мной всегда вел себя мило, любезно, услужливо. Эта его любезность мешала мне завести свои истории, поскольку Сильвио все время оказывался рядом, встречал меня, ожидал, пока я закончу свои переговоры, никогда не покидал меня на длительное время.

…В марте 1974 года я оказалась среди 250 гостей, тщательно отобранных и прибывших из разных концов мира на презентацию роскошного центра отдыха Лас-Хадас, который Антенор Патиньо, боливийский магнат олова, создал в Мексике на полпути между Акапулько и Пуэрто-Валларта-Манцанильо. Почти 200 бунгало с полным сервисом были готовы принять гостей. Приглашения на трех языках были направлены таким персонам, как Умберто Савойский, Бегума Ага Хан, Пьер Карден, Омар Шариф, Курд Юргенс, Ира Фюрстенберг, Руди и Консуэло Креспи, Элен Рохас и многие другие. Гости из Европы отправлялись первым классом из Парижа. На следующий день прибывали американцы: Кристина и Генри Форд, Розалинда Рассел с мужем Фредди Бриссоном. Кроме обычных рейсов были привлечены 18 частных самолетов, некоторые из них – из Бразилии. Гостей развлекали предварительным просмотром новых фильмов, обедами, балами, мексиканскими празднествами и – большой финал – «белая гала» с артистами, мужчинами и женщинами, одетыми в белые одежды.

Я помню полет в самолете, оплаченный Патиньо, в компании приглашенных, которые прибывали из всех частей света. Мы начали пить еще в воздухе и на вечеринку явились совершенно пьяными. После трех дней праздников я рассталась с мужем, который возвращался в Рим, и одна отправилась знакомиться с Юкатаном. Старые, разболтанные самолеты перевозили, как правило, грузы – на одном таком я однажды летела вместе с курами. Я останавливалась в фантастических гостиницах у моря. Мне нравилось быть одной, но это почти никогда не удавалось, всегда находился кто-нибудь из знакомых, кто приглашал за свой стол. Я любила читать, смотреть на Луну, отправляться на рыбную ловлю вместе с местными рыбаками на их баркасах. Читала я преимущественно книги по туризму, путеводители, чтобы лучше понять места, в которых находилась.

В тот же месяц в мое ателье пришла Лидия Громыко, жена советского министра иностранных дел. Именно она выразила желание присутствовать на моем показе мод. Мое имя ей сообщили в церемониальном департаменте МИД Италии и в русском посольстве, и она тут же согласилась с их выбором. Для меня это было большой честью, но и вызвало некоторые осложнения. Визиты Жаклин Кеннеди и жены Вилли Брандта были скромными, негромкими, а здесь пришлось смириться с контролем и сверхконтролем полиции, расспросами чиновников от министерства иностранных дел Италии, интересом дипломатов русского посольства, с необходимостью тщательного отбора гостей и присутствия полиции в здании, где расположено ателье. Несомненно, выбор моего дома мод был предопределен связью, которая объединяет двух женщин, родившихся на одной и той же земле.

Лидия Дмитриевна Громыко в кругу семьи

Лидия пришла точно в указанное время и отказалась сесть на специально для нее приготовленный диван. Она выбрала стул и хотела быть рядом со мной. «Где вы родились?» – сразу же спросила она. «В Тбилиси, но благодаря чистой случайности», – ответила я. «Тем не менее, у вас лицо грузинки», – заметила она. «Это потому, что моя мать была грузинкой», – объяснила я. Мы все время говорили по-русски, не нуждаясь в переводчиках. Перед приездом госпожи Громыко я разговаривала с одной журналисткой и призналась ей в своей мечте показать мои модели в стране, откуда я родом. «Почему я, русская по рождению, не могу поехать в мою страну и привезти туда итальянскую моду, отмеченную русским почерком? Разве это невозможно? Что нужно сделать, чтобы приехать туда? Кажется невероятным, но Россия – практически единственная страна в мире, которую я не знаю».

Русские мотивы были использованы в коллекции, которую я представила в июле 1974 года. Прежде всего русский фольклор: казакины в виде рубашек, своеобразные юбки и шапки из норки. Эти основные линии создавали, с достоинством и чувством меры, тот образ, который я сама назвала «родившимся для прогулки по степи или длинного путешествия». О другом я и не мечтала, и не только из чувства ностальгии: русские балеты были настоящей «золотоносной жилой» для моды, надо было лишь соблюдать меру и не увлекаться театральной экстравагантностью. В моей коллекции были воспеты также «цвета иконы», драгоценности царицы и грим «черного лебедя».

Кадр из фильма «Гостеприимство» (1975)

В феврале 1975 года я дебютировала в кино как актриса. Это был фильм «Гостеприимство» Берри Горди[107]. Диана Росс выступала там в роли модели, которая хочет стать знаменитой создательницей моды[108]. В составе участников были также Энтони Перкинс, игравший фотографа, Жан Пьер Омон и Мариза Мелл. Съемки проводились в Риме. В фильме я должна была играть самое себя. Кроме того, я создавала все костюмы, которые использовались в картине. В сцене показа мод снялись многие люди из итальянской и мировой аристократии: Анна Мария Массимо Ланчелотти с дочерьми, Франческа Фило делла Торре, Фламиния и Марко Торлония из княжеской семьи, Роза Мари Матраццо, графиня де Бланк и многие другие. Каждому платили по 25 тысяч лир в день – деньги, которые, естественно, все участники отдавали на благотворительные цели. Для меня это была хорошая реклама: кроме использования моих косметических товаров для грима, все вернисажи, показанные в фильме, шли под моей маркой.

Сцена, в которой пригодились мои артистические способности, была следующей: появляется Диана Росс, одетая, с моей точки зрения, в какое-то тряпье, она намерена выступить против меня как стилиста. Вступает мой пресс-секретарь Энтони Перкинс, он делает все, чтобы затеять скандал, надеясь, что шум вокруг него в конце концов будет ему на руку. Жан-Пьер Омон, которому явно нравится Диана, хочет приобрести ее платье и готов платить большие деньги. Как только я вижу Диану в ее экстравагантном наряде, я падаю в обморок среди того гвалта, который устроили присутствующие господа. Празднуя завершение съемок, я танцевала с Альберто Моравиа в одном из ночных заведений Рима.

Летом 1976 года были запущены новые духи Голицыной «Ирина II», созданные на базе вытяжки из нарцисса. Коллекция одежды называлась «Шоу лодка»: морская линия с блузонами для катания на водных лыжах, короткими жакетами, дорожными брюками.

Большое разочарование в высокой моде, представленной в январе 1977 года, постигло публику, мало кто из стилистов уберегся от критики специализированной печати. «Если все перестанут называть эту моду “высокой”, то это было бы ко всеобщей выгоде, каждый ее видит по-своему и устраивается как может», – писала Пия Соли, имевшая в виду, что многие стилисты создавали модели с единственной целью способствовать успеху коллекций «прет-а-порте», которые еще имели шанс быть проданными. «Ирину Голицыну волнует, наоборот, другая концепция, – продолжала она. – Коллекция для ее клиентки». Другая журналистка писала: «Если принимать всерьез только что закончившиеся вернисажи римской моды как высший показ итальянской высокой швейной моды, нововведений, способных сказаться на костюмах или вообще женской одежде, то их итог можно определить как самый громкий провал. Устояли только двое или трое – Валентино, Капуччи, Голицына, тогда как остальные славные портные, желавшие показать на вернисаже свои изобретения, показали, что они ничего не изобрели и обречены еще долго оставаться в последних рядах».

Теперь уже немногие верили в высокую моду. Среди них – японцы, они закупили полный комплект моей коллекции и обеспечили сбыт всей продукции на три года.

В 1977 году иранский кризис и общая тенденция сокращения производства нефтедобывающими странами вызвали в том году памятный энергетический кризис. Цены на нефть подскочили почти вдвое, возникли километровые очереди за бензином. Кризис коснулся и моды. Я жаловалась на сокращение числа клиентов: «Их все меньше приезжает, особенно в Рим. Если они и появляются, то на короткое время и, в основном, весной, но большая их часть отправляется в другие европейские страны. Раньше мы соревновались в показе мод, теперь – в их сокрытии. Никто не желает высовываться, нет праздников, приемов, коктейлей. Высокая мода ныне убыточна, это фактически работа себе в ущерб».

* * *

После парфюмерии «Ирины» и «Ирины II» пришла очередь «Голицыной», новых духов, запущенных в продажу в 1980 году. В это же время разразился кризис в фармацевтике: Висконти продали с молотка свою линию косметики, ее купила семья Джирауди из Турина, в которую входили Джанкарло, генеральный директор Келемата (производящей не только настои на травах, но и косметику), и его брат Джанджакомо, президент Биологического химиотерапевтического института Турина.

На самом деле Джанджакомо Джирауди намеревался купить всю марку Голицыной, он не хотел ограничиваться только производством косметики. С ним у меня всегда складывались двойственные отношения: человек он одаренный, но с трудным характером. Я очень дружна с его женой и должна заметить, что оба они всегда поддерживали меня в важные моменты моей жизни.

Вместе мы разработали новый образец духов, он должен был полностью отличаться от тех, которые уже существовали. Долой слишком свежие тона, их я предпочла заменить горячей, обволакивающей и очень современной гаммой. Запах – это вторая кожа для женщины, одинаково очаровательной в джинсах и в вечерней одежде.

«Голицына» – это поистине разумная гармония ароматов. Начальные ноты задают калабрийский бергамот, африканская герань, болгарская роза и кипарис из Прованса. Центральные запахи идут от смешения марокканского жасмина, флорентийского ириса и ландыша из Граса. И, наконец, заключительный аккорд производят египетский кориандр, яванский ветивер, майсорский сандал, виргинский кедр и мускус югославского дуба.

24 июля 1981 г. в финале недели римских показов моды я открыла вернисаж прямо на площади Испании: впервые высокая мода шагнула на улицу. Такая идея пришла Марио Гораччи, президенту Палаты высокой моды Италии. Кое-кто назвал его сумасшедшим. Как же так, выводить модели на улицу, где их могут скопировать? Тем не менее, большинство стилистов приняло вызов. По знаменитой лестнице спустились 90 самых известных и красивых манекенщиц мира, а 10 манекенов изображали мальчиков.

Несмотря на успех манифестации, полемика в отношении дорогостоящей высокой моды, у которой становилось все меньше клиентов, продолжалась. Выражалась также тревога из-за увеличения импорта и резкого падения экспорта в области одежды. Однако не все было таким однозначным. Именно в это время некоторые страны открыли для себя швейное мастерство высокого класса. В других странах, например Германии и Франции, люди все еще посещали оперу и званые обеды в вечерних туалетах. То же самое можно было сказать о Сингапуре и Гонконге, не говоря уже о Японии. А можно ли было забыть о Нью-Йорке, где женщины и мужчины увлекались одеждой больше, чем в любом другом уголке света?

В 1982 году неожиданно на авансцену выходит Китай. Джулиано Монтальдо снял в Пекине фантастический телефильм «Марко Поло». Диана Бриланд устроила в Метрополитен-музее выставку, посвященную династии Цин и последней императрице Китая, знаменитой Цу Си. Мода тоже не отстает, вдохновляясь китайскими мотивами. Это естественно – Китай мандаринов, блестящие одежды придворных. Я тоже сшила воздушные туники из печатной вуали в комплекте с широкими брюками.

Жюльетт Греко

В марте Жюльетт Греко – прекрасная французская певица, лучшая исполнительница Превера, королева кабачков Сен-Жермен-де-Пре, приехала в Милан в качестве крестной матери моих новых мужских духов «Мон ом» («Мой мужчина»), которые были названы по ее песне. Церемония проходила в «Шарли Макс». На ужин и шоу для самойизбранной прессы были приглашены видные деятели культуры и зрелищ, Жюльетт Греко исполнила свои лучшие песни. Букет новых духов был составлен из бергамота, древесины кедра, эстрагона и корицы, это была первая волна запаха, затем, как сердцевина, были использованы сандал, пачули и корни ветивера, а завершал букет аромат мускуса дуба, бальзам из южноамериканского толу и амбра.

Конечно, трудно сравнивать дефиле 80-х годов с 60-ми, когда каждая такая демонстрация моды становилась событием и столько персонажей из мира искусства почитались прессой и публикой как мифы. 80-е годы отмечены холодом и равнодушием. Я проходила сквозь них невозмутимо, оставаясь верной себе и своему стилю. Классичность вариантов, которые я выбирала, стала моей опорой в стремительно менявшемся мире. Так что и эта простая церемония, в связи с выпуском моих последних духов, получила положительную оценку за хороший вкус организаторов, за присутствие Жюльетт Греко, придавшей культурное звучание обычному светскому мероприятию.

Что происходило в эти годы в моем творчестве? Успех становился все менее очевидным, чем раньше. Может быть уже нельзя было вообще говорить об успехе. До сих пор кто-то откликался со всех концов земли на то, что я представляла, на мой творческий дух, класс, поступь, на мои удачи. Это была как бы монета, которой оплачивалось то, что я была способна сделать. Нет, нельзя сказать, чтобы успех в те годы ударял мне в голову. Но он был как шампанское, давал заряд бодрости, ощущение силы. Однако Беппе Моденезе утверждал: «Если для других успех длился лишь одно прекрасное утро, то для Ирины он длится целую жизнь».

С 1983 года я включила в круг моих деловых связей арабские страны. Вернувшись из Кувейта и Саудовской Аравии, я подготовила коллекцию высокой моды для показа в этих странах. Арабский посол в Риме Аль Торки представил мне очень красивую и элегантную принцессу Хуссу Халед. Потом посол стал звонить мне, поскольку принцесса, возвратившись домой, захотела, чтобы я устроила благотворительный показ моделей в ее стране. Переговоры длились несколько месяцев. Она просила, чтобы показ мод был поручен местным девушкам, я же предпочитала привезти манекенщиц с собой. Я была вынуждена лично отправиться к ней, чтобы объяснить свои мотивы. Приехала я одна, и оказалось, что я – единственная женщина, у которой здесь нет мужчины-покровителя. К счастью, Ратти – мой друг, занимавшийся тканями, имел здесь своего представителя – ливийца, очень симпатичного и понятливого парня. Его звали Габи, и по моей просьбе он не покидал меня ни на минуту. Наконец, я встретилась с принцессой. Я объясняла, что показ мод возможен только с использованием моих манекенщиц. Она поняла и подарила мне великолепную самопишущую ручку фирмы «Бушерон».

В Джидде я выбрала гостиницу, организовала все, что нужно, нашла итальянских друзей, которые мне помогли. Вернисаж проходил в огромном зале гостиницы, где мы воспроизвели обычную обстановку наших дефиле. Клиентками были принцессы-миллиардерши. Некоторые уже приезжали в Рим покупать ткани. Единственным затруднением было то, что платили они с опозданием, поэтому после вернисажа я не покидала город. Мы заняли один этаж отеля, устроили здесь швейную мастерскую, чтобы внести все нужные изменения для продажи наших костюмов на месте. Принцессы прибыли рано утром и встали в очередь, чтобы выбрать наряды. Мы оставались там две недели. На весь период я попросила обеспечить нам личную охрану на каждом этаже. Мы действительно не чувствовали себя в безопасности, к нам поступало немало анонимных звонков. Однажды вечером я испытала настоящий страх – моих манекенщиц не было. Оказалось, что директор «Алиталии» забрал к себе дочь, она была манекенщицей, и пригласил остальных девушек покататься по городу. Я много раз возвращалась в Джидду, в том числе и на открытие филиалов «Газзаз», крупного магазина, который продает все лучшее, что есть на Западе: драгоценности, одежду, косметику. Организаторы были очень щедры, стоило мне только сказать, что какая-нибудь вещь мне нравится, как они тут же мне ее дарили.

Отныне наши наиважнейшие клиенты высокой моды находились в Саудовской Аравии. В те годы все мы, включая Валентино, заключили в этой стране свои лучшие сделки, хотя в наши изделия и пришлось внести некоторые изменения, приспосабливая их к местным вкусам: беда, если одежда спереди была короткой, а сзади длинной, в их представлении платье должно всегда волочиться по земле и иметь длинные рукава.

Однажды мне позвонила другая арабская принцесса: она хотела подвенечное платье, но сомневалась насчет покроя. Мы засели за эскизы, ориентируясь на самые роскошные образцы Возрождения и барокко. Два дня спустя принцесса позвонила вновь, оказывается, она желала такое же свадебное платье, которое видела на Лиз Тэйлор в ее знаменитом фильме. Что делать? Мы проконсультировались и создали платье а-ля Голливуд, принцессе оно очень понравилось. В этом случае мы склонились перед капризом, но этот каприз отличался хорошим вкусом.

В январе 1985 года я перевела ателье на улицу Грегориана. Там у нас был склад товаров, мастерская, комната, где работали я и Марко де Новаес, отличный бразильский рисовальщик, который, к сожалению, умер от СПИДа несколько лет спустя. Там же были примерочные комнаты и большой салон с подиумом для дефиле. Марка «Голицына» присутствовала теперь на рынках в качестве 18 наименований.

Семейная могила Ковальджи-Голицыных-Медичи на кладбище Тестаччо в Риме

Тогда же, в октябре 1985 года, я совершила контрольный визит к моему врачу Марио Бьязи – человеку исключительной врачебной чуткости. У него родились некоторые подозрения относительно моего здоровья, и он велел мне немедленно сделать рентгеновский снимок. Когда снимок был готов, радиолог с широкой улыбкой и без всякой деликатности сообщил мне и моему мужу, что обнаружил опухоль, и достаточно опасную, в груди. Сильвио грубо выругался, а я была в шоке. Я тут же обратилась к Маризе Квинтавалле, которая работала вместе с Умберто Веронези в Институте опухолей. Она назначила мне встречу и сказала: «Садись сегодня же на самолет, я приеду за тобой в аэропорт Линате и доставлю в больницу». Но все платные номера были заняты, к тому же воздушный и железнодорожный транспорт был блокирован забастовками. Мне пришлось ждать целый месяц, пока я смогла выехать. Я приготовила чемодан, одежду, рубашки, большой кейс для косметики, словом, все было готово, но я не могла выехать. Ожидание было поистине ужасным.

Тогда же мне пришла в голову идея. В свое время мама успела приобрести для себя самой, бабушки и меня участок на кладбище Тестаччо, недалеко от пирамиды Честия. Мой муж был очень привязан к своей первой жене, Лауре Сфорца-Чезарини, и часто ходил молиться на ее могилу. Родители Сильвио жили в Бразилии и также располагали своими участками на кладбище. Я немного подумала и потом сказала мужу: «Если со мной что-нибудь случится, у меня уже есть могила, мама об этом позаботилась. Но если это случится с тобой, что тогда делать? Если ты хочешь, чтобы тебя отправили в Бразилию, ты должен дать мне письменное распоряжение. Или же ты хочешь быть захороненным в капелле Сфорца рядом с твоей первой женой?»

Потом я изложила ему свою идею: если он пожелает, мы оба можем быть кремированы, и тогда его прах будет захоронен в моей могиле. Он согласился. И сейчас его пепел покоится там. К сожалению, пришлось пережить неприятный эпизод с племянником Сильвио, который оспаривал это решение, заявляя, что не уверен, согласился ли мой муж на кремацию и похороны в Риме. Урна с прахом Сильвио две недели находилась на кладбище Верано, когда власти наконец разрешили ее захоронение в могиле моей семьи[109].

Наконец, Мариза смогла найти для меня палату в больнице, нам помог ее зять, он был президентом Института опухолей. Меня положили в больницу, и Веронези быстро меня прооперировал. Операция прошла успешно и в общем-то не нанесла особого физического ущерба.

* * *

Чем больше времени проходит, тем больше я ощущаю свою связь с родиной. Девочкой я слушала, как мама рассказывала о моей стране, а мне тогда было скучно. Сегодня я оплакиваю тот факт, что покинула Россию, когда мне не было и двух лет, не успев узнать ее. Тесная внутренняя связь притягивает меня ко всему, что напоминает о России. Если по дороге я вдруг встречаю туристов из моей страны, мне всегда хочется остановиться и поговорить.

Коллекция, представленная мной в июле 1987 года в отеле «Эксельсиор», была выполнена в русском стиле, мотивы зимы и заснеженной степи, торжественные тона и боярские вышивки, в которых черный цвет контрастирует с красным, бирюзовым, табачными и белыми тонами. Я предложила лисьи шапки квадратной формы, головные уборы из норки на киргизский манер, а также с твердыми козырьками, военного типа, украшенные гроздьями жемчуга.

Чудо, о котором мечталось, наконец сбылось: поступило столь желанное приглашение. Десятилетиями я повторяла: «Никогда я не поеду в Советский Союз туристкой. Я ступлю на эту землю только тогда, когда меня официально пригласят, признав мои профессиональные качества». Итак, мне было предложено провести показ моих моделей в Москве в апреле 1988 года. Вернувшись в Италию уже после поездки, я сказала: «Я увидела ту Россию, о которой мне рассказывала мать, эту очарованную землю».

А началось это так. Джованна Мадзокки решила отметить в Москве свое 60-летие и выпуск первого номера на русском языке итальянского журнала «Домус», посвященного архитектуре и дизайну. Она хотела, в соответствии с новыми советскими вкусами, придать вечеру светский характер и сопроводить свою презентацию зрелищным показом мод. Она посоветовалась с Беппе Моденезе, и тот указал на человека, который, по его мнению, обладал всеми данными для этого, – на княгиню Ирину Голицыну. Пока мы вместе направлялись в «Идеакомо», Беппе рассказал об этой важной инициативе. Я возражала: «Но я никого не знаю в России!» А он отвечал: «Это неважно. Ведь ты отправишься туда работать». У меня не было много времени для размышлений, и я спросила, что думает по этому поводу мой друг Антонио Ратти. Он сразу же пообещал помочь, что придало мне бодрости.

Повторяю, я поклялась себе самой, что возвращусь в Россию, только если представится рабочий повод. Это должен быть своего рода реванш за прошлое, который может смягчить горькие воспоминания о бегстве семьи во времена Октябрьской революции. Но если поразмыслить, это бегство имело свой смысл. Если бы события сложились иначе и не дали бы моей жизни тот оборот, который она получила, возможно, моя фантазия и творческие силы застыли бы на созерцании фамильной геральдики.

Многие годы моей подлинной большой мечтой было вновь увидеть Россию и быть принятой как ее дочь, которая достигла успеха и завоевала уважение и восхищение благодаря своим профессиональным способностям. Именно этого я больше всего желала, храня надежду и тогда, когда надеяться было трудно. Мои друзья постоянно повторяли: «Донна Ирина, ты не умеешь реально смотреть на мир. Как может принять тебя со всеми почестями коммунистическое правительство, если ты являешься дочерью друзей Николая II и женщиной, которая стала знаменитой, поскольку обслуживает амбиции и тщеславие привилегированных людей этой земли?» Законный вопрос, но ответом на него, как и на многие другие необъяснимые явления тех дней, стала гласность в России. Когда меня столь неожиданно спросили, готова ли я показать в Москве свою коллекцию моды, я подумала: «Готова ли я? Готова ли принять в подарок целую корзину изделий Фаберже?» Таково для меня было значение этого приглашения. Осуществление такой мечты было для меня бесценным.

В день отъезда Беппе Моденезе сопровождал меня и Сильвио в аэропорт. Когда наступил момент прощаться, он с широкой улыбкой заявил: «Я решил устроить тебе сюрприз – я тоже еду. Я тебя хорошо знаю, если поедешь одна, то может произойти короткое замыкание. Вот почему я решил изменить свою программу и остаться с тобой хотя бы на один день, а когда пойму, что все идет на лад, отправлюсь в Японию». Я была очень довольна. Присутствие Беппе Моденезе меня всегда успокаивало, а в этом случае помогло преодолеть эмоциональное волнение от первого контакта с моей родиной.

В начале года в своей весенне-летней коллекции я представляла модели, созданные в значительной степени под влиянием фильма Бернардо Бертолуччи «Последний император». Меня привлек Китай и придворные дамы последнего императора, откуда я позаимствовала одежду с поясом-пакетом, широкими плечами и рукавами «а-ля кимоно». Я выбрала шелка, расшитые цветами. На халатах были вышиты оригинальные маленькие Будды, а манекенщицы несли в руках огромные опахала. К уже готовым моделям я добавила другие, подготовленные специально для России.

Мобилизовав всю свою фирму, я отправилась в поездку с парикмахерами, гримерами и большим количеством баулов, а также подарков для русских девушек: чулки, косметика, духи. Я очень волновалась: я возвращалась, чтобы показать свое творчество, в котором отразилось и мое происхождение. Русский народ хотел возвратить себе всю свою историю, он жаждал узнать то, что скрывали от него за 70 лет обскурантизма. Мне был оказан блестящий прием: имя моей семьи, живой участницы истории, волнует сердца русских. Я показывала свои коллекции во всех частях мира, но успех, ожидавший меня в России, был поистине исключительным. Каждый вечер в киноконцертном зале «Россия» мне устраивали овацию 2500 зрителей.

Когда я увидела этот огромный зал, третий по величине в Москве, известный своими большими концертами, я лишилась дара речи и почувствовала робость, на этот раз речь шла не о дефиле среди небольшой группки присутствующих, а о настоящем и подлинном спектакле. Гостиница, где я остановилась, находилась в двух шагах от зала. Она тоже была огромной. Там шесть тысяч номеров и каждый этаж похож на другой. Там легко было заблудиться. В каждом углу коридора сидели женщины, которые следили за порядком и выдавали ключи от комнаты, так что не надо было обращаться к портье. Разумеется, это был и способ наблюдать за гостями. Звонить в Италию было трудно.

Если маленькой я отвергала для себя русский мир и даже его язык, то в России обнаружила, как только ступила на эту землю, что правильно говорю, хотя, мне кажется, моя речь более аристократична и элегантна, нежели сегодняшний русский язык, но это естественно, я ведь учила язык по грамматике начала века. Мама так добивалась, чтобы я выучила русский и, как никогда, я вспоминала ее с благодарностью.

Я приехала в гостиницу, и ко мне поспешил организатор, желая представить манекенщиц. Когда я их увидела, то сразу поняла, что мне нужны другие и надо вызвать девушек из Италии. С этим человеком мы начали спорить с самого начала. Он, например, приходил в ярость от того, что я привезла столько всяких сувениров и дарила их советским девушкам.

У девушек ничего не было, они носили джинсы, были растрепаны, косметика отсутствовала, их вообще трудно было принять за манекенщиц. Когда же их одели, загримировали, причесали, они с удивлением оглядывали друг друга и себя в зеркале. Русские манекенщицы были менее искушены, чем итальянки, но столь же красивы и сообразительны, они все схватывали на лету и действовали с таким энтузиазмом, что у меня сердце таяло от нежности. В конце концов, я решила выбрать 8 итальянок и 14 русских для представления 80 моделей, составлявших весенне-летнюю коллекцию.

Вскоре я поняла, что у русских девушек есть свой стиль. Они выступали элегантно, излучали грацию и были впечатляюще естественны. Я привезла много шуб и туник, они так их представляли, словно носили всю жизнь. Мы не сделали ни одной репетиции, но все прошло без сучка и задоринки, и результаты были поразительными. Местная газета назвала мою моду изысканной, но реалистичной и удобной. После вернисажа потянулась вереница вечеров, обедов, тостов. Организатор этих вечеров однажды поднял бокал и предложил: «Мы пьем за Россию аристократическую и за Россию народную».

Ради этого стоило ждать всю жизнь. В первый вечер, когда показ еще не начинался, я свалилась со сцены – настолько была взволнована. В финале представления я вышла лишь затем, чтобы поприветствовать публику, услышала аплодисменты, а потом не помню ничего. На второй день я набралась храбрости и все организовала получше. В зале была и толпа молодежи, они все время аплодировали и просили автографы. Меня поразил такой энтузиазм, я этого не ожидала. Молодые люди знали обо мне, потому что в школе они познакомились и с историей семьи Голицыных.

Появились первые фоторепортажи, прошли телеинтервью. За съемками я следила лично. Когда мы выходили для показа на Красную площадь, приходилось пошевеливаться: одевать девушек, готовить их. По программе намечалось провести четыре сеанса показов, но затем из-за большого числа заявок их стало пять. Было продано более десяти тысяч билетов, а деньги, собранные Раисой Горбачевой, в тот момент работавшей в Фонде культуры, были переданы на благотворительные нужды. С тех пор я стала желанной гостьей для Раисы, которая всегда уделяла большое внимание всему, что способствовало развитию культуры в ее стране. По случаю своего визита в Рим она пригласила меня в посольство, чтобы выразить признательность, и просила чаще приезжать в Россию.

В те дни у меня не было много времени, чтобы посмотреть Москву, поскольку все отнимали встречи и интервью, но я не могла не посетить Кремль. Я приехала туда на черной «чайке» – машине, на которой разъезжают известные политики, и поставила свою подпись в книге для знатных гостей. Свою благодарность я записала с бьющимся сердцем, боясь ошибиться кириллицей.

Я особенно хотела обнять своего кузена Андрея Голицына, сейчас он занимается вопросами дворянского движения. Мы никогда не встречались, но иногда разговаривали по телефону. Я даже не знала, как он выглядит. Мы встретились вне гостиницы, поскольку ему не разрешили войти. Андрей познакомил меня с женой. Ее, как и меня, звали Ириной, и дочкой десяти лет. Ирина была артисткой театра, но оставила работу, чтобы помогать мужу. Андрей повел меня посмотреть Донской монастырь, где я увидела памятник человеку, удивительно похожему на моего отца, растрогавший меня до слез. Были мы и около большой больницы, построенной по желанию нашего предка, где до сих пор на фасаде виден герб нашей семьи.

Это были десять незабываемых дней, дней мечты, без сомнения, самых важных в карьере, которую я избрала. Конечно, как создатель мод я испытала немало моментов удовлетворения, я одевала самых красивых и влиятельных женщин, но здесь поистине было нечто иное. В России меня поразила сердечность людей с их простыми подарками, пожатиями рук, их аплодисментами. А еще более – очереди, нет, не за покупками, а в музеи и на выставки. В очередях были не только представители интеллигенции, но и простые люди, порой приехавшие издалека и проведшие в поезде немало часов.

Что же касается моды, то русские женщины поистине стремились к ней. В Москве я познакомилась со знаменитым стилистом Вячеславом Зайцевым. Он очень способный, мы переписывались многие годы, он даже присылал свои наброски. Наконец, я встретилась с ним в ателье, где он работает. У него занято 600 человек – даже у Диора нет такого количества служащих. Треть из них, правда, составляют бюрократы. Я была поражена страстью, которая объединяла этих людей, они шьют прекрасно, но медленно и зарабатывают гроши. Чтобы собрать деньги, Зайцев дважды в месяц организует вернисажи в Сибири и на Кавказе. Каждую модель он представляет, объясняя публике, где и по какому поводу ее надо носить. Жаль, что большая часть с таким трудом заработанных денег попадает в карманы бюрократов, остается лишь немного ему самому и его сотрудникам.

Стремясь нагнать упущенное время, я спустя три месяца вновь была в Москве. Меня пригласила группа американских бизнесменов на небольшой вернисаж, и только для показа купальных костюмов в ночном ресторане «Меркурий» в международной гостинице. Но за этим последовало грандиозное дефиле в Московском цирке, перед публикой в три тысячи персон, где я показала свою коллекцию «прет-а-порте». Мне хотелось показать советским женщинам и мои готовые костюмы, несомненно, более практичные и менее дорогие. Однако вернисаж в России вознаграждает за все огорчения, которые испытываешь в Италии, где 90 процентов присутствующих твои модели практически не интересуют.

Надо сказать, что меня не оповестили, что вернисаж должен состояться в Московском цирке. Тот организатор, который ранее интересовался манекенщицами, позвонил, чтобы сообщить, что запланировал несколько дефиле в киноконцертном зале «Россия». Я согласилась и не привезла с собой итальянских девушек, поскольку теперь хорошо знала, кого могу взять на месте. Но как только я прибыла в Москву, организатор очень мило заявил, что, поскольку спрос на билеты был велик, он решил перенести вернисаж в Московский цирк. Я была взбешена, но делать было нечего, билеты были уже проданы. Тогда со всеми своими баулами и манекенщицами я переехала в цирк.

Вонь, жара, животные – это был кошмарный опыт. Я не знала, где переодевать девушек, ну не в клетках же для зверей! По-моему, было градусов 30. В конце концов, мы сумели все подготовить. В момент, когда надо было начинать, в зале оставалось только мое свободное место рядом с Яшей Гавронским. Накануне вечером он застал меня в моем номере в ночной рубашке, когда я ругалась с официанткой, желая получить чашку чая. Его я попросила заснять на видео вернисаж. Через пару минут меня позвали для интервью русскому телевидению. С большим нежеланием я оставила телекамеру Яше и отсутствовала на представлении. Интервью было длиннейшим, и я ничего не сумела увидеть. Я смогла только протиснуться к помосту, чтобы поприветствовать публику, которая бешено аплодировала в конце демонстрации.

Возвратившись в Италию, я решила воздать почести родной земле, выбирая модели для июльского показа на острове Тиберина. Это была коллекция сверкающих золотом икон, царских мехов и парчи, сказочных вышивок в стиле Екатерины, одежды «фольк», рисунок которой перекликался с великолепной фантазией дорогих ковров, и, конечно, казакинов вместо рубашек. Русский фольклор отразился на вышивках подолов юбок, закрывавших колени легкими тканями, спускавшихся до лодыжек. Для вечерних нарядов были сшиты костюмы из золоченых пластин, которые ассоциировались со святыми образами и одеждами цариц.

В июне 1989 года умер Сильвио. Я видела, что он плохо выглядел, был слабым, нервным. Перед отъездом в Милан я говорила ему: «Почему бы тебе не воспользоваться моим отсутствием и не вызвать врача для консультаций?» Он последовал моему совету. Два дня спустя я вернулась, и врач сказал мне, что у Сильвио опухоль в печени и он проживет недолго. Действительно, через две недели он скончался. У него ничего не болело, поэтому он оставался дома, госпитализировать его не имело смысла. Сестры и врачи дежурили у нас днем и ночью. После смерти он был кремирован, и его урну с пеплом мы поместили, как и решили, вместе с моими мамой и бабушкой. Для этого пришлось переделать всю могилу. До сих пор, отправляясь на кладбище, я спрашиваю себя, хорошо ли я поступила. Это не дает мне покоя. Я спрашиваю, справедливо ли, что он покоится вместе с моими бабушкой и мамой, всегда желавшими мне только добра?

После смерти Сильвио я не хотела оставаться в большом доме около Капитолия. Надо было найти помещение поменьше, но у меня не было времени его искать. Я вновь обратилась к объявлениям в печати. Там говорилось о квартире на улице По. Поскольку в указанном доме жила моя подруга, я позвонила ей, и она посоветовала снять эту квартиру. Я не рассчитала, правда, что в нее не сможет войти вся мебель, которую я взяла с собой, даже моя кровать оказалась настолько велика, что пришлось раздвигать стены.

Я стремилась переехать, потому что ненавидела тот большой дом. Каждый раз, возвращаясь из путешествия, я обнаруживала, что чего-то не хватает: мебели, некоторых изделий из русского серебра, картин. Случалось, что, одеваясь к выходу, я не находила каких-то своих украшений. Ларец с драгоценностями стоял в комнате Сильвио, и он, как оказалось, этим пользовался без зазрения совести. После его смерти я обнаружила, что ларец открыт и пуст.

В последнее время Сильвио передал административный контроль над фирмой в другие руки, больше не занимаясь делами. При переезде, снимая ковры, я нашла несколько неоплаченных квитанций, в так и не открытых конвертах. Получая деловые бумаги, он, оказывается, засовывал их под ковры. Часто вечерами, когда мы возвращались домой, я пыталась подключить мужа к обсуждению каких-то проблем, которые могли касаться и его, но он просил не докучать ему делами. Он избегал обсуждать трудности, тогда как я предпочитала об этом говорить. Он меня не слушал и замыкался в себе. Этот барьер молчания было невозможно преодолеть. С бокалом виски в руке он казался погруженным в свои мысли, далеким от моих жалоб и просьб, которые ему только надоедали. Днем, когда я говорила о положении дел на фирме, он прикрывался газетой, а потом отправлялся спать в свою комнату. В такие минуты мне оставалось только взять собаку и пойти гулять с ней на улицу, чтобы хоть как-то найти выход чувствам.

Странный у нас оказался союз! Все, что меня интересовало, ему не нравилось. Его развлекали только поездки в Нью-Йорк и Париж. Ни к чему другому он не питал страсти. Любил, правда, антиквариат, а в юности – спортивные машины. Я тоже любила водить машину. У нас был «кадиллак». Если я нервничала, то садилась в автомобиль и совершала длительную поездку к морю. Но когда муж был рядом, я была не в состоянии вести машину. Он постоянно повторял: «Делай так, делай эдак, тормози или нажми на газ». Однажды по дороге к Остии я не выдержала. Я выключила мотор и вышла из машины, уступив ему водительское место. С того времени я почти никогда не садилась за руль. А он меня «достал» по-настоящему: в один прекрасный день исчезли как мои водительские права, так и моя маленькая «мини моррис». Самым непереносимым было то, что Сильвио продолжал поддерживать свои непристойные связи, в курсе которых был весь коллектив ателье. В моей лаборатории было 50–60 работников, и все мы были очень дружны. Все знали о проделках моего мужа, но никто мне ничего не говорил. Может быть, они думали, что я против этого не возражаю или, что мне так удобнее. До сих пор Армена удивляется: «Донна Ирина, мы не могли даже предположить, что вы об этом не знали!»

Думаю, что если бы он влюбился в нормальную женщину, я бы страдала меньше, чем от его интрижек с девицами низкого пошиба. Для меня это было бы менее унизительным.

* * *

В июле 1989 года вернисаж «Женщина под звездами» на Тринита дей Монти завершился презентацией высокой моды. Настоящими героями показа стали некоторые его участники – известные личности. Орнелла Мутти участвовала в дефиле для Валентино, а Брильялдори – для Балестры. Дзеффирелли был приглашен на площадь Испании Лаурой Бьяджотти, Флоринда Болкан – Дженни, Анна Маркезини – Гаттинони, Леа Массари – Миссони, Франко Неро – Милой Шен. Грейс Джонс ради Фенди выходила из воды фонтана «Баркачча».

Мне предложили Витторио Сгарби. До этого дефиле мы не были знакомы с Витторио. Он появился в самый последний момент, и у него даже не было смокинга. Пришлось срочно доставать ему одежду. Он раздевался и одевался на площади. Все прошло хорошо, и после представления мы сидели рядом и долго разговаривали. С тех пор, встречаясь, мы много смеемся, вспоминая о том вечере. После дефиле журналисты отмечали участие Витторио Сгарби, который с большой непринужденностью спустился по знаменитой лестнице ради Голицыной, и спрашивали, не станет ли теперь этот драчливый герой работать моделью?

Что было еще, помимо этих занятных деталей с Витторио Сгарби? Я не испытываю общего энтузиазма по поводу топ-моделей и, не колеблясь, заявила: «Мне не нравится поведение тех моделей, которые слишком много берут на себя при показе мод, так что потом больше говорят о них самих, а не об одежде, которую они демонстрируют. Когда я начинала – было не так. Каждый дом моделей имел свой штат манекенщиц, которые выступали с показом работы только одного стилиста. Это не было второстепенным фактором. Каждый портной имел свой «тип”, модели могли походить на “священных жриц” или на шалуний, или еще на кого-то».

3 апреля 1990 г. я переехала на новую квартиру. Теперь мы остались одни с моей старой горничной Ивоной, страдающей атеросклерозом. И тут я поняла, что Ивона не может ночевать в спальной комнате, заставленной еще не распакованными вещами. Мне предстояло устроить горничную и еще собаку, к которой Ивона была очень привязана. Их приютил у себя бывший наш шофер Марио, который часто говорил мне: «Помните, что для вас всегда найдутся у нас места». Позже брат Ивоны поместил ее в пансион для престарелых, а я нашла пансион для собаки.

К сожалению, я сумела навестить пса лишь на следующий месяц. «Мой» даже не взглянул в мою сторону, а бросился на руки к хозяйке пансиона. Я была страшно расстроена и плакала, как девочка. Собака умерла от болезни сердца в свои 13, либо 14 лет. Отныне я решила сказать «баста» собакам – я больше не могла себе это позволить. Ивона вскоре умерла.

Та апрельская ночь была первой, которую я провела дома в полном одиночестве. Может быть, поэтому я не могла уснуть до поздней ночи. Я договорилась с одной супружеской парой русских, что рано утром они придут ко мне помочь распаковать ящики.

Я услышала стук в дверь, поднялась и увидела русскую чету, они выглядели весьма озадаченными. У входа они столкнулись с двумя полицейскими, которые желали переговорить со мной. Я была в ночной рубашке. Надев халат, я вышла узнать, что происходит. Полицейские, оказывается, должны были препроводить меня в комиссариат. Пораженная, я спросила: «В комиссариат? Зачем, что я такое сделала?» Объяснить толком они ничего не могли, а я ничего не понимала и боялась, что меня хватит инфаркт. Я попросила разрешения позвонить моему адвокату, но один из полицейских – омерзительный тип, ответил, что бесполезно тратить время, тем более в такой час адвокатов нельзя найти. У меня до сих пор в памяти эта сцена: тот тип стоял в дверях с двусмысленной улыбкой и не желал уступить ни на йоту. Другой увидел, что мне становится плохо, и позволил все же связаться с адвокатом. Я нашла адвоката, который просил не очень волноваться – он вскоре прибудет. Этот более любезный полицейский посоветовал мне захватить что-нибудь необходимое для туалета. Я не понимала, зачем это нужно в таком месте, как полиция. Поскольку у меня был чемоданчик на все случаи жизни для неожиданных путешествий, я взяла его, но он рекомендовал захватить еще и ночную рубашку. Я продолжала недоумевать. К счастью, они догадались не включать сирену, когда мы садились в машину, я только что вселилась в этот дом, и вот уже соседи и портье видели, как меня увозит полиция.

Меня увезли прямо в тюрьму Ребиббия и продержали там неделю. Это было кошмарно. Меня заперли в комнатушку с еще тремя женщинами. После первого дня потрясений и переживаний я начала перебирать в памяти свое прошлое. Чтобы не сойти с ума, я заставила себя сконцентрироваться на своей работе, на прошлых коллекциях и той новой, которая должна быть вскоре представлена. Не имея возможности в камере делать эскизы, я размышляла во время бессонных ночей о тканях, о том, как было бы приятно использовать их в новой манере. Скажем, в геометрических формах, а не в обычных цветочках и лоскутках. Это была бы более четкая Голицына, именно это я и должна показать публике, если меня вовремя выпустят. Я бы вышла отсюда с более ясными идеями и пониманием, что мне надо наверстывать упущенное за минувшие годы. Я вновь думала о своей, ставшей мифом, пижаме-палаццо, о том, каким образом можно было бы превратить ее в новое мое послание, говорившее о преемственности. Из этого могла бы родиться слегка сумасшедшая коллекция, намного менее классическая, чем раньше.

В эти дни заключения я с трудом старалась не потерять контроль над собой. Мне очень помог адвокат Барбьери, который находил возможность посещать меня каждый день. И наоборот, со мной очень плохо обращались надсмотрщицы тюрьмы, они не проявили ко мне даже минимума гуманности, хотя бы в рамках тюремных правил. В момент моего ареста стоял жестокий холод. Мы вошли в небольшую комнату, и женщина начала обыскивать мой чемодан. Она вытащила оттуда все, что там было, медленно, предмет за предметом. Я умирала от холода, а она раздела меня: я осталась голой, с босыми ногами на каменном полу. У меня не попадал зуб на зуб, я ослабела еще и потому, что была голодна, но узнала, что никто не даст мне ничего поесть до трех часов дня. Я попросила, чтобы мне разрешили что-нибудь надеть на себя, поскольку они свернули все мои вещи в большой узел, снабдили его номерком и сунули среди тысяч других. Но никому не было дела до меня. Наконец, мне, как и остальным заключенным, выдали красный шерстяной свитер, но он был мал и короток в рукавах.

Потом мне вручили военные одеяла, очень тяжелые, и я должна была подняться на три этажа выше, волоча их за собой. Страж сопровождал меня, не пытаясь хоть как-то помочь, хотя и останавливал меня каждые две минуты, видя, что я выбиваюсь из сил. В качестве великой уступки мне позволили разместиться в больничном отделении. Охранники утверждали, что там будет лучше, даже несмотря на наркоманов. Это отделение я никогда не забуду, даже сейчас, когда я говорю об этом, меня бьет озноб. Невозможно представить себе все эти вопли, вспышки агрессии с попытками разбить витрины, в которых хранились наркотики.

Мне велели застелить кровать, но одна из женщин поняла, что я не в состоянии надеть пододеяльник, и помогла мне. В первые три дня ничего нельзя было купить. Затем привезли тележку, и тот, у кого были деньги, мог купить булочку. В ином случае можно было остаться голодным, еда была просто несъедобной. Заключенная, что помогла мне застелить постель, предложила чашечку горячего кофе «капуччино», и это спасло мне жизнь – я ничего не ела со вчерашнего вечера. Единственно, что было хорошего – умывальник и туалет рядом с комнатой. Но, чтобы умыться, нужно было выйти на открытое место, где был холодный душ. Я хотела получить хотя бы зубную щетку, но и она появилась только через два дня. Из всего этого периода с удовольствием вспоминаю только Марию, с которой я делила камеру. Она расспрашивала меня обо всех знаменитостях, о которых писали журналы. Она была голландкой и обручена с одним заключенным. В конце концов, Мария решила заказать мне свадебное платье.

Адвокат успокаивал, говорил, что это вопрос нескольких дней, пытался ободрить, но меня пугало и само освобождение: так я боялась фотографов и журналистов. К счастью, Барбьери оказался на высоте, когда пришел за мной. При помощи одной уловки мы смогли избежать встречи с журналистами. Вернувшись домой, я увидела, что весь дом буквально заставлен цветами, завален горами орхидей от незнакомых людей, мне посылали письма, послания, заверения в солидарности. Я оставалась под домашним арестом в течение шести месяцев, и специальный агент все это время ходил беседовать со мной.

К сожалению, подписи на документах, приведшие к новому банкротству, стояли мои, хотя и были подстроены Сильвио. В тот период я чувствовала себя поистине униженной. Если мне нужно было выйти или поехать куда-нибудь, я должна была просить в комиссариате разрешение. Когда мне захотелось поехать на остров Искья, к моей подруге, я была вынуждена поставить свои подписи в полиции, как перед отъездом, так и по приезде. Я чувствовала себя вроде преступницы. Могу, однако, сказать, что после этого опыта я стала работать лучше и горжусь этим. Должна также отметить, что за все хорошие вещи в своей жизни я заплатила сполна. Опыт тюрьмы не был абсолютно негативным, если вспомнить, например, большую сердечность соседок по камере.

Коллекция, которую я создала после своего тюремного заключения, была одной из лучших за всю мою карьеру. Я открыла ее тремя пижамами, которые были разукрашены вышивкой и стоили целое состояние. Одна из них – черная, с каскадом из стразов и огромным двойным, театральным головным убором. Другая – белая, вышитая рубинами, с белым капюшоном, а третья – с черным капюшоном. Я доказывала администрации фирмы, которая закупила марку Голицыной, что после банкротства мне необходимо утвердить эту марку и свое творчество, заявив: «Я та самая, которая создала пижамы». Это было моей визитной карточкой. А потом, эти изделия я всегда считала своим талисманом, несущим удачу, в которой я так нуждалась. Я пошла к вышивальщицам и наседала на них, пока недобилась того, что хотела. Я начала с дефиле на площади Сиены, и это был успех.

После второго банкротства в июне 1990 года марка Голицыной была закуплена обществом «Ксинес», которым руководила Джада Русполи, чей муж был племянником Сильвио. Если быть точной, Луис Мизази является сыном сестры Сильвио и живет в Бразилии. Его отец – президент биржи в Сан-Паулу, покончил с собой, когда узнал, что у него рак. Это был человек, которого я обожала: интеллигентный, блестящий, забавный. Возможно, я любила его больше всех в их семье. Мы понимали друг друга с полуслова. С молодых лет Луис должен был заниматься делами своего отца. Очень молодым он и женился, у них с женой родились мальчик и очаровательная девочка. К сожалению, мальчика они потеряли, а это был исключительный ребенок, умный, спортивный, его все любили. Ему было 16 лет. Вместе со своими кузенами он занимался джоггингом в городе и, когда пересекал улицу, попал под автобус и погиб.

Луис страдал необычайно. Впоследствии он женился на Джаде Русполи, и у них родилось трое сыновей. Джаду я знаю с детского возраста, я брала ее с собой в Америку, когда ей было всего 17 лет, и ее родители только что развелись.

Я ничего не сообщала Луису, когда меня посадили в Ребиббию. Я не хотела причинять ему дополнительных страданий. Когда меня освободили, он позвонил сообщить, что отправляется в Кортину за детьми, но вскоре вернется и встретится со мной. Я посоветовала Луису встретиться с нашими друзьями Арнальди. Они и рассказали ему о том, что случилось. Как только Луис оказался в курсе моих злоключений, он перезвонил с упреками: «Ты совсем с ума сошла, почему ты меня не предупредила?» Я ответила: «У тебя самого было столько проблем, не хватало только моих». С этого момента с помощью Джады Русполи мой племянник Луис занялся моими делами, рассчитывая на сотрудничество с семьей Арнальди – своими итальянскими друзьями, и адвокатом Фарэ – специалистом по делам торговых марок.

Теперь марка принадлежит обществу «Ксинес», но я сохраняю контроль над производством, начиная с творческой фазы, и не только в отношении одежды, но и по всем «лицензиям», число которых со временем увеличилось: от линии престижных покрывал и пледов до домашнего белья, от линии бижутерии до кожаных изделий, купальных костюмов, зонтов, очков, трикотажа, элегантных костюмов для коктейля, подвенечных платьев и спортивных меховых изделий, и, наконец, от линии плащей и жакетов для женщин до изделий из фарфора для Ричарда Джинори. Я создала один из наборов посуды, вдохновляясь декоративными мотивами своей столовой, воспроизвела в уменьшенном виде трельяж, разумеется, более легкий, с золотистыми бордюрами и росписью малахитовым и бирюзовым тонами. Одну пьемонтскую фирму я попросила изготовить посуду по тем образцам, которыми владела моя семья, часть из них была представлена фирмой Ступиниджи на выставке предметов искусства из коллекций Эрмитажа. Первоначально было 220 предметов особой ценности, подаренных царю одной из наших прародительниц, но впоследствии многое из коллекции было утрачено. Самое удивительное, что посуда была создана туринскими мастерами, работавшими по серебру, под руководством француза Бушерона.

Наконец, после истории с тюрьмой я могла заняться новой квартирой. Мне всегда нравилось больше находиться дома, чем вести светскую жизнь, участвовать в праздниках или посещать рестораны. Мне нравится принимать друзей у себя. Джада Русполи сочла необходимым, чтобы общество «Ксинес» располагало в Риме комнатой для «живого» показа, в которой лучше гляделись бы мои изделия, предназначенные для домашнего отдыха.

Естественно, я перенесла туда самые дорогие для меня вещи. Моя студия в миниатюре теперь напоминает ту, в которой мы жили с мужем в доме на площади Испании, с русской мебелью в стиле ампир. Я все время видела ее около себя и захотела, чтобы она сопровождала меня и на новом месте. В салон я переместила и часть «зимнего сада», который в свое время проектировал архитектор Ренцо Монджардино.

* * *

Коллекция, которую я представила в январе 1991 года, была вдохновлена Африкой: пятна, геометрические узоры, никаких цветов – лишь тропические листья на тканях для основных моделей. Одежда, чем-то напоминающая одеяния племен пустыни Сахары, с четырьмя карманами для сафари, оттенков коричневого цвета: от какао до ореха, от меда до нефти и пижама-палаццо в элегантной версии, очень прозрачная.

Через несколько дней после показа, по случаю православного Рождества, я была приглашена в Петербург, где приняла участие в телемарафоне, организованном ЮНЕСКО в Кировском театре, с участием независимой телекомпании «Нева-TB» и других. Целью манифестации был сбор средств, чтобы помочь возвратить городу его былую красоту. «Экспедицию» организовала «АТЕР Модены», которая занимается театральным обменом, при деятельном участии синьоры Бертани. Вместе с Голицыной были, естественно, Джада Русполи с сыном, Паола Арнальди, адвокат Фарэ и моя «премьерша» Армена, которая до сих пор близка мне.

Петербург был и остался столичным городом, его отличает трогательная красота, к которой я чувствую свою причастность. Это моя последняя любовь. Но часто последняя любовь именно та, которую ты искал всю жизнь, и в ней уже находишь далекое эхо твоего голоса. В памяти моих родителей и, возможно, родителей моих родителей остался образ города, возведенного у воды. Этот город Достоевский называет «самым абстрактным и придуманным на земном шаре». Эта столь неуловимая, мистическая и заколдованная северная метрополия живет в сердце каждого русского. Я пронесла образ города в себе и в те годы, когда принимавшие меня города были шумными, красочными и оглушительными центрами западного мира, и даже тогда, когда отрицала, что желаю возвратиться в мою страну и сравнить мои детские фантазии с реальностью.

В Петербурге я представила десять вечерних моделей, отобранных среди моих последних коллекций. Их показали десять красивейших русских манекенщиц под звуки музыки из произведений Отторино Респиги: его музыка была для меня символом верности Риму, которому я никогда не изменяла. Вместе с тем этот композитор представляет для меня также и связь с моей страной: он был первой скрипкой в петербургском театре и учеником Николая Римского-Корсакова.

Местному музею моды я подарила одну из своих ценных пижам-палаццо, изготовленную из черного шелка, вышитую драгоценными камнями и бриллиантами, дополненную большим капюшоном. Другие три экземпляра этой одежды выставлены в Метрополитен-музее в Нью-Йорке, в музее Виктории и Альберта в Лондоне и в парижском Лувре.

В этой большой манифестации приняли участие многие видные представители Италии, в том числе Пиппо Баудо и Катя Ричарелли, Чечилия Гасдиа, Джанкарло Менотти и Тициана Фаббричини. Выступили более 1000 артистов, и для нужд города была собрана значительная сумма. В фойе театра простые граждане опускали свои дары в большой кувшин. Были приняты и помещены в большую мраморную вазу крупные чеки американских и европейских фирм, что фиксировали телекамеры, в то время как ведущий громко объявлял имя жертвователя.

Это был замечательный опыт, хотя он и потребовал немало хлопот. В течение недели я почти не выходила из театра: танцмейстер обучал манекенщиц двигаться под музыку, приходили журналисты за интервью. Поездку я совершала с группой «Венецианский карнавал», эти симпатичнейшие и неутомимые люди беспрерывно танцевали и пели. В любом случае поездка была захватывающей. В Москву мы прилетели на самолете ночью во время сильного снегопада, а в Петербург отправились на поезде. Здесь к нам начали приставать какие-то личности, навязывая свое «купи-продай», а охранники в поезде не хотели и пальцем пошевелить. Сперва я охраняла баулы с одеждой, буквально сидя на них, а потом потребовала, чтобы весь багаж перенесли в мое купе, тем не менее всю ночь я не сомкнула глаз.

Гостиница в Петербурге была прекрасной, современной, находилась прямо у Финского залива. В театре, в котором мы выступали, из партера убрали все стулья, и представления происходили на этом пространстве. Номера длились 15–20 минут. Стояла совершенно особая атмосфера. Мне предоставили право выбора моделей. Предусматривался и показ костюма, который я должна была подарить музею, но я не хотела, чтобы его представляла обычная манекенщица, и попросила сделать это мою милейшую подругу Клаудию Русполи, она сопровождала в России сестру Джаду. Клаудия, правда, пришла в замешательство, заметив, что ей одной будет это затруднительно сделать, и мы ей нашли партнера, красавца-блондина, но у него не было смокинга. К счастью, блондин был такого же роста, что и адвокат Фарэ. Последовал, с взаимного согласия, быстрый обмен одеждой. Адвокат Фарэ был поплотнее и немного замешкался, решая проблему с узкими для него брюками, но мы прикрыли их довольно просторным пиджаком русского пошива. В момент, когда все было готово, я приготовила мою кинокамеру, чтобы заснять вечер, но меня позвали, чтобы взять еще одно интервью. Когда я начала отвечать на вопросы, я вдруг увидела на огромном экране фотографии, снятые в моем доме русскими фотографами, они сделали их перед нашим отъездом из Рима. Еще раз интервью помешало мне насладиться показом мод, а я умирала от желания увидеть, как все происходило.

Потом мэр Собчак пригласил меня в свою ложу, и мы долго беседовали. Он говорил, что Петербург – это одно, а Россия – другое. Думаю, он не ошибался. Петербург – это мечта, это самый красивый город, в котором я когда-либо была. Когда я вышла из театра, была глубокая ночь, но это был и праздник нашего Рождества. Несмотря на усталость, Клаудия и я пошли в церковь на праздничную службу, которая длилась всю ночь. Чудесное пение, невероятная атмосфера. Там присутствовал глава Русской церкви и огромное количество людей.

Возвращение в Италию было забавным, за эти дни мы все сдружились. В самолете я сделала много снимков, в том числе и очень смешной, на котором Пиппо Баудо и Катя Ричарелли спят, полуобнявшись. Если бы сегодня мне довелось жить в Петербурге, я была бы счастливейшим человеком. Не только оттого, что мое пребывание совпало с действительно особым моментом: и Рождество, и дни открытых отношений и большой надежды. Для меня Петербург – самый прекрасный город мира, по которому можно бродить без малейшего риска и в два часа ночи. Единственный город, с которым он может сравниться, – Венеция, но их масштабы различны. Очевидно, мое русское происхождение побуждает меня предпочесть Петербург за его общее величие, за чудесные дворцы, сооруженные у воды.

В Петербурге жена и дочь моего кузена Джорджа, крестной матерью которой я являюсь, создали библиотеку, в которой собраны все публикации, касающиеся семьи Голицыных[110]. Джордж жил в Англии, он умер от инфаркта, идя по площади Итон-сквер. Он обладал неподдельным очарованием, прекрасно играл на гитаре, и когда приезжал в Рим, его все хотели видеть еще и по этой причине. Джордж был очень привязан к королевской семье Великобритании[111]. Во время войны он служил в Уэльсской гвардии и был другом лорда Маунтбеттена[112]. Потом нашел работу в компании «Рэнк ксерокс», и однажды руководство фирмы направило его в Россию для участия в выставке. Прибыв в Москву, он сразу же разыскал дом, в котором родился: там теперь в каждой комнате кто-то живет[113]. Он влюбился в свое отечество, бросил «Рэнк ксерокс» и взялся организовывать небольшие туристические группы определенного интеллектуального и культурного уровня для поездок в Россию[114]. Когда я приехала в Москву впервые, все меня спрашивали: «А вы не родственница Джорджа?» Кроме того, что я его родственница[115], я еще и крестная мать его дочери Кати, теперь она занимается этой библиотекой. Я попрошу Джаду, чтобы после моей смерти и мои книги попали в эту библиотеку[116].

В мае 1992 года меня пригласили в Москву на вторую выставку «Вера Брианца уорлд», которую организовала предпринимательская фирма «Вера Брианца». Она проходила на московской ярмарке в современном павильоне в 8 тысяч квадратных метров, свои изделия представили здесь 167 итальянских предприятий. Выставка была отчасти ответом на возросший спрос продукции «мейд ин Итали» со стороны русского рынка. Как всегда, я очутилась там почти случайно. Племянник адвоката Джакомо Корио – президент Ассоциации «Вера Брианца» – человек, влюбленный в Россию, он еще читал курс по банковскому делу в Московском университете, так вот он по телефону попросил меня дать интервью. У меня не было времени встречаться, поскольку я уезжала в Комо. Там мне предстояло выбрать ткани у моего друга Ратти. Как я говорила, для меня ткань всегда была основой основ, я готова была проводить часы, поглаживая складки на образцах, лаская шелка, атлас и бархат. Если мне приходит в голову идея, но я не нахожу для нее подходящей ткани, я еще раз убеждаюсь, насколько ценно сотрудничество между стилистом и текстильщиком. Отсюда и моя большая дружба с фирмой Ратти.

Именно у Ратти я попросила информацию об адвокате Корно, и он организовал нашу встречу. Адвокат горячо убеждал меня в важности демонстрации моей моды в Москве, на выставке, посвященной изделиям «мейд ин Итали» по классу «люкс»: продукты питания, оборудование для дома, одежда. Я спросила: «Но я-то какое отношение имею ко всему этому?» В ответ я услышала, что должна провести в Москве пресс-конференцию. Оказывается, выезжать предстояло уже через два дня.

В Москву я приехала вместе с моим другом Ратти, производителями шелка в Комо и другими промышленниками. В эту компанию входили также Джорджетто Джуджаро и его команда, представляющая итальянский дизайн в различных областях, и Гуалтьеро Маркези – великий повар, ему было поручено заботиться о кухне и пропаганде пищевых продуктов высокого качества. Что касается меня, я отлично понимала: либо я буду говорить о чем-то вообще, что не содержит никакой проблемы, либо замкнусь в себе. Но на пресс-конференции, как только я открыла рот, страх исчез, и далее я спокойно говорила до самого конца. Было очень много людей, задававших самые разные вопросы. Я рассказывала о своей жизни в присутствии шести десятков журналистов. В том, что касалось моды, я заявила: «Не могу понять одну простую вещь: вместо того, чтобы копировать европейских стилистов, со всем, что есть в русской культуре, почему вы не хотите следовать своей традиции?».

Затем я с успехом прочитала лекцию о моде на русском языке в Московском государственном университете им. Ломоносова. Я выступала вместе с Джуджаро. Необычайно любопытные студенты засыпали меня вопросами. Я заявила: «Мода становится очень важной в России. На улицах Москвы полно бутиков с наиболее известными именами международной моды. Это, как прилив, который поднимается слишком быстро. Он представляет довольно нелепые, экстравагантные и зачастую вульгарные образы. Мода является фундаментальным средством коммуникации, это выражение нравов, культуры, степени цивилизованности общества. В России она обрела статус важного символа: нужно поэтому быть очень внимательными к тому, что предлагается молодежи». Во время лекции я пыталась рассказать студентам, и какой у нас язык, и какие мы, русские. Я говорила: «Это очень трудный момент для нашего народа, это заметно и когда идешь по улицам Москвы, и в гостиницах, и ресторанах. Но, конечно, эти трудности будут преодолены. У нас, русских, семь жизней!»

После лекции в университете я присутствовала на обеде, организованном в мою честь. Затем была приглашена на ужин одним из иерархов Русской православной церкви. Меня всегда поражает обаяние священников и монахинь в России. Монахини прекрасны, у них бело-розовая кожа, словно из фарфора. Священники высокого роста, с ясными глазами, густыми волосами. В православной религии чем выше на иерархической лестнице стоит священник, тем более внушительным и производящим впечатление он должен быть, и не только по своей внутренней силе, но и по внешнему облику, физическому здоровью, энергии линий. Отсюда – проницательный взгляд, пропорциональная и внушительная фигура.

Летом 1992 года вместе с Беппе Моденезе я посетила Венецию. Здесь, в Палаццо Морозини, с его полом, начищенным воском до блеска, мы ожидали русского посла Адамишина с супругой, которые должны были вместе с нами присутствовать на официальном ужине. Лишь только они вошли, я быстро поднялась навстречу и совершенно неожиданно поскользнулась. Я упала на правый бок и почувствовала страшную боль, но, превозмогая и скрывая ее, поднялась, поприветствовала друзей и даже проводила их на балкон полюбоваться панорамой города.

Драматичным был момент, когда я спускалась по ступенькам, поскольку в этом дворце нет лифтов. Я почти теряла сознание от боли. То же самое я испытала, когда мы садились на мотоскаф. В гостинице я быстро собрала вещи. Никогда этого не забуду: чудовищная жара, как всегда в августе, а я терплю такую боль! Всю ночь я не находила себе места, хваталась за ручки багажа, готовая уехать на рассвете. Утром друзья отвезли меня в больницу скорой помощи. По мнению врачей, переломов у меня не было, только очень сильный ушиб. В аэропорт я отправилась в кресле на колесиках. Я приехала в Рим и тут же позвонила жене одного известного ортопеда. Как только он вернулся из отпуска, он нанес мне визит и подтвердил диагноз, поставленный в Венеции. Он посоветовал также своего физиотерапевта. Тот приходил к нам домой, брал меня за ногу и тянул ее так, что у меня искры сыпались из глаз. От боли я просто не могла дышать. После четвертого сеанса я придумала какой-то предлог и мы расстались.

Следующий ортопед отправил меня на другой конец Рима на терапевтические процедуры, но я по-прежнему не чувствовала никакого облегчения. В конце концов, потеряв терпение и, подозревая ошибку в диагнозе, я попросила врача сделать мне рентгеновские снимки. И действительно, выяснилось, что у меня сломана лобковая кость. К счастью, перелом не дал осколков и кость срасталась сама собой. Я не стала предпринимать ничего дополнительно, уехала в Нью-Йорк и потихоньку начала привыкать ходить с тростью. Слава Богу, потом я полностью поправилась.

Как назвать все это? Стоицизмом? Но сколько уже раз я мужественно реагировала на неприятные события и боль. Может быть, объяснение заключается в моих корнях, в том, что я русская, и в особом характере этого народа, хорошо выраженном в словах французского академика Андре Зигфрида, которые Альфредо Пьерони приводит в книге «Русские, душа и история народа»: «Одна из самых азиатских черт русского человека – это его великое терпение, его сопротивляемость, способность выносить боль. Он умеет страдать и не удивляется тому, что жизнь трудна, а временами жестока. Это его качество вытекает из многовековой привычки сталкиваться с тяжелыми испытаниями, связанными с ненастьями, вторжениями, традициями жестокости в истории этой части мира. Все эти испытания представляются в итоге как естественное явление, поскольку они стали постоянными, русский воспринимает их с чувством реализма, не протестуя, как воспринимаются проявления силы и диктат государства. Возможно, русские люди обо всем этом думают, но подчиняются и склоняют голову, как перед силами природы. Таково значение слова “ничего”, производного от существительного “никто”, что означает “неважно”, “нихиль”. Они повторяют: “Ничего, ничего – это неважно”, а в глубине души говорят себе, что, несмотря ни на что, они выживут».

Итак, с больной ногой я уехала в Нью-Йорк. Только в предпоследний день перед отъездом я пригласила Джона Фэйрчайлда, поскольку не хотела, чтобы меня захватили все эти светские дела, завтраки, обеды и ужины. Когда мы, наконец, встретились, он спросил, какие новости я могу сообщить о Симонетте. Я ответила, что после 20 лет взаимного молчания мы снова стали подругами. «Как так?», – спросил Джон. «Из-за России», – ответила я. Бабушка Симонетты была русской, и, возможно, по этой причине она полагала, что двери этой страны распахнутся перед ней…

* * *

Во время пребывания в Нью-Йорке Жаклин Кеннеди пригласила меня зайти на чашку чая. В 1978 году Джеки, в качестве ассоциированного члена, вступила в редакцию издательского дома «Даблдей букс», куда ее позвал Джон Сарджент, президент совета администрации. С 1982 года у нее уже было право выбирать и предлагать, коммерчески выгодные книги, среди них были, например, воспоминания Майкла Джексона. Я заметила, что она очень похудела. Мы долго говорили о возможной публикации моей книги, она первой подала мне эту мысль. Джеки объяснила, что ее издательство мало пригодно для печатания моей биографии, и что передо мной в очереди стояли бы еще 200 контрактов. Я заметила: «Итак, пока книга выйдет, я успею умереть и меня похоронят…»

Джеки, однако, дала мне несколько советов в этом отношении. Потом представила своего спутника Мориса Темпельмана, человека умного и хорошо ее защищавшего. Он ее обожал и сумел увеличить в десятки раз то, что она унаследовала от Онассиса и Кеннеди. Жаклин очень его любила. Теперь она почти не выходила из дома – раз или два за полгода, на благотворительный бал или в связи с мероприятиями, посвященными Джону Кеннеди. Когда я ее увидела, она была одета в черные джинсы и черный свитер. Она лежала на канапе, и время после обеда мы провели, разговаривая и вспоминая. Я не знала, что ей уже плохо, а она ничего об этом не сказала. Я представила ей тогда Пабло, моего косметолога, и позже она не раз его приглашала.

Жаклин ушла из этого мира с исключительным достоинством. Этой женщине не везло. Хорошо, что в конце жизни она встретила человека, который ее очень любил и смог закрыть некрасивую страницу замужества с Онассисом. Онассис был ужасен, когда пил, он становился невыносимо вульгарным. Женясь на Жаклин, он думал больше об устройстве своих дел в США. Для нее же это был переход из одного мира в другой, это было бегством, забытьем. После брака с Онассисом Жаклин очень изменилась, потеряла свою живость. В тот вечер, в последний раз, когда я ее видела, она не хотела, чтобы я уходила, хотела, чтобы я дождалась прихода детей, которые навещали ее каждый день. Она умерла в мае 1994 года от болезни Ходжкина.

Я вновь вернулась в Россию в январе 1995 года, в дни православного Рождества, по приглашению мэра Санкт-Петербурга и по случаю музыкального фестиваля, который собрал членов семей русской знати, рассеянных по всему миру. В основе всего было желание, чтобы представители семей, которые внесли вклад в историю страны и жили вне России, провели вместе русское Рождество. Мы были приглашены в Пушкин (Царское Село) – бывшую летнюю резиденцию русских царей, что в 30 километрах от Петербурга. Нам предложили авиабилеты, гостиницу, водителя и все остальное. Мое пребывание длилось три дня и снова стало незабываемым.

Праздник организовал банкир Сокол из Астробанка господина Смирнова. Таинственным образом банкир умер несколько месяцев спустя: то ли его убили, то ли он покончил с собой. Жена послала мне факс, чтобы сообщить о случившемся и еще раз пригласить в Петербург, она хотела, чтобы «иностранные русские» снова встретились в Петербурге по случаю открытия еще одного чудесного памятника архитектуры – Петродворца, или Петергофа.

По этому случаю тоже были организованы спектакли до четырех утра: балеты, джазы, пение. Я была гостьей в течение четырех дней. Число приглашенных было большим, чем в прошлый раз, я познакомилась со многими своими родственниками, в том числе с кузенами из Лондона. Это были дети от первого брака Джорджа, того кузена, который работал в «Рэнк ксерокс», а потом открыл семейную библиотеку в Петербурге[117]. Катя, моя крестница, была со своей мамой, то есть второй женой Джорджа. Встретились мы и с моей подругой из Греции.

В Мемориальной библиотеке кн. Г.В. Голицына, 1 апреля 2001 г.: библиотекарь Н.А. Маслюк, исполнительный директор Е.В. Конюхова, И.Б. Голицына, генерал Давоса

Из Италии в этот раз приехали только я и еще одна синьора из Флоренции. Но здесь встретились русские из всех частей света, из Америки, из Франции. Увиделись мы и со своей подругой детства – племянницей Феликса Юсупова, она вышла замуж за грека и теперь живет в Афинах. У нас были соседние комнаты, и мы все время были вместе.

Когда мы приехали в Пушкин, начал падать снег. В течение трех дней мы были зрителями на спектаклях всех жанров: музыкальных, балетных. Перед нами выступил и детский оркестр. Церковная служба была проведена в капелле, за ней последовали прекрасные фейерверки. Однажды вечером, когда было очень поздно, я вышла на улицу, чтобы ехать на машине в гостиницу, и тут меня привлекли багровые отсветы на снегу. Я с любопытством подошла ближе и увидела молодых танцоров фольклорного ансамбля, они плясали и играли на инструментах вокруг огня в заснеженном парке. Это было столь привлекательное зрелище, что я забыла обо всем на свете и оставалась с ними до рассвета. Транспорт, естественно, отсутствовал, так что пришлось ребятам из ансамбля подвозить меня до гостиницы на своей запряженной тройке лошадей.

Мы прибыли в Петродворец морем, одетые в вечерние платья. Праздники длились обычно до трех часов утра, но было светло, как днем, знаменитые белые ночи произвели на меня неизгладимое впечатление. Вместе с Андреа Дотти и генералом Д’Авосса мы ходили на прогулки, а потом шли выпить последний бокал в баре гостиницы, не хотелось ложиться спать в то время, когда еще так светло. Одним словом, до кровати мы иногда так и не добирались.

В 1996 году осуществилась другая моя мечта: открылся бутик с моим именем в чудесном коммерческом центре на Пушкинской площади (Тверская, 16/2). Идея открытия магазина пришла Тино Фонтана, который организовал в Москве знаменитое шоу Лауры Бьяджотти и открыл бутик с ее именем. Торговый центр находился недалеко от Кремля. Бутик, по моему твердому желанию, был выкрашен весь в белое, то есть совсем иначе, чем принято оформлять магазины такого типа. По случаю его открытия я дала интервью, и оно было передано телевидением по всей России. Поистине имя Голицыной вновь окружено интересом.

И в заключение…

И в заключение: в целом это была замечательная жизнь. Я думаю о тех воображаемых весах, на которых можно было бы взвесить с одной стороны все доброе, а с другой – все плохое за столько лет. На одну чашу я кладу те естественные качества, которые мне, без сомнения, помогли и позволили продвинуться: врожденная элегантность, способность к творчеству, твердый вкус, общительность, красота, сила воли, самоконтроль в трудные минуты и робость в деликатные моменты. К этому можно добавить приобретенные качества: знание языков, учеба, спорт, умение вести себя в разной обстановке, умение бороться за сохранение длительного успеха. Сюда же, к хорошей стороне, я отношу истинную дружбу, большую любовь ко мне моей матери, радость возвращения в Россию, многих сотрудников, которых я ценила даже больше, чем друзей и, конечно, моих кудрявых собачек. А еще большая сила моей веры, труд, путешествия, любовь к красивым вещам.

А что положить на другую чашу? Некоторые разочарования, сознание, что тело наше хрупко и временами выходит из строя, уход из семьи моего отца, первое банкротство, воры у нас дома, жестокий опыт тюрьмы, смерть стольких близких, самоубийство мамы и, более всего, одиночество в конце жизни…

А любовь? На какую чашу положить ее? Наверное, и на одну, и на другую. Над самыми любимыми мужчинами витали другие женские тени; любовники, не имевшие никакого или почти никакого значения, и их подружки, которые появлялись в самый неожиданный момент, жены, бывшие жены, будущие жены. Но я сохраняла свое особое пространство в сердцах этих мужчин. Если для кирасира Карло я была большим юношеским завоеванием, для Илло Квинтавалле – идеальной невестой, для Гульельмо Пиццирани – большой неосуществленной мечтой, для Франческо Альдобрандини – нежной сообщницей, никогда не исчезавшей, то для Сильвио Медичи я была женщиной на всю жизнь. Другие? Возможно, лишь взгляды, желания, написанные, а потом сожженные слова.

Панихида у могилы Ирины Голицыной на Радоницу (17 апреля 2018 г.)

Но какое это теперь имеет значение? Чаши весов поднимаются то с одной, то с другой стороны. Все зависит от состояния, от молчаливого одиночества или от энтузиазма и жажды жить, которых еще очень много. Иногда содержимое обеих чаш перемешивается, как мешаются между собой воспоминания в минуты наибольшей усталости, когда уже глубокой ночью я не решаюсь подняться с дивана и уйти в спальню, чтобы отдохнуть под своим дорогим балдахином. На низком столике свалены в кучу журналы, справочники, визитные карточки, приглашения, письма, пришедшие со всех концов мира. Над всем царит толстый телефонный справочник, полный номеров, записанных моим мелким почерком; адреса, даты, о которых надо помнить; встречи, которые нельзя отменить. Я снимаю очки и несколько минут обвожу взглядом комнату, здесь повсюду фотографии: княгиня Юсупова, мать убийцы Распутина, в парадном платье, расшитом драгоценными камнями, моя мама Нина в профиль, со взглядом, уходящим вдаль. Джон и Жаклин Кеннеди во время последнего уик-энда в Вирджинии, Консуэло Креспи на пике своей красоты, Мерль Оберон, королева Елена, царь Николай II и его сын Алексей…

Я думаю о России, о том, как я представляла ее по материнским рассказам, о ее черно-белых образах: офицеры на лошадях, огромные луга, глубокие озера, хаос революции, бегство в неизвестное. И к этим сценам добавляются и заслоняют их ясные и радостные краски России, которую я наконец узнала: вода каналов Петербурга, в которых, дрожа, отражаются дворцы прежних времен, свежий снег рядом с железной дорогой, дружелюбный народ, порывы щедрости, жажда деятельности.

От Америки возникают воспоминания о холодных и вечно торопящихся городах, как Нью-Йорк и Бостон, жарких, как Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Неистовство американских дней, встреч, примерок, приглашений, когда нет времени даже для того, чтобы спокойно выпить чашку чая.

А что остается от Италии? Прежде всего, несколько лет. Не школа, не война. А имена стольких друзей, которые уже умерли, первые успехи в создании моды, упорный труд и многие беззаботные минуты.

Во Франции – это элегантная тень моего отца Бориса, его радость от встречи с молодой женщиной, которая оказалась его дочерью. Но Франция – это прежде всего радость от Парижа, открытие высокой моды, личности, кипение светской и культурной жизни.

Между собой мешаются пейзажи диких островов, храмов Ангкор Вата, Карибского моря, Капри, Сардинии, Греции и нежных гор Мармелада, по которым моя мама прогуливалась с Курцио Малапарте, или Сен-Мориса, когда еще была жива Евгения.

А потом чувства, которые так и не были развиты, остались как ореол, ожидая слов, которые так никогда и не были произнесены. И Сильвио, наша жизнь, столько обид, но и столько раскаяния.

Но над всем этим поднимается последняя мысль: Нина, любимая и грозная мама, единственный человек, который любил меня безусловно, беззаветно, вплоть до последнего самопожертвования. И Нина как звено, которое, наконец, замыкает цепь и возвращает меня в Россию, заставляя мечтать о возвращении туда вновь и вновь.

О переводчице

Елена Скаммакка дель Мурго – москвичка, писатель, переводчик и телеведущая. Окончила филологический факультет МГУ. Автор книг: «Графы Лудольф» (2013), «Сицилийский роман» (2013), «Сицилийский роман-2. Возвращение» (2014), «Просто Марго» (2016), «Наказанные прошлым» (2017), «Вторая жизнь агента Эсэр» (2018). Живет и работает в Италии.

Примечания

1

Irene Brin, La biancheria ingualcibile di Galitzine // Corriere d’Informazione, 23.1.1964.

2

См., к примеру, рецензию: Воспоминания И.Б. Голицыной // Россия и Италия. Вып. 5. Русская эмиграция в Италии в XX веке ⁄ отв. ред. Н.П. Комолова. – М.: Наука, 2003. С. 327–328.

3

Хотя согласно историку моды А.А. Васильеву, мы должны были отмечать юбилей двумя годами ранее, в 2016 г. – см. ниже его статью.

4

См. итальянскую википедию: it.wikipedia.org/wiki/Irene_Galitzine.

5

Именно как об Ирэн (Ирен) о Голицыной пишет русская википедия: ru.wikipedia.org/wiki/Голицына,_Ирен; укажем также содержательную Интернет-статью «Русская принцесса итальянской моды»: http://april-knows.ru/persona/irina_golitsyna_ russkaya_printsessa_italyanskoy_mody.

6

Colonna di Cesarö S.Una vita al limite: l’autobiografia della prima donna della moda italiana. Venezia: Marsilio, 2007.

7

Лоллий Петрович Замойский (1929–2004) – советский и российский журналист-международник и писатель. В 1970-х гг. работал специальным корреспондентом «Известий» в Риме, в 1980-х гг. – собственным корреспондентом «Литературной газеты» в Париже. Корреспонденции из Рима были собраны в книгу «Итальянские фрески» (М., 1973). Данный текст был им написан как предисловие для книги И.Б. Голицыной «Из России в Россию», в переводе Е.А. Скаммакка дель Мурго, в девичестве Степановой (М.: Международные отношения, 2001).

8

Виталий Борисович Попов (род. 1946, Мичуринск) – художник, журналист. Член центрального правления Общества «СССР – Италия», позднее – Ассоциации культурного и делового сотрудничества с Италией. – Здесь и ниже прим. М.Г. Талалая.

9

Татьяна Алексеевна Яковлева (С.-Петербург, 1906 – Уоррен, штат Коннектикут, 1991) – модельер женской одежды, американский художник-дизайнер русского происхождения. Возлюбленная и адресат двух любовных стихотворений Владимира Маяковского, 1928–1929 гг.

10

Мэлор Георгиевич Стуруа (род. 1928, Тифлис) – журналист-международник, автор многих книг на политические темы

11

Galitzine I.Dalla Russia alia Russia / a cura di C. Tani. Milano: Longanesi. 1996.

12

Для нашей публикации воспоминаний опущены именно эти описания российского исторического фона, которые И.Б. Голицына давала для читателя итальянского.

13

В основу публикации взята книга «Из России в Россию» (М.: Международные отношения, 2001), с новыми комментариями. Перевод с итал. Е.А. Степановой (в замужестве Скаммакка дель Мурго), под редакцией М.Г. Талалая.

14

В итальянском оригинале – Лазарева, в действительности это – девичья фамилия бабушки мемуаристки, Софии Ивановны Ковальджи. – Здесь и далее, за исключением особо отмеченных, прим. М.Г. Талалая.

15

Кн. Борис Голицын родился в семье действительного статского советника, саратовского губернского предводителя дворянства Льва Львовича Голицына (1841–1918) и его супруги Марии Михайловны, рожд. Мартыновой (1853–1934).

В 1904 г. окончил Елисаветградское кавалерийское училище. В 1911 г. женился на Н.П. Ковальджи. С 1919 г. командир 2-й кавалерийской дивизией Сводного полка Кавказской кавалерийской дивизии Добровольческой армии. В 1920 г. интернирован в Польше и помещен в один из лагерей для военнопленных. В 1922 г. приехал к семье в Рим, однако, прожив там недолгое время, развелся с женой и уехал во Францию. Умер 30 апреля 1958 г. в Каннах, похоронен на кладбище Кокад в Ницце.

16

В действительности, кн. Б.Л. Голицын родился в имении Северки Балашовского уезда Саратовской губернии.

17

Служил в 17-м драгунском Нижегородском Его Величества полку, расквартированном в Тифлисе; в 1909 г. – поручик, затем – полковник.

18

Дед мемуаристки по материнской линии нефтью не занимался, вероятно, речь идет о брате бабушки, Михаиле Ивановиче Лазареве, одном из директоров «Русского нефтепромышленного общества», открытого 10 мая 1896 г. в СПб.; в 1880-1890-е он писал книги о кавказской нефти, выступал с лекциями. – Прим. Е.В. Конюховой

19

София Ивановна Ковальджи, рожд. Лазарева, родилась в Дагестане 15 сент. (ст. ст.) 1858 г. Вдова инженера-технолога Петра Георгиевича Ковальджи. В 1890-1900-е гг. семья жила в Астрахани, где имела собственный дом, а П.Г. Ковальджи занимал должность фабричного инспектора в Астраханском губернском присутствии при Казенной палате (1895–1898). Глава семейства поддерживал изучение Астраханского края, был действительным членом Петровского общества исследователей Астраханского края, жертвовал на учрежденный Обществом Фонд им. председателя Общества В.Н. Виноградского. – Прим. Е.В. Конюховой.

20

В итальянском оригинале – 1270 г., приблизительный год рождения Гедимина (в оригинале неточно назван королем).

21

В оригинале ошибочно: «князь Александр… скончавшийся в 1807 г.»

22

Кн. Александр Михайлович Голицын (1723–1807) начал дипломатическую службу в Голландии в 1742 г., в 1755–1761 гг. – посланник в Лондоне, после чего вернулся в Россию.

23

Голицынская больница была открыта еще при жизни кн. А.М. Голицына, в 1802 г.

24

Андрей Кириллович Голицын (род. Москва, 1932) – предводитель в 1990–2002 гг. Российского Дворянского собрания и один из организаторов его создания, член Союза художников СССР и Союза журналистов СССР, сопредседатель Земского Движения, член Президиума всемирного Русского Национального Собора, член Президиума Международного Пушкинского общества, почетный член Императорского Православного Палестинского общества. Однако А.К. Голицын не является двоюродным братом мемуаристки: их родство весьма отдаленное.

25

Кн. Николай Борисович Голицын (1794–1866) – музыкант (виолончелист), музыкальный критик и меценат. В оригинале – ошибочная дата кончины (1844).

26

Кн. Григорий Сергеевич Голицын (1779–1848) – тайный советник, пензенский губернатор, сенатор.

27

По рождению кн. Г.С. Голицын был записан прапорщиком, в 17 лет стал полковником, в 19 – генерал-адъютантом, но сразу же отправлен Павлом I в отставку из-за впавшего в немилость отца.

28

Кн. Лев Сергеевич Голицын (1845–1916) – основоположник виноделия в Крыму и промышленного производства игристых вин в Абрау-Дюрсо и Массандре. Основатель усадьбы Новый Свет, где также был организован завод по производству шампанских вин. Троюродный дед мемуаристки.

29

Кн. М.М. Голицына, урожд. Мартынова (1853–1934) – племянница убийцы М.Ю. Лермонтова – Н.С. Мартынова. – Прим. Е.В. Конюховой.

30

Петр Владимирович Ден (Ставрополь, 6/19.2.1882 – Рим, 19.1.1971), полков-ник 17-го Нижегородского Е. В. драгунского полка. Георгиевский кавалер, с мая 1917 г. последний командир Нижегородского драгунского полка, командир Нижегородского эскадрона Сводного полка Кавказской кавалерийской дивизии в Добровольческой армии, в 1920-1930-х гг. староста русской православной церкви в Риме, сотрудник Американской библиотеки в Риме, председатель Союза инвалидов в Италии. Похоронен на римском кладбище Тестаччо.

31

Кетевани Дмитриевна Ден, рожденная Старосельская (Тифлис, 15.3.1879 – Рим, 13.2.1962), дочь бакинского губернатора генерал-лейтенанта, позже сенатора, Дмитрия Семеновича Старо сельского (1832–1884) и его жены Екатерины Фаддеевны, рожд. Гурамовой.

32

Франческо Францони (Franzoni) завершил свою карьеру как посол Италии в Португалии (1940-е гг.). Его донесения с Кавказа сохранились в римском архиве МИДа: Archivio Storico Diplomatico, fondo Rappresentanza diplomatica Russia (URSS) 1861–1950, b. 40.

33

Карло Сфорца (Sforza; 1872–1952) в 1920–1921 гг. был министром иностранных дел Итальянского королевства.

34

Алессандро Бодреро (Bordero) после Стамбула был переведен в 1924 г. в Белград в ранге чрезвычайного посланника.

35

Графиня Ольга Николаевна фон Ферзен (Царское Село, 16/29.9.1904 – Рим, 20.8.1998) – дочь графа Николая Павловича фон Ферзен, генерал-майора Свиты Е.И.В., адъютанта Великого князя Владимира Александровича, и его супруги Софии Александровны, рожд. кнж. Долгорукой.

36

Учитывая указанный возраст фон Ферзен, можно подсчитать, что встреча произошла в 1997 г.

37

Голливудский фильм «Бен-Гур» (1925) начали снимать в Риме в 1923 г.

38

Итальянский писатель К. Малапарте (Malaparte; 1898–1957) в действительности имел имя Курт-Эрих Зуккерт; псевдоним стал использовать в начале 1920-х гг.

39

С.И. Ковальджи скончалась в Риме 15 января нов. ст. 1930 г.; погребена на римском кладбище Тестаччо.

40

Виктор Маргерит (Margueritte; 1866–1942) – французский романист, драматург, поэт, публицист и историк. Роман «La Gar^onne» вышел в 1922 г.

41

Андрей Валерьянович Квитка (1850–1932) – уроженец Харькова, писатель-беллетрист, художник, спортсмен, путешественник, винодел; виллу в Риме устроил на рубеже XIX–XX вв.; современный адрес – улица XX сентября, № 68. В 1920-е гг. здесь также постоянно жили супруги князья Феликс Феликсович и Зинаида Николаевна Юсуповы. Кроме того, на окраине Рима Квитка имел дачу, о которой ниже пишет мемуаристка.

42

Вера Дмитриевна Квитка, рожд. Мартынова (1862–1943), умерла в Венеции и похоронена на кладбищенском острове Сан-Микеле.

43

Рафаэль Мерри дель Валь-и-Сулуэта (1865–1930), испанец по происхождению, в 1920-е гг. секретарь ватиканской Верховной Священной Конгрегации Священной Канцелярии.

44

Русская церковь св. Николая Чудотворца в Риме, устроенная первоначально при императорском посольстве в 1836 г., размещалась в наемных помещениях до 1932 г., когда ее приход вступил во владение особняком кнж. М.А. Чернышевой на виа Палестро, где церковь находится по сию пору (ниже автор называет этот особняк как «дом графини Барятинской»: княгиня София Николаевна Барятинская, рожд. Каханова [1868–1938], этой собственностью не владела, но принимала большое участие в устройстве церкви, и ее имя отмечено на мемориальной доске в притворе храма, вместе с кнж. М.А. Чернышевой).

45

Архимандрит Симеон (в миру Сергей Григорьевич Нарбеков) (Сергиев посад, 1884 – Рим, 1969), с 1916 г. настоятель русской православной церкви в Риме, известный проповедник, «златоуст Русской Зарубежной Церкви».

46

Не удалось установить, кто имеется ввиду

47

Кн. Зинаида Николаевна Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон, рожд. кнж. Юсупова (С.-Петербург, 1861 – Париж, 1939), дочь гофмейстера кн. Николая Борисовича Юсупова

48

Кн. Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (С.-Петербург, 1856 – Рим, 1928) – генерал-лейтенант, генерал-адъютант, адъютант московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича, командир Кавалергардского полка (1904–1908), командующий Московским военным округом и главноначальствующий над Москвой (1915–1917).

49

Похоронена на парижском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа; на римском кладбище Тестаччо рядом с могилой ее мужа устроен кенотаф.

50

Графиня Татьяна Львовна Толстая, в замужестве Сухотина (Ясная Поляна, 1864 – Рим, 1950).

51

Татьяна Михайловна Сухотина (Сухотина-Толстая) (Ясная Поляна, 1905 – Рим, 1996), жена Леонардо-Джузеппе Альбертини (1903–1980).

52

Донна Симонетта Колонна Романно, герцогиня ди Чезаро (1922–2011) – модельер; в 2007 г. вышла ее книга воспоминаний «Una vita al limite: l’autobio grafia della prima donna della moda italiana».

53

Варвара Павловна Колонна ди Чезаро, рожд. Антонелли (1880–1969). Дочь графа Паоло Антонелли и его жены Елены Владимировны, рожд. Зариной; жена дона Джованни-Антонио Колонны герцога ди Чезаро (1878–1940); на ее могиле на кладбище Тестаччо стоит эпитафия «Дочь русской матери. Она всегда считала Россию своей второй родиной» (пер. с итал.).

54

Кора Каэтани (1896–1974), дочь маркиза Пьеро Антинори, в замужестве имела титул герцогини.

55

Дирижер Игорь Борисович Маркевич (1912–1983) в первом браке был женат на Кире Нижинской, дочери знаменитого танцовщика; во втором – на герцогине Топации Каэтани (1921–1990): их сын, Олег Каэтани (род. 1956), также стал дирижером (римские Каэтани были герцогами, а не графами).

56

Года смерти: Дзое – 1979; Миколь – 2015; Джованна – 2004

57

Изабель-Элена Сурсок, в замужестве княгиня Колонна (Sursock in Colonna, 1889–1984), считавшаяся в Риме «византийского происхождения», в действительности, – ливанка.

58

Герцог Пьетро д’Аквароне (d’Acquarone [приставку «де» получил после после присвоения герцогского титула]; 1890–1948) – видный политик и предприниматель.

59

Петр Федорович Шаров (Пермь, 1886 – Рим, 1969). Работал в труппе Московского художественного театра, «невозвращенец», с 1938 г. итальянский гражданин.

60

Королева Юлиана наградила П.Ф. Шарова орденом Оранж Нассау.

61

Мемуаристка, проведя первые годы замужества на виа По, переехала затем на Тринита – дей-Монти, затем на Арачели, а овдовев, вновь вернулась на виа По.

62

Баронесса Нина Всеволодовна Бова-Скоппа, рожд. Косякова; ум. в 1970 г. в Риме, похоронена в Неаполе.

63

Джордано-Бруно Гуерри в своей книге «Галеаццо Чиано» пишет: «Будучи старше Чиано всего на один год, Анфузо, однако, уже в 17 лет стал преуспевающим писателем и поэтом в группе новых литераторов из Катании, создавшейся вокруг Антонио Анианте и Эрколе Патти. Человек живейшего и бурного ума, в то время, когда Чиано добивался только какого-нибудь назначения в мелких римских газетах, Анфузо уже работал специальным корреспондентом газет “Стампа” и “Нацьоне” в Германии и Польше и публиковал сборники стихов и рассказов. К тому же он был красив, блестящ и имел большой успех у женщин. Галеаццо находился под обаянием Анфузо даже тогда, когда стал его начальником. Анфузо был лучшим дипломатом у Чиано и истинным фашистом: не зря свои дни он закончил в парламенте Итальянской Республики депутатом от фашистской партии “Итальянское социальное движение”». – Прим. автора.

64

Джованни (Джанни) Аньелли (Agnelli; 1922–2003) – впоследствии главный акционер и исполнительный директор FIAT.

65

Татьяна Борисовна де Рам (deRahm), рожд. Суворина (С.-Петербург, 1906 – Рим, 1990).

66

Александра Дмитриевна ван дер Ховен, рожд. Мартынова (1855–1952). Похоронена в Венеции на о. Сан-Микеле вместе с сестрой, Верой Квитка.

67

Граф Брандо Брандолино д’Адда (Brandolino d’Adda; 1918–2005), из венецианских патрициев

68

Беппе Моденезе (Modenese; род. 1927) – модельер, в настоящее время почетный президент Национальной палаты итальянской моды. В каталоге выставки «Irene Galitzine. La principessa della moda» (Roma, 2006) он пишет: «Перед очарованием Ирене невозможно было устоять, она имела редкий дар “присутствия”, где бы ни находилась. Ее улыбка, манеры, культура, способ использовать мир создавали вокруг нее атмосферу симпатии и интереса… У нее был фантастический повар Бернардино, знавший все рецепты – как те, что достались от ее матери, княгини Нины, так и привезенные ею из путешествий…» (р. 57).

69

В доме герцога Риккардо ди Сангро в Равелло 9 мая 1946 г. отец короля Умберто, Виктор-Эммануил III, отрекся от престола в пользу сына (тот остался на престоле около месяца: по результатам референдума Италия стала республикой).

70

Мона фон Бисмарк, рожд. Эдмона Стрейдер (1897–1983) – гламурный персонаж, обладельница одного из самых больших гардеробов XX в., филантропистка.

71

Граф Родольфо (Руди) Креспи (Crespi; 1924–1985) – журналист, затем газетный магнат, специализировавшийся в сфере моды.

72

Беттина Баллард (Ballard; 1905–1961) – американская журналистка, автор мемуаров «In my fashion» (New York, 1960), где рассказывается также и о И.Б. Голицыной.

73

Ольга Львовна Азаревич, рожд. кнж. Голицына (С.-Петербург, 1875 – Ницца, 1958).

74

Юрий Яковлевич Азаревич (Москва, 1883 – Ницца, 1956) – сын надворного советника Якова Азаревича и Ольги, рожд. Калачевой; выпускник Императорского Александровского лицея.

75

Ресторан «Doney», один из знаменитых в центре Рима.

76

Речь идет о церкви Санта Мария Иммаколата на Вилле Боргезе; т. н. пьяцца Сиена – это часть парка, закрытая для транспорта и названная в честь города, откуда происходили римские Боргезе.

77

Графиня Консуэло Креспи, в девичестве O’Brien O’Connor (1928–2010) – популярная модель 1960-х гг. В каталоге «Irene Galitzine…» (2006) она вспоминает: «Ее уникальное совершенство, энергия и улыбка, плюс то обстоятельство, что она умела говорить с мужчинами, помогли ей сделаться деловой женщиной. Ирене была великой пиарщицей самой себя, никто бы не смог сделать лучше» (р. 95).

78

Мерль (Мерл) Оберон (Oberon; 1911–1979) – британская актриса.

79

Граф Джорджо Чини (Cini; 1918–1949). После трагической смерти его отец граф Витторио Чини учредил в Венеции ставший известным Фонд им. Джорджо Чини.

80

Бики (Biki, наст, имя Elvira Leonard! Bouyeure; 1906–1999) – миланская модельерша.

81

Кн. Франческо Альдобрандини (1921–2001); в 1957–1958 гг. глава отдела по связям с печатью администрации региона Лацио.

82

Кн. Борис Голицын и Ольга Азаревич, рожд. кнж. Голицына, похоронены на участке № 844; см. Грезин И.И. Русское кладбище Кокад в Ницце. М.: Старая Басманная, 2012. С. 27, 173.

83

Позднее Вилла Вивара была куплена Моной фон Бисмарк и получила название Вилла Мона. – Сообщено К. Фъорентино (Капри).

84

В действительности, граф Альбрехт-Эдцард-Генрих-Карл фон Бисмарк-Шёнхаузен (1903–1970) был ее четвертым мужем.

85

Ставрос Спирос Ниархос (1909–1996) – судовой магнат.

86

Федерико Форке (Forquet; род. 1931, Неаполь) – дизайнер, стилист. В книге «Irene Galitzine…» (2006) он называет год знакомства с И.Б. Голицыной – 1958 г.: приехав в Париж ради новых моделей, она «выразила желание познакомиться с каким-нибудь молодым дизайнером для создания персональной коллекции» (р. 63). Как вспоминает далее Ф. Форке, он предлагал Ирене и ее мужу Сильвио организовать совместное предприятие, но эта идея не осуществилась, после чего дизайнер создал свое собственное успешное ателье.

87

Ирене Брин (Brin, наст, имя Maria Vittoria Rossi; 1911–1969) – римская журналистка, писательница, галлеристка.

88

Дэвид Сельзник, или Зельцник (Selznick; 1902–1965) – успешный кинопродюсер, из украинских евреев (отец – киевлянин Лазарь Железник).

89

Дженнифер Джонс (Jones, рожд. Филис-Флора Айли; 1919–2009) – американская актриса.

90

Франко Кристальди (Cristaldi; 1924–1992) – кинопродюсер.

91

Княжна «Ира» (Вирджиния) фон Фюрстенберг (полное имя Virginia Carolina Theresa Pancrazia Galdina; род. 1940, Рим) – актриса и дизайнер, носит девичью фамилию (как это принято в современной Италии).

92

Диана Вриланд (Vreeland, настоящая фамилия Dalziel; 1903–1989) – американская журналистка французского происхождения, автор воспоминаний «D.V.» (New York, 1984).

93

Александр Семенович Либерман (1912–1999) – художник, скульптор.

94

Татьяна Алексеевна Яковлева (1906–1991) – дизайнер, модельер; муза Маяковского в 1928–1929 гг.

95

Георгий Матвеевич Шлее (Шлей), он же Джордж Шлей (1896–1964) – офицер Белой армии, в эмиграции успешный бизнесмен.

96

Валентина Николаевна Санина-Шлее (Киев, 1899 – Нью-Йорк, 1989) – основательница американского Дома моды «Валентина». В России больше известна как муза Александра Вертинского, посвятившего ей ряд песен.

97

Олег Александрович Лоевский, более известный под именем Олег Кассини (Cassini; 1913–2006) – американский дизайнер одежды. Родился в Париже в семье русского дипломата Александра Лоевского и графини Маргариты Кассини; художественное образование получил во Флоренции.

98

Князь Станислав-Альбрехт Радзивилл (1914–1976) – польский эмигрант, бизнесмен, шурин Джона Кеннеди.

99

Лев Львович Голицын.

100

Эджидио Ортона (Ortona; 1910–1996) – многолетний посол Италии при ООН, автор многотомных мемуаров.

101

Мария-Кристина Форд, в девичестве Ветторе (1926–2008).

102

Лучана Пиньятелли (Pignatelli; 1935–2008) – модель, дизайнер, сводная сестра Руди (Родольфо) Креспи.

103

Евгения Федоровна Борисенко, известная под псевдонимом Jia Ruskaja (Керчь, 1902 – Рим, 1970) – хореограф.

104

Семейная фирма Борбонезе, основанная в 1910 г. – один из самых старых в Италии домов моды.

105

И.Б. Голицына называла собаку по-русски – dort.

106

Тоже русская кличка – Moi.

107

В прокате фильм шел под названием «Mahogany» («Красное дерево»),

108

Героиня фильма, став успешным модельером в Риме, отставляет однако карьеру ради своего американского жениха и возвращается на родину в Чикаго.

109

Могила № 195 на кладбище Тестаччо; погребены, в хронологическом порядке: София Ивановна Ковальджи, рожд. Лазарева (1858–1930); кн. Нина Петровна Голицына, рожд. Ковальджи (1888–1957); Сильвио Медичи де Менезес (1903–1989); Ирина Борисовна Медичи де Менезес, рожд. кнж. Голицына (1918–2006).

110

Мемориальная библиотека князя Г.В. Голицына– общедоступная библиотека в Петербурге. Открыта в 1994 г. Благотворительным фондом «Голицын – Петербургу» (Лондон) в память о князе Георгии Владимировиче (Джордже) Голицыне (1916–1992). Ее профиль – англоязычная Rossica и эмигрантская литература.

111

Кн. Г.В. Голицын состоял в двойном родстве с королевской династией: по Гессен-Касельской и по Романовской линии. – Прим. Е.В. Конюховой.

112

Лорд Луис Маунтбеттен (1900–1979) – британский военно-морской и государственный деятель, адмирал флота. Однако, согласно родственникам кн. Г.В. Голицына, он избегал общества лорда Маунтбеттена, находя его тщеславным и напыщенным.

113

Родился в Тифлисе, а не в Москве; вероятно, речь идет о московском доме его отца и дяди. – Прим. Е.В. Конюховой.

114

По просьбе ряда туристических фирм Великобритании князь уже после выхода на пенсию регулярно приезжал в СССР, а затем и новую Россию в качестве руководителя туристических групп

115

Кн. Г.В. Голицын – восьмиюродный дядя мемуаристки. – Прим. Е.В. Конюховой.

116

К сожалению, книги мемуаристки в петербургскую библиотеку так и не попали.

117

Библиотека была открыта уже после смерти кн. Г.В. Голицына, его вдовой Джин и дочерью Катей. – Прим. Е.В. Конюховой.

Content

Елена Скаммакка дель Мурго, Михаил Талалай
Княжна Голицына – принцесса моды

Ирина – Ирене – Ирэн Михаил Талалай

Княжна, принцесса, государыня

Грузия – Россия – Италия

Титулованная золушка

«Galitzine»

Американская мечта

Из России в Россию

Дом Моды княжны Ирэн Голициной Александр Васильев

Корреспондент «Известий» интересуется модами Лоллий Замойский

Одевать москвичей от Galitzine Тино Фонтана

Воспоминания русской княжны по-русски Елена Скаммакка дель Мурго

Из воспоминаний Ирина Голицына

И в заключение…

О переводчице

Примечания