Лидия Савельева

«Печаль моя светла…»

К читателю

Мои записки первоначально предполагали только мемуарное повествование о моем военном и послевоенном детстве и взрослении, проходивших на Украине – родине моей матери. Там только на одном из полтавских кладбищ покоится уже 14 моих близких родственников четырех поколений, начиная от моей прабабушки Марии Александровны (внучки Пушкина).

Случилось так, что через их и мою судьбу прошла не только драматичная историко-событийная жизнь нашей страны. В наших судьбах отразились показательные и коренные культурные связи русского и украинского народов, символами которых в материнском роду стали Пушкин и Гоголь – два истока общей культуры. В связи с распадом Союза мне кажется важным оставить объективное свидетельство очевидца для понимания трагических событий Новейшего времени.

Мои близкие друзья и стимулировали, и поддерживали это начинание. Я обратилась к жанру воспоминаний, увы, несколько поздно, а потому хорошо понимаю, что часто мои размышления и эмоции не вяжутся с документальной основой мемуаров и бывают излишними, и даже их надо бы убрать, но я… я просто не умею оставлять их «за кадром».

К тому же я вполне сознаю, что начало моей жизни может быть интересным читателю по-разному: событийно и психологически, в педагогическом и даже в просветительском отношениях. Это позволяет мне надеяться на то, что каждый взявший в руки эту книгу сможет найти то, что ему более близко, отбросив малоинтересное

В детстве я оказалась на «дороге истории» в судьбоносный отрезок времени, а потому изначально совсем не планировала писать уже о своих студенческих годах, полагая, что этот важный период жизни у меня был не так показателен да и настолько напряженным, что в нем было совсем мало обычной романтики молодости. Однако когда оглянулась назад и погрузилась в прошлое, вспомнила и осознала в полной мере романтику юности в самом отношении к учению и здоровом «аппетите» всеобъемлющей любознательности – не только моей, но и всех ближайших друзей моего поколения.

Если даже только один мой предполагаемый читатель заразится этим стремлением знать больше и больше, то есть своеобразной «духовной жаждой», то я буду счастлива. Кроме того, путешествие в прошлое само по себе затягивает как способ самопознания и осмысления основных вех своего жизненного пути.

Хочу выразить искреннюю благодарность своей семье, пострадавшей от моего «запойного» погружения в юность: главному вдохновителю этих мемуаров, их опекуну и консультанту – моему сыну-литературоведу профессору Евгению Тарланову, а также моему мужу-лингвисту профессору Замиру Курбановичу Тарланову – главному критику и техническому редактору текста. Я очень признательна моим бывшим коллегам, первым доброжелательным читателям, постоянно ободрявшим меня и верившим в мои возможности, особенно профессору-биологу Н. В. Предтеченской, почетному доктору университета в Йоэнсуу, и доктору философии Ирине Леонардовне Савкиной (Тампере), специализирующейся на мемуарной прозе. Моя глубокая благодарность Наталии Николаевне Мешковой – вдумчивому филологу и незаурядной личности, сумевшей даже в самые трудные годы замечательно сохранить честь и достоинство журналиста-профессионала и ставшей первым читателем всей книги, инициатором ее публикации.

Потерянный рай

Ростки сознания

С какого времени я себя помню? Говорят, в воспоминаниях Льва Толстого сохранилась даже грудь кормилицы. У меня же и намека нет на такую гениально глубокую память. Сколько бы ни перетряхивала калейдоскоп своей памяти, совсем не помню переезда нашего малого семейства (папа, мама, брат и я) из Москвы в Полтаву (лето 1939 года). Казалось бы, железнодорожный переезд и полная смена быта должны были поразить двухлетнего ребенка (я родилась в 1937 году), но ничего подобного. Однако кажутся не случайными, даже показательными для собственной психики те эпизоды, с которых я начала осознавать себя в этом мире.

В тумане прошлого почему-то проглядывают два самых ранних сюжета, если можно так сказать, с моим участием. Причем в таком хронологическом порядке.

Первая сцена – я сижу на своем высоком двухэтажном стуле (папа прикрепил к обычному стулу маленькое самодельное креслице с перекладиной спереди – его я помню очень ярко, вплоть до фактуры дерева на сиденье большого стула и выщербленной щепки на одном из перилец, а потому предполагаю, что видела его потом уже в чужом пользовании); сижу почему-то в той комнате, где были хоры, то есть внутренний балкон, и вход на чердак. За общим столом около широкого окна сидит вся большая-большая семья, а мой высокий стулик стоит крайним справа. Я с удовольствием уплетаю любимые вареники с вишнями, но, пользуясь тем, что множество взрослых занято разговором и на меня не смотрит, самые краешки вареников, которые не такие вкусные, как начинка, украдкой бросаю под свое креслице, на сиденье стула. Причем прекрасно осознаю, что, во-первых, совершаю запретное действо, а во-вторых, что любой из взрослых легко обнаружит эти мои огрызки на сиденье большого стула подо мной. Тем не менее продолжаю шкодить, сознавая, что мне попадет. Было мне, судя по этому полтавскому детскому стулику, не менее двух лет, но не более двух-трех месяцев сверху (с учетом сезона вишен).

Размышляя об этом эпизоде, не устаю задаваться вопросом: что же меня так впечатлило, что помню эту ситуацию до сих пор? Все-таки, думаю, проклюнувшаяся совесть: ведь делаю что-то плохое. Однако стыда совсем не помню. То ли стыд развивается позже, то ли совесть и стыд вообще не строго связанные вещи…

Вторая сцена – в саду. Я сижу на корточках на грядке справа от центральной яблони (белый налив) – впоследствии нашей главной кормилицы в течение десятилетий. Грядка – с зеленым луком, неполотая, сильно заросшая высокой травой. Я спокойно «пасусь» в саду, пощипывая любимый лук. В это время меня зовет мама: «Лида-а! Лида-а!», зовет давно и все настойчивее и настойчивее. Не откликаясь, я начинаю быстро рвать стрелки лука вместе с травой и жадно запихивать в рот: «Скорее, скорее!» Помню свой тугой кулачок, полный зелени. При этом опять понимаю, что делаю нечто нехорошее, мне даже невкусно, так как травы так много, что она перебивает вкус лука, но я не могу оторваться и нахально не отвечаю на призывы. Что было дальше – не помню, но вкус травы и сейчас ощущаю вживе при одном воспоминании. Опять задумываюсь: почему эта сцена зацепилась в сознании? Факт непослушания – что это, первое проявление воли, самостоятельно принятого решения?

Есть еще очень раннее воспоминание, как кажется, тоже в чем-то соотносимое с этими двумя.

Я и Коля (брат, старше на три года) лазаем под стоящий на стульях гроб с цветами и тут же быстро оттуда вылезаем. Чуть ли не наперегонки. Никакого тяжелого чувства от смерти и горя в доме совершенно не помню. Происходит это в большой и залитой солнцем комнате с натертым паркетом (то есть, как я теперь понимаю, в бывшем зале – с камином и изразцовой печью). Сейчас не могу объяснить, почему и сколько времени гроб стоял не на столе, а на стульях. Откуда явилась наша такая неуместная резвость? Неужели взрослые так нас оберегали и скрывали свою скорбь… Ведь гроб этот мог принадлежать только одному человеку – моей прабабушке Марии Александровне, о которой сказать, что мои родители очень любили ее, – это ничего не сказать. Для моей матери это был самый близкий человек. Для меня она была крестной и любимой «старенькой бабушкой». Для моего отца, сравнительно недавно вступившего в семью (а это, как я теперь понимаю, было тогда для него гражданским поступком), была очень уважаемым личным другом, общение с которым началось еще в годы его работы в Москве (точнее – в Отраде, бывшем подмосковном имении графа Орлова-Давыдова, ныне попавшем в черту города). В родовом альбоме сохранился его показательный экспромт в день своей свадьбы:

Он предками был не очень тучен:

Генеалогические книги весьма тощи.

Но он расхрабрился – и у бабушки внучку,

Лучшую внучку к себе утащил.

Поскольку Мария Александровна умерла 9 сентября 1939 года, то я тогда была в возрасте 2 года и 3 месяца. Совсем не помню, чтобы нас кто-либо останавливал или упрекал в чем-то…

Но, возможно, и этот блик памяти мелькает как более позднее раскаяние за глупую и неуместную резвость.

Так как же рождается самосознание? В проявлении собственной воли? В противостоянии родительским запретам? Хотелось бы думать, что оно рождается с появлением совести. Интересно проверить по отблескам детства в памяти других людей…

Первые радости

Именно с подачи других людей знаю, что росла более всего «папиной дочкой», поскольку он вообще всегда любил возиться с малышами. Говорят, что, заслышав его шаги, я сразу комично впадала в рев в ожидании его вопроса: «Кто мою кукушечку обидел?» В ответ он слышал мой скулеж о всех крупных и мелких обидах со стороны многочленного разновозрастного семейства. Папа активно выражал сочувствие и все жалобы принимал себе на грудь, утешая меня. В заключение отчета я садилась за стол вместе с ним и в который раз уплетала обед или ужин, как будто лишь «бежала через мосточек, ухватила зеленый листочек», как та коза-дереза, которая чуть позже очень возмущала меня своим бесстыдством. Вообще плохим аппетитом никогда, мягко выражаясь, не страдала и любила составить за столом компанию любому опоздавшему. Например, Марине – моей младшей тетке с маминой стороны, которая нас с Колей очень любила и с нами без конца возилась. Сохранились фотографии с нею и с моими перевязанными мишками, пупсиками: видимо, ее медицинская специализация воплощалась в моих игровых фантазиях. Но именно Марина ревниво усматривала бόльшую отцовскую склонность к «кукушечке» по сравнению с Колей, хотя моих обоих родителей это только смешило. Сейчас думаю, что на Марину влияло более всего не совсем педагогичное поведение нашего отца: уж слишком шумно и часто восторгался он моей ранней бойкостью, с которой я сдвигала стулья для «сцены», карабкалась на них и громким четким голосом, еще не выговаривая всех звуков, зато копируя отцовский ритм и интонации, шпарила (папино выражение) стихи А. Барто, К. Чуковского, Маршака, отрывки из Пушкина и т. д., явно рассчитывая на аплодисменты слушателей. В это время наш бедный Колечка, который тоже знал все это, забивался под стол от смущения и стыда за мое вызывающее поведение. Как думаю сейчас, в этих случаях отца просто до крайности радовали видимые результаты собственных режиссерских трудов.

Яркое воспоминание, которое почти точно можно датировать: я радостно оживлена, нарядно одета и, весело подпрыгивая, иду с тетей Ирой (моей «средней» тетей) по Первомайскому проспекту Полтавы к извозчику, который стоит возле Памятника.

Роль этого полтавского памятника в моем детстве аналогична роли памятника Пушкину в детстве Марины Цветаевой. Мера длины – «близко, как от нас до Памятника»; мера высоты – «высокий, как Памятник»; мера красоты – «красивый, как лев на Памятнике». Это примечательная колонна розового гранита, на ее постаменте – бронзовая фигура разъяренного льва, закрученный хвост которого уже в моем подростковом детстве был заметно отполирован детскими задиками (любимый фотоинтерьер!), вокруг памятника на четырех гранитных угловых подставках – тяжелая чугунная цепь, символизирующая границы Российского государства, охраняемые бдительным львом. Вся композиция была воздвигнута в 1909 году на площади перед широким бульваром и посвящена военному коменданту Полтавы Келину времен битвы со шведами в ознаменование 200-летия победы. Улица наша (точнее – бульвар) носила раньше название Келинской, но где-то перед войной, к сожалению, была переименована в Первомайский проспект.

И как же мне не радоваться, если мы вдвоем с тетей Ирой отправляемся в дальнее путешествие, да еще и «на извозчике» – в роддом за тетей Галей и ее новорожденным сыном. Поскольку Сережа появился на свет 22 июня 1941 года, то это самый конец месяца, в начале которого мне исполнилось 4 года. Сейчас понимаю, почему нас только двое встречающих. Ведь родители и все другие взрослые уже на окопах. Но я, конечно, не думаю ни о чем печальном, радуюсь розовому маркизетовому платью (которое, как хорошо запомнила, сшила тетя Галя, даже помню кокетку из другой материи, в розах) и с удовольствием облизываю брикет мороженого, купленного тетей Ирой в маленьком ларьке по дороге к извозчику (на этот счет ее уговорить было необычайно легко). Легко вскарабкиваюсь на подножку открытой черной кожаной коляски и в этой тряской и подпрыгивающей «карете», запряженной рыжей лошадью, с большим нетерпением жду встречи с двоюродным братиком. Помню, как мы, стоя у трехэтажного серого здания, громко перекрикивались с тетей Галей в окошке наверху. Но затем я увидела только маленький сверток на руках у похудевшей и непривычно серьезной тети Гали. Хорошо помню свое разочарование: я ждала мальчика, пусть маленького, а это какая-то невыразительная кукла в конверте.

Очень скоро совместное купание и кормежка этой «куклы» молоком из соски сделают ее для меня самой любимой, ни с чем не сравнимой игрушкой, и все последующие пять лет совместной жизни пройдут под знаком самой горячей любви к трогательному голубоглазому малышу с совершенно льняными кудряшками.

Его сразу же положили в плетеную прямоугольную корзину, видимо вырастившую не одно поколение грудничков в жизни быковской семьи, и первоначально поставили почему-то рядом с роялем в проходной комнате. Рядом у стенки стояла низенькая кушетка, на которой спала тетя Галя. Сразу же выяснилось, что у нее от стресса пропало грудное молоко, но с помощью бабушки наладили питание малыша – разбавляли кипяченой водой парное молоко нашей черно-белой козы Мики, родной дочки старенькой рыжей козы Галки. До сих пор хорошо помню, какие травы любила Мика. Это листья кашки (клевера), если они сочные. И еще одну траву – высокую, прямую, желательно непыльную, надо было нам с Колей запасать для Мики, чтобы, как нам сказали старшие, молоко ее было вкусным и понравилось Сереже. Это козье лакомство обычно росло у самых заборов, и в поисках его мы отправлялись в дальние рейды по всему околотку. К стыду своему, только много позже узнала, что эта травка называется тимофеевкой и считается чуть ли не самой ценной у луговодов.

Все заботы о маленьком Сережике, если мне его доверяли, были только в радость. Всегда с нетерпением ждала его дневного пробуждения. При этом хорошо помню, как лет в пять по-серьезному размышляла, какие вареники лучше всего подвесить ему на нитке: из вкусной без овсюков муки с картошкой или из муки с колючими овсюками, но со сладкой начинкой – печеной сахарной свеклой. Проснувшись, малыш сразу тянул что-то в рот, что очень меня умиляло. Когда же он научился ходить, то первое время донашивал мои платья и сарафаны, и его часто принимали за девочку, чему он очень смешно сопротивлялся. Мою маму он тоже долго называл мамой, а тетю Галю – так же, как я. В два-три года он обнаружил такую любознательность по освоению окружающего пространства, что за ним было не уследить: косолапил в дальние дворы, где его не знали, и несколько раз незнакомые люди приводили его к рыдающей и ломающей руки, видимо по дворянскому обычаю, бабушке.

Кончилось ее изобретением: вышивкой адреса на специальной матерчатой табличке: «Сережа Данилевский, Полтава, Первомайский пр., 27». Теперь, после очередного его исследовательского путешествия, эту табличку к каждой его одежке прикрепляли обязательно.

Еще одно яркое «событие» зацепилось в моей детской памяти как необыкновенное чудо. Может быть, потому, что в нашем доме обычно не праздновали дни рождения. Праздниками были именины, особенно бабушкины, поскольку она была в свои 54 года, безусловно, капитаном нашего семейно-родового корабля (с непререкаемым авторитетом, в том числе и у соседей, так как очень часто бывала их душеприказчиком), с характером командующего целой флотилией. Такой характер был выкован 22-летней борьбой вдовствующей матери пятерых детей за их выживание и право учиться. О них (именинах Софии) расскажу позже, а вот именины моего любимого целлулоидного пупса с израненной (расплющенной) ногой мы однажды отметили пиром, в ходе которого в прямом смысле «по усам текло» и даже в рот попадало. Дело в том, что в своих интендантских экспедициях по заготовке козьих кормов мы с Колей, в частности, обследовали немецкое кладбище за нашим садом – кладбище, которое плавно переходило в огороды, сливаясь с ними. И вот там, в зарослях тимофеевки, мы неожиданно наткнулись на… чудный большущий арбуз! Его еле-еле удалось дотащить домой в Колькиной рубашке, которую держали с двух сторон за перевязанные рукава. Вот тут-то мы и созвали гостей в нашем саду под липой. До сих пор помню, что с Колиной (старшей) стороны пупса почтили Ленька Стеблий и наша Галочка, приемная дочка тети Иры, а с моей стороны – Лида Окунева и Алка Буряк, обе наши соседки. Арбуз оказался великолепный – красный и сладкий. Правда, семи-восьмилетние мальчишки ужасно покромсали его своими ножиками. Но голодная публика уплетала счастливую находку взахлеб, прямо с косточками, утираясь и облизываясь, и была очень благодарна. Помню при этом, что Галочка тщетно пыталась всех нас воспитывать, а Алла принесла настоящий маленький бинт в подарок моему пупсу для его больной ножки.

Обычно говорят, что детство – это «потерянный рай», имея в виду блаженное состояние не только полной безответственности и внутренней гармонии, но и гармонии внешней – с окружающей средой прежде всего. Но мой рай был взорван войной, настоящим адом, который предстал в виде голода, холода, оккупации, страхов за близких и страха даже собственной смерти.

Первые потрясения

Самое раннее воспоминание о войне – это непривычно громкий, строгий и скорбный голос диктора радио, на весь наш очень широкий Первомайский проспект (со старым бульваром посередине, состоящим из вековых ясеней, лип и каштанов), и толпа плачущих людей около большого громкоговорителя на столбе, рядом с Памятником. Сейчас не могу сказать точно: был ли это первый день войны или в детской памяти отложилось яркое впечатление от одного из последующих тревожных сообщений, которому я стала свидетелем. Тогда я держала папу за руку, а он, помню, очень крепко сжал мою, чтобы я потерпела и не мешала ему слушать.

После этого месяца через два немцы заняли Полтаву. Это было жарким днем, и я очень хорошо помню, как после ночных громовых раскатов артиллерии огромный, крытый брезентом грузовик въехал прямо в наш сад, повалив плотный дощатый забор и раздавив собой высокие цветущие кусты георгин. Из грузовика выскочило множество немецких солдат, которые тут же, никого не стесняясь, разделись догола и стали мыться, поливая друг друга водой из каких-то больших бочек, привезенных с собой. Помню свое детское изумление этими голыми взрослыми, которым совсем не было стыдно и для которых не существовали остальные люди – женщины, дети.

Должна сказать, что эта сцена настолько потрясла меня, что еще и через 10–12 лет, в самую острую пору холодной войны с американцами, она мне периодически снилась, но уже как ночной кошмар, как жуткое начало новой войны: мирный цветущий сад и вдруг – раздавленные цветы, даже целое море цветов под безжалостными колесами грузовиков и наглые суетящиеся и смеющиеся голые люди, быстро-быстро говорящие на непонятном языке.

Наш дом (здесь, наверное, следует сказать, что в прошлом он принадлежал мелкопоместной дворянке Анне Васильевне Гоголь, незамужней сестре писателя, воспитавшей пятерых детей рано умершей их сестры Елизаветы) был очень большим, краснокирпичным, с очень высокими лепными потолками, большими окнами, прекрасным дубовым паркетом и двумя выходами: один – во фруктовый сад, другой – во двор, к огромному столетнему ясеню и маленькому побеленному домику, когда-то давно построенному для дворовых слуг. Под нашим домом находился большой кирпичный подвал, размером комнаты с две-три, наверху – огромный, во весь дом, чердак, высотой в человеческий рост, а посередине и более. Наша большая патриархальная семья (моя бабушка и ее три замужние дочери с семьями) до войны проживала в десяти комнатах этого семейного ковчега, сравнительно недавно доставшегося ей по наследству от матери – Марии Александровны, вдовы гоголевского племянника Н. В. Быкова и внучки А. С. Пушкина. Моей крестной она стала в результате тайного крещения, очень рискованного для моих родителей, в 1937 году в Москве – месте ее постоянного проживания с семьей младшей дочки.

Даже в чисто материальном описании нашего дома нельзя не подчеркнуть безусловно главный предмет его интерьера – рояль, но он был еще и реальным воплощением «души дома», за которым стояла внутренняя драма и вся жизнь моей бабушки, да и трагическая судьба всех несбывшихся надежд. Дело в том, что даже в музыкальной семье не только ее голос, сильный и глубокий, но и абсолютный слух, и общая одаренность с ранних лет приковывали к себе внимание и обещали очень много. При этом лучшие педагоги города, которые стали работать с ней в дворянском пансионе, отмечали ее необыкновенное трудолюбие и серьезность. Они сумели подготовить 17-летнюю выпускницу так, что она и по вокалу, и по фортепиано прошла конкурс в 40 претендентов на место и поступила в Московскую консерваторию. А вот тут ее и поджидало страшное разочарование. Накануне отъезда отец, человек традиционных, даже консервативных взглядов, наслышавшись дурных отзывов об общежитии консерватории и не сумев срочно найти в Москве семью, которой можно было бы доверить его любимую и скромную Сонечку, категорически запретил ей ехать учиться. Разумеется, он убоялся полубогемной жизни «эмансипэ», как он выражался, угрожающей его дочери. Чувствуя себя виноватым, прадедушка поклялся немедленно выписать ей из Петербурга лучший по тому времени рояль и, несмотря на финансовые трудности все возраставшей семьи, оплачивать ее дорогое обучение в частном музыкальном училище, да еще с перспективой учиться у замечательного педагога вокала Марии Александровны Денисенко, получившей образование в Италии. Впоследствии так все и случилось: был из Петербурга доставлен рояль марки «Diderichs Freres», голос бабушке ставила М. А. Денисенко, которая, в частности, потом в 20-е годы репетировала с Иваном Семеновичем Козловским в Полтавском музыкально-драматическом театре. Там с ним пела и моя бабушка. Кроме того, она с большим успехом солировала в Полтавской хоровой капелле Александра Васильевича Свешникова и его вокальном квартете, часто и с удовольствием пела в церковном хоре и, конечно, как до, так и после революции любила участвовать во всех благотворительных концертах. Любимым ее репертуаром были арии и романсы для контральто. Поскольку бабушка, овдовев в 32 года и потеряв за четыре месяца не только мужа, отца и все права состояния, осталась только с чемоданом нот, то рояль в нашем полтавском доме фактически был ее единственной личной собственностью, не унаследованной от матери. Помню, она не раз повторяла: «Какое счастье, что Сергей (это будущий мой дедушка. – Л. С.) купил мне на свадьбу пианино, ожидавшее меня в Олефировке! Мой бедный рояль избежал трагической участи!» Бабушка имела в виду поджог усадьбы Данилевских анархистами, всего лишь через три месяца после похорон умершего от инфлюэнцы мужа, которого крестьяне очень любили и оставили уже при советской власти управляющим бывшим собственным коннозаводом (перед этим он окончил московскую Петровско-Разумовскую академию). Здесь я вынуждена сделать отступление, подключив одно из самых ярких впечатлений детства моей семилетней мамы (конечно, передаю не дословно, но суть), когда они бежали от опасности в полную неизвестность: «Теплая майская ночь, полное безлюдье, ярко светит луна. Дорога вьется меж холмов и тянется через луга куда-то далеко к лесной полосе. Мамá и мы, все дети, едем в тряской телеге на соломе, впереди – дворник Тихон, очень заботливый и обеспокоенный. Саша и Ира лежат, у них скарлатина. Рядом трясется и очень мешает твердый чемодан. Но далеко вокруг в звонкой тишине под пение кузнечиков и мерный скрип немазаной телеги разносится мощное контральто мамá: “Гори, гори, моя звезда…”!»

Это воспоминание своей мамы хорошо запомнила и я, так как оно замечательно характеризует мою бабушку, ее характер и музыку в роли главного утешения ее жизни.

Единственного сына моей бабушки Сашу война застала в Ленинграде, откуда он с началом войны ушел добровольцем в ополчение и попал в блокаду, а свою жену на восьмом месяце еще до начала войны отправил рожать в Полтаву к своей матери. Тут-то она, аспирантка биофака Ленинградского университета, и разрешилась сыном, как раз в день объявления войны. К этому времени еще бездетная младшая дочь бабушки Марина, а перед этим и ее муж дядя Ваня ушли добровольцами на фронт как врачи. Помню, как страшно рыдала бабушка и в ужасе была вся наша семья, когда прошел слух о гибели под бомбами эшелона с госпиталем, в котором лечила раненых наша Марина. О ее судьбе мы ничего не знали почти три военных года.

К моменту фашистской оккупации, а это были два долгих, долгих года, в нашем несколько опустевшем доме осталось четыре женщины (бабушка, две ее дочери, невестка Галя) и четверо маленьких детей, включая новорожденного Сережу – вынужденного питомца нашей чудо-козы Мики. Мужчин было двое: мой 32-летний отец, который имел бронь и «твердое» обещание пединститутского начальства об эвакуации семьи в случае угрозы прорыва фронта, а пока же он, как и другая моя тетя (Ира), целые дни проводил на окопах, строя противотанковые рвы на подступах к Полтаве. Вторым мужчиной был 36-летний тети-Ирин муж дядя Антон, в довоенной жизни землемер, ставший при немцах сапожником и тем самым, несмотря на тяжелую форму туберкулеза, целый год, до самой своей кончины, через силу работавший на все наше патриархальное семейство (вот откуда до сих пор хорошо понимаю технологию ручного изготовления сапог!). Когда фашисты заняли Полтаву, прорвав ее оборону с одной стороны, мой отец и две тетушки были на окопах где-то с другой стороны. Отец пробрался домой ночью и, не показываясь нам, детям, вынужден был вместе с соседом (это был Иван Яковлевич Стеблий, молодой учитель) прятаться в подвальном отсеке, имевшем потайной выход в сад. Почти сразу же наш дом слишком приглянулся немцам, и трое офицеров стали в нем на постой.

Надо сказать, что обстановка дома (портреты и старые фотографии, книги, ноты, картины, иконы, рояль, остатки старинной мебели и пр.) этим немцам нравилась, и они даже проявляли определенную лояльность к его обитателям: помню, как один раз я получила конфету в виде столбика круглых розовых леденцов; как солдат с обвязанной шеей показывал мне печатную машинку, видимо увидев, что я ею заинтересовалась. По рассказам тети, когда я, голодная, без спроса схватила с подводы, привезенной постояльцами, кочан капусты и стала его грызть, увидевший это офицер не без брезгливости заметил, что она же грязная. На что гордая ленинградская тетушка по-немецки сказала, что это у меня просто острая форма авитаминоза.

Лояльность одного немца, интенданта по имени Коннон (в довоенное время он был инженером-технологом на мясокомбинате в городе Франкфурте), простиралась так далеко, что он иногда приносил из военных припасов какие-то продукты (например, свиные обрезки, крупу), видя нашу нужду и явно нас подкармливая. Позже по его рекомендации маму и тетю Галю как владеющих их языком взяли посудомойками в немецкую столовую в доме, расположенном поблизости. Кстати, это огромное трехэтажное здание с двумя флигелями, очень привлекательное в архитектурном отношении, живо и по сию пору. Оно было известно в Полтаве как Дворец Кочубея, до революции там находился институт благородных девиц, в котором училась моя бабушка, в советское время там помещался строительный институт всесоюзного значения, фашисты же приспособили его под штаб полтавской группировки своей 8-й армии. Именно поэтому наши летчики все время бомбили этот квартал, пытаясь попасть во вражеское гнездо.

Хорошо помню бомбежки. Сначала выла сирена, предупреждая о ней. В это время каждая семья из ближних частных домов решала, куда бежать прятаться. Как я сейчас понимаю, было три выхода: или скрываться в норах, которые почему-то индивидуально копали на глинистых склонах огромного холма, на котором был расположен наш район (соседи, но не наша семья); или спускаться в подвал под каменные своды нашего самого большого дома; или же пересидеть в бомбоубежище, которым считался большущий подвал разрушенного молокозавода. В этом последнем случае каждый в нашей семье нес заранее известную собственную поклажу. Например, я должна была брать с собой раздвижной холщовый стульчик, мой брат – подушечку и рыжее одеяло, бабушка – свой приготовленный ридикюль с документами, икону Спасителя и столетнюю куклу Любиньку (ее помню прекрасно, как дивную, вожделенную награду за примерное поведение: прелестная фарфоровая головка была пришита к тельцу (по моде XIX века набитому волосами, в этом случае Софьи Александровны Пушкиной-Ланской), одетому в кружевное белое бальное платье на голубом атласном чехле). Ею она очень дорожила как памятью о собственной бабушке-тезке. К тому же эта историческая кукла замечательно отвлекала детей во время налетов. Даже моя двоюродная 13-летняя сестра Галочка проявляла к ней большой интерес, а Коля, помню, кричал: «Спрячь Любиньку скорее, бабушка, а то ее ранят!»

Жители нашего двора (человек двадцать соседей с детьми из рядом расположенных частных домиков) чаще всего собирались и бегом бежали через пустырь, то есть сильно разбомбленный молокозавод, в его сохранившийся подвал, и мы сидели там в страшной сырости, притом среди голодных крыс. Если мы не успевали добежать, то оставались в собственном подвале. Один раз ночью я почему-то выскользнула из него и увидела ослепительно освещенное лучами прожекторов и сигнальными ракетами небо, но эта красота грозила гибелью (мне это постоянно твердили, так как, сонная, я ныла и не хотела идти в бомбоубежище, хотя Колька, напротив, страшно боялся, торопил меня и плакал уже по другой причине) – с тех пор я не люблю, даже не терплю салюты. Дважды бомбы попадали в наш сад, причем один раз в метрах пяти-шести от дома, обнажив в глубокой воронке подземные ходы времен Петра I, на которых, как оказалось, стоял наш дом. Тогда обвалился балкон дома, но никто не пострадал (наверное, сидели в «общественном» подвале). Еще более опасный случай произошел позднее, когда наша семья сбилась в кучу в коридоре, в центре дома. В это время бомба попала в огромный, в два взрослых обхвата, ясень, росший во дворе, и в часть маленького домика, где под обломками потом откопали мою любимую подружку Лиду Окуневу вместе с ее мамой. По счастью, они спаслись, всего лишь… залезши под кровать и накрывшись подушками, только Лидины ноги оказались в страшных ожогах. Я же помню, как из моих длинных волос, несмотря на мои отчаянные вопли, с трудом вытаскивала штукатурку тетя Галя. Куски корней и древесины ясеня потом находили в двухстах и более метрах за нашим садом, были выбиты стекла нижнего этажа детского дома… В тот раз был разрушен целый большой угол нашего дома, где особенно пострадала бывшая комната дяди Антона, с потолков попадала лепка и штукатурка, поотбивалась изразцовая плитка на камине, а самое ужасное – отошла наружная стена в той большой комнате, бывшем зале, где жили мы с мамой. После этого она несколько лет только и занималась тем, что заделывала тряпками и глиной огромные трещины, каждый раз беспокоясь, чтобы наше жилище не развалилось как карточный домик.

После этой бомбежки долго еще во дворе, загораживая дорогу, валялся огромный толстый ствол ясеня, ожидая своей очереди на ручной распил соседями. По этому стволу мы бегали, демонстрируя физкультурные навыки и достижения. Не могу в связи с этим выбросить из мозаики памяти эпизод, когда ночью мы с Колей, спокойно возвращаясь из бомбоубежища, тренировали равновесие и ходили по этому дереву с поклажей на голове, еще не дойдя до порога дома. В это время я услышала приглушенный смех и что-то вроде поцелуев. «Что это?» – спросила я Колю. «Да это Алкина мать с фрицем», – равнодушно ответил он. Почему это засело в памяти пятилетней девочки, сейчас плохо понимаю. Но подозреваю все-таки, что уже тогда была потрясена предательством.

А ведь это были наши самые близкие соседи. Их сад и наш сад разделялись только низеньким символическим забором, а ночью в саду курил Алкин дед – старик Буряк, или Титькú, как его называла Алка.

Между тем наш отец сначала прятался в дальней каморке подвала с выходом в садовый люк (в кустах смородины), с наступлением же зимы – в сарае на сеновале.

Все время семья страшно боялась за него, так как немцы были рядом, да и некоторым соседям нельзя было доверять, так что тайна его пребывания в любую минуту могла быть раскрыта. И вот как-то раз, уже после смерти дяди Антона, Коннон подошел к моей маме и сказал, что он понял, что ее муж где-то рядом, и что, желая нам всем добра и предупреждая угон в Германию, он советует ему немедленно выйти и срочно зарегистрироваться официально в качестве хозяина какой-нибудь ремесленной лавочки, пока это не дошло до эсэсовцев. Эсэсовцев все немцы сами очень боялись. Еще недавно мы с моей ленинградской тетушкой Галей вспоминали, как рыдала и выкрикивала в истерике одна немка из женского батальона, несколько дней жившая в нашем доме, она хотела к своей «муттер» («матери»), «нах хауз» («домой»), а Коннон ее стращал: «Тише, тише, эсэс!»

Как-то раз один эсэсовец ни за что застрелил нашего Тузика, безобидную черно-белую дворнягу, которую мы все очень любили и долго оплакивали, потом он же с револьвером гнался за бабушкой, посмевшей ему что-то возразить, выкрикивая «юдэ», видимо приняв ее внешность за еврейскую. Спас иконостас, перед которым бросилась на колени глубоко верующая бабушка.

Здесь нельзя не вспомнить, как один итальянский солдат, коловший во дворе дрова, сказал бабушке, загибая по очереди пальцы на руке: «Сталин, Гитлер, Муссолини – капут… – Карашό!!!»

Вообще бабушка, будучи женщиной общественного темперамента (кстати, это было результатом именно дворянского воспитания, поскольку все дореволюционные годы она занималась общественной благотворительностью и минимально – домом и семьей), рисковала очень часто.

Прежде всего, она не смогла бросить на произвол судьбы 28 малышей соседнего, за забором сада, детдома, оставленного убегавшим в панике начальством. Вместе с верной санитаркой тетей Шурой Савченко (она потом еще долго жила с нами) бабушка, всего лишь музыкальный работник этого учреждения, приходивший до войны, как я теперь понимаю, на час-другой к этим малышам, вынуждена была сначала по максимуму отрывать от наших скудных садово-огородных и козьих припасов, а потом – идти на поклон к немцам, взывая к их гуманным чувствам, а иногда и бесшабашно требуя какого-то продовольствия для маленьких брошенных детей. Ее религиозная настроенность очень часто ей помогала.

Один случай Божьей помощи в острой, не терпящей отлагательства ситуации она любила вспоминать даже спустя многие годы. Однажды она спокойно развешивала какие-то вещи во дворе нашего дома. Неподалеку на солнышке сидел-курил эсэсовец (на вид мирный). В это время прибегает, запыхавшись, незнакомая пожилая украинка (среди них, как оказалось, встречались антисемитки) и, возбужденно выкрикивая, показывает руками: «Скорише, скорише, он там, у кущах бузку, за картоплэю, жид ховаеться!» («Скорее, скорее, вон там, в кустах сирени, за картошкой, жид прячется!»). Бабушка обомлела, эсэсовец кричит ей: «Что она говорит? Что она говорит?» И тут, как была убеждена бабушка, ее Господь благословил, чтобы помочь несчастному: «Она говорит, что ее обворовали и вор побежал в ту сторону». Эсэсовец равнодушно махнул рукой и остался сидеть развалившись.

Поскольку бабушку вызывали как русско-немецкую и русско-итальянскую переводчицу (итальянский, близкий хорошо известному ей французскому, она понимала и как музыкант, исполнявший многие итальянские арии), она знала больше других о проблемах и даже намерениях немецкого начальства. Так, она спасла двух женщин-врачей из расположенной напротив нас по Первомайскому проспекту инфекционной больницы, еврейскую национальность которых заподозрили немцы. Мой отец, замечательно рисовавший и вообще, как все признавали, очень «рукастый», подделал им паспорта, с которыми они бежали. И некоторым нашим русским пленным, которым разрешали работать на свободе, с ее подачи вовремя «нечаянно» оставляли в саду мужскую одежду и еду.

Кстати, о еде. С ней было очень сложно, ведь у нас в семье было десять ртов! Конечно, сад, огород и коза Мика были огромным подспорьем, но этого было очень мало, особенно в первый год войны, когда возможности натурального хозяйства в городе еще не умели даже использовать. Например, наш сад в сентябре уже не плодоносил, за исключением орехов. Позже маме и тете Гале иногда доставались объедки из столовой, но это бывало редко, так как хозяйственные немцы учитывали все и сами откармливали животных и, разумеется, не допускали никаких хищений. Хорошо помню, с каким чувством я смотрела на измазанного молочной кашей малыша Сережу. По рассказам моей ленинградской тетушки, я изрекла: «Когда у меня будут дети, они будут очень чистенькие». – «Что, будешь их часто купать?» – «Нет, я их буду облизывать». После этого жившая с нами беженка из Киева, художница по куклам тетя Женя Васильева, поддразнивала меня стишком: «И после варенья, и после конфеток / Я буду облизывать всех своих деток». Есть хотелось всегда, но, может, это я была такая обжорка? Тогда почему же наш Колечка, который всегда, в отличие от меня, подхватывал все детские инфекции, в этой печальной ситуации отпечатался моей памятью… с высунутым языком: «Ага-а! А я – больной, а я – больной!!»? Конечно, он радовался лишнему кусочку, тому, что семья сбивалась с ног, чтобы выменять ему, например, драгоценное яйцо, на которое я не могла не смотреть с вожделением. Мама потом рассказывала, как разрывалось ее сердце, когда она слышала мой рассудительный ответ брату: «Хоть ты и больной, а хвастываться нечего».

Кроме еды, была другая проблема – холод. Не было ни угля, ни дров, иногда приходилось жертвовать даже мебелью. Зимой мы спали в одежде и мучились от сырости. Мой отец после войны долго с улыбкой вспоминал анекдотическое легкомыслие все еще витавшей где-то в энтомологических облаках тети Гали, которая на семейном совете по этому поводу как-то предложила обменять часть собранных с огорода овощей на семечки: дескать, и топливо (шелуха), и еда (семечки), и приятное занятие одновременно.

Летом наших пленных иногда днем немцы вели строем по проспекту, тогда кто-то из соседских детей кричал: «Пленные, пленные!» Мы, остальные дети, хватали в подол и карманы все, что у нас было: помидоры, огурцы, яблоки, драгоценные картофелины, недозрелые орехи, какие-то носильные вещи, тряпки на портянки и пр., – и бежали через бульвар к ним, со смешанным чувством ужаса и надежды вглядываясь, нет ли кого из родных и знакомых. В большинстве случаев конвойные разрешали детям поменьше подходить и отдавать свои скудные подношения, но довольно часто попадались и настоящие звери. Мою подружку лет 5-6, Лиду Окуневу, когда она отдавала свою печеную тыкву пленному, один конвоир сильно ударил по плечу прикладом (потом ее мать тетя Валя, простая, уже овдовевшая солдатка с хорошо подвешенным языком и сильным чувством справедливости, устроила в немецкой офицерской столовой истерику, свидетелем которой была моя мама, очень боявшаяся за нее, но в тот раз кончилось более-менее благополучно – видимо, еще не было частей СС).

Один немецкий солдат когда-то сказал маме: « Мы… что? Простые солдаты, мы только выполняем приказы… Чего нас бояться? Мы такие же люди, как вы. А вот эсэсовцев бойтесь. Это – не люди!»

На всю жизнь запомнила я и то, что моим глазам нельзя было видеть, но близорукая моя мама, которая вела меня за руку, увидела этот ужас очень поздно. Это было довольно далеко от нашего дома («как 3-4 раза от нас до Памятника»), и я не помню, почему мы очутились летом или ранней осенью на перекрестке улиц Гоголя и Октябрьской (Жовтневой), рядом с памятником Гоголю. В конце Гоголевского бульвара стояла виселица, а на ней висел мертвый, совсем молодой парнишка с какой-то надписью на груди (потом узнала: «Партизан»). Совсем не помню народа вокруг, да его, кажется, и не было, только помню его довольно длинные каштановые волосы под ветром. Мама сразу же дернула мою руку и повернула меня обратно, мы побежали по Гоголевскому бульвару к Пушкинскому перекрестку. Мама вся дрожала и сказала, что там сейчас будут стрелять, чтобы я ни о чем не расспрашивала.

Да, наша наивная мама предполагала, что мы с Колей мало чего понимаем в стрельбе. Но даже я, а не то что Коля давно знали, что такое стрельбище, из чего там стреляют и главное – где и какой можно собирать порох, тот, который хорошо поджигается и легко взрывается. В своей слишком ранней вольнице (мама, бабушка, две тети – все заняты на каких-то работах, чтобы выжить и вытянуть детей, мы же предоставлены сами себе, да еще должны были следить за маленьким Сережей и отгонять на пастбище коз) мы, изучая окрестность, вышли на правое крыло гитлеровского штаба, от которого узкая дорожка вела на огромное стрельбище со специальными, разрисованными кругами щитами, где упражнялись немецкие солдаты и офицеры. Правда, у нас хватило разума приходить и бродить там после их утренних занятий, но задолго до вечерних. Видно, расписание приблизительно, но знали. Так вот очень скоро вся семья с ужасом наконец выяснила правду о нашем дневном времяпрепровождении. Дело в том, что у Колиных друзей-ровесников Леньки Стеблия и Леньки Буко очень ценились два вида пороха: черный мелкий, похожий на маленькие угольки одного размера (с его помощью костер горел и интересно искрился, за этим они любили наблюдать на некотором расстоянии), и рыжий, под названием динамитный, представляющий собой сантиметровые или полуторасантиметровые, как будто застывшие кусочки клея, выдавленного из тюбика. Как действовал рыжий порох, мы не знали, но предполагали, что он хорошо взрывается. Мой умный и любознательный старший брат решил это проверить и для этой цели выбрал мой любимый никелированный маленький (на пол-литра) самоварчик, отобрав его из нашего игрушечного хозяйства. Как сейчас помню: вдвоем мы аккуратно набили серединку самоварчика бумажными пакетиками вперемешку то с черным порохом, то с рыжим. Этим мы занимались перед входом в дом, сидя на скамейке. Не знаю почему, но, поднеся спичку к бумажке, Коля, по счастью, сразу бросил самоварчик в сени нашего кирпичного дома. Раздался страшный взрыв, на звук которого сбежалось несколько соседей по двору. В сенях разрушилась каменная притолока, разорвало деревянную дверь в подвал и в клочья разлетелся сам самоварчик. Что нам было потом – здесь полное отключение моей памяти, но прогулки по стрельбищу и собирание пороха были строго-настрого запрещены.

Как тут не вспомнить, что уже после войны нашему троюродному брату Жене Репетину, Колиному ровеснику, в Киеве при подобной же ситуации в 15 лет оторвало правую руку!

Среди самых страшных потрясений детской психики этого времени горестная судьба одного хорошо знакомого и любимого мною человека – тети Нади Воловик. Она была очень близкой подругой моей младшей тети, Марины, они вместе учились в мединституте и вместе работали в ближайшей от нас поликлинике, хотя жила она в Полтаве далеко от нас. Я ее очень любила с младенчества: любила забегать к ним с Мариной в поликлинику, где с интересом перебирала коробочки из-под лекарств, а подаренный ею для моих кукол никелированный кувшинчик с широким горлом в деталях помню и сейчас. Во время оккупации вдруг она, встревоженная, с другого конца города прибегает к маме: немецкими властями приказано всем евреям собрать самое ценное, продукты на три дня и явиться на биржу труда к такому-то часу. Что делать? В противном случае обещали расстрел. Надя, по матери русская, просила совета, и моя мама умоляла ее не регистрироваться как еврейке или в крайнем случае бежать. На всю жизнь запомнила мама, как плакала Надя, восклицая: «Ну чем, чем я виновата?» Но что могла моя мама? Только плакать вместе с нею. Однако тетя Надя, как и остальные ее собратья по несчастью, все же не поверила в нечеловеческую жестокость фашистов и пошла на биржу. Увы, это была хитрая ловушка: вместе с тетей Надей фашисты сожгли в подвалах Полтавского краеведческого музея около пяти тысяч евреев!!! Об этом нельзя было говорить, но кто-то из немцев проговорился при бабушке. Помню, что бегала за флаконом с нашатырем в аптечку на кухне, когда бабушка лежала в обмороке.

Много позже, когда мой брат женился на харьковчанке, мы узнали, что точно так же, обманом, фашисты одновременно расправились с тысячами харьковских евреев и матерью нашей Зиночки. Ее мама 17-летней девчонкой влюбилась во вдовца-украинца, старше ее чуть ли не на 15 лет, к тому же имевшего сына-подростка. В знак протеста против этого брака от нее отказалась правоверная еврейская семья, и маленькая Зина росла в среде местных украинских рабочих. Когда немцы заставили «зарегистрироваться» ее мать, она спрятала свою кудрявую пятилетнюю дочку у соседей. Девочка выжила только благодаря их благородному мужеству и деятельной опеке, а ее юную 22-летнюю маму фашисты безжалостно расстреляли. Здесь не могу не упомянуть: много позже, когда ей было за 50, Зине предложили германскую компенсацию за трагически погибшую мать, но она с негодованием отказалась «даже думать об этом»!

Когда мой отец легализовался, он, выпускник московского Литературного института и преподаватель вуза, категорически отверг настойчивые предложения работать в немецкой газете и, как и советовал Коннон, открыл мастерскую по производству… детских игрушек из папье-маше. В ней работало пять знакомых ему женщин-художниц, включая ленинградскую тетушку и двух беженок из Киева. (Одна из них, венгерка тетя Эдда (Эдит Гашпар), очень выразительные глаза которой в темных от голода глазницах отложились в моей памяти, на всю последующую долгую жизнь стала близкой подругой тети Гали. После войны она стала известным украинским художником, архитектором (руководила строительством улицы в разрушенном землетрясением Ташкенте), а ее, Э. Репринцевой, замечательные акварели киевского городского пейзажа и полтавских подсолнухов, как и многих других цветов, и сегодня тепло греют неотчуждаемый украинский сегмент моей души.)

Кукольную мастерскую помню очень хорошо, потому что она постоянно меня манила как заветное, фантастически интересное место. На ближней улице Короленко нашли, видимо, для аренды две довольно большие проходные комнаты на втором этаже. В одной из них складывали заготовки: глину, гипс, груды разной бумаги, включая рваную, и старые газеты, котлы для варки клейстера, краски и кисточки. Там же стояли столы для художниц. Самая замечательная, вторая, комната была для меня настоящей пещерой Аладдина: там на расставленных вдоль стен полках сохли не только гипсовые колодки для половинок игрушек, не только еще маловыразительные склеенные половинки игрушек из папье-маше, но и, о чудо, настоящие и самые разные раскрашенные куклы: пираты, солдаты, генералы, лошадки всех размеров и мастей в разных динамических позах, Деды Морозы, Снегурочки, зайчики, медвежата и пр. и пр. Фантазия художников-скульпторов и живописцев била через край, конечно, на фоне полнейшего отсутствия тогда такого сверхмирного, так необходимого всем детям инструмента познания мира.

Именно в это время к моему отцу пришел уроженец Полтавы, впоследствии известный московский художник Михаил Рудаков (его кисти пастельный большой портрет моего отца, мастерски схвативший папино выражение лица, тоже очень бережно хранится у нас в семье). Михаил Николаевич был расстрелян немцами под Харьковом как попавший в плен советский офицер, но чудом был вытащен из-под груды тел простой сельской женщиной и выжил у нее после очень тяжелых ранений. Он пробрался к своей матери в Полтаву и уговаривал моего отца бежать вместе через линию фронта известными ему тропами. Однако моя мать буквально вцепилась в отца и не позволила ему этого сделать, пугая последствиями его исчезновения для семьи. Много позже мы узнали, что Михаил Рудаков осуществил-таки этот вожделенный переход к своим, но «недремлющее око» НКВД встретило его полным недоверием, и как изменника родины его сослали на 10 лет в магаданский лагерь. Из лагеря он вышел несколько раньше, будучи реабилитированным совершенно случайно – благодаря посмертной публикации дневников известного писателя Юрия Крымова. В них он очень тепло говорил о М. Н. Рудакове и восхищался проявлениями его героизма и мужества. Возвратившись из Магадана в Полтаву, Рудаков нашел собственную мать стоящей с протянутой рукой у хлебного магазина. Забрав ее, он уехал в Москву и там начал жизнь сначала: добился признания как художник (более всего иллюстратор), женился, подрастил дочку и только летом 1962 года приехал в Полтаву с семьей и долго рассказывал моему отцу, каких несчастий и мук стоило ему исполненное решение перейти линию фронта.

Об украинском национализме на Восточной Украине никогда ничего не слышала, впрочем, может быть, это я не особенно его замечала и в детстве, и в школьные годы, да и позже, когда практически каждым летом приезжала на Украину. Но одна история о периоде оккупации в ироническом пересказе моего отца, неисправимого шутника, хорошо запомнилась. К нам в дом иногда приходил «дίд Мыкыта», родственник по мужу тети Иры. Это была курьезная и интересная фигура: человек сильно пожилой, но до самой глубокой старости удивительно лихо отплясывающий вприсядку гопака, а главное – необразованный, но очень уважающий образованность, читавший на редкость бессистемно и гораздо больше, чем могла переварить его бедная голова с трагической судьбой неучившегося «байстрюка». Читал он, как я теперь понимаю, из той богатейшей книжной сокровищницы, которая при не очень красивых обстоятельствах, вместе с картинами, посудой и пр., попала в руки его матери – в прошлом горничной едва ли не самого крупного полтавского землевладельца (сейчас уже забыла его фамилию и не исключаю, что Трощинский). С еще довоенного времени дед любил ходить на литературно-философские беседы к моему отцу, причем приходил пешком издалека, с другого конца города, нередко удивляя отца гремучей смесью искренней любознательности и невежества, щедро приправленного «дуже щырым» (папино выражение) национализмом. Так вот от него папе приходилось в 1942–1943 годах слышать о «жовто-блакытной нэньке» – Украине с ее «народным гетьманом» Петлюрой и «його дитямы», которых ждет большое будущее в союзе с Германией. Но потом, когда немцы уличили деда Мыкыту, сторожа казино, в краже какого-то сафьянного диванчика, предприимчиво пущенного дедом на сапоги, и его элементарно выпороли, тут уже все его политические пристрастия и иллюзии рассеялись как дым.

Когда положение на фронтах войны начало меняться, немцы с особым ожесточением стали устраивать облавы на жителей, пытаясь вывезти в Германию как можно больше людей трудоспособного возраста. Бесследно, например, пропал 16-летний внук деда Мыкыты, единственный сын дочери. Один раз, зайдя в небольшой магазинчик за солью, в такую облаву попала моя мама. На всю оставшуюся жизнь она сохранила горячую благодарность незнакомой продавщице, которая пожалела ее (мама говорила об оставленных маленьких детях) и с риском для собственной жизни выпустила через подсобное помещение во двор. «З Богом, дивонька, бижы!» – сказала она.

Как помнится мне сейчас, накануне отступления немцев в наш двор въехала большая и красивая легковая машина, каких до того мы и не видывали. Из нее вышел важный немецкий офицер (позже узнала – генерал) и направился прямо… к бабушке. Он назвался Арнольдом фон Бесселем, внуком Натальи Александровны Пушкиной-Меренберг. Услышав от Коннона о бабушкиных семейно-родовых корнях, он приехал к ней, внучке Александра Александровича Пушкина, то есть своей троюродной сестре, на полчаса специально, чтобы предложить вместе с семьей покинуть Союз и выехать в его родную Германию. Выслушав это чудовищное, хотя и не лишенное добрых намерений предложение, бабушка, конечно, наотрез отказалась. Я сейчас могу только предполагать, какую бурю чувств мог вызвать в ней этот разговор. В ней, вплотную соприкоснувшейся со звериным лицом фашизма, при этом матери двух фронтовиков, от которых не было вестей и о которых она неустанно молилась.

Мои сумбурные и отрывочные воспоминания об оккупации были бы неполными, если б я не рассказала о грандиозном празднике, который состоялся в нашем доме после долгожданного освобождения Полтавы 23 сентября 1943 года. Вернулись наши, и ликованию не было конца: в полную силу зазвучал рояль, молчавший так долго. Все: и счастливые освобожденные, и счастливые освободители – пели хором и в три голоса; вкушали, о счастье, настоящую тушенку; плакали, вспоминая пережитое и погибших, а бабушка не только пела романсы и арии своим глубоким оперным контральто, но и достала из дальних закромов и раздаривала памятные семейные реликвии. В частности, через много лет в киевском архиве нашлась важнейшая страничка из дневника Елизаветы Гоголь о смерти «Николеньки» Гоголя, подаренная в тот день бабушкой киевскому военному журналисту. Вечером мама уложила меня и маленького Сережу спать, сказав, что все уже расходятся, а наутро я узнала, что торжество продолжалось всю ночь. Я горько рыдала и потом еще долго-долго не могла простить маме этого невинного обмана, остро завидуя двум счастливчикам – Кольке, моему всего-то чуть-чуть старшему брату, и дочке дяди Антона Галочке.

Сразу после освобождения города мой отец ушел добровольцем на фронт. Знаю, что он всегда панически боялся встретиться на войне с Конноном. Как человек, переживший оккупацию, папа попал солдатом-связистом фактически в полуштрафной батальон, дважды был ранен, освобождал Бессарабию, Ужгород, Прагу, форсировал с тяжеленной кабельной катушкой Одер, но остался жив и закончил войну со многими наградами. Интересно, как он сам объяснял свой счастливый жребий. Во-первых, плечом и разумом своего любимого фронтового друга (который говорил про моего отца то же самое), а также тем, что никогда и ни при каких обстоятельствах не преступал простых человеческих законов ни по отношению к своим, ни по отношению к противнику. Он вынес из многих случаев своей фронтовой жизни твердое убеждение, что за каждый некрасивый поступок на войне всегда настигает бумеранг в виде неминуемой гибели. Однако скупые отцовские рассказы о войне и его хранимые в семье письма – это уже совсем другая история.

В начале 90-х годов я и моя тетя Галя, энтомолог, предприняли, каждая по своим каналам, попытки разузнать хоть что-нибудь о судьбе Коннона, фактически спасшего нашу семью от голода, а моего отца – от угона в Германию. Его следы искали во Франкфурте-на-Майне, но, к сожалению, найти не смогли…

Большие перемены

Как только освободили Полтаву, начались большие перемены и в нашей ребячьей жизни. Во-первых, папа уходил на войну. Почти сразу же к нам стали приходить какие-то незнакомые люди, с которыми говорили все время о фронте (как позже узнала, в эту осень формировался Второй украинский фронт под началом маршала Конева), о непонятных мне батальонах и штабах. Это прибегали, как я теперь понимаю, оставленные в оккупации и уцелевшие папины коллеги и товарищи, такие же растерянные, как и он сам: куда теперь идти, что делать. Среди них была и уже довольно пожилая Елена Петровна с папиной кафедры, которая привела своего родственника – мужа своей младшей сестры Тамары. Им оказался дядя Шура Светозаров, до войны работавший учителем физики в средней школе. Он был на 9 лет старше моего папы и тоже записался добровольцем, попав с ним в один и тот же батальон. Елена Петровна познакомила их и не только посоветовала держаться вместе, но и, как всегда с благодарностью помнила моя мама, наказала опекать «практичному» дяде Шуре «нашего очень непрактичного Владимира Акимовича».

Мне кажется теперь, что мы с Колей тоже готовили папу на войну, потому что нанизывали на суровые нитки и развешивали на чердаке сушиться большие листья табака, которые потом взрослые резали, как я тогда поняла, на махорку. Это считалось важным и нужным делом помощи фронту. Позже мы этим занимались достаточно регулярно уже вообще для посылок, в которые вкладывали специально сшитые и вышитые кисеты, а также варежки или носки, связанные из козьей шерсти, насколько я помню, бабушкой, мамой и двумя тетями.

Никогда не забуду жуткий, хотя и не очень холодный осенний день, когда мы провожали папу на фронт. Почему-то я запомнила только маму и Колю в числе провожающих. Они плакали, причем девятилетний брат мой – даже порою навзрыд, а я же, шестилетняя «кукушечка-любимчик», – нет (!). И это несмотря на их реакцию, несмотря на пугающую меня совершенно новую обстановку большого скопления народа, несмотря на мерзкий колючий костюм какой-то самодельной вязки, который меня ужасно мучил!!! Не понимаю, почему я не проронила ни одной слезинки, являя собой, как говорили, «просто столб с растопыренными глазищами»! Чуть ли не вся наша большая семья была неприятно поражена моей бесчувственностью. Это был какой-то ступор. Как будто окаменела в тот день и в последующие, кажется, тоже. Но навсегда запомнила, как вела себя мама, даже во что была одета, а главное – как была на себя не похожа. Дома она вдруг дрожащими пальцами свернула себе папиросу. И курила, курила, прислонившись спиной к кафельной печке.

Но я… да, бесчувственный столб. Но почему же и сейчас, через семь десятков лет, для меня нет мелодии трагичнее марша «Прощание славянки» Агапкина? Ведь именно под эти раздирающие душу звуки тогда тронулась сборная колонна разновозрастных полтавских новобранцев. Ни разу за всю оставшуюся жизнь я не могла не вздрогнуть при первых аккордах этого марша: всегда в этот миг что-то обрывается в душе и рассыпается на осколки, а далее мелодия держит ее в таком сильном напряжении, какого не припомню и при исполнении моцартовского реквиема. Агапкинский марш никогда не дает мне забыть, где и когда я его услышала впервые.

Несколько дней папин батальон стоял где-то рядом, под Полтавой, и мама вместе с Тамарой Петровной и женой преподавателя из пединститута Мовляйко ездила к ним в воинскую часть провожать фронтовое пополнение. Вот здесь-то и пригодилась впервые целая наволочка запасенной нами «махорки»! Когда мама вернулась, она снова курила, курила, и даже бабушка уже ничего не могла с этим поделать (и так еще 26 лет до первого маминого инсульта).

К большим переменам после освобождения Полтавы я отношу и то, что буквально с первых дней, еще до папиного ухода на фронт, в плоть и кровь вошло ощущение необыкновенно важных писем, которые вот-вот должны принести. Мы, дети, должны были быть все время начеку и внимательно прислушиваться, не ищет ли кто-то, то есть неизвестный почтальон, людей не только со знакомыми фамилиями Савельевы, Данилевские, Кононенко, Быковы (фамилия бабушкиной матери как бывшей владелицы дома), но и Шельдешова (тетя Галя, помню, учила нас с Колей своей фамилии, объясняя ее смешной легендой о казачках, продававших дешевые шали). Ждали вестей прежде всего от дяди Саши, Марины (веря в то, что она осталась жива при бомбежке санитарного эшелона), старшей дочери бабушки неизвестной мне тети Мары и всех остальных родственников, воюющих (папин брат, брат тети Гали, мамины двоюродные братья, братья дяди Антона Кононенко) или рассеянных по огромной стране.

Расскажу хотя бы немногое из того, что помню о всей той переписке, которая вспыхнула после освобождения Полтавы, когда мы находили близких и нас находили. Раньше всего мы радовались письму от нашей Марины, за которую неустанно молилась бабушка и которая уцелела при бомбежке их эшелона, оказывается, направлявшегося тогда в Иваново. Не задержавшись в тылу, она, старший лейтенант медицинской службы, была отправлена на Калининский фронт, который позже переименовали в Первый Прибалтийский, и там заведовала хирургическим отделением прифронтового госпиталя (потом, уже капитаном, и самим госпиталем). Марина искала своего мужа дядю Ваню, не зная, где он и что с ним, целых шесть лет! Она сразу же выслала бабушке свой офицерский аттестат, и это явилось огромным подспорьем для всей семьи, так как папа был простым солдатом и ему ничего не полагалось.

Но ярче всего я запомнила, как все плакали от радости, когда пришло письмо от дяди Саши, выжившего в блокаде Ленинграда! Бабушка как раз возвращалась из церкви, когда мы с Колей побежали навстречу ей сообщать эту весть. Как она всплеснула руками и как упала на колени прямо на дорожке возле порога соседей, воздев руки кверху с благодарностью Богу, к которому она никогда не забывала обращаться! Дома плакали от счастья тетя Галя с мамой и Галочкой (что ли было воскресенье?), а глупенький Сережка прыгал по кушетке и в восторге кричал нам: «Мой папа приедет! Мой папа приедет! Скоро приедет! Он привезет, он привезет!» – «Что привезет, Сереженька?» – «Он привезет мешок писем! Целый мешок!» Конечно, я не знаю, что конкретно написал в том письме дядя Саша. Главное, мы все узнали, что он жив, жив после блокады!!! Потом уже стало известно, что он сначала участвовал в кровопролитных боях под Ленинградом как ополченец, вытаскивая из-под пуль раненых, а потом уже в качестве санитарного врача-офицера отвечал за эпидемиологическую службу Ленинградского фронта и боролся с дизентерией, тифом и туляремией в воинских частях. В блокаду болел тяжелой формой дистрофии, лежал в госпиталях, в том числе с туляремией. Только через много лет семья поняла, что ею он заразился не случайно: это нужно было прежде всего как единственно доступное ему тогда средство уйти от настойчивых поручений НКВД, несовместимых с его представлениями о чести, а еще было ему интересно для научно-исследовательских целей. Весть о живом дяде Саше дошла до нас не то в позднюю весну, не то летом, когда деревья уже давно были зелеными, как я помню, и сейчас не могу понять, почему так поздно: ведь блокаду сняли 27 января! Наверное, почта наладилась не сразу, да и он лежал в госпитале.

У меня и сейчас хранится самодельная детская книжечка, сделанная в госпитале дядей Сашей из тогдашних почтовых открыток с портретами Кутузова и Горького. На одной из них написаны его рукой имена будущих читателей: «Сережику и Лидушке», а на другой – замечательные карандашные рисунки-иллюстрации из очеловеченной жизни заячьей семьи. Когда художник иллюстрировал заячьи танцы на опушке леса, то нарисовал рояль, лихо играющую на нем зайчиху, а рядом – весело отплясывающего папашу с детишками. В бумагах же дяди Саши я в студенческом возрасте видела одну свою безграмотную открытку «дарагому дяди Саше» и альбом с его чудесными карандашными портретами медсестер и соседей по палате, а также с автопортретом блокадного времени (который после его смерти был даже напечатан в научном сборнике: уж очень он был хорош!). Вообще-то дядя мог бы стать прекрасным художником, но этот свой дар он использовал редко, только когда силою обстоятельств был отлучен от своей науки.

Возвращаясь к теме писем после освобождения Полтавы, должна обязательно сказать, что далеко не всегда, увы, они приносили в семью радость. Был комиссован из-за очень тяжелого ранения и контузии папин младший брат дядя Коля, погиб на фронте брат дяди Антона, пропал без вести тети-Галин брат… Каждое письмо с фронта ждали с трепетом… А какое горькое известие пришло со вторым папиным письмом! В одном из первых боев их батальона от разрыва снаряда погиб его коллега Мовлейко, тот самый, который приходил к нам перед уходом на фронт с женой. До сих пор стоит в памяти то чувство скорби и непонятной вины, которое переживала мама перед его семьей, когда необходимо было сообщить эту страшную весть.

Не могу здесь не упомянуть и о несколько более позднем письме из Парижа сразу от двух бабушкиных сестер, разыскивающих ее. Бабушка поплакала, помолилась, сходила к священнику за советом и… не ответила, побоявшись за участь своих детей. Потом, когда столкнулась еще и с длительным политическим недоверием к лицам, бывшим в оккупации (как будто это было по своей воле), убедилась, что все сделала правильно. Но должна признаться, что ее московская сестра, для меня тетя Таня, человек с другим жизненным опытом и не так обремененный семейными связями, смело откликнулась и возобновила переписку с сестрами-эмигрантками еще во время войны.

Большие перемены в нашей детской жизни отозвались и третьим моментом. После освобождения Полтавы заработали, наконец, государственные учреждения. Это прямым образом отразилось на нашей семье, так как прежде всего наша бабушка сняла с себя тяжелое бремя ответственности за жизнь и здоровье малышей детского дома. Чего стоило ей хотя бы одна из этих забот, например «переброска» этих детишек в подвал при бомбежках! Помню, что, когда бомба разорвала наш ясень и правый угол дома, куски корней ясеня, перелетев по диагонали наш дом и сад, как потом выяснилось, выбили стекла и в нижних окнах детского дома. Тогда это все случилось так быстро, что мы никуда не успели спрятаться. Еще не выяснилось, что с тетей Ирой и Галочкой, а бабушка уже панически ринулась к детям: как малыши? что с ними? успели ли всех вывести тетя Шура и сестра-хозяйка? В одном из писем, цитируемых журналистом В. М. Русаковым, она рассказывает и другое: «Когда начинались бомбежки, я выводила и выносила своих питомцев в коридор и усаживала их на длинной скамейке. Связав концы двух одеял, держала их обеими руками, и дети сидели как бы под одним большим крылом. Жутко вспоминать…»[1]. И вот она передала свои добровольно принятые обязанности специально образованному отделу народной «освиты» и хотя бы частично освободила себя для семьи.

Что касается нас с Колей, то где-то, видимо, с ноября мы начали ходить на «детскую работу»: Коля – в школу, а я – в детский сад. У бедного Кольки школа началась со второго класса. Хотя родители с ним занимались, но все это было еще до войны. В годы оккупации очень все изменилось, в том числе и приоритеты. Если взрослые и спохватывались, что ребенок заброшен, то занятия велись урывками, в разное неудобное для его вольницы время, а потому не встречали у мальчишки большого энтузиазма. Читать и считать его учили при этом все и никто. Боюсь, что чаще всего этим человеком оказывалась 14-летняя Галочка, которая, догадываюсь, в ту пору была не слишком большим мастером педагогического труда, потому что брат бурно протестовал против ее учительских поползновений. Так что начало школы было для него не большим подарком, тем более трудным, что протекало без книг и тетрадей, без всяких системных навыков. Коля пошел в ближайшую только открытую после частичного восстановления русскую школу для мальчиков (№ 4). Это было в том дворе на улице Шевченко, где моя мама была случайно спасена от угона в Германию. Как помнится, очень скоро и она там стала работать библиотекарем (уроков французского тогда еще в школе не было). На моей памяти эта разрушенная бомбежками школа отстраивалась и расширялась лет пять.

С моей грамотностью все казалось проще: я крутилась где-то рядом, когда родители занимались с Колей, и научилась читать незаметно и очень рано, как говорила мама, еще «до войны», всего лишь присутствуя при целенаправленном обучении брата.

Если летом наше вольное житье было мало связано с книгами и протекало на улице – в саду, во дворе, в ближайших походах за травой или за козами на недалекое пастбище, то поздней осенью и зимой, конечно, все было не так. В первый год оккупации, когда был еще жив дядя Антон, а Сережка был еще совсем крошечный и все спал, спал, я, пятилетняя, вертелась больше всех возле нашего больного, «помогая» дяде Антону тем, что подавала то молоток, то колодку, то деревянные гвоздики для забивки в сапожные подметки. Помню, что с большим удовольствием слушала его колоритные рассказы (разумеется, на его родном украинском языке, который в нашем доме тогда звучал именно в его речи), причем часто в ответ на мои расспросы о Галочке в ее бытность маленькой. И сейчас как будто слышу его голос: «Та вже була ще та коза: майже з двох рокив усе крутылася биля дзэркала, дзэркала» («Та была еще та коза: чуть ли не с двух лет все крутилась у зеркала, зеркала»). Тут он смешно изобразил ее кокетство головой и руками, в одной из которых был молоток. Когда он мне объяснял, что такое «намысто», вдруг встал со своей обычной табуретки, потянулся к шкафчику и подарил мне образец – нитку коралловых бус, чуть меньшую, чем была у Галочки. Объяснял он мне не только некоторые слова. Это он научил меня считать на счетах, и даже помню его счастливо найденную для дошкольницы мотивацию: ведь не хочу же я, чтобы обо мне говорили «Та воно ще дурнэ» – «Та оно еще дурное». Кашлял он всегда очень аккуратно, отворачиваясь и прикрываясь рукой, причем всегда сплевывал в специальную темного стекла баночку, на которой завинчивалась крышка и к которой не разрешал даже прикасаться.

Кажется, ко времени «больших перемен» относится один памятный эпизод, когда я лежу на хорах (там тогда стоял большой сундук с ну очень интересным домашним скарбом вроде старинных платьев, шляпок, дырявых кружев, страусиных перьев, страусового же боа, обрывков тканей, пуговиц, каких-то ниток и т. п.) и в полутьме, вдали от окон, перелистываю, наверное, один из случайных номеров дореволюционных журналов, спущенный мною с чердака. Читаю и чихаю от накопившейся пыли. Лежать очень твердо, а читать темно, но я не могу оторваться. Не знаю, долго ли я там валялась, поскольку приключения Робинзона Крузо вряд ли тогда могли сильно заинтересовать шестилетнюю чтицу. Хотя свое тогдашнее удивление именем Пятница хорошо помню до сих пор. Судя по этому тексту, даже если я его и не прочла полностью, читала тогда уже прилично, даже в старой орфографии. Из специально детских книг помню толстые и малокрасочные, но сильно затисканные нашей горячей любовью сборники русских народных потешек и сказок, сказок народов мира, а также затрепанные книжки потоньше: стихи Маршака, Агнии Барто, сказки Пушкина. А красочное стилизованное издание «Русских былин», с которым я ознакомилась очень рано, и сейчас хранится в моей библиотеке как память детства[2].

В детский сад меня определили сначала в достаточно близкий («как три раза от нас до Памятника») Солнечный парк, почти рядом с полуразрушенным краеведческим музеем с ужасной, уже известной читателю историей. Но потом его перевели очень далеко, на улицу Кременчугскую, почти у Корпусного сада, и туда меня должны были ежедневно отводить и приводить. Утром это была мама, а вот вечером – кто может: Галочка, тетя Ира, бабушка, иногда мама или тетя Галя. В один из осенних дней про меня или забыли, или что-то случилось непредвиденное, и я больше двух часов ревела, как маленькая, решив, что меня бросили. Но потом прибежал дядя Витя Савельев, наш русский офицер – тезка нам по фамилии, который вместе с двумя товарищами тогда жил у нас. Он не только укротил меня и разгневанную воспитательницу настоящей, впервые увиденной мной шоколадкой, которую тут же разделил пополам, но еще и тащил в темноте на закорках шестилетнюю девицу, вспоминая собственную сибирскую дочку. Это событие из моего детсадовского времяпрепровождения ярко зацепилось в памяти: видимо, ходила я туда с большой неохотой и только потому, что там регулярно чем-то кормили. К сожалению, последняя причина становилась для меня все более и более осознанной.

А еще не забуду общий новогодний утренник с участием младших групп детского сада, на котором я пережила непривычно постыдный для себя конфуз. Дело в том, что в роли «снежинки» (с распущенными волосами, бумажной короной на голове, в накрахмаленном платье из бинтов, сшитом бабушкой) я, как помню, почему-то читаю совершенно неуместную для этого случая пушкинскую «Песнь о вещем Олеге», читаю, как всегда успешно подражая папиным интонациям, и вдруг замечаю, как скучают и переговариваются между собой дети, причем некоторые из них совсем маленькие, как наш Сережик, и даже как под ватными усами зевает Дед Мороз (одна из воспитательниц). Я смутилась и тут же сбилась, со слезами убежав со сцены и, кажется, даже излечившись, наконец, от неумеренных отцовских похвал, но с приступом острой тоски по нему, и долго ревела под вешалкой, уже не понимая почему. Ревела, утираясь своими длинными волосами. До сих пор теряюсь в догадках, кто это меня надоумил выбрать такой новогодний репертуар. Хотя не исключаю, что, будучи активной до глупости, придумала сама, чтобы стих был подлиннее.

О глубокой религиозности нашей бабушки я уже писала, но только в шесть лет я наконец заметила ее робкие попытки приобщить меня к церковной жизни. До этого я, конечно, знала главные молитвы, но совсем не помню, чтобы даже в бомбежку молилась. Сейчас хорошо понимаю, что за этим стояло: до войны бабушка очень боялась навредить детям и с внуками в отношении религии была очень осторожна. Ведь больше десяти лет она со своими детьми жила на улице Монастырской в полуподвальной комнате, где ее пятеро детей (от 12 до 5 лет) фактически кормили и воспитывали себя сами, так как она целыми днями пропадала или на работе, или на обычных концертных подработках и приработках. Главное же, достаточно долго, пока она в отчаянии не написала письмо наркому Луначарскому (полтавчанину), детям не разрешали учиться «по соцпоходженню» (из-за социального происхождения), да и потом время от времени проходили «чистки» образовательных учреждений по этому пункту и детей исключали. В 1939 году младшей дочери Марине не разрешили ехать с мужем на Халхин-Гол, а одной из существенных причин папиного бегства из школы НКВД, куда он попал по распределению, в Полтаву была жена из дворян. Бабушкин сын Саша в начале 30-х годов был выслан из Ленинграда в Казахстанский лагерь, куда только чудом не отправили старшую дочь Мару (Марию), которая после успешного предупреждения бежала в Туркмению. Там ее и застала война. В нашем семейно-родовом альбоме, подаренном моему прадеду замечательным журналистом В. А. Гиляровским, сохранилась осторожная полтавская запись 22 марта 1935 года, сделанная рукой дяди Саши, когда благодаря хлопотам очень многих людей, и особенно известного историка и как раз избранного в академики полтавчанина Б. Д. Грекова, он был освобожден и возвращался после ссылки: «Предпринял неожиданное путешествие с достаточно смутными перспективами. Данилевский».

Так что опасения бабушки за судьбу детей были выстраданы всей ее жизнью.

Что касается ее религиозности, то она была очень заметной не только в атеистические советские времена, но и в общественной атмосфере самого начала века. Не случайно уже во взрослом состоянии я слышала от московской тети Тани: «Наша Соня всегда ханжила…» Слова эти были явно несправедливы, так как бабушка была не только глубоко и искренне верующей, но и очень прямодушной, она всегда была выше того, чтобы кривить душой. Часто в ущерб себе. В словах же тети Тани отразились, конечно, как восприятие старшей сестры тремя намного младшими, так и общий дух предреволюционной эпохи. В них сказались не только девятилетний возрастной разрыв сестер, практически исключавший их особую душевную близость, но и разные условия их взросления. Бабушка больше общалась со своим отцом, выросшим в строго религиозной атмосфере гоголевского рода, вышла замуж в 19 лет, почти сразу после выхода с первой наградой из провинциального девичьего пансиона, а тетя Таня, учившаяся позже и не лучшим образом, формировалась в Москве, куда переехала разросшаяся семья Быковых. Сначала она прошла в московском Екатерининском институте благородных девиц все стадии сугубо французского воспитания, затем взрослела и даже впоследствии жила на любимых французских романах (всю свою долгую жизнь была активной читательницей иностранной библиотеки, расположенной рядом). Когда она вышла замуж уже в тридцатилетнем возрасте, то явно снизошла до оперного статиста (потом очень талантливого инженера-металлурга, о котором коллеги говорили, что его обошли Сталинской премией). Он так и умер, не догадываясь, что на 8 лет моложе своей жены-вольтерьянки.

Во время фашистской оккупации бабушка ходила в очень далекую церковь, которая только одна и работала в городе. Но после освобождения в Полтаве открылась Николаевская церковь, чуть правее от Келинской площади и Памятника, на пологом спуске с большого холма. Теперь она посещала службы регулярно, а по выходным и меня брала с собой. Понимание ее воспитательной стратегии в этом отношении пришло ко мне с большим опозданием, а все потому, что бабушка часто отличалась очень своеобразной и нельзя сказать, что непогрешимой педагогикой.

Дело в том, что всю свою сознательную жизнь, начиная с 1904 года, она профессионально занималась с детьми ясельного возраста. У ее же собственных детей до 1918 года всегда были не только няня и неизвестная мне мадмуазель, но и гувернантка Анна Ильинична, которую впоследствии очень ценили и любили мои родители и которую даже помню я. У бабушкиных детей только кормилиц никогда не было, чем она, стройная до глубокой старости, очень гордилась: «Своих детей я выкормила только сама». С малышами она справлялась великолепно, умея их заинтересовать, всесторонне развивать и воспитывать навыки человеческого общения. Больше того, она сочиняла множество детских стишков и шуточных песенок, писала сценарии утренников ко всем праздникам, с большим успехом и удовольствием проводила их в жизнь и славилась в Полтаве и даже шире – на Украине – как один из пионеров и организаторов дошкольной «освиты» («просвещения»). Но в деле воспитания более старших детей у нее явно бывали досадные «проколы». К примеру, почему-то до похода в церковь для причастия она запрещала мне, голодной шестилетней девчонке, съесть что-то на завтрак, даже какую-то по тем временам скромную и жалкую еду (помню свое разочарование, когда вынуждена была отставить кусок печеной тыквы). Эти причастия в холодной и сырой, почти пустой церкви хорошо помню. При этом абсолютно не осталось в памяти даже малейших попыток бабушки объяснить преднамеренное голодание его христианским значением, да так, чтобы было понятно ребенку. Может быть, она думала, что мое чтение молитвы, кресты, поклоны и целование икон были для этого достаточны? Очень старенький батюшка, раздававший просфорки и держащий в руках Святую Чашу со сладким красным вином, разумеется, тоже молчал и ничего, увы, не говорил, даже если к причастию подходило несколько детей. И только позже, где-то в 10–12 лет, я прочитала, что значит таинство Причащения и почему перед ним надо поститься. И другой пример: бабушка всегда сердилась и даже часто привязывала меня полотенцем к ножке рояля, увидев, что я ем зеленые (незрелые) яблоки. Так наказывала она меня, как я тогда думала, для того, чтобы, забывшись, я больно «стукалась» головой о подбрюшье рояля. Но сейчас понимаю, что это было совсем не так: я ела эту любимую кислятину до Яблочного Спаса, до Преображения Господня, о чем и должна была хорошенько подумать, сидя под роялем. Получалось, что бабушка отпугивала от себя непонятной строгостью, тратя свои душевные силы впустую.

Из других педагогических приемов бабушки хорошо знаю по себе и Коле, а позже Сереже и Тане (уже ее послевоенной внучке) явно не лучший метод ущемления детского самолюбия настойчивым сравнением с кем-то из его друзей или ровесников.

И вот здесь попробую воспроизвести едва ли не самое яркое воспоминание из собственной истории души, поскольку фактически до сих пор не до конца верю, что это была я, а не какая-то другая девица. Я сижу за роялем вместе с очень аккуратной и хорошенькой Витой, которая старше меня на три года. Это дочка тети Тони Воскобойниковой, лучшей подруги тети Иры, и бабушка учит ее началам игры на фортепиано. Вита ходит к нам каждый день и прилежно подолгу упражняется, так как пока у них нет инструмента. Она очень старается и уже играет свою басовую партию в четыре руки гораздо лучше меня, не доучившей и только осваивающей ноты. Бабушка громко считает, притоптывая ногой, приучая нас к ансамблю: «И раз, и два, и три…» Время от времени она делает перерывы, чтобы сказать страшным голосом: «Ли-и-ида, какой ужас, фа-диез, фа-диез!» Или очень строго, чтоб я правильно отрывала кисть от клавиатуры: «Руку в крышку, в крышку!» Или эмоционально, с досадой: «Ах, Лида, опять забыла подложить палец!» Наконец доходим до конца музыкальной фразы. «Стоп! Как тебе не стыдно, Ли-и-да! Смотри, какая молодец Виточка!» Бабушка делает хлопок в ладоши: «Начинаем снова! И раз, и два… Да не оттуда! Опять ты, Лида, забыла, что это тональность соль мажор?» Снова услышав фальшивую ноту, бабушка принимает ее просто за личное оскорбление, и ее контральтовый голос сразу после меццо форте бросается в высокое фортиссимо: «Скверная девчонка! Посмотри на Виточку, она, бедная, замучилась, а какие способности! Боже, какие способности! Ты не смотри на Лиду, я слушаю тебя, Виточка, играй с чувством!» Бабушка не замечает, что у меня от волнения дрожат губы и пальцы, заплетаясь, совсем не могут поспевать за ее ритмом и вообще что мне еще рано играть в ансамбле. И упрямо продолжает мое мучение уже выученной партией Виты. В ушах у меня нарастает крещендо: «Виточка-Виточка-Виточка…» Я терплю, терплю, терплю и вдруг, не узнавая себя, делаю то, что давно уже у меня крутится в мозгу: хватаю из стоящей возле пюпитра вазочки в кулак какие-то старые монетки, зажмуриваюсь и… с силой запускаю горсть металла в ни в чем не повинную Виту!.. Что было дальше – полный провал памяти, как будто ее кто-то заблокировал, но хорошо помню это единожды (!) испытанное в моей жизни очень странное чувство злобного наслаждения, спровоцированного бабушкиной методикой. Кстати, через много-много лет я таки спросила у Виты при нашей встрече об этом эпизоде, но она, к сожалению, только расхохоталась и сказала, что не помнит «ничегошеньки». Мне тогда было то ли шесть, то ли семь лет.

Бабушка, сильно огорченная моим отнюдь не абсолютным слухом, добилась того, что я росла в комплексе неполноценности, думая про себя приблизительно так: «Какое огромное несчастье, что у меня, бесталанной, совсем нет голоса, как у бабушки и вообще всех Быковых, мамы и всех Данилевских! Ведь я сбиваюсь даже на трехголосном каноне “Фрере Жако, фрере Жако! Дорме ву? Дорме ву?” (“Братец Яков, братец Яков! Спишь ли ты? Спишь ли ты?”), а все дети в семье пели его с дедушками на четыре голоса! Проклятый канон! Ну и пусть, что без абсолютного слуха и голоса, зато я в папу… и зато… я еще докажу!» Правда и то, что, может быть, именно благодаря этому я хоть и ленилась, но не бросала музыку и в самые трудные для себя годы. Бабушкина скорбь о моих генах навсегда запала в душу. Хотелось ей доказать, что и без голоса, этого дара богов, у меня тоже кое-что получается, в том числе записывать иногда свои мазурки или романсы нотами, чего не умел даже прадедушка, сочинения которого она так любит играть по памяти. И все же она чуть ли не где-то к концу своей жизни призналась, что, всю жизнь только аккомпанируя, она никогда технически не владела инструментом так, как я, напоминающая ей младшую сестру-пианистку Аниту. Впрочем, можно ли было этому поверить? С годами бабушка становилась все мягче и мягче, требовательность и строгость из нее постепенно улетучивались, думается, параллельно возможности наконец-то психологически расслабиться и уже не быть ответственной за все и за всех.

Такой, какой я знала бабушку в пору моего совсем еще зеленого детства, она, конечно, была не всегда. И были, были люди, знавшие ее задолго до этого, можно сказать, «в эпоху античности», называвшие ее попросту «Соня» (иногда на французский манер Софú), помнившие ее девочкой в чепчике с остриженной наголо головой (это был признанный тогда способ выращивания густых волос), первой ученицей и, несомненно, первым голосом среди таких же пансионерок в одинаковых пелеринах и чепчиках. Это были две аккуратные и очень милые старушки, всегда с кружевными жабо, как и бабушка, которые поначалу очень мало привлекали мое детское внимание, разве только тем, что обращались к бабушке на ты и одна из них все приговаривала: «Не увлекайся, Сонечка!» Их звали Наталья Александровна и Надежда Александровна Старицкие. Только впоследствии, уже старшеклассницей, я в должной степени оценила и полюбила этих бывших классных дам моей бабушки, ставших потом основателями лучшей полтавской частной гимназии, воспитавших пятерых племянников (все мальчики), которые превратились уже к моему студенческому возрасту в известных ученых разных специальностей. Старушки приходили к нам, как представляла я, издалека, часто с книжно-нотными подарками, и любили участвовать во всех бабушкиных затеях с детьми.

С дистанции моих нынешних лет кажется, что бабушка всегда относилась к своим бывшим наставницам как к непререкаемым авторитетам, чьи слова и поступки ценились ею необычайно. Во всяком случае, она воспринимала их как олицетворение самых замечательных и важных традиций прошлого, которые поэтому часто сближала, а иногда даже отождествляла с родительскими и дедовскими наказами.

Поскольку оба родителя моей бабушки рано осиротели и воспитывались лет с десяти тетками, у прадедов, цитируемых уже их внучкой, не сходили с уст «тетя Маша» (Гартунг) и «тетя Анна» (она же «тетя Анет» Гоголь). Во всяком случае, бабушка эталоном стиля, вкуса, даже личной гигиены и, как теперь принято говорить, «здорового образа жизни» всегда считала, со слов матери, «тетю Машу», а эталоном демократизма, со слов отца, – «тетю Анну». Судя по тому, что дочь Пушкина Мария (по мужу Гартунг), как известно, произвела глубокое впечатление на Льва Толстого (ее туалет и внешность послужили ему для описания Анны Карениной на балу), такая символическая эмблема в устах моей бабушки имела основание. Тем более другой символ, выражающий дух какого-то христианского демократизма, в лице сестры Н. В. Гоголя, подтверждают не только воспоминания о намеренном провинциальном воспитании детей практически без горничной (дескать, стыдно двенадцатилетнему мальчику не уметь пришить пуговицу!), но и сохранившиеся вполне материальные предметы – деревянный грибок для иголок и штопки, прошедший вместе с Николаем Быковым, по его словам, «огонь, воды и медные трубы» русско-турецкой кампании, и икона Спасителя, которая хранилась у бабушки в божнице. Их вручила молодому выпускнику кадетского корпуса при его первом назначении его вторая мать – «тетя Анна».

Надо сказать, бабушка чаще всего вспоминала педагогические приемы именно своего демократичного отца, бывшего до женитьбы адъютантом старшего сына Пушкина. Он держал всех детей в строгости и без серьезной надобности не разрешал им беспокоить слуг. Никогда не позволял себе повышать на них голос, в ходе детских праздников вовлекал их в совместное хоровое пение и игры. Когда приучал свою четырехлетнюю дочку не класть локти на стол во время еды, по замечанию бабушки, действовал осмотрительно, не называя знакомых ей лиц и тем поддерживая авторитет слуг: «Клади так локти, Сонечка, клади, мы и жениха тебе подыщем такого же. Он будет держать руки в карманах, класть ноги на стол и сморкаться через плечо. У нас с твоим дедушкой был такой солдатик в полку, ох и красавец! Жалко, он уже женился, наверняка его невеста умела и в носу ковырять! Ну ничего, мы такого же и для тебя подыщем!»

Тогда эта перспектива на редкость дисциплинировала подрастающую невесту, а потому она не преминула рисовать ее уже и перед своими дочерьми.

На свое педагогическое вооружение бабушка взяла и отцовские рассуждения о малодушии в случае утаивания своего пушкинского родства. Так, когда она была уже замужем, то слышала его разговор со строптивой младшей сестрой-подростком (будущей моей старшей «тетей Марой», о которой ниже) по поводу «недемократических» корней: «Ну чего ты, папá, беспокоишься? Я просто никогда не буду признавать свое родство с Пушкиным, чтобы вам всем было спокойно!» – «Вот как! Получается, что тебе позорно иметь в родственниках Пушкина? Я уж не говорю о своем дяде!» – «Не позорно, конечно, но я не собираюсь, как вы все, все время трястись и бояться» – «А… вот ты и сказала. Чего бояться-то?» – «Ну, чтобы ему не было за меня стыдно…» – «Вот-вот, теперь ты и сама понимаешь, как это ответственно! Признаться-то можно, опозорить – нельзя». Мы с Колей в пору своего отрочества этот наказ слышали в несколько другом варианте уже от самой бабушки: «Хвастаться позорно, скрывать стыдно».

Пушкинско-родовые традиции более всего чувствовались в мелочах и в организации быта.

Например, когда бабушка, довольная нашим примерным поведением или какими-то достижениями в чтении, декламации или музыке, в награду усаживала всех детей за главный овальный стол и доставала из своего комода розового дерева (когда-то спасенного от разорения дедовской Олефировской усадьбы дворником Тихоном) старинную резную шкатулку с ключиком, полную маленьких сокровищ. Это была шкатулка собственного детства, чтобы мы полюбовались и поиграли с различными миниатюрными игрушками очень тонкой, почти ювелирной работы. Так, например, там была крошечная серебряная книжка с застежкой, эмалевые игральные карты с подвесками, театральный биноклик, деревянная резная скорлупка с граненым прозрачным яичком, лошадка с повозкой, бочонок на колесиках, изящный утюжок с деревянной ручкой, дракончик, чайничек с крышкой, прекрасно сделанная из тонкого фарфора девочка в капоре на ночной посудине (полагаю, немецкая статуэтка) и пр. При этом биноклик действительно увеличивал, ключик открывал замочек, на повозке крутились колесики, книжка раскрывалась, и в ней в лупу можно было разглядеть иллюстрации и строчки, утюжок открывался для углей и т. д. Разве что странная девица смирно сидела на своей посудине, и помню, что именно при Наталье Александровне очень меня конфузила. Среди всего этого детского богатства (сейчас думаю, что частично это были довольно дорогие брелоки) у бабушки хранились и те детские пасхальные яички, которые ныне у меня.

Наверное, горячая детская любовь к этим своеобразным бирюлькам объяснялась и тем, что их убирали надолго, а потому встреча с ними после большого перерыва была особенно радостной, к тому же она должным образом была обставлена: встречу эту сначала нужно было заслужить, потом все чинно рассаживались за общий стол в предвкушении сладостного любования этим микромиром. Как мне представляется, в этой традиции, идущей от прабабушки, что-то шло от нащокинского домика, который мог подсказать такую идею сыну поэта. И как здесь не вспомнить слова Пушкина, писавшего из Москвы своей жене по поводу миниатюрной модели московской квартиры своего друга: «Домик Нащокина доведен до совершенства – недостает только живых человечиков. Как бы Маша им радовалась! (4 мая 1836 года)». Почему-то хочется думать, что в петербургской квартире Александра Александровича на Литейном проспекте, когда жива еще была София Александровна, пушкинская внучка Маша так же умела радоваться крошечным созданиям человеческих рук. Иначе зачем ему было дарить своей трехлетней дочке Маше, например, эмалевое яичко, сохранившееся в моем доме? Это самое простое из яичек ожерелья Марии Александровны, моей крестной, получившей его из рук отца в 1865 году. На белой эмали изображен стилизованный крошечный зайчик с посохом, несущий на спине корзину с пасхальными яичками, которых можно рассмотреть в лупу. Думаю, Софья Александровна не позволила играть дочери с таким мелким предметом и если не нанизала на шейный шнурок, то уже тогда положила его в шкатулку. Да, ту самую, которая была шкатулкой и бабушкиного детства. Не случайно и она, и Любинька всегда хранились рядом. Сейчас эта любезная моему сердцу шкатулка жива, хотя уже и не со всем содержимым, и все так же бережно хранится в Полтаве, в семье моего племянника-хирурга Владимира Николаевича Савельева, как драгоценная реликвия и вещественная память уже и его детства.

Сейчас мне кажется, что год перед школой был самым долгим в моем детстве (видно, очень не любила детский сад, где еще и обязательно укладывали днем спать). Школу я ждала с большим нетерпением и с восторгом. И вот начались сборы… Для школы у меня было два платья: одно темно-синее, кажется, шерстяное, еще детсадовское, в котором тетя Галя удлинила подол каким-то темным лоскутом и по нему, как и по кокетке, разбросала мелкие фиалки, набив их масляной краской (рисовала она замечательно, до сих пор храню самодельную детскую книжку «Теремок» с великолепными иллюстрациями акварелью). Сейчас удивляюсь взрыву ее художнической фантазии в отношении платья. Не знаю, как планировалось стирать это произведение искусства. Вторым моим нарядом было переделанное ею из маминого желто-бежевое вельветовое платьице, которое впоследствии подвергалось ужасным опасностям со стороны чернильницы-непроливайки. Вопреки названию, коварная непроливайка у меня потом вела себя неподобающим образом в зависимости то ли от своего настроения, то ли от количества чернил. Огромную проблему тогда представляла детская обувь. Каждый детский башмачок по ножке вырастал тогда по стоимости явно выше драгоценной хрустальной туфельки Золушки. О Боже, как я мечтала о туфлях с перепонкой и носочках с каемочкой! Они мне даже снились! Почему-то туфельки мечтались обязательно красного цвета, а носочки – белого, наверное, потому, что такие видела в иллюстрациях к стихам А. Барто. Но тогда, казалось, вообще ничего этакого просто не существовало в природе. Как ни старалась вся семья приобуть мои семилетние ноги, ничего лучше старых довоенных ботинок Галочки (великоватых на два размера) приспособить не смогли. Зато их щедро намазали каким-то «благоухающим» жиром и оставили в саду под липой выветривать это «амбре».

Вместо портфеля бабушка сшила мне холщовую сумку, она же соорудила мешочек, затягивающийся тесьмой, для фарфоровой «непроливайки». Вместо букваря у меня была с собой дореволюционного издания «Азбука» Льва Толстого с маленькими рассказами. Но больше всего меня радовали цветные палочки для счета: их вырезал Коля из прутьев сирени. Пока я глазела рядом, он очень аккуратно облупил ветки от коры, разметил отрезки по 8 см, маленькой папиной пилкой отпилил их, а потом каждый десяток из 100 палочек тщательно и, к сожалению, от души покрасил разным цветом акварелью (благо в нашем доме какие-то краски сохранились от кукольной мастерской). Мы с Сережкой крутились поблизости, не мешая ему и восторженно понимая исключительную важность взятого им на себя труда.

От кукольного же производства остался небольшой рулон толстой серой бумаги типа оберточной, из которой мама шила тетрадки нам с Колей, и помню, как она близоруко и очень долго расчерчивала мои тетради: одну – на клеточки и другую – на тройные горизонтальные и частые косые линейки.

В школу меня определили довольно далекую («как 4 раза от нас до Памятника»), на перекрестке улиц Пушкина и Гоголя, в полуразрушенном бомбежками симпатичном угловом здании с колоннами. Это была недавно ставшая женской средняя школа № 10 имени Короленко, которая до войны славилась как лучшая в городе. Мама и бабушка еще выбирали, к кому из учительниц меня отдать, а после совета с Натальей Александровной Старицкой отдали в класс Анны Яковлевны Вощинской. Сейчас понимаю, какой это был правильный выбор, так как наш класс «А» при выходе из начальной школы количеством похвальных грамот поразил всех – 14 отличниц из более трех десятков учениц. В этом же классе я проучилась все 10 лет, и удивительно, что судьба распорядилась так, что за эти годы больше половины моих одноклассниц прошагали со мною рядом, сохранив верность городу и нашей школе.

Скорее всего, когда я пошла в первый класс, она только открылась после частичной реставрации. Второй этаж еще был закрыт, а правое крыло еще лежало в развалинах, как и прилегающий к школьному двору бывший Театр имени Гоголя (ныне, кажется, кинотеатр «Колос») на улице Котляревского и угловое краснокирпичное здание архива. О том, что школа после оккупации открылась впервые только через год, сужу по тому, что каждая из учениц должна была прийти со своей мебелью (стол, табуретка, стул, шкаф, а одна мама даже привезла комод). Помню, что на семейном совете мне решили пожертвовать большую и прочную скамейку, которая стояла перед входом в наш дом и которая не пострадала во время взрыва самоварчика. На ней помещалось детей человек пять, а потому даже после того, как наша школа обзавелась более подходящей мебелью, эта скамейка еще долго стояла в коридоре.

К большому моему сожалению, моя подружка и ровесница Лида Окунева пошла в еще более дальнюю школу (№ 23), наша Галочка – в свою старую украинскую школу (№ 1), а потому новый маршрут я должна была осваивать сама.

Совершенно не помню какого-нибудь торжественного собрания, скопления народа или чего-нибудь в этом роде в связи с началом моей учебы. Самые первые воспоминания – только холодный сырой класс на первом этаже с окнами во двор (он был уже вычищен, и туда был перевезен памятник Петру Первому, на постамент которого карабкались школьницы, чтобы померяться ростом с этим гигантом) и самой фантастической сборной мебелью. Мы с девочкой Томой сидим за первым столом, который стоял справа от учительского, недалеко от входной двери. Тома оказывается цыганкой и чуть ли не в первый же день угощает меня кусочком очень замызганного, но зато и очень вкусного сала, а я ее – недозрелыми грецкими орехами, от которых тут же стали коричневыми наши руки и даже одна из фиалок на моем подоле.

Еще мне трудно забыть свое разочарование в таких чудных палочках, которые смастерил мне Коля. Очень скоро они стали источником всяческих неприятностей, так как краска обнаружила отвратительную склонность оседать на влажных по какой-либо причине руках и легко переходить на физиономию и все мое нехитрое имущество: тетради, платье, сумку, мешочек для чернильницы и т. д. Пришлось эти палочки отмывать дома золой и сушить, после чего они потеряли и цветную привлекательность, и свою изначальную подкорковую белизну. Колька же на все это смотрел с унынием и явно дул губы, решив, что я просто не сберегла его подарок. Тогда едва ли не впервые я испытала чувство неловкости перед ним, но не знала, как же его утешить.

Мой первый школьный год, боюсь, больше всего запомнился мне двумя вещами. Во-первых, очень ранним вставанием, когда мой крепкий сон прерывал голос мамы: «Лида-а-а! Лидуша-а-а! Вставай!..» Но я еще сплю и сквозь сон слышу: «Как, ты не хочешь в школу?» И тут уж я без всяких проволочек вскакивала очень бодро. Однако у меня на всю жизнь врезалось в память это чрезвычайное волевое усилие. Оно понадобилось мне только в одном первом классе, поскольку все остальные девять лет мой класс учился во вторую смену (третья появилась позже). Кроме этого усилия воли, первый класс запомнился школьными завтраками: какое-то время нам давали по квадратику черного хлеба – всегда очень свежего, натурально-ржаного, чарующе кисловатого, дырчатого хлеба, на который Анна Яковлевна раскладывала по чайной ложке сахарного песка. Тогда это было невероятной вкуснятиной, действительно лакомством! Но я съедала разве что совсем-совсем малюсенький кусочек, а остальное осторожно несла в мешочке поверх чернильницы домой, потому что при выходе с нашего двора меня и мою добычу терпеливо ждал трехлетний Сережик, иногда сидя на лавочке с дворничихой тетей Настей, и он так смешно этому завтраку радовался, что стоило и потерпеть. Впрочем, он бы радовался мне и без завтрака, потому что других малышей тогда во дворе не было, и он просто ненавидел «эту школу», в которой мы с Колей регулярно исчезали.

Удивительно, но мало что помню о самом учении, а потому подозреваю, что мне было скучно, пока другие девочки учились складывать буквы в слоги и слова. Но знаю, что всегда любила пересказы, а также деление текстов на абзацы и очень скоро на удивление полюбила устный счет. Даже подпрыгивала со своей вздернутой рукой, но Анна Яковлевна почему-то меня упрямо не замечала. Она, наоборот, любила «придираться» к моим кривым прописям и кляксам, быстро расползавшимся по противной волокнистой бумаге, так тщательно расчерченной моей мамой. Чистописание я ненавидела всей душой, но оно появилось в расписании, кажется, годом позже. Еще невозможно забыть, как коченели руки у нас, детей, в неотапливаемом классе и как часто наша Анна Яковлевна растирала особенно сизые руки – мои и дрожащих от холода одноклассниц. Не случайно одна из них чуть позднее по ошибке написала в своем дневнике вместо «Классный руководитель» «Классный родитель», чем насмешила весь класс, но, видимо, порадовала Анну Яковлевну, прочитавшую эту оговорку вслух.

Первое время по утрам и после школы меня сопровождала бабушка, а потом потихоньку меня стали отпускать одну. Я не сопротивлялась, так как на обратном пути любила побродить, в том числе по развалинам, где часто пленные немцы разбирали их на кирпичи и всегда рады были русским «киндерам» («детям»). В развалинах тогда лежала, в частности, бывшая Маринина поликлиника на Пушкинской, как и дома на Пушкинской вокруг Березового скверика, который я проходила по диагонали, идя в школу и обратно. Сейчас мне трудно сказать, когда их восстановили, но в целом Полтава отстраивалась, по-моему, до начала 50-х годов, и я до сих пор помню, в какой последовательности радовал глаз чуть ли не каждый возрожденный дом нашего района.

Вообще же то чувство истории, которое я остро ощущаю в себе к старости, было заложено в детстве именно Полтавой. Я ее запомнила в постоянной динамике перемен – исторических, общественных, архитектурных.

Конечно, в том, что мне все видится во времени, огромную роль сыграла моя бабушка. Как и все бабушки, она представляла собой живую историю. При этом она просто не умела, не могла не одухотворять вокруг себя чуть ли не каждую вещь в доме. Вспоминаю ее обычные реплики или диалоги с любым из нас. Например, с моей мамой: «Ах, Татá, ты забыла убрать из сада апухтинское кресло! Оно же страдает под дождем и рассохнется!» (Деревянное резное кресло, рассчитанное на очень полного человека, любил поэт Алексей Николаевич Апухтин, часто гостивший в семье прадедушки.) Или разговор с двух-трехлетним Сережей: «Иди, Сережик, сюда, поцелуй эту фотографию. Ты знаешь, кто это? Это твой дедушка, он добрый-добрый. Его тоже звали Сережик, когда он был маленький. Он бы очень любил тебя, но простудился на охоте, сильно заболел и, бедненький, умер. Видишь, его как будто забыли. Поцелуй его». Или самый обычный бытовой эпизод с моим участием: «Ну-ка, Лида, прошу тебя, полезай на рояль. Ты еще легкая и хорошо вытрешь пыль вон там, на резной полке, на конях Клодта, они там задыхаются от пыли, а раньше в прадедушкином кабинете они, небось, дышали хорошим воздухом».

Исторические экскурсы бабушки были настолько привычными, что мы вроде бы и не замечали их, но где-то в подкорке, видно, что-то откладывалось. Помню, была свидетельницей ее разговора с Колей: «Не раскачивайся, Коля, пожалуйста, будь осторожнее! Видишь, как тебя боится этот гипсовый бюст. Это работа скульптора Рамазанова. Ты же хорошо знаешь, кто это изображен? Да, Гоголь, да, Николай Васильевич. Помнишь, как мы с тобой до войны ходили в театр на “Вий”? Ты всегда, Колечка, помни: ты носишь его имя – Николай. Не урони же его, как не уронил твой прадедушка. Вот за это и подарил ему художник и друг самого Гоголя такой замечательный портрет его дяди». С нашей бабушкой нельзя было даже предсказать, за какой вещью потянется ее ассоциативная историческая память. Это мог быть не только объективно ценный предмет поклонения или искусства вроде каждой из икон (в семье знали, какой из них кто кого и когда благословлял) или художественных изделий, но и по виду обычный грибок для штопки, игольница, театральный кошелек, невзрачная шкатулка, ложка или вилка, канделябр, альбомчик с вензелями, нотная тетрадь, старый том с золотым обрезом и т. д. и т. п. Так что «пособием» по истории семьи и рода она могла сделать самые заурядные предметы быта, и они тут же превращались в свидетельства духовной культуры, что ли. Видимо, поэтому к старости я мало ценю даже очень красивый и модный современный интерьер. Если вещи беспамятны в собственном доме, то в нем становится скучновато и душевно неуютно.

Что же касается исторического облика Полтавы, то в детстве я больше всего радовалась возвращению на свое законное место бронзового льва на нашем келинском памятнике после его вынужденной двухлетней разлуки с гранитным обелиском. Хорошо помню негодование Колечки, когда он узнал, что фрицы нахально оттащили любимого льва куда-то под двери своего казино, а вот наши замечательно сделали, что вернули его на место. Этому событию радовались все дети нашего двора, как-то сразу почувствовав большое облегчение: наконец-то восстановлен порядок, которого нам так не хватало. Ура! На обелиск с победой вернулась главная красота Памятника! А он у нас не простой: ведь он в честь победы над шведами, а это тогда так укрепляло главные надежды…

«В начале жизни школу помню я…»

Конец войны

Охватывая памятью все десять лет школы, я не могу припомнить других случаев такой нелюбви к предмету, такого его неприятия и вместе с тем такого собственного усердия, изумляющего меня саму, как чистописание во втором классе. С ним больше всего были связаны мои школьные огорчения. Сейчас я могу только удивляться, как вообще ухитрялась выполнять требования учительницы.

У большинства моих одноклассниц для этого все-таки были настоящие тетради в косую линейку. Позже стала понимать, что часть девочек была снабжена ими за счет отцовских офицерских аттестатов, другая часть – за счет донорской крови их матерей (что было исключено для моей матери из-за осложненной близорукости). Я относилась к меньшинству класса, которое, если не пользовалось самоделками, писало на обороте каких-то бухгалтерских книг или обходилось отдельными листиками из тетрадей старших братьев и сестер. У меня, дочери солдата, фактически проверяемого фронтом как минимум на коллаборационизм, и низкооплачиваемого библиотекаря, долгое время единственной возможностью писать оставались уже известные изделия моей мамы из грубых оберточных листов. Хотя они были результатом настоящего материнского подвига (представьте расчертить только одну страницу по трем горизонтальным и очень густым косым линиям, а таких страниц в тетради было 48), я исписала или испортила не менее десятка тетрадей. Сейчас я очень сомневаюсь, что у кого-то еще нашлась такая же усердно-упорная мама! Но эти жалкие самодельные изделия, разумеется, не выдерживали критики в ряду аккуратных типографских тетрадей с волшебно гладкими страничками.

Нашему современнику, отвыкшему в условиях интернета не только от разного рода перьев и «вставочек», но даже от шариковых ручек, трудно даже представить себе все сложности военных лет при освоении этой обязательной школьной дисциплины – чистописания. Оно было замечательно задумано традиционной, еще с гимназических времен, программой по выработке красивого почерка. Задумано как каллиграфическое священнодействие – порождение изысканных буквенных начертаний из перемежающихся нажимов и волосков. Буквы действительно получались необыкновенно изящными, настоящими графическими красавицами. Особенно радовала и даже ласкала мой глаз жизнерадостная прописная буква «Ф». Ее я воспринимала как живое существо с веночком на голове, которое, взяв себя за бока, делает в наклоне ножкой замысловатый пируэт, – в общем, как фигурку из женской партии украинского гопака.

Не случайно мама мне говорила, что у настоящих мастеров писцового искусства развивается особое отношение к каждой буковке. При этом она имела неосторожность в присутствии моего вредного брата привести в пример гоголевского Акакия Акакиевича, у которого были свои буквы-любимчики. Если я еще не могла в полной мере оценить эту аналогию, то мой одиннадцатилетний братец звонко захохотал и сказал, что не хочет равняться на Башмачкина, а потом еще и стал дразнить меня! Особенно когда я вечерами, обложившись уймой обязательных сопутствующих предметов (промокашкой, чернильницей-непроливайкой, баночкой с чернилами для подливания, специальной перочисткой из матерчатых кружочков с пуговицей посередине, запасными перьями, палочкой для чистки чернильницы от бумажных волокон), при свете коптилки – а ею служил широкий патрон, или гильза, с ватным фитилем в керосине – с невероятным прилежанием свершала свои каллиграфические подвиги.

При этом, несмотря на цепкое царапающее перо (№ 86, кажется), на шершавую и волокнистую бумагу, абсолютно не приспособленную для задуманного священнодействия, несмотря на коварство непроливайки, которая непредсказуемо забивалась бумажной плотью от кончика не менее коварного пера, я все же иногда умудрялась дописывать две страницы без клякс и помарок. Противненький Колька нередко подзуживал: «Лидочка Башмачкина, Лидочка Башмачкина», а то и «Акакиевна, Акакиевна», но я держалась, тем более что мама всегда говорила, что лучше всего не обращать внимания на дразнилки, тогда мальчишкам становится скучно и они отстают. Это она вспоминала свое детство, когда ее старший брат Саша, увидев, что Марина учит устные уроки (а он этого отродясь не делал), поддразнивал: «Зубрилка, зубрилка». Марина обижалась, а мама быстро ее научила, как отвадить приставучего брата.

Если же у меня сами собой вдруг выпрыгивали чернильные кляксы, особенно на ножных пируэтах прописных букв, а на их шапочках – даже огромные лужицы (это забивалась чернильница), то я, побыстрее промокнув, просто переворачивала лист из-за внушающей мне ужас страницы, чтобы глаза мои этого не видели. Мама, которую моя расточительность касалась непосредственно (шли прахом ее труды!), видимо, все понимала, раз я совсем не помню ее упреков, а вот нашей Анне Яковлевне, увы, это крайне не нравилось. Она совсем не представляла себе ни моих мук, ни оскорбленных кляксами эстетических чувств и просто негодовала, как это я, столь быстрая в чтении и арифметике, допускаю такое безобразие на письме. Я же горько рыдала: «У меня без клякс не получается!»

Папа в письме из прифронтового госпиталя (он писал, что ранен осколком в левую руку, но что все уже хорошо) меня успокаивал и объяснял, что он мне очень завидует, потому что «чистописание – это искусство изображения», а он с самого детства больше всего любил рисование. Раньше даже дипломы учителя чистописания выдавала Академия художеств. Его дочка должна понимать, что учиться рисовать буквы специальным инструментом – трудно. Не только понимание, но и неожиданную поддержку мои слезы получили от бабушки, которая грудью встала на мою защиту и даже ходила объясняться с Анной Яковлевной (случай невероятный, моя мама никогда ко мне в школу не заглядывала), доказывая, что я девочка ответственная, а всему виной плохая бумага.

Так было до одного из самых счастливых в моей ребячьей жизни моментов, когда мне приобрели наконец несколько стандартных типографских тетрадей. Конечно, только благодаря офицерскому аттестату нашей Марины. Чуть кремовый цвет их волшебно гладких страничек и ровные синенькие линии вместо мрачно-серого фона и слабо виднеющегося на нем карандаша казались мне верхом совершенства и настолько приводили в восхищение, что я до сих пор помню их в малейших деталях обложки и скрепок.

Из моих ранних, можно сказать, даже первых жизненных уроков ярко отпечаталось в памяти следствие по делу о выеденном яйце, которое провела наша Анна Яковлевна, обнаружив в мусорном ящике… зеленые пасхальные скорлупки. Оказалось, что это «религиозное преступление» требовало немедленного выявления виновницы и ее прилюдного осуждения. Сначала Анна Яковлевна заинтриговала наш класс, строго и срочно вызвав со школьного двора весело гомонящие на перемене стайки восьмилетних девочек. Плотно закрыв дверь, она трагическим голосом сказала, что в нашем классе, оказывается, есть верующий в Бога человек, который, как очень старенькая и неграмотная бабушка, живет давно позабытым прошлым и празднует давно отжившие праздники. «Это совершенно несоветское поведение позорит не только наш класс, но и всю нашу школу. Оно очень, очень расстроит нашего директора. Боюсь, он сегодня же вызовет виновницу. А теперь скажите: кто из вас съел яйцо и оставил эту позорную скорлупу в классе?» Мы все замерли, помню свой ужас, ведь это могла быть и я, и, как думаю, еще человек десять в классе. Нависла абсолютная, жуткая тишина… И вдруг в ней послышались слабые всхлипывания несчастной Гали Семдяшкиной, старательной и робкой девочки из многодетной семьи, до самых холодов ходившей в тряпочных тапочках с завязками, а главное, только недавно получившей похоронку на отца. «Нас угостили… (всхлип)… сказали… это же Пасха…» Тут уж всхлипы перешли в рыдания, за которыми последовали слезы еще нескольких напуганных одноклассниц. Кажется, эти незапланированные слезы поддержки несколько охладили антирелигиозное рвение нашей первой учительницы, и она снизила прокурорский тон, думаю, убоявшись всеобщего рева. Мы ведь еще не привыкли быть в подозрении преступных деяний, и нервы были совсем незакаленными.

Галю никуда больше не вызывали, но Анна Яковлевна хорошо напугала тогда всех нас, по-своему подготовив к будущей жизни. Во всяком случае, я ведь не сделала глупости, которая так и напрашивалась в мою голову: подойти и тихонько сказать, что моя бабушка грамотная, знает много языков, а все-таки… празднует Пасху.

Дома бабушка отнеслась к этой истории на удивление равнодушно, как мне показалось. Она просто перекрестилась и сказала: «Ну, слава Богу, молодец, что сумела промолчать» – и добавила загадочные слова, что Анна Яковлевна будто бы то ли «расшибла» сама себе лоб, то ли «расшибает» его. Коля же похвастался, что в их замечательной школе многие мальчишки не только принесли с собой, но еще и «стукались» крашеными яйцами, а свою учительницу даже угощали куличом! Так что не всё и не для всех было однозначно – этот урок по предмету «свобода совести» я хорошо усвоила во втором классе.

Шел последний год войны, и он больше всего проходил в радостном ожидании новых успехов нашей армии. В течение дня были включены все громкоговорители на улицах Полтавы. В нашем доме такая тарелка стояла как самый важный и судьбоносный жизненный ориентир, конечно, на бабушкином рояле. Через открытую дверь в коридор его позывные разносились на весь дом, а летом через открытые окна – и на весь сад и даже во двор, а уж при первых звуках голоса Левитана сбегались все, включая и маленького Сережу. Писем ждали жадно, с нетерпением и трепетом, но их было так мало. Невольно вспоминали смешные Сережкины надежды, что его папа привезет с собой мешок писем. Его папа действительно приезжал из Ленинграда в отпуск на целых пять дней, но они были отравлены потерей или даже кражей его документов, о чем дядя Саша неустанно хлопотал все эти очень счастливые и в то же время очень тревожные дни, так как по законам военного времени он подлежал суду. Невероятное счастье от их находки уборщицей военкомата тогда, кажется, перекрыло все другие чувства.

От нашего папы заветные треугольнички приходили, как правило, регулярно. Он совсем ничего не писал про войну, к сильному разочарованию Колечки, которого ну очень интересовало, сколько у них пушек и сколько фашистов он убивает в неделю, зато вникал во все детали нашей жизни и все время писал «мы с Шурой» и, помню, часто радовался, что они не ленились и «вовремя успели окопаться». Но как-то вдруг мама не получила обещанного письма, и мы все месяц или даже больше были в невыносимом напряжении: что случилось? И тут, между папиными письмами, к нам прибежала Тамара Петровна Светозарова (она жила очень далеко и бывала у нас редко, обычно раз в месяц) и передала, что папа ранен осколком, но дядя Шура проследил, чтобы его никуда в тыл не отправляли, а сделали бы несложную операцию в ближайшем фронтовом госпитале. Мама плакала, а бабушка и даже тетя Галя говорили: «Побойся Бога и благодари его» – и вздохнули с большим облегчением. Тамара Петровна, как всегда, считала своим долгом, как человек бездетный, обязательно отрывать от себя из своего пайка (она была инженером-технологом мясокомбината) какую-то часть этих драгоценных «белков», как она называла, буквально навязывая их моей маме. На всю оставшуюся жизнь они с дядей Шурой стали самыми близкими и родными нам людьми.

Много лет спустя, уже в мою бытность почтенной матроной, тетя Галя призналась, как она однажды была виновата перед моей мамой, глупо напугав ее фронтовым треугольничком. Так как они с мамой с первых дней знакомства очень сблизились и тесно подружились, она решила немножко пошутить и, первая получив от почтальона папино письмо, сказала ей игривым голосом, намекая на якобы посторонний интерес к ней: «Туська, что-то почерк незнакомый, это какой-то Володин фронтовой друг, наверное!» В ответ на эти слова мама побледнела и… грохнулась в обморок от ужаса. Этот случай привожу потому, что писем очень ждали, но и очень боялись буквально все. Только молодое легкомыслие позволило моей тетушке тогда хоть на минуту забыть о самом главном: письмо могло быть голосом не только жизни, но и смерти.

Страшные похоронки добрались и до нашего класса. Это случилось у двух моих одноклассниц. Особенно я запомнила реакцию класса на скорбную весть для семьи Гали Семдяшкиной. Во время урока Анну Яковлевну вызвали за дверь, какое-то время она отсутствовала, и мы весело расшалились. Вдруг она возвращается с измененным лицом и просит Галю выйти со своей школьной сумкой за дверь, где ее ждет сестра. Непонятно почему, Анна Яковлевна не сердится на нас из-за гомона в классе и ведет себя необычайно тихо и торжественно. Постепенно класс сам успокаивается, и тут наша учительница говорит: «Дети, в семье Гали большое несчастье. Ее маме сегодня утром почтальон принес извещение о гибели мужа на фронте. У них четверо детей. Галин папа погиб за всех нас. Сделаем перерыв». Тут Анна Яковлевна поднесла к глазам платок и быстро ушла в учительскую. Что тут поднялось! Кто-то плакал из-за Галиного горя, кто-то вспомнил о несчастьях в собственной семье и плакал тоже, кто-то не мог устоять, когда все ревут… Потом в класс вернулась Анна Яковлевна и, немного успокоив нас, сказала: «Давайте думать, чем мы можем помочь Гале Семдяшкиной». Тут уже загомонили все по делу, и было решено, что родители постараются собрать деньги для семьи Гали (что потом и сделали). Девочки не было в классе целую неделю, кажется. Потом она вернулась еще более бледная и тихая, чем обычно. Она слабо улыбалась и благодарила, когда перед ней поставили почтовый ящик с какими-то продуктами и мелкими школьными радостями. Помню, что я сунула в его фанерную утробу со свертками новенький толстый карандаш с двумя грифелями – красным и синим, который меня безмерно радовал и который мне достала тетя Ира.

Странно, но когда я пытаюсь вытащить из подвалов памяти эпизоды полуголодной жизни времен своей начальной школы, я всегда вспоминаю почему-то ощущение явной неловкости, даже стыда перед Анной Яковлевной за то, что у нас чего-то нет или не хватает. Не случайно старалась с вопросом «Можно выйти?» исчезать из класса, когда Анна Яковлевна зорко наблюдала, кто и что ест из домашней снеди, и с охотой принимала предложения «что-то попробовать». Подозреваю, что это ощущение сложилось не сразу, но к третьему классу точно. Почему так? И задним числом уже соображаю, что, видимо, всегда чувствовала ее неровное отношение к девочкам с разным достатком в семье. Например, кто был у нас в классе самой первой, самой любимой ученицей, которую всегда называли с соответствующим суффиксом? Конечно, Раечка Спекторова. Кто из нас всегда был самой нарядной, самой веселой и, как теперь говорят, самой раскованной? Конечно, Раечка Спекторова. Кто первый всегда поздравлял с праздниками от имени всего класса, дарил подарок и целовался с Анной Яковлевной? Сомнений не могло быть, обязательно она же. С одной стороны, это было естественно: действительно, Рая была способной и исполнительной девочкой, да еще такой румяной, хорошенькой, с двумя тугими рыжими косичками, всегда так красиво одетой, что, наверное, просто грех было такого ребенка не расцеловать. (Жаль, что не знала ее после четвертого класса, так как они потом переехали.) Но… случайно ли я запомнила непонятные мне до конца и по сей день слова «потребсоюз» и «райпотребсоюз», которые с почтением, если не с придыханием, произносила наша учительница и которые имели отношение к родителям сразу двух ее учениц?

Однако гораздо хуже, что были примеры и противоположного свойства, так как безжалостные двойки и суровая холодность порой подозрительно совпадали с нуждой и заброшенностью моих одноклассниц. Так что, ничуть не умаляя достоинств моей первой учительницы, с грустью не могу не признать ее «имущественного почтения» или даже трепета перед родителями, особенно если они еще и часто появлялись в школе. Конечно, дети это чувствовали, и это, разумеется, не могло не отравлять рабочую атмосферу и нередко расхолаживало любознательных девочек. Таких, как Варя (фамилию не помню), с которой мы вместе возвращались из школы (она жила около Николаевской церкви) и которую поджидали дома бабушка и младшие братья-близнецы. Она ведь не случайно потом перевелась в параллельный класс.

Кроме таинственного «потребсоюза» в классе я еще слышала загадочное слово то ли «ленлиска», то ли «лендлиска», тоже связанное со съедобными продуктами. Слово это засело в детской памяти, и только много-много позже я узнала, что так, видимо, чьи-то родители и Анна Яковлевна называли то, что в домашнем быту у нас обозначалось как «американские подарки». В нашей полуголодной семье овощеедов иногда бывали праздничные застолья, когда перед ждущими чуда детскими глазами появлялись маленькие консервные темно-зеленого цвета баночки без надписей, содержимое которых никто почему-то не знал заранее. Один раз нас порадовала божественного вкуса желтая молочная сгущенка, но чаще всего там оказывались лапша или бобы в мясном соусе, картошка вперемешку с чем-то вроде яичницы из порошка (такая банка разочаровывала мою маму), а иногда, к бурному восторгу Сережки, несколько слоев разных конфет (разумеется, отнюдь не шоколадных) и каких-то непонятных сухих сладостей. Наверное, эти «подарки» получали по талонам, к тому же думаю, что среди них бывали баночки и побольше, и покалорийнее, но до нас они, увы, не доходили.

Происхождение этих подарков осознала уже в 2000-е годы, когда то ли по телевидению, то ли в газетах прошла информация о том, что Россия окончательно выплатила долг США по программе «Lend-lease» (в переводе с английского что-то вроде «взаймы-внаем»), по которой в 1944–1945 годах поставлялось союзникам не только вооружение, но также продовольствие и другие товары. Конечно, именно об этих таинственных «лендлисках» и толковали почему-то Анна Яковлевна с приближенными родителями. Понимаю, что все, в том числе и наша одинокая учительница, тогда жили в полуголодном режиме. Как говорится, Бог ей судья!

Не знаю почему, но день победы для нас оказался незабываемой «ночью победы». В ту майскую ночь, еще сравнительно прохладную, нас разбудил стук. В окно с улицы стучали через фигурную железную решетку. Стучали громко и настойчиво. Пришлось маме приоткрыть ставни. Мы с братом тут же с беспокойством вскочили и при ярком свете то ли каких-то огней, то ли салютов увидели в окно около десятка людей, высыпавших на улицу, в своеобразный курдонёр перед боковой стороной нашего дома. Это были сбегавшиеся из двух-трех окружающих домов соседи, которые обнимались и громко выкрикивали: «Ура! Вставайте, вставайте! Победа, победа! Ура! Ура!»

Поскольку окна только нашей комнаты выходили на улицу, еще полураздетый Колька, как молния, с радостным и пронзительным визгом: «Победа! Конец, конец войне!» – сломя голову ринулся по коридору будить остальное семейство и живших тогда у нас киевских беженок. По прошествии многих лет мне кажется очень показательным, что какая-то неведомая сила буквально вытолкнула весь разбуженный народ и заставила всех соседей собраться непременно вместе, именно воедино. Выбегали матери с маленькими детьми на руках, выбегали подросшие дети, выходили старушки и редкие старики вроде Алкиного Титькú. Из своих углов «выскочили» с костылем и палочкой очень, очень старенькие бабушки Сидоренчиха и Хоменчиха, которые никогда не покидали свой дом даже под бомбежками. При этом одинокая Хоменчиха (мама называла ее тетей Пашей), потерявшая в тридцать третьем году от голода всю семью, всегда замкнутая и суровая женщина, длинная, как жердь, и вся испещренная морщинами, решительно отбросив свою палочку, вдруг согнулась и выхватила из рук тети Гали нашего Сережку. Он прижимался к своей маме, мало что соображая со сна. Неожиданно она стала его целовать, не вытирая своих струящихся слез с его заспанной мордашки, и это нечаянное умывание, изумив меня, буквально врезалось тогда в память… Поздравляя друг друга с концом войны, все, даже мало знакомые собравшимся киевлянки, обнимались и трижды целовались друг с другом, совсем так, как бабушкины гости на Пасху. Ведь конец войны для всех тогда означал конец мукам – смертям, разлуке близких, голоду, разрухе… Многие повторяли: «Живые!.. Мы живые!.. Теперь все вернутся домой!..» Помню впервые увиденный мной прилюдный плач нашей обычно очень стеснительной тети Иры (она, конечно, оплакивала оборванную войной жизнь дяди Антона, так как всегда была уверена, что его можно было вылечить), рядом с ней глотали слезы счастливые мама с тетей Галей. Мы же с Лидой обнимали за ноги и пытались хоть немного успокоить высокую и шумную тетю Валю, ее маму, потерявшую своего «любимого Андрейку» уже в первые дни войны, а потому у нее с радостным и лихорадочным смехом чередовались всхлипы и горестные причитания.

К сожалению, у меня не хватает слов, памяти да и необходимого поля моего детского взора, чтобы хотя бы приблизительно обрисовать эту завершающую ночь полтавской военной жизни.

Когда я вспоминаю бурную тогдашнюю радость, ликование и слезы обитателей нашего двора, почему-то инстинктивно сбившихся в какую-то детскую кучу-малу, то мне представляется, что вот оно, исконно русское соборное восприятие такого чудесного слова «победа» как «того, что следует после, за бедой», то есть понятием тоже соборным (а не индивидуальным, как «горе» – понятие изначально личного вкусового ощущения). Знаю, что авторитетные ученые считают такое происхождение слова «победа» этимологией народной, то есть ложной, но лично во мне по этому поводу бунтует если не разум, то душа. Ведь в своем раннем детстве я видела воочию, какой неоспоримой всеобщностью и могучей надеждой на лучезарное будущее обладало одно-единственное слово «победа» для всех, кто его тогда услышал.

Так неужели эта этимология народная может считаться неистинной?

После войны и фронта

Возрождение Полтавского строительного института в бывшем Дворце Кочубея и еще совсем недавно немецком штабе началось почти сразу после освобождения от оккупации. Вскоре бабушка поняла, что для нас это соседство может стать выходом из острой жилищной проблемы. Ведь двумя бомбежками наш дом был сильно разрушен и срочно требовал капитального ремонта, на который денег, конечно, не было. И вот бабушка заключила со строительным институтом юридический договор: для расселения его работников она отдает ему в собственность половину дома, а за это институт обязуется сразу же перекрыть крышу и осуществлять капитальный и текущие ремонты.

Для нас, детей, все это обернулось самыми противоречивыми чувствами в связи с начавшимся после победы «переселением народов», которое совпало с постепенной демобилизацией армии и другими ощутимыми переменами. Уехали наши киевлянки, причем все мы трудно расставались с ними, особенно с веселой тетей Женей Васильевой, возвратившейся в свой родной кукольный театр и до конца дней поддерживавшей с моей мамой связь.

На Западную Украину, куда-то сначала в Турку, потом в Дрогобыч или Жидачов, была по долгу службы послана моя тетя Ира, которая после долгих сомнений не смогла оставить Галочку и все-таки решилась забрать ее с собой, еще не понимая всех опасностей, ожидавших ее, руководителя отряда землеустроителей, в бандеровских местах[3]. Почти сразу после победы засобиралась в Ленинград тетя Галя, и они с Сережей, которому вскоре пошел пятый год, фактически сидели на чемоданах, ожидая вызова.

Почему-то я совсем не помню момента, когда в нашей полтавской жизни появилась тетя Мара (Мария Николаевна), моя двоюродная бабушка. Но знаю, что она не успела эвакуироваться из Киева, попала в оккупацию, а когда немцы отступали, ее захватили в облаву для угона в Германию. По дороге к Харькову она как-то сумела выпрыгнуть из теплушки и пешком добралась до Полтавы, совершенно без всяких вещей, но с кошкой Настей за пазухой. Это была одна из трех младших сестер моей бабушки, жизнь которой до той поры протекала на каких-то других меридианах. Старшая сестра, насколько помню, всегда считала младшую на редкость легкомысленной и часто иронизировала по этому поводу. Тетя Мара добралась до своего родного дома: ведь она недолго работала классной дамой в одной из полтавских гимназий, но после революции переехала в Киев, где жила вдвоем с другой своей сестрой-погодком и продолжала преподавать сначала французский, потом русский язык. Замечательная красавица с правильными чертами лица и огромными голубыми глазами, наиболее яркая из всех сестер, она была очень похожа на свою мать Марию Александровну Пушкину-Быкову, но судьба ее во многом повторила жизнь другой ее тезки-красавицы – старшей дочери Пушкина, которая во второй половине жизни воспитывала детей и внуков брата. В жизни незамужней тети Мары была драма: герой ее романа, избранник из киевских дворян и единственный сын в семье, будучи не в состоянии примириться с советскими реалиями, после смерти матери ушел в монахи Киево-Печерской лавры и находился там до самого закрытия ее советской властью в 1930 году. Куда он исчез после этого, тетя Мара так никогда и не узнала. Но поскольку он был очень религиозным и принципиальным человеком, она осталась в убеждении, что он сгинул где-то в лагерях.

Хотя они с бабушкой были далеки и по возрасту (до своего замужества бабушка знала сестру только жизнерадостной и не особенно старательной девочкой), и по характеру, и по жизненным устремлениям и в последующем жили врозь, бабушка, конечно, с радостью приняла ее под свое крыло, забыв все свои упреки в легкомыслии, несовместимом с собственным отношением к жизни. Впрочем, эти упреки сегодня кажутся очень смешными, судя по тому, что три младшие сестры приводили мою серьезную и уже замужнюю бабушку в ужас тем, что возвращались с прогулок через окно после четырех часов дня, хотя отец строго запрещал им такие вольности.

Тетя Мара оказалась человеком необыкновенно живым, деятельно-изобретательным, самоироничным, неприхотливым, не унывающим ни при каких обстоятельствах. Они сразу очень сблизились с мамой, а после возвращения папы с фронта – и с ним. Что касается меня, то я очень благодарна судьбе за то, что тетя Мара буквально украсила собой мое детство и отрочество, в частности приобщив меня к театральным спектаклям и постановкам, а также ко множеству ремесленных поделок разного рода.

Вскоре наш дом чуть-чуть подлатали (помню слезы полуобманутой бабушки), и сразу же в отданную половину въехали с двух ее входов институтские работники. В бывших комнатах тети Иры и дяди Антона поселилась сравнительно молодая пара – очень славный преподаватель, кажется, геодезии Борис Николаевич с женой-врачом. Я не упомянула бы о них, если бы потом это не обернулось для бабушки моральной проблемой, типичной для послевоенного времени, хотя и недетской (об этом скажу позже). Со второго входа, в бывших комнатах Коннона и двух других немцев, поселилась семья преподавателя физкультуры по прозвищу Гыря. Его дочке, двухлетней Валечке, было суждено послужить мне пусть слабым, но пластырем на душу, тяжело и надолго раненную отъездом маленького Сережи (увиделись только через два года).

Приблизительно тогда же сменились обитатели соседнего дома, и нашими соседями по двору стали жена бывшего начальника отдела кадров строительного института с двумя девочками-погодками – Лерой и Кирой, причем старшая из них оказалась моей ровесницей. Они, как и мы, ждали папу с фронта, но наш папа опять долечивался, а Матвея Ивановича уже демобилизовали, и он вот-вот должен был вернуться. И он вернулся очень ранним утром, по словам соседей, до рассвета, на большом крытом грузовике, который разгружали очень долго, пока все не проснулись и не увидели во дворе эту громадину.

Было жаркое утро, и мы с Лидой Окуневой и Сережкой брызгались водой из бочки, стоявшей рядом с нашей скамейкой, когда к ней подбежали счастливые девочки и Кира радостно и не без гордости объявила нам с Лидой, что их папа приехал и привез из Германии много ящиков с подарками. Но только мы развесили уши, чтобы услышать самое интересное, как появился их папа, которого мы видели впервые, и я просто застыла от изумления. То, что он строгим голосом позвал дочек домой, ничуть меня не удивило, но он был в майке, а из-под майки… на плечах, руках и спине… пробивалась мохнатая шерсть! Такого я еще ни у кого не видела и просто ахнула про себя, вспомнив сказку Аксакова (впечатлившая меня художественная обработка народной сказки об аленьком цветочке), о чем немедленно с благоговейным ужасом сообщила своей подружке. Но она, не по годам рассудительная, как всегда говорила о Лиде моя мама, сказала, что вообще так иногда бывает у людей, она слышала, и надо к нему еще приглядеться. Ох, как она оказалась права!

В то же лето, когда я готовилась поступать в музыкальную школу, узнала, что Лера уже учится там, и к тому же ее записали в общеобразовательную школу имени Короленко, как раз в третий «А». Так что моей одноклассницей оказалась девочка из нашего двора! Я была просто счастлива и не могла понять, почему мама и бабушка, да и тетя Мара не проявляют радости.

Впрочем, бабушка и я были в это время заняты серьезным делом: готовили программу (это было новое и очень страшное для меня слово) для экзамена по музыке. К сожалению, не помню третьего номера этой программы (что-то полифоническое), но этюд Черни, сонатину Клементи и заключающие ее «Вариации на русскую тему» Майкапара помню до сих пор. На экзамен я ходила вместе с бабушкой, в старое двухэтажное здание на Пушкинской, рядом с Березовым сквером. К бабушкиной радости, по результатам этого экзамена меня взяла к себе в класс считавшаяся одной из лучших, а для меня и, безусловно, самая лучшая учительница Ольга Васильевна Шкляр, и я, таким образом, попала в третий класс музыкальной школы.

Исполнилась мечта всей жизни моей мамы, то, чему в ее детстве не суждено было осуществиться. Прабабушка очень хотела научить любимую внучку игре на фортепиано и, конечно, познакомила с музыкальной грамотой, но все же это длилось только два-три года, да и нерегулярно, когда мама могла ходить к ней и ее инструменту из подвала на Монастырской (если еще были обувь и подходящая одежда), и мама потом немножко играла только по слуху, благо у нее он был абсолютный. Зато при ней всегда был еще и голос, не сильный, но приятного тембра, думаю, лирическое сопрано, само собой разумеется не обработанное особым вокальным образованием. Разве только советами бабушки и Федора Николаевича Попадича, известного композитора, дирижировавшего хором ее керамического техникума – единственного, куда ее приняли, несмотря на происхождение. При этом она необычайно любила многоголосие, но часто и солировала в любимых ею самодеятельных хорах. Меня же всегда особенно восхищало их исполнение с бабушкой-аккомпаниатором и по совместительству меццо-сопрано «Дуэта кошек» Дж. Россини. Мы с папой воспринимали его с восторгом как «арию из оперы “Областная кошачья богадельня” (попечитель – тетя Мара)». Оно звучало восхитительно остроумной параллелью реальным серенадам под нашими окнами хвостатых ухажеров Насти – «удочеренной» кошки тети Мары. В молодые годы я долго охотилась за концертным исполнением этого дуэта в Ленинграде, но, к сожалению, без успеха, как и за многими другими вокальными миниатюрами из репертуара бабушки (например, очень драматичный романс-диалог матери с умирающим ребенком «Дитятко, милость Господня с тобою…» В. Пасхалова, «Старинный романс» А. Гурилева – тот самый, который она пела при поступлении в консерваторию, – или романс Глиэра «Я жить хочу»).

Когда в Ленинграде более менее утряслись проблемы с жильем (дяде Саше оставила свою квартиру на улице Большой Морской переехавшая (1940 год) в Москву семья Б. Д. Грекова, но в полуразрушенном Ленинграде ему заменили ее на холодную мансарду в том же доме), уже ранней осенью дядя Саша приехал за своим «главным тылом», как он называл Сережу с тетей Галей.

И тут я позволю себе немного отвлечься историческим экскурсом и порассуждать о цепи случайностей, правящей миром и в данном случае в конце концов определившей и маршрут моего жизненного пути. В далеком марте 1917 года, как известно, отрекся от престола император Николай II, и это очень потрясло старшего брата моей бабушки Сашу. Саша воспитывался сначала дома, а потом, как правнук Пушкина, в Императорском Александровском лицее (из Царского Села он тогда уже переехал в Петербург), при выходе из которого присягал на верность императору. Поскольку образование его было историко-юридическим, к 1917 году он работал старшим товарищем прокурора в Симферополе и второй год был женат на молоденькой красавице Тамаре Михайловне Филатовой (Франческо), у которой первый брак оказался неудачным. Когда Александр Николаевич привез молодую жену в Полтаву к родителям, его отец и мой прадедушка, человек консервативных взглядов, всю жизнь так боявшийся для своих дочерей судьбы раскованных «эмансипэ», видимо, не мог скрыть своего разочарования женитьбой сына и определенной холодности. На этом фоне к ней очень тепло и по-родственному отнеслась моя бабушка, уже мать семейства. Она пригласила молодых к себе в Олефировку (а это под Миргородом) в гости, и очень скоро ее дети, среди которых был шестилетний Саша, полюбили «веселую тетю Тамару», как и она их. Отречение императора не только чрезвычайно расстроило, оно буквально потрясло бабушкиного брата Александра Николаевича, который категорически отказался присягать Временному правительству. Не видя смысла в дальнейшей жизни, он застрелился…

Тамара Михайловна очень тяжело перенесла его внезапную смерть. Но молодость взяла свое, и через три года она снова вышла замуж за профессора Таврического университета Б. Д. Грекова, по рождению дворянина-миргородца, что сразу же ей напомнило покойного Сашу. Ее третий брак оказался счастливым, родился сын, и семья переехала в Петербург, где шла в гору карьера Бориса Дмитриевича, выросшего в известного историка, специалиста по Древней Руси. Их сыну было уже шесть лет, когда Тамара Михайловна узнала горе бабушки, потерявшей возможность образования своего сына Саши, исключенного из средней школы (после газетной статьи «Кто загрязняет наши школы» о детях бывших дворян, среди которых фигурировал в первую очередь «сын помещика Данилевского»). Муж Тамары Михайловны перед этим сам попал под подозрение в нелояльности к советской власти и даже некоторое время сидел в тюрьме, пока не был вызволен хлопотами своего научного руководителя. Посовещавшись друг с другом, Грековы пригласили уже шестнадцатилетнего бабушкиного сына к себе в Ленинград для дальнейшего обучения. Здесь он и окончил среднюю школу и даже смог поступить хоть и не в университет, но в Ленинградский институт прикладной зоологии и фитопатологии, который и окончил с отличием. Когда в 1935 году из ссылки он вернулся в Ленинград, Борис Дмитриевич, который сам пережил потрясения в связи с ленинградским «Академическим делом», помог фактически выращенному и уважаемому им Саше Данилевскому устроиться на работу. Война застала моего дядю начинающим преподавателем Ленинградского университета.

Сейчас, философствуя через сто лет после начала рассказанной истории, я чувствую, видимо, по-старчески остро, как судьба трудилась целый век, прихотливо переплетая случайности с закономерностями, чтобы по этой цепи привести меня через моего дядю на мою вторую родину – русский Север.

Пережить разлуку с тетей Галей и Сережей нам всем помогло ожидание папиного возвращения с фронта. К нему мы готовились. После длинных обсуждений с мамой Коля решил порадовать отца отрывком из пушкинской «Полтавы» (ах, как замечательно он размахивал палкой, когда показывал: «швед, русский колет, рубит, режет») и стихами К. Симонова «Жди меня». Я не хотела уже ничего декламировать, а потому думаю, что к этому времени полностью излечилась от своего дошкольного рвения. Но под руководством тети Мары мы с Колей разыгрывали в лицах басню «Демьянова уха», причем для репетиций она нас загримировывала, мудро учитывая, что актерский кураж обоих разгорается, а то и полыхает от такой малости, как приделанные пеньковые усы. Вдвоем же с мамой мы готовили специальную программу, где коронным номером было ее пение бетховенского «Сурка» под мой аккомпанемент. Еще мы с нею готовили романс Глинки «Жаворонок», так как его всегда любил папа. С моей же Ольгой Васильевной мы учили к возвращению что-то из «Детского альбома» Чайковского.

Все это было после отъезда тети Иры с Галочкой, так как праздничная встреча вызревала уже на Галочкином пианино, переехавшем в нашу комнату, раз тетя Ира в командировке, которая неизвестно еще когда закончится.

В один из октябрьских дней папа вернулся с войны очень буднично и незаметно: просто пришел со своим вещмешком с вокзала пешком, пока мы с Колей были в школе, а мама дома, так как была сильно простужена. Конечно, радости нашей не было предела. Концерт был отложен до лучших времен, когда поправится мама и отдохнет от долгой дороги в теплушке папа со своей натруженной ногой. Помню и большущую банку тушенки, которую он выменял для нас по дороге домой на часы. Их у него оказалось несколько – плата за его умелые руки (и это не преувеличение: например, очень долго у нас хранился действующий миниатюрный замочек с ключиком, сделанные им из монетки). Искусный часовщик, он всегда чинил часы всем, в том числе в госпитале и врачам, и санитарам, и раненым. Как прошел наш концерт, я помню смутно, хотя уже потом, позже, папа время от времени не уставал шумно восхищаться нашей программой встречи. Во всяком случае, помню, как в связи с нею он нас смешил, потешно закатывая глаза, особым образом вытягивая руки со сплетенными пальцами и уверяя: «Ах, я так люблю искусство!» Это, думаю теперь, он вспоминал какую-то из своих ролей в разыгрываемых в молодости водевилях.

После его возвращения с фронта сначала по своему возрасту я не замечала больших изменений в отцовском поведении, только то, что он стал реже шутить и всегда отказывался говорить о войне, даже по просьбам Коли. Он сразу же переходил на смешные эпизоды своего детства: как они с Венькой (двоюродным братом) пугали ночью соседей в роли призраков с горящими глазами, держа на палке прорезанную тыкву со свечкой внутри и закрывшись простынями; как с Венькой же бежали в Америку, стащив у деда ведро меда, и т. д. В общем, отвлекал нас. Знаю, что из своих наград (орден Красной Звезды и три медали, за которые отец первое время получал даже какие-то деньги) он больше всего ценил медаль «За боевые заслуги», выданную за то, что его умение хорошо плавать сослужило ему хорошую службу – он первым форсировал широкий Одер с тяжеленной катушкой и установил для командования связь. Вообще тогда он нам доступно объяснил, как зачастую случайно и не совсем справедливо награждают на войне. Во всяком случае, в их полуштрафном батальоне не награждали и не повышали в званиях тогда, когда действительно следовало бы. От наших с Колей расспросов он сразу становился серьезным и всегда повторял: «Война – это грязно и неинтересно, совсем не для детей». О двух причинах своей счастливой участи – остаться живым в этой невероятно жестокой бойне – бабушке и маме говорил очень четко: во-первых, это разум и плечо «Шурки»; во-вторых, никогда и никому не делал того, чего не хотел бы себе, включая противника, всегда помня Коннона. На фронте у него нарастало убеждение, что любое моральное преступление обязательно возвращается бумерангом. Не знаю, рассказывал ли он что-то маме в наше отсутствие. Думаю, да, хотя и далеко не все. Ведь однажды случайно я услышала слова тети Мары, адресованные заплаканной маме: «Ничего, Тусенька, поверь: он еще отойдет!»

И действительно, как только он начал работать в своем пединституте, готовиться к лекциям, охотиться за книжками, помогать главному библиотекарю делать в их полуразваленной библиотеке какой-то важный переучет, то явно повеселел и снова замурлыкал песни по утрам во время бритья. При этом мама смеялась, удивляясь, как это ему удается петь все песни на один мотив.

Из его редких тогдашних разговоров, связанных с войной, мне запомнился тот, который он случайно завел со мной, когда я ему «помогала» развешивать под липой на толстом железном проводе очень тяжелый персидский ковер Янкелевичей – папиных коллег, уехавших в эвакуацию и оставивших нам на хранение свои дорогие вещи. С двумя их тяжелющими коврами (тогда ведь еще слыхом не слыхали про пылесосы) очень мучились мама с тетей Галей: сначала эти предметы искусства висели в нашей комнате, бывшем зале, как просили Янкелевичи, потом их прятали в подвале от заинтересованности немцев, но один из ковров из-за сырости пошел пузырями. Пришлось их незаметно выветривать, затаскивать на чердак для просушки и пр. Теперь труд по выбиванию и проветриванию взял на себя папа, который пусть с усилием, но один поднимал даже больший ковер. Тогда он сказал: «Видишь, как хорошо, что твоя мудрая бабушка догадалась их спрятать от немцев, а то что бы мы сказали Янкелевичам, когда они приедут? Вот бы опозорились! Думаешь, все немцы такие, как наш Коннон? (Он всегда говорил о нем «наш». – Л. С.) Или тот немец, который предлагал маме за ковер корову? Черта с два!!! Если свои, русские, хапали при случае загребущими руками, даже не понимая, как это потащат! Сволочи! Одна радость, что война подчищала их в первую очередь! Барахольщики бесстыжие! Мы с Шуркой насмотрелись… Вот один у нас был такой, офицер поганый…» Но папа осекся: к нам в калитку заглянули с каким-то вопросом Лера с Кирой.

Я, конечно, в свои то ли девять, то ли уже десять лет не задумывалась о том, почему по-разному возвращались с фронта демобилизованные солдаты и офицеры. Но уже тогда обратила внимание: мой папа после фронта очень настороженно стал относиться к офицерам и всегда интересовался, в каких войсках они служили и какая у них была воинская специальность. Мне даже кажется, что и относился к ним соответственно со своими представлениями о фронте. И еще осталось впечатление, что о самом страшном они с дядей Шурой не говорили ни с кем и никогда. Сами же явно гордились тем, что были пехотинцами, рядовыми солдатами-связистами, которые прошли по дорогам Украины, Румынии, Венгрии, Чехословакии, Германии пешком, порою по 50 км в сутки и больше. Они хорошо знали, что такое спать на ходу, да еще и с катушкой.

Чтобы уже закончить военную тему, приведу и другие, более поздние наши с папой беседы.

Когда я, уже будучи третьекурсницей Ленинградского университета, возвращалась с зимних каникул, он провожал меня до Москвы, куда ехал к друзьям своей молодости и, главное, к моей второй бабушке, которую я узнала только после войны. В харьковском поезде мы оказались вдвоем в холодном полупустом вагоне, в дальних купе которого гомонили и пели песни, в том числе и фронтовые, какие-то молодые солдаты. Думаю, именно они неожиданно пробудили в моем отце военные воспоминания, которые и попытаюсь воспроизвести как можно ближе к его крепкой стилистике, обычно ему не свойственной:

Да… Мы бы с тобой, дочка, не ехали сейчас, если бы не Шурка… Например, еще в первый раз… Тогда сволочью оказался один наш офицеришка, дрянной такой лейтенантик. Вообще-то всегда еще заранее видно, кто есть кто. Всегда он лопал свой паек отдельно, чтоб солдаты не видели. Не то, что был у нас… Потапыч, капитан, тот обязательно скармливал свои «деликатесы» больным, всегда чуял таких, кому плохо. А от таких, как этот лейтенантик, Шура был прав: всего жди… И вот как-то в Бессарабии, ближе к вечеру, мы оказались на совершенно открытом поле сразу за речкой. Когда прервалась связь, которую мы с Шуркой как раз и проводили, он послал одного вновь прибывшего солдатика найти разрыв соединения. Тот только начал ползти, как его тут же подкосили выстрелом из незамеченного окопа. Только что был жив, за водой на речку ползал, для всех старался… мальчишка зеленый… хоть бы старика какого выбрал! Можно было совсем немного подождать до сумерек, но этот дурак спокойно послал другого солдата. Конечно, опять убили. Совсем стало ясно: людей по-глупому посылал на явную смерть. Стреляли то ли из одного длинного окопа, то ли из разных. Шурка сказал ему: «Да хватит уже, подожди темноты!..» А тому – хоть бы хны! Дескать, эй ты, солдатня, помалкивай! Опять послал связиста – уже третьего!!! Потом, после верной его смерти, увидели точно: все поле простреливается. Не только Шура, весь батальон загомонил, останавливая идиота. И тут он приказывает: «Савельев! Выполняй задание!» Я собрался уже ползти, но Шурка не выдержал и как даст ему по носу, кричит: «Четвертой смерти, гад, захотел?!» А тот побоялся тогда перед всеми связываться, утерся… Сказал: «Светозарова отдам под трибунал!» Но… то ли не до того в ту беспокойную ночь было, то ли перед начальством струсил… А дальше… зря я весь измучился за Шурку, назавтра же этого лейтенантика артиллерийским снарядом убило… Даже синяк не успел зажить… Скорее всего, права твоя бабушка: это его Бог прибрал!

Тогда же папа рассказал и много других случаев, подтверждавших его теорию бумеранга. Как другой «офицеришка» их полуштрафного батальона требовал обязательно идти по дороге строем, чтобы будто специально представлять собой прекрасную мишень: их колонну на бреющем полете легко расстреливали вражеские самолеты. Сам же он, якобы боевой командир, в это время шагал сбоку, в безопасности под кронами деревьев. Шагал-шагал и подорвался на мине. Или еще случай, когда сдавшийся в плен немец объяснял, показывая на свою медицинскую повязку и жестикулируя, что он только врач, хирург, который вытаскивает осколки, а офицер его не слушал и выстрелил ему в голову, а потом в тот же день еще расстрелял среди пленных ждущую ребенка немку. И что же? Его самого убили очень и очень скоро.

Бурно негодовал мой отец, когда видел развязанные войной стяжательные инстинкты и с неожиданной для его всегдашнего благодушия сердитой брезгливостью обвинял именно «мародеров в офицерских погонах». Когда же я засомневалась и спросила о простых солдатах, он сказал: «Конечно, дочка, они были не ангелами, но их грехи – такие крошечные, ну курицу чужую обезглавят, ну простыню на портянки стянут или пасеку подразорят, а что другое – мы с Шуркой не видели». Однако одну историю о ефрейторе, который в мирной жизни был фельдшером-стоматологом, я слышала раньше, старшеклассницей, когда у нас за столом сидели Светозаровы, и фронтовые друзья почему-то расслабились и вышли из своего обычного режима молчания. Этот ефрейтор носил с собой в табачном кисете специальный инструмент то ли для вырывания зубов, то ли для снятия зубных коронок и любил при случае «промышлять» после боя, собирая зубную дань с убитых. Смерть его настигла во время этой «золотой лихорадки»: друзья издали увидели, как его застрелил раненый немец, которого он принял за покойника.

Кстати, в тот день со слов дяди Шуры я поняла, что и он приписывает папе свое выживание на фронте: он говорил, что только благодаря его технической смекалке и на редкость быстрым рукам много раз им удавалось избежать гибели под пулями и осколками, не говоря о помощи при переправах (отец всегда хорошо плавал и на моей памяти уже после войны в разное время спас двух утопающих).

И все-таки в том харьковском поезде, в феврале 1957 года, когда я слушала папины уроки войны, наибольшее впечатление на меня произвел его рассказ без комментариев, просто один бескровный эпизод из этой ужасной бойни:

Беспросветно черная ночь. Ни луны, ни огней. Колонна связистов который день уже не шагает, бредет по широкому шоссе в незнакомой пустынной местности. Давно не ели, не спали, не отдыхали. Ног под собой давно не чувствуют. Все молчат, многие спят на ходу. Катушки, как я поняла, с ними неразлучно. И вдруг… в абсолютной темноте и тишине раздаются точно такие же изнемогающе шаркающие звуки от встречной колонны. Кто это? Свои или враги? Никто не знает!!! Стрелять? Но в кого? Наверное, и другой вопрос может встать: зачем?

И две невыносимо уставшие колонны воинов молча расходятся…

Этот символический эпизод, как мне кажется, просто просится в какой-то пацифистский фильм.

Возвращаясь к первому послевоенному году, не могу промолчать о том, что к нам в дом после папиного возвращения с фронта, как и в других подобных случаях в нашем классе, по своей инициативе однажды пришла в гости Анна Яковлевна. Предлогом для посещения было желание познакомиться с «героем войны» и одновременно наконец «ознакомиться» с условиями жизни своей ученицы. У меня в памяти совсем не осталось следов этой домашней встречи, видимо, она была малоинтересной. Но очень показательным для того времени мне кажется сейчас то, что я узнала из более поздних школьных источников. Оказывается, внимание моей учительницы больше всего тогда привлекли в нашем доме совсем не мои родители, не книги/ноты, даже не старинная мебель (осколки которой спустя десятилетия с благодарностью подобрали полтавские музеи) или женский портрет маслом над пианино, бросающийся в глаза хотя бы своим размером (кстати, чудесный портрет одной из моих двоюродных бабушек работы ее учителя живописи Леонида Осиповича Пастернака). Нет, ее поразил дорогой ковер Янкелевичей и Галочкино пианино, которые, судя по ее словам, могли обеспечить надолго сытую жизнь всем нам, и якобы эти вещи папа привез чуть ли не с фронта (!). Наверное, и в других домах уцелевших фронтовиков ее более всего интриговала ощутимая конкретика – то, что папа считал страшным позором и именовал «плодами мародерства», следы которого в виде мехов и, как тогда говорили, «мануфактуры» я действительно замечала потом у двух своих одноклассниц вплоть до выпуска. Что это было у нашей Анны Яковлевны: частный ли интерес материально озабоченного человека или отражение определенной реальности да и духа времени, зараженного вредоносным вирусом? Сейчас мне трудно судить об этом.

Ужасный сорок седьмой…

Два послевоенных года оказались неимоверно тяжелыми не только из-за последствий войны и разрухи, но и из-за катастрофической засухи и общего неурожая в 1946 году. Особенно это коснулось всего Черноземья, Украины в первую очередь, в результате чего уже с осени там стала нарастать массовая голодовка. В Полтаве ели тогда все, что только напоминало еду: макуху (жмых из перемолотых семечек подсолнечника, особенно противен застаревший), отруби, какое-то сборное продаваемое на рынке «людьскэ сино», а весной – почки черной смородины и липы, крапиву, лебеду, траву мокрицу, ботву моркови и свеклы, листья одуванчика и т. д. Все это ели и как салаты, и как овощные супы, и в смеси с мукой, и сушили на зиму. Жмых и отруби тайно или явно подмешивали в хлеб, который выдавался по карточкам. Или нормы были все же несопоставимы с блокадой Ленинграда, или я не помню их колебаний, но у меня в памяти почему-то засело «кило шестьсот» на нашу семью из четверых. Не исключаю, что давали сразу на два дня. Нельзя сказать, чтобы государство не помогало: работали какие-то специальные столовые для иждивенцев, которые назывались «пунктами питания», обеды там выдавали по талонам. Я была прикреплена к подобному пункту от папиной работы и ходила пешком очень далеко, за Корпусный сад, например, ради маленькой тарелочки фасолевого супа без хлеба и двух ложек вермишели с яйцом. Коля был прикреплен к другому пункту, много ближе. Как обедали тогда мои родители, мы и не видели, и помню, я даже лила слезы, когда папа, сильно исхудавший и еле державшийся на ногах, не поверил, что я наелась, и не хотел брать мою горбушку. Хорошо, что бабушка самый свирепый период, зиму 1947 года, пробыла в Ленинграде, в семье дяди Саши.

Мы эту зиму пережили, как всегда говорила мама, только благодаря посылкам. Во-первых, по возможности регулярно присылала нам кукурузу Марина из Дзауджикау (тогдашний Владикавказ), где она нашла в госпитале почти умирающего от амёбной дизентерии дядю Ваню и выхаживала его. Наш отец тогда искренне был уверен, что ничего вкуснее мамалыги не едал в своей жизни. Во-вторых, несколько очень калорийных посылок пришло из Ленинграда, причем не от наших Данилевских, которые сами еле сводили концы с концами (ведь тетю Галю долго не брали на работу из-за пребывания в оккупации), а от двоюродной маминой сестры по отцу тети Аннуси и, главное, ее мужа – прекрасного человека и ученого-радиохимика Иосифа Евсеича Старика. Он всего лишь заподозрил, что в Полтаве его дальним родственникам было несладко.

Некоторые эпизоды взаимовыручки даже в это ужасное время, когда в Полтаве многие пухли от голода и был настоящий разгул послевоенного бандитизма, дистрофии и порой уличных смертей, забыть просто невозможно. Как тетя Валя Окунева буквально уговаривала мою маму взять у нее ведро картошки, трогательно расхваливая свой «богатый» урожай с крошечного огорода в тени очень раскидистой груши; как мать Виты, работавшая на железной дороге и привозившая откуда-то продукты, рано утром прибегала и совала через нашу дверь с цепочкой на пол какие-то съестные свертки, боясь нас разбудить и слышать слова благодарности; как Тамара Петровна присылала издалека свою племянницу чуть постарше меня с тем, что «нам Бог послал, а вам нужнее». Наверное, и наши родители старались помочь тем, кому особенно плохо, раз не только наша тетя Мара так считала, но и тетя Паша Хоменко потом говорила бабушке, что без мамы не выжила бы. Да и не она одна, так как у папы всегда были «крестники» из детей сослуживцев. Но, разумеется, и тогда тоже люди жили по-разному.

Так, в наш коридор, ставший коммунальным, выходила одна из «институтских» комнат, где поселилась очень колоритная и уже немолодая супружеская пара: высокий плотный и совсем седой полковник и его моложавая черноглазая жена. Теперь понимаю, что это был тот типичный случай социального лифта, о котором как обычном варианте в Красной армии 30-х годов размышлял маршал Г. К. Жуков. Бывший бухгалтер и красный политрук, Владимир Александрович романтически «умыкнул» свою красавицу Марусю из казачьей станицы в 16 лет, детей у них не было, и всю жизнь Марья Тимофеевна ездила за ним по воинским частям, даже не делая попыток учиться или работать, но тщательно следила за собой и гордо держала марку «супруги полковника Малинина». К счастью для них, тогда еще он не был демобилизован и, видимо, получал достаточно весомое денежное содержание. В самую жуткую голодовку общительная Марья Тимофеевна приносила с рынка живых кур, о которых не очень осмотрительно всем встречным знакомым объявляла: «Вот, глядите, несу котлетки для полковника Малинина». При этом всегда носила этих несчастных пернатых в сетчатых авоськах и оставляла на стуле в коридоре перед своей дверью. Но курам в преддверии казни не молчалось, и они понемногу начинали кудахтать, причем это нарастающее кудахтанье, а потом и сводящий с ума аромат бульона или котлеток разносились не только по всему нашему дому, но и по всему двору. Голодному народу из наших соседей оставалось только вдыхать давно позабытые запахи и бурчать что-то вроде «Опять покушает полковник Малинин за всех нас». Сама же Марья Тимофеевна вела себя очень комично. Она время от времени выглядывала в коридор и уговаривала будущую жертву: «Погоди, курочка, погоди, милая, сейчас, сейчас, я тебя зарежу!» Ее успокаивающие слова так смешили папу, что он тут же расширил свой педагогический репертуар: стал ими стращать проштрафившегося Кольку наряду с ремнем, о котором обычно грозно вспоминал: «Где мой Песталоцци?» (Отец справедливо подозревал, что Коля о таком педагоге – противнике насилия не слыхивал, и брат долго простодушно считал незнакомое слово чем-то вроде синонима ремня.) Конечно, куриных котлеток никому, кроме полковника, никогда не перепадало, а вот на забракованные куриные останки и щедрые картофельные и прочие очистки Марьи Тимофеевны претендовали многие, а потому зорко караулили ее пищевые отходы, однако все же стесняясь этого и стараясь не попадаться на глаза соседям.

В поле зрения нашей семьи оказался и другой пример безбедного существования и в тот голодный год тоже. По непонятной мне тогда причине это стало почему-то моральной проблемой моей бабушки. Во всяком случае, я слышала, как она обещала Борису Николаевичу поговорить со священником и молиться за них. Наш сосед Борис Николаевич, или Борюсик, как его громко капризно звала через стенку жена Клавдия Степановна, был нам хорошо знаком, так как любил петь с бабушкой и постоянно прибегал к нам с другого конца дома со своим непредсказуемым примусом (его понимала лучше всех моя мама) или с какими-то секретными разговорами, сначала к маме и тете Гале, а позже и к возвратившемуся с фронта папе. Я только слышала в сердцах сказанные нашим соседом слова: «Но не хочу я купаться в масле!» или: «Но не могу я все время жить на вулкане!» или: «Господи, да как же разрушить их тандем?» Один раз я даже заметила явно красные глаза встревоженного Бориса Николаевича. На мои вопросы об этом мама говорила, что у него проблемы с женой, но это не должно меня интересовать. Жена его никогда к нам не приходила, в отличие не только от мужа, но и от собственной сестры, общительной и очень упитанной для этого времени Полины Степановны, живущей неподалеку и приехавшей вместе с ними и со своей семьей из Черновцов. Она постоянно туда ездила и говорила, что «за мануфактурой», потому что была, как тогда говорили, «модисткой» женской одежды. Помню, мы с Колей терялись в догадках по поводу секретов Бориса Николаевича, который даже в голодовку категорически не хочет быть «сыром в масле». Уже взрослую, меня на этот счет просветила тетя Галя: «Да ты что, до сих пор не поняла? А как же те женщины, которые часто разыскивали Клавдию? Она ведь была гинекологом и занималась частной практикой! Полина еще ей этих пациенток регулярно поставляла… Мужья обеих были в ужасе, да где им, подкаблучникам, было обуздать корысть сестричек? Одна – махровая спекулянтка, другая продавала свои строго запрещенные тогда операции, и, говорят, по бешеным ценам! Но потом ведь обе эти семьи распались… Мужья не выдержали…»

Да, предприимчивый народ выживал по-своему, порой ходя по лезвию ножа. Сейчас понимаю, как жаль было нашей бабушке Бориса Николаевича, не просто славного человека, а, как оказалось, еще и выросшего в семье униатского священника и искренне страдающего за грехи своей жены! Советское общество, несмотря на громкую казенно-атеистическую риторику, было более консервативным, патриархальным и, может быть, даже викторианским, чем ныне, и глас народа однозначно осуждал тогда подпольные детоубийства.

И все-таки в наше время, когда даже один из столпов Российский академии наук в эфире центрального канала (программа Сергея Брылева) сетует, что в современном обществе недостаточно востребованы знания, мне приятно, что хотя бы в прошлом в нашей стране торжествовал справедливый приоритет знаний. В голодном 1947 году самыми обеспеченными оказывались люди, представляющие собой действительно золото нации, честно взошедшие на вершины социальной лестницы и признания – нет, не тем, что ловко срывают с уст зрителей усмешку, не безголосым и назойливым верчением в ящике телевизора, не удачной перекупкой ценных акций, а исключительно своими яркими успехами, мощным интеллектом, развитым многими бессонными ночами и напряженным трудом мысли. Это мне видно не только в случае с учеником академика В. И. Вернадского членом-корреспондентом И. Е. Стариком, чьи «Основы радиохимии»[4] переводились на английский, немецкий и японский языки. Так, в 1968 году приехал в Полтаву повидаться с моей бабушкой и ее детьми, то есть со своим детством и семьей, которую считал для себя взлетной площадкой, академик Владимир Николаевич Челомей, один из создателей ракетной техники и космонавтики СССР, четырежды лауреат Государственной премии, пятикратный кавалер ордена Ленина, дважды Герой Социалистического Труда и т. д. Он, кстати, учился в моей полтавской школе, еще до раздельного в ней обучения[5]. От бабушкиных рассказов о 1947 годе он пришел в ужас и сказал, что тогда уже он твердо стоял на ногах, потому что научные работники – конструкторы обеспечивались государством в полной мере, и он был бы счастлив помочь им в те годы.

Сейчас, когда пишу эти строки, невольно сопоставляю психологию свою и своих близких в этот «ужасный сорок седьмой» и вспоминаю общее ощущение страшного унижения голодом. Не допустить, чтобы посторонние заметили зверский голод, не потерять человеческое лицо и я все время старалась изо всех сил, хотя, разумеется, меня так никто из старших не учил.

Тогда в голодной Полтаве ходили упорные слухи, что обнаружены бандитские притоны в развалинах и что там убивали людей и даже изготовляли пирожки с человечиной. Причем указывали на конкретные дома, как, например, разрушенное и не разобранное еще здание бывшего Театра имени Гоголя (позже кинотеатр «Колос» на улице Котляревского), задняя часть которого смыкалась со школьным двором. Такая информация, чуть ли не поддержанная нашей Анной Яковлевной, наполняла ужасом воображение девчонок, боявшихся даже выходить на большую перемену. Много говорили также и о ночных разбойничьих налетах на жителей частных домов, которые доверчиво открывали запоры на знакомые голоса, за что легко расплачивались жизнями. Думаю, далеко не все слухи были ложными, так как тогда увидеть на обочине дороги распухшее от голода тело не было событием, а до крайности голодный человек легко становится зверем.

И вот в такой-то напряженной обстановке с глухой улицы, причем на редкость морозной ночью, в наше зарешеченное окно кто-то постучал и раздался женский всхлипывающий возглас: «Помогите!» В доме из мужчин были только папа и полковник Малинин. Папа и решил, что им будет достаточно безопасно: ведь у него был молоток, а у соседа оружие! Но поднятый с постели вояка Владимир Александрович испуганно и категорически отказался участвовать «в этой безумной затее» (папа потом шутил, что из его «офицерских кальсон» тут же «пошел дух от котлеток»). Что делать, он решил сам: вылез в сад через лаз в подвале и тихонько разведал, кто там под окнами. Оказалось, действительно одинокая немолодая уже женщина, врач инфекционной больницы напротив, у которой двое неизвестных отобрали пальто и теплый платок. Она возвращалась со срочного вызова домой, достаточно близко, торопясь к больной и старой матери. Если бы не вовремя подоспевшая помощь, она бы просто замерзла, а так ее все же как-то отогрели, закутали, провели до дома.

А я была разочарована: как же, еще недавно Владимир Александрович помогал мне придумывать и рисовать плакат от нашего пионерского звена о выборах «блока коммунистов и беспартийных» (в таких случаях папе было некогда), он так радовался, что растет смена «нам, старым большевикам», и вот… Однако очень скоро мой отец простил ему его пугливость, искренне жалея старика, когда за год до получения полковничьей пенсии его неожиданно демобилизовали. Марья Тимофеевна, на удивление быстро отбросив былую вальяжность, бурно рыдала в общем коридоре, сидя на «курином» стуле под своей дверью. Хорошо хоть, что потом его устроили работать в банке.

Весна 1947 года, конечно, была очень трудной. Тогда-то я и попробовала впервые салаты из почек липы и черной смородины – блюдо вполне съедобное и полезное (кстати, много позже вычитала в одном старорусском лечебнике о вареньях из этих почек, которые с удовольствием ели наши предки), но уже летом народ стал понемногу отходить от голода.

В то лето наконец я увидела своего Сережика и еле его узнала в голом краснокожем индейце, украшенном цепями из желтых водяных кувшинок. Прежнего Сережку выдавал только льняной кудрявый чубчик на слишком беспощадно остриженной голове. При этом еще я с огорчением заметила, что на смену его прежней малышовой робости пришли мальчишеское ухарство и обидная для меня самодостаточность, увы, хорошо знакомые мне по старшему братцу. Правда, я тут же про себя возложила вину за это на других. Его явно забаловала целая орда студентов-биологов Ленинградского университета, проходивших практику в старейшем, еще со времен Петра I, лесостепном заповеднике Лес на Ворскле, расположенном в Белгородской области. Я сразу же определила из них трех-четырех девушек для своей ревности. Какое-то время этим университетским заповедником (во всяком случае, в сезонный период) заведовал дядя Саша, который и пригласил в Борисовку всю нашу семью повидаться, тем более что здесь работала столовая для студентов, вполне приличная и недорогая. Было грустно, что Сережка был уже совсем другой и я теперь не «больно нужна», когда вокруг еще и ватага детей сотрудников приблизительно его возраста и они все целыми днями плещутся в заросшей кувшинками речонке.

А потому в самое пекло я засела в нашей общей дощатой продувной хате, найдя на подоконниках стопки интересных книг, происхождение которых поняла не сразу, а только после знакомых росписей «Н. Старицкая» на самых редких из них. Конечно, эту подборку книг привез сюда для студентов дядя Саша. Там я впервые прочла чудесные записки Аксакова об охоте, рыбалке, о собирании бабочек и изданные для детей рассказы о животных Сетон-Томпсона, занимательно-сюжетные, написанные с огромной любовью к дикой природе. Если подборки рассказов Чехова, Куприна и «Белый клык» Джека Лондона мы с Колей хорошо знали к этому времени, то роман Лондона «Майкл, брат Джерри» я здесь с восторгом и слезами прочла впервые. От книг меня с трудом «отколупывали» тетя Галя с мамой (выражение моей тетушки), чтобы сводить в студенческую полупоходную столовую, где я взахлеб пересказывала им свои очередные впечатления, торопясь поскорее проглотить еду и бежать обратно. Почему-то не помню жующей мужской половины семейства и подозреваю, что все четверо целыми днями пропадали на речке или в лесу, со студентами или без, обходясь походными условиями. Так и осталось в моей памяти: я получила экобиологическое образование в университетском Борисовском заповеднике, да еще и в бывшем частном владении графа Шереметева, хотя и просидела почти весь срок в дощатой избушке.

Для моего родного братца Борисовка оказалась раем небесным. Если он не сидел рядом с папой, заядлым рыбаком, с удочкой, то носился по всему заповеднику впереди студентов, к изумлению и даже восхищению дяди Саши, показывая и разъясняя им, в каких местах, под какими деревьями и когда водятся такие-то жучки и такие-то бабочки. Дядя Саша тогда и сказал, что Коля – прирожденный биолог и не стоит его ориентировать на что-то другое. Действительно, все мое детство в нашем доме постоянно сменяли друг друга то собака Тузик, которую застрелил эсэсовец; то ежики, которые чуть ли не сами заползали в саду к Коле в руки, чтобы пожить немножко в его любви и заботе; то кролик Зая, которого он аккуратно кормил морковкой и капустой, пока у нас хватало корма, потом его под всхлипы Коли отдали деду Мыкыте; то чудесные игручие Микины козлята; то перепелочка, у которой была повреждена лапка и которую потом он выпустил на волю; то удод, в которого Ленька Бука нечаянно попал из рогатки; то полевая мышка и т. д., всего не упомнить. Почти два года у нас жил кобчик Коба, совсем ручной, которого легко отпускали погулять, и он, немного полетав поблизости, садился на ветки высокой старой липы или на крышу, а на зов «Коба, Коба» спускался на плечи брата. Не помню, как он оказался у Коли. Но его пребывание у нас совпало с голодовкой, когда обеспечивать несчастную птицу мясом было очень и очень проблематично. Как ни старались находить для него корм (Коля приносил ему то кузнечиков, то стрекоз, то майских жуков), как он сам ни пытался зорко выглядывать воробьев, а однажды даже стащил у Марьи Тимофеевны куриную голову из миски, он умер у папы на ладони декабрьской полночью 1947 года, скорее всего, от неправильного питания. Умер под наши горькие слезы…

Дяди-Сашино признание Коли как натуралиста своим прямым следствием имело то, что папа пообещал ему разрешить снова завести собаку, о чем тот до этого только мечтал. И действительно, как только вернулись в Полтаву, у Коли появился замечательно чистенький щеночек-дворняга Джек, как определил наш папа, «цвета соснового полена» и при этом с блестящими и черными, словно бусинки из маминого ожерелья, глазами.

Осенью же папу в связи со смертью его отца срочно вызвали на родину, в город Скопин Рязанской области. Своих дедушку с бабушкой с папиной стороны я совсем не помнила, хотя и сохранились наши довоенные совместные фотографии. К своим десяти годам я знала, что дед никогда не одобрял папиного брака, по-пролетарски глубоко презирая «голубую кровь» и не прощая маме, что она «погубила нашего Володьку», который якобы только из-за нее вынужден был расстаться с Москвой. Здесь, наверное, уместно сказать, что в силу своего кругозора мой дед так до конца и не понял драмы своего сына, который после окончания московского вуза был назначен на место завуча школы НКВД, где училась, кстати, и Светлана Аллилуева. Там же в 1938 году стала работать «Лесная школа» НКВД, для преподавания русского языка в которой привлекли и моего отца, хотя он и был беспартийным. Очень скоро мой отец понял истинное назначение этой «школы» (подготовка заграничной резидентуры, отсюда и более позднее название – Академия внешней разведки), куда вначале собрали студентов разных специальностей 3–4-го курсов. Шантажируемый дворянскими истоками жены, да еще и после бесед со своим студентом-скрипачом, насильно мобилизованным из Московской консерватории, отец не исключал такой же для себя участи, совсем не чувствуя к этому призвания и, разумеется, не желая оставаться в самопожирающей системе. Оттого он и воспользовался предлогом тяжелой болезни моей матери (она действительно со своим прободным аппендицитом долго находилась при смерти в институте Склифосовского), чтобы вырваться из Москвы.

Сам Аким Сергеевич был чертежником, притом неплохим, судя по тому, что в связи с Всемирной выставкой 1913 года, проходившей в Бельгии, заработал такие деньги, что, по словам отца, спился и для бабушки и их четверых детей стал неузнаваемым. Однажды после какой-то физической расправы с восьмилетним Володей она, очень любившая его, для отрезвления мужа скрепя сердце отдала сына на воспитание своей сестре – молодой учительнице, которая только приступала к работе в школе родного Скопина. Папа рос и воспитывался тетей Олей больше четырех лет, пока она не умерла от тифа, что стало для него первой жизненной трагедией. Когда он вернулся к родителям, отец стал к нему относиться хотя бы уважительно, иногда не без ехидства подсмеиваясь над его приобретенной «культурностью» и даже величая на вы, а мать не чаяла в нем души, впрочем, как и он в ней. Он сам признавался, что в детстве дрожал по поводу ее здоровья, больше всего боясь ее смерти после потери тети Оли. И вот отец, суровый, но, как говорил папа, все же справедливый, скончался внезапно, и рядом с ним оказался только младший сын, инвалид войны, так как папины сестры были далеко: одна, учительница, с мужем и детьми – где-то в Тамбовской области; другая, самая старшая, Зоя, геолог, – далеко в Монголии. Уезжая после похорон, папа оставил свою мать и дядю Колю в полной растерянности, не зная, как строить жизнь дальше, и в нетерпеливом ожидании деловитой и решительной Зои.

Когда же в декабре 1947 года была отменена карточная система и деноминированы деньги, тут только папа узнал, что по настоянию Зои они продали свой скопинский дом, чтобы купить какое-то жилье в Москве, но все эти деньги в ходе реформы у них почти сгорели, так как сумма уменьшилась в десять раз! Если у реформаторов, как они объявили, были благие намерения ударить по массовой спекуляции, то на самом деле дельцы теневой экономики только выиграли, зато у населения фактически были конфискованы все накопления. В бабушкином случае из-за нерасторопности (держали полученные перед реформой деньги дома, а не в сбербанке) пришелся самый сильный удар по наименее приспособленной к практической жизни семье.

И все же они как-то исполнили свое желание переехать в столицу, купив половину (удивительно, но так тогда разрешалось) большой комнаты в подвале на Таганке. Но, по словам моей бабушки Прасковьи Николаевны, окончившей три класса церковно-приходской школы, «Бог нас хранил и назначил в соседки» одинокую милую женщину, с которой они потом сроднились и даже плакали при разъезде, оставшись на всю жизнь близкими людьми.

Прощай, начальная школа

В 1948 году мы все успели побывать у скопинской бабушки еще на Таганке, причем застряли там надолго, пока не закончили нам делать прививки в живот от бешенства. Дело в том, что бедный маленький красавчик Джек, от души царапавший нас с Колей, чуть ли не сразу после нашего отъезда был замечен в подозрительно агрессивном поведении и признан ветеринаром бешеным, а потому нас с братом заставили на всякий случай терпеть эти уколы. Коле же сказали, что Джека забрали лечить в специальную больницу для собак. Хорошо, что московские музеи тогда вовремя отвлекли нас от его неожиданно трагической судьбы.

Папа в своей Москве, где, по его словам, «он знал и любил каждый камушек», был постоянно занят, и в музеи нас с мамой и братом водил дядя Коля. Будучи художником не столько по образованию, сколько в душе и для себя (впрочем, для себя он не только неплохо рисовал пейзажи, но еще и на скрипке играл в самодеятельном симфоническом оркестре, поразив меня неожиданными савельевскими генами), а также по практической работе в мастерской при кондитерской фабрике, он повез нас в центр в Музей изобразительных искусств. Это позже уже я узнала, какой замечательный замысел осуществил в нем его основатель профессор И. В. Цветаев, но все это тогда было, увы, не про нас. Оказалось, что там открыта лишь выставка подарков Сталину, которая по-своему поразила меня. Там были представлены его портреты зерном, колосками, разными камешками, в том числе и драгоценными, вышитые гладью и крестиком, большущие и малюсенькие ковры и гобелены с его изображениями, отпечатки фотографий на стекле, керамике, фарфоре, золоте, серебре, бронзе… Как много человеческого труда во всех концах страны было потрачено! Даже в тогдашней пионерской душе моей эта выставка вызвала осуждение. Дураки, зачем это ему? Лучше бы подарили самые-самые интересные книжки! Или самую-самую лучшую собаку, как мечтает Коля! Мне было понятно, почему все это из своего Кремля он выставил, отсюда и название выставка. Но оставаться долго под тиражированными глазами генералиссимуса явно было не по себе, мы все поспешили уйти, и помню, что я даже пожалела сидящую на стуле хранительницу.

В тот длинный экскурсионный день нашего Колечку более всего потряс Исторический музей, где его невозможно было оторвать от разного неинтересного мне оружия и вообще воинского снаряжения вроде кольчуг и лат, и я совсем не понимала, откуда эта его тяга, и даже пыталась ворчать и возмущаться: «Разве это интересно, чем отличается мортира от пищали?» Но мама и дядя Коля восприняли его историческую любознательность спокойно: «Ведь он же мальчик!» И папа слушал потом его с интересом и говорил, что это очень важно для общего развития, а мне должно быть стыдно, что меня занимает не важная часть истории страны, не чудесная архитектура в стиле XVI века, а какие-то глупые подарки Сталину.

Помнится, и борисовское лето, и потом московское укрепили во мне твердое представление о счастье. Счастье – это когда все живы-здоровы и едят вдоволь, а я – царица, если имею замечательную возможность читать, читать, читать то, что я выбрала сама, притом желательно лежа в приятной прохладе, не отрываясь на мытье посуды, уборку, походы за керосином в ближайшую лавочку и прочие ненавистные мне дела. Я даже размышляла: «Какой глупый Колька! Он хочет быть директором зоопарка. Конечно, это интересно возиться со зверями и птицами, ну а читать-то когда?» И крепко задумывалась: «Какую же специальность мне надо выбрать, где чтение было бы главным занятием?» К тому времени уже знала: явно не библиотекарскую, потому что у мамы в школе среди книжных полок блаженствовала без отрыва от чтения я, но не мама, которая служила мальчишкам, помогая им выбрать книжку или незаметно навести каждого на обсуждение прочитанного.

В общем, беззаботное и бесцелевое духовное потребительство в чистом виде просто захлестывало меня в ребячьем и подростковом возрасте. В начальной школе в своем свободном заоблачном парении я читала запоем и всякую всячину, даже смешно теперь, что в один неучебный день у меня могли встретиться «Разбойники» Фридриха Шиллера и русские богатыри из «Онежских былин» Гильфердинга (в редчайшем издании), Леночка Иконина из «Записок гимназистки» Л. Чарской с богами и героями профессора Н. А. Куна («Что рассказывают древние греки и римляне о своих богах и героях»), арабские сказки «Тысячи и одной ночи» чередовались с пионерскими повестями А. Мусатова, В. Осеевой, Н. Носова, «Дикая собака Динго» Фраермана – с «Дубровским» и «Неточкой Незвановой» Достоевского и т. д. до бесконечности. Если в папиной библиотеке практически не было читабельного мусора, то я его легко подцепляла в других местах: в двух школьных библиотеках (своей школы и маминой, маме было некогда всматриваться, что я там беру с полок: лишь бы ставила все по местам), даже просто у нас на чердаке в разрозненных приложениях к «Ниве». Все это зажигало, обеспечивало языки пламени, а иногда и просто раздувало в пожар детское воображение. Как же весело я хохотала, читая и перечитывая свои любимые малороссийские повести Гоголя, как обильно проливала слезы над превратностями судьбы Флоренс и ее несчастного братика («Домби и сын» Диккенса), а также мальчика Реми («Без семьи» Г. Мало), как буквально проваливалась в сладостное бытие сказочной жизни арабского Багдада, как ночами зачитывалась приключениями французских авторов – не только Г. Мало, но и В. Гюго, Жюля Верна, позже – Жорж Санд, полностью переместившись во времени и пространстве, буквально проживая чужую жизнь, ее драмы, взлеты и падения.

Сейчас даже не верится, как легко возгоралось воображение уже от одного названия, которое действовало словно спичка, поднесенная к керосину. Так, теперь меня не может не смешить непреодолимое, просто жгучее желание поскорее прочесть «Всадника без головы» Майн Рида, за которым я длинный, длинный месяц стояла в очереди, просто умирая от нетерпения.

Поэтому, наверное, сегодня смотрю на современных детей, свободное воображение которых жестко сковано динамическими картинками телевизора или компьютера, явно с жалостью. Нет, лучший друг человека – все-таки книга!

Только ее можно посмотреть и отложить, лениво перелистать, проглотить в один присест запоем или же читать восхитительно медленно, делать для себя пометки, чтобы потом к этому месту, а если повезет, то именно к словам, вернуться. Конечно, лучшая книга – та, к которой возвращаешься вновь и вновь. Она проверена временем, возрастом. Она не обманет и приведет в гармонию любое расположение твоего духа. Господи, какое тут может быть сравнение с техникой?! А новая замечательная книга… Это же праздник мысли, пир воображения и настоящие «именины сердца»!!!

Очень странно, но совсем не помню в начальной школе, чтобы наша Анна Яковлевна замечала или просто обсуждала домашнее чтение моих одноклассниц, тем более начитанность кого-либо из нас. Может быть, она считала достаточным изредка обновлявшийся «Уголок книголюба»? Или думала, что все дети увлекались чтением, раз других соблазнов для ума и тем более воображения не было. А может, это просто считалось сугубо частным делом и мало кого интересовало. Конечно, я старалась обновлять классный «Уголок книголюба», но очень тяготилась им, так как, кроме моих дежурных отзывов, других было мало: с трудом уговаривала написать туда даже совсем краткий отзыв. Девочки читать читали, а вот писать ленились, тем более что это не было в зоне особого внимания Анны Яковлевны.

Но в классе Анна Яковлевна требовала всегда чтения осознанного и достаточно быстрого, раз оно обязательно должно было быть выразительным. И у нас находилось не более трех девочек, которые с этим не справлялись. На дом давались задания не просто прочесть, а составить план прочитанного. Каждый абзац надо было озаглавить, то есть уловить главную мысль и тем самым выделить звено в развитии общей темы. Анна Яковлевна, проходя по рядам, только взглядывала на план и моментально оценивала, что понято и насколько. Особенно бывала довольна, если использовались не слова из текста, а удачные синонимы. По мере расширения текстов звеньями служили уже не абзацы, а какие-то более крупные подразделы. Такие требования приучали выделять главное и учили нас всех учиться, следить за развитием мысли, воспитывали дисциплину мышления и в конечном счете вообще вводили в режим умственного труда. Поэтому считаю, что мне крупно повезло с первой учительницей из-за ее несомненного профессионализма.

В отношении же нашего «политического образования» она, думаю, все же не была особенно озабоченной. Октябрятами мы, кажется, и не были. В третьем классе нас приняли в пионеры без особого пафоса на школьной линейке. Сам акт приема я не запомнила, но вот проблему платья и красного галстука для этого помню. Платье мне сшили из Марининой гимнастерки (ломаю голову, как она у нас оказалась), и я его не любила за его жесткость. Я робко мечтала о шелковом галстуке, но такая роскошь была только у Раи Спекторовой. У меня же, как и у всех, был простой хлопчатобумажный, у которого постоянно закручивались кончики, а это мне крайне не нравилось.

К чести Анны Яковлевны, совсем не помню ее каких-то пустых требований соблюдать пионерскую униформу. На сохранившейся фотографии этого времени у половины одноклассниц галстуков нет вообще. Впрочем, с самого начала она проследила за тем, чтобы правильно, с ее точки зрения, были распределены все «пионерские портфели»: председателем совета отряда стала Рая Спекторова, а во главе каждого из трех звеньев она назначила звеньевых, в том числе Леру и меня. Нам надо было сделать на рукаве по одной красной нашивке, председателю – сразу две. Лерино первое звено отвечало за «тимуровские дела», второе (Риты Довгаль) – за чистоту, а наше, третье, – за оформление класса. Моя работа вылилась в какие-то праздничные стенгазеты (папа и Коля обычно помогали своими рисунками, а меня научили легко увеличивать картинки с любой открытки с помощью карандашных квадратиков) и «Уголок книголюба», куда я переписывала выпрошенные у своих одноклассниц впечатления о том, что они читали. Достать полуватман или тем более ватман тогда было невозможно, и мы трудились над тонким белым листом, который часто не выдерживал манипуляций с карандашом, резинками, красками, чернилами и натиском моей пионерской груди, и тогда со слезами я это все переделывала, горько сетуя на свою долю.

Лерино же звено жило яркой общественной жизнью. Они где-то раздобыли барабан и горн (большая редкость в те годы), брали у старшей пионервожатой знамя и с боем маршировали по периметру школьного двора вместо уроков физкультуры. Говорили, что готовятся к ежегодному майскому мероприятию – 26 мая был день рождения трагически погибшей полтавской партизанки-подпольщицы Ляли Убийвовк, окончившей нашу школу. Правда, я не помню совсем их участия в школьных митингах, но одна из вспышек моей памяти – множество народа во дворе и утирающая платком глаза Анна Яковлевна. Еще Лерино звено ходило по домам и собирало, к сожалению выпрашивая, вещи в помощь инвалидам войны, а самое интересное для меня – они навещали раненых в госпиталях, где «давали концерты». Впрочем, судя по тому, что и я присоединялась к ним, так называемые концерты быстро стали полем деятельности всех «артисток» нашего класса. Обычно мы ходили вдвоем или втроем в госпиталь около Монастырской улицы, почти рядом с папиным пединститутом. Мы развлекали раненых рассказами о своей жизни и пели песни по их заказам: «Эх, дороги…», «Землянка», «На позицию девушка провожала бойца», «Темная ночь», «Соловьи, соловьи…», «С берез неслышен, невесом…» и множество других прекрасных фронтовых песен, которые даже в нашем с Лерой ужасном исполнении вызывали благодарные отклики и просьбы приходить еще. Какое-то время, например, меня ждал раненный в ноги учитель дядя Юра и говорил, что я пою очень хорошо, а моя бабушка, об огорчениях которой по поводу моего голоса я немного рассказала, просто мало меня слушала. Он сам любил подпевать вполголоса, и мы неплохо вместе пели бетховенского «Сурка», которого я готовила на пианино к папиному возвращению.

Вообще лет до одиннадцати-двенадцати общественная работа полностью ассоциировалась у меня с учением, я просто считала ее непременной частью официальной школьной жизни, которая должна отличаться от повседневной домашней. Как ни странно, различия в подходах я стала понимать благодаря Лере, которая явно вкладывала разную степень энтузиазма в отношении к общественной нагрузке по сравнению с учением, хотя училась она всегда хорошо и ровно. Мы с ней могли спокойно опоздать на урок, но, Боже сохрани, на линейку; она никогда не могла пойти в школу без пионерского галстука, приходя в ужас от моей забывчивости; когда же мы переступали порог госпиталя, прежде всего она задорно здоровалась с медсестрами и ранеными: «Пионерский салют!», вскидывая руку в официальном приветствии, хотя обстановка явно не всегда для этого подходила и люди, бывало, даже вздрагивали. Во всяком случае, я почему-то стеснялась так представляться.

Однажды по пути из школы мы с Лерой встретили мою бабушку, которая на мой вопрос «Ты куда, бабушка?» – ответила: «В церковь, на вечернюю службу». Лера неодобрительно поджала губы, а потом и говорит: «Ты же пионерка, беги и верни ее». Я засмеялась, представив себе совсем другую бабушку, которая возвращается обратно из-за моего запрета. В ответ Лера вспыхнула и сказала: «Вот с этого всё и начинается». – «Что всё, Лера?» Но она только упрямо замолчала…

Дома я наш разговор выложила первому, кто встретился. «Папа, чего это она?» И тут он впервые меня немножко просветил: «Дочка, ты будь от Леры подальше. И, конечно, поосторожнее. Мало ли что она придумает. Знаешь, говорят, это из-за ее отца сгинуло или сидят несколько преподавателей строительного института. А грузовик, о котором талдычат соседи? Ведь я знаю, что за этим стоит. Как жаль, что его дочка с тобою в одном классе!» Я охнула: «Так вот отчего у него мохнатая шерсть по всему телу! Лида Окунева правильно говорила: надо присмотреться!» Папа тогда очень смеялся и стал восхищаться моей подружкой Лидой, посетовав, что она в другой школе. Даже пообещал уговорить тетю Валю перевести ее в нашу школу. Не помню, почему с этим у нас не получилось.

То, что четыре класса начальной школы явно обозначили этап в моем взрослении, поняла не сразу, а только с годами. Не могу не поклониться памяти своей первой учительницы, которая действительно научила меня учиться. Кроме того, она ведь приучила меня, совсем зеленую девчонку, держаться стойко при любых изменениях своего руководящего настроения, в том числе и зависимых от всякого рода негативных факторов. Конечно, она не была для меня горячо любимой, справедливой и всезнающей, но это и хорошо, так как по-своему готовило нас к реальной жизни. Отличать меня от других, боюсь, она стала довольно поздно: в моей первой похвальной грамоте за третий класс еще написано рукой Анны Яковлевны «Савельевой Людмиле». Но это было немудрено, так как у нее, по словам успокаивающего меня отца, таких гавриков, как я, было без малого сорок. Однако в четвертом классе она уже твердо знала мое имя.

В последний день моего четвертого учебного года, день расставания с Анной Яковлевной, вместе с другими родителями пришла моя бабушка и преподнесла ей от нашей семьи букет роз и хрустальную вазу. При этом она была поражена тем, что Анна Яковлевна участливо спросила: «Зачем же вы ждали конца?» Наивная бабушка сначала даже не поняла смысла, и после возникшей паузы ей осталось только развести руками…

Чтобы больше не возвращаться к личности моей первой учительницы, расскажу и о дальнейшей ее жизни. Она оставалась очень авторитетным в городе педагогом-методистом начальных классов, живо интересовалась своими выпускницами, когда мы учились все последующие шесть лет. Гордилась нашими отличными успехами и скончалась от рака очень рано, на 49-м году жизни, притом в день первого нашего выпускного экзамена.

Наверное, с высоты прожитых лет мне только кажется, что в моей детско-подростковой жизни ощущался рубеж на стыке начальной и средней школы. Но ведь у меня в этом возрасте совпало сразу несколько своего рода психологических потрясений: и переход от совсем детского, одноокошечного взгляда на мир из стен класса Анны Яковлевны к полифоническому влиянию многих учителей; и выход за пределы хоть и большой, но только маминой семьи; и выезд из стен своего города Полтавы; и наконец, просто первое осознанное знакомство с Россией!

Помню, как уже в вагоне была неприятно поражена, когда увидела после веселых белых украинских хаток удручающие цветом деревянные избы – «избы серые» «нищей России», воспетые А. Блоком. Зато и как же я их потом полюбила в архангельских и вологодских деревнях в студенческие годы! Не случайно из всех чудесных пейзажей И. Левитана мне очень дороги именно все его «Избы» – на фоне багрового заката, после заката и освещенные солнцем. С большим огорчением отметила я про себя после привычных мальв, сирени или подсолнухов «коло хаты» – пустые лужайки или некрасивую картошку под окнами (как потом оказалось, ни к чему растительность, если комары в северном климате не дают житья).

Но как же восторженно мы с братом встречали за окнами поезда вместо уже не замечаемых нами лесостепных пейзажей – необыкновенно прихотливо раскидистые дубы, плавно переходящие в сплошной дубняк, а потом стройные и нескончаемые прозрачные березовые рощи. И как поразила своей грандиозностью Москва – с ее устремлениями не только в высь новых зданий и в ширь площадей, но и вниз, в сказочно-праздничные, как мне тогда казалось, подземные залы метро (это потом уже узнала про их архитектурный замысел как дворцов прекрасного будущего).

Я ведь выехала из своей любимой Полтавы, даже почти что из одного ее известного мне уголка, чтобы провести целых сорок дней там, где радовали мои широко распахнутые глаза дотоле знакомые лишь по картинкам башни Московского Кремля, храм Василия Блаженного, Красная площадь, памятник Пушкину, Большой театр и т. д. и т. д. Наш отец тогда все-таки выкроил для нас время и поводил по своим любимым местам, сопровождая их не только историческими экскурсами, но и своими очень живыми вспышками памяти. В общем, московское лето тогда заметно раздвинуло мои детские горизонты – не книжно-воображаемые, а реальные.

Ну как тут не вспомнить известное суждение, что год детской жизни совсем не соответствует по своей насыщенности жизни взрослой!

Движение горизонта

Блаженство тела – здоровье, блаженство ума – знание.

Платон

Новые учителя

Мое обращение к началу средней школы невольно всколыхнуло в памяти чувство разительного отличия ее от школы начальной, которое было похоже на революцию детского сознания. Вспоминая об этом теперь, понимаю: как бы ни слабо был связан ученик с первым учителем, как бы ни велик был класс, какие бы отношения у них ни складывались, пятиклассник ведь переходит от одного типа педагогического процесса к другому, от учительского одноголосия к полифонизму, когда театр «одного актера» сменяет целая их труппа. А если прав Д. Писарев, что в воспитании все дело в том, кто воспитатель, то как может не совершить переворота эта огромная перемена в повседневной жизни растущего человека?

Немудрено, что я, во-первых, ощутила какое-то облегчение, освободившись от абсолютизма в оценках и суждениях, от привычной монополии на правду со стороны нашей единственной учительницы первых четырех лет. Если я еще не понимала этого, то хорошо чувствовала. А главное, во-вторых, с трепетом и замиранием сердца ждала я новых своих наставников и сразу же была заинтригована их разными характерами, темпераментами, разным возрастом, уровнями требовательности, умением выслушать и понять. Даже смешно вспомнить, как жадно душа моя ждала нового! В первое время сам перечень учебных предметов для меня звучал как музыка. А перспектива узнать больше, подробнее, точнее, познакомиться с таинственными науками, названия которых так интриговали на новеньких учебниках, радовала меня сразу по двум причинам: не только из-за этого сладостного предвкушения новой пищи для ума, но и как будущее близкое знакомство с новыми учителями, которые казались тоже необычайно загадочными, какими-то жителями другой планеты!

И вот это двойное и параллельное чудо узнавания началось…

Замечательно, что классным руководителем у нас оказалась самая главная в те времена учительница, то есть по русскому языку и литературе. Это была Прасковья Петровна Горюн – молодой, но далеко не начинающий педагог после, кажется, Харьковского учительского института. Мое восхищение ею в первый день было так велико, что даже мой брат через много лет однажды при случае напомнил мне о нем! Я взахлеб рассказывала дома о том, как она знакомилась с классом. У нее были вопросы к нам, девчонкам, совсем не такие, как у Анны Яковлевны. Разумеется, сейчас в памяти не все они, но эти уж помню точно: 1) Не жаль ли, что кончились каникулы? Где вы их провели и с кем? 2) Сумел ли кто-то из вас побывать и в другой стране? И даже сразу в нескольких странах? 3) Кого же благодарить за чудесные путешествия по миру? А может быть, и во времени?

Она вела себя тогда совсем не как учительница, а как будто действительно сочувствовала нам, что кончилась наша чудесная летняя свобода, впереди – серьезные будни. Почти на каждый ее вопрос поднимался лес рук, а она только радостно ждала ответа, запоминала имена и просила простить, что сегодня не может всех дослушать до конца. Помню, как все замолчали в замешательстве, когда она предположила, что кто-то на каникулах ездил за границу, но когда она сказала про «несколько стран», руку подняла… одна я, догадавшись, что речь идет о книгах, и назвала почему-то морские путешествия на фрегате «Паллада» Гончарова и крейсере «Забияка» Станюковича. Это было первый раз, когда о книгах – разных, совсем не по программе – вспоминали, их кратко характеризовали и даже говорили об авторах! Тогда же для себя я выяснила, что большинство класса много и с удовольствием читало пионерские повести, но не давало себе труда запоминать их автора (то, что у нас дома было, конечно, само собой разумеющимся). И Прасковья Петровна, к удовлетворению моих родителей, весь класс пожурила: «Это очень обидно писателям, что вам все равно, кто там из них писал о Ване Солнцеве[6], а кто о Томе Сойере. Ведь это они придумывают своего героя, дают ему имя, дарят ему друзей… Не знать авторов – очень и очень стыдно!» Еще помню, что в тот день я взяла себе на заметку жюль-верновского «Пятнадцатилетнего капитана», который уже был знаком нашей Рите Довгаль, а как же это я… все еще не читала, упустила книгу с таким завлекательным, многообещающим заглавием!

Действительно, наша первая встреча с Прасковьей Петровной была просто волшебной, да и первые уроки всех нас настроили на доверительность с классным руководителем, на благостное и мирное погружение в заманчивый мир книги с таким легким, все понимающим учителем, настоящей голубицей.

Но… не тут-то было… Очень скоро мы почувствовали, что попались на удочку в очень цепкие руки человека железной хватки, на уроке которого нельзя и пикнуть. Если бы какая-нибудь сумасшедшая муха и залетела в класс, то она бы точно сложила крылышки под взглядом ее огромных черных глаз с буравчиками, которые вонзались в нарушителя учебного режима с такой выразительностью, что душа замирала и спускалась куда-то туда, явно ниже дрожащих коленок. Все требования нашей учительницы должны были исполняться беспрекословно, каждая из нас должна была подчиняться ее воле, ни на секунду не расслабляясь. Любые разговоры – прекратить, посторонние книги – убрать, письменные домашние задания на следующий день по другим предметам – это «невероятное безобразие, и я его прекращу, будьте уверены»! Помню, один раз я не вовремя улыбнулась какому-то шепоту моей соседки, и мое безмолвное участие в диалоге, да еще и во время объяснения, заметила и пронзила многообещающим взглядом Прасковья Петровна! Ничего не сказав, она дней десять карала меня тем, что намеренно смотрела мимо меня и вообще не разговаривала со мной! Она «вспомнила» обо мне только после диктанта, в котором одна я не наделала ошибок. А если бы не это, то у нее хватило бы характера помнить мою вину еще и еще. Позже, уже в шестом классе, она меня таким же образом наказала чуть ли не на учебную четверть, но это уже было безвинно: просто я не должна была задумываться и тем более оспаривать частеречную принадлежность слов «другой» и «тысяча» (небольшие ее не столько практические, сколько теоретические огрехи сейчас объясняю себе неполным высшим образованием). При такой-то дисциплине и обязательных требованиях писать не только четко и красиво (сама она была редким каллиграфом даже мелом на доске), но и грамматически осознанно, немудрено, что наш класс всегда разительно отличался от трех параллельных на всех общешкольных контрольных и контрольных из гороно. В числе методических находок Прасковьи Петровны еще в студенческие годы я в полной мере оценила самую гениальную: она никогда не удовлетворялась ни одним синтаксическим примером без стихотворного текста, причем обычно из классической поэзии Золотого, а то и Серебряного века, то есть из стихов Брюсова, Блока и даже Есенина, Ахматовой, что тогда официально не приветствовалось. (Как же я радовалась тому, что у папы всегда под рукой была большая антология Ежова и Шамурина[7]!) Теперь-то понимаю, что это прививало эстетический вкус к слову да еще и рождало здоровое соперничество в знании поэзии, не говоря о тренировке памяти и грамматическом осознании пунктуации в стихе. Ко всему этому должна признаться, что первое профессиональное художественное чтение лирики я слышала именно от нее. Так, и сейчас как будто слышу пейзажную зарисовку И. Никитина «Утро» в ее очень тихом и задушевном исполнении, ведь оно само по себе знаменовало шаг в эстетическом воспитании нашего класса. Прасковья Петровна добилась того, что, несмотря на ее свирепо-жесткий характер (через лет пятнадцать я имела счастливую возможность узнать от нее, сколько при этом было актерской игры в «маске бабы-яги», как она определила), весь наш класс не только любил уроки русского языка, но и был чуть ли не сплошь грамотным.

Полной противоположностью нашей сверхстрогой классной руководительнице и «русачке» казалась нам тогда Г. П. Балковая, наша всеобщая и неизменная любимица. «Галына Петривна», будучи проводником в мир «украϊньскоϊ мовы и лίтэратуры», даже внешне очень отличалась от всегда нарядной и крайне загадочной Прасковьи Петровны. Доброту и понимание, казалось, излучали не только ее прищуренные близорукостью голубые глаза и все миловидные черты лица, но и каждая прядь и каждая деталь ее перелицованного и аккуратного ежедневного костюма, на знакомой груди которого потом изливала душу не одна из моих одноклассниц. Галина Петровна никогда не делала тайны из того, что после гибели мужа на фронте она растит «двох хлопчикив, самэ такых, як вы, що тэж завжды бажають систы на шию батькам, та ще й дрыгаты нижкамы» («двух мальчиков, таких же, как вы, которые тоже всегда хотят сесть на шею родителям, да еще и болтать ножками»).

Как учитель она отличалась очень четкими требованиями ежедневного чтения и пересказа своими словами украинского текста, приучая вообще-то знающих разговорную речь девочек к литературному украинскому языку. Запомнились ее полные драматизма горестные «розповидання» о судьбах украинских писателей Григория Сковороды, Тараса Шевченко, Леси Украинки, которые мы слушали, затаив дыхание и искренне сострадая, разве что о нашем земляке И. П. Котляревском и харьковчанине П. П. Гулаке-Артемовском она рассказывала, умело их цитируя, так, что слушали со взрывами смеха. Всегда спокойная и деликатная, она искренне радовалась малейшему нашему успеху и сочувствовала всем промахам, при этом была очень справедливой в оценках. Так, единственная двойка, которую я заработала в школе, – это двойка от добрейшей Галины Петровны, когда я действительно почему-то забыла выучить наизусть вирш Шевченко «Якбы Вы зналы, панычи, Як люды плачуть уночи…» (помню его до сих пор!). Влепить отличнице, например Раечке Спекторовой, двойку – на это наша Анна Яковлевна была явно не способна, даже если бы та и проштрафилась. Зато Галина Петровна пресекла мою безответственность в зародыше. Но я… что ж я, как и полагается в 11-12 лет, дома чуть всплакнула… Ведь это было для меня событием! Конечно, никто за отметку меня не ругал (цифры сами по себе никого не волновали), но оба родителя сказали, что Галина Петровна – молодец, правильно сделала. Я думала, братец мой рад будет показать мне язык по этому случаю: дескать, не все коту масленица, но он, наоборот, сочувственно поддержал, буркнул: «Да брось, Лидка, выше хвост! Подумаешь, какой-то вирш! Ха! Да завтра же выучишь!»

Лет двадцать спустя, будучи в Полтаве, я позвонила Галине Петровне, чтобы встретиться, случайно узнав телефон от преподавателя одного из полтавских вузов, который оказался ее сыном. Она очень обрадовалась «Лидочке», припомнив мне и мои косички, и мой жуткий поросячий визг во время аварийного отключения света (тогда на ее возмущенный вопрос о голосистом источнике я сама же и повинилась), и мою детскую забывчивость о важном шевченковском стихотворении. Мы долго говорили, и она со смехом призналась, что должна была наступить себе на горло, ставя эту злополучную двойку, а потому хорошо ее запомнила. Но от встречи, однако, уклонилась, желая остаться в моей памяти «молодой и красивой».

Совсем другой тип учителя представляла собой наша математичка – Ольга Петровна Рудоконь. Ее фамилия, к сожалению, была явно неудачной, так как подчеркивала и так возникающую ассоциацию с этим крупным и сильным животным-трудягой. Очень высокая и плотная, неулыбчивая, она всегда была полна душевных сил, чтобы фанатично светиться изнутри своей точной логикой и сосредоточенностью, на нас внимания почти не обращала и после объяснения, уверившись, что мы поняли, уходила, никогда не задерживаясь. Мне кажется, что и в учительской она вела себя так же. Только много позже я узнала, что она просто бежала домой к грудному ребенку, о котором ни с кем никогда не говорила. Но я жалею, что в моей жизни этого времени не случилось любимого мною умственного напряжения для познания математических тайн. Ведь пошаговая методика преподавания алгебры так замечательно за тысячелетия разработана, что если идти без пропусков, то там все легко и понятно, а потому все письменные задания на завтра мгновенно выполнялись уже на следующем, кроме русского, уроке. Если же изредка попадалась какая-нибудь задачка позаковыристее, над которой требовалось подумать, я радостно мчалась скорее домой, чтобы с огромным удовольствием спокойно разобраться. В старших же классах с огорчением узнала о существовании занимательных задачников, для которых время «блаженства» моего подросткового ума уже было упущено, так как начались новые дисциплины этого цикла.

Среди «языковых» учителей этого времени была и очень старенькая и уже плохо видящая Ольга Алексеевна (фамилию забыла). Она вела у нас английский язык и называла всех «деточками», не запоминая имен, поскольку ей надо было иметь дело со множеством учениц параллельных классов. От нее было интересно узнавать хотя бы основы нового языка, удивительно непохожего на своего близкого родственника – немецкий, о котором я имела некоторое представление более всего от папы, да и от других домочадцев, и даже от пленных немцев, как-то умудряясь с ними беседовать. Все, что было по программе, мы усваивали, но, увы, это была, конечно, капля в море. Понимаю, что страноведческий аспект в учебниках тех лет был практически исключен, потому что запомнила только тексты про pioneer Pete (пионера Петю). Мне очень нравилось, когда Ольга Алексеевна говорила с нами по-английски, но, увы, на обратную связь не хватало времени. Тогда, конечно, не было таких замечательных возможностей изучать чужой язык, как сейчас. Никаких газет и журналов, никаких детских книжек на английском не существовало, и вообще он, похоже, только входил в моду после немецкого. Если у нас дома всегда были какие-то, хоть и немногочисленные, книжки на немецком, французском, латыни, даже древнегреческом и некоторых славянских языках, то из английских, кроме словаря, не помню ничегошеньки: никто из моих домашних его не знал. К тому времени мама уже преподавала в своей школе французский, и я немного завидовала ее мальчишкам, которые учили чужой язык и по стихам, маленьким и не очень, и по песням, которых она знала великое множество (небось еще со времен своей «мадмуазель» или от своей бабушки).

Уроков нашей географички, живой и темпераментной Блюмы Борисовны (фамилию, по-моему, и не знала никогда), мы всегда ждали с удовольствием. Помимо того, что она интересно рассказывала по существу, она всегда просила дополнить, исходя из того, что мы прочли в научно-популярной или художественной литературе. Особенно нравились мне ее задания на путешествия по закрытой карте. Ответ часто оценивали демократически, всем классом, после того как карту открывали. Например, как добраться водным путем от Мадагаскара до Новой Земли? От Пиренеев до Северных Анд? Правда, я уже и не помню, в пятом или шестом мы проходили физическую географию. Но особенно мы любили Блюму Борисовну за то, что в предпраздничные дни, если по расписанию случался ее урок, она замечательно, иногда даже в лицах (причем явно не без актерского таланта), пересказывала то, что ей нравилось из художественной литературы, всегда выбирая нам неизвестное. Это было совсем не похоже на нынешние сухие аудиокниги, гораздо интереснее, так как сочинялось на ходу и комментировалось человеком, знающим свою аудиторию. Она хорошо понимала, чем угодить подрастающим женщинам, и все девчонки с восторгом внимали ее вдохновенным пересказам романов типа «Консуэло» Жорж Санд или «Лунного камня» Коллинза. После звонка ее долго терзали и не расходились, требуя закончить хоть главный сюжетный ход.

Пантеон моих учителей-небожителей был бы неполным без Нины Ивановны, нашего биолога, которая вела у нас ботанику и зоологию. К сожалению, у нас не было пришкольного участка, и ее возможности ограничивались биологическим кабинетом с небольшим запасом гербариев, муляжей зверей и самодельных демонстрационных стендов. Зато многочисленные комнатные растения и цветы с разными экзотическими названиями, написанными по-латыни, действительно украшали не только этот кабинет, но и весь коридор второго этажа, ведущий к кабинету.

Благодаря интересу, привитому на ее уроках, я записалась в ботанический кружок при Доме пионеров и три летних сезона по-настоящему трудилась в селекционном кружке юннатов (впрочем, мы мало встречались, так как приходили когда вздумается). Мне очень нравилось копаться на полевых участках, тем более что они были расположены рядом с нами, на бывшем немецком стрельбище и далее, сразу за строительным институтом. Всегда хотелось прежде всего помочь нашей руководительнице Ольге Александровне – замученной якобы пионерскими огородами женщине в годах, и я, как правило, старалась привести с собой ватагу разновозрастных девчонок и мальчишек нашего двора, с которыми вместе пололи заросшие грядки, чистили дорожки, поливали и расставляли аккуратные дощечки с надписями, и она всегда искренне радовалась нам и умело подбадривала всех. До сих пор щеголяю знанием около 15 сортов помидоров и даже физалиса и помню наши «селекционные» опыты по скрещиванию их с пасленом. Как участнице Полтавской областной сельскохозяйственной выставки мне была вручена почетная грамота (а по местному радио даже объявили почему-то, что я буду агрономом), в которой, как тогда я подумала, просто была сделана ошибка: выдали ее мне за работу «по сортовывченню цыбули и буряку», хотя на выставке было представлено совсем другое. Живя на севере, могу только «глотать слюнки», вспоминая эти ароматные чудесные помидоры, выставленные и во фрагментах кустов, и в банках с рассолом: большущие розово-красные, сердцевидные, с очень приятной кислинкой (сорт Бычье сердце), маленькие и удивительно сладкие, в густых желтых кисточках (сорт Янтарный), ярко-оранжевые, вкусные, иногда с коричневыми тенями средних размеров (сорт Урожайный) и самые вкусные, огромные, мясистые, рассыпчатые (в Карелии такую же рассыпчатую картошку называют «звездной»), чисто-розового цвета и одуряющего запаха, который совершенно не известен тепличным томатам (это был сорт Микадо, названный по титулу императора Японии времен признания его божественного происхождения: наверное, селекционер задумал подчеркнуть, что вкус – божественный).

С нынешней временной дистанции мне думается, что подмена овощей в моей грамоте не была случайной, просто в тогдашние правительственные указы по нашей области мои любимые овощные ягоды не вписывались, именно «цукрови буряки» тревожили аграрные умы в те времена, предшествующие победному шествию кукурузы.

Года через два меня вдруг озарило, что редкая фамилия Кашкалда, которая не сходила с папиных уст (так звали его коллегу по кафедре), имеет отношение к нашей Нине Ивановне, для кабинета которой он только накануне помогал мне рисовать на ватмане породы кроликов. Потому не догадывалась так долго, что она, как и другие учителя-инопланетяне в моем воображении, вдруг оказалась… женой знакомого Николая Николаевича! Впрочем, может быть, это я немножко себя и оглупляю, так как все-таки понимала, что инопланетяне они для детей, иначе трудно мне понять свое несомненно горделивое (если не чванливое!) вышагивание рядом с мамой, когда я услышала от мальчишки, сидящего верхом на заборе: «Вовка, Вовка! Скорише, скорише! Твоя франя с дочкóй!!!» (франя – это учительница французского). Мама тогда смеялась, что из-за какого-то Вовки я, наконец, выпрямила плечи и двинулась вперед уже особой поступью.

Но мое внезапное озарение несколько приспустило моих учителей с облаков, и я впервые как-то особенно прочувствовала, что у них есть мужья, братья, сестры и даже мамы, которые живут вполне обычной жизнью. В этом я сама убедилась, когда мы с папой летом ходили пешком к Нине Ивановне на пасеку чуть ли не за 10 километров (в Свинковку). Кроме пасеки, которой успешно занимался ее муж, преподаватель старославянского языка, там оказались такие ухоженные участки овощей, что и не снились мне как юннатке, хотя о них заботились только Нина Ивановна со своей матерью. Было очень жалко, что при нашей школе Нине Ивановне негде было развернуться.

Из зоологических уроков смешно, но запомнился имевший некоторое отношение ко мне настоящий гимн кукушке, воспетый Ниной Ивановной. На примере ее аппетита она объясняла взаимосвязь в жизни природы: оказывается, если бы кукушка не подкидывала своих яиц в чужие гнезда, а высиживала бы кукушат, то в это время погиб бы урожай зерновых и пострадали бы деревья в лесу, так как одна кукушка в неделю съедает свыше 10 тысяч ядовитых волосатых гусениц, от которых умирают другие птицы! Запомнила же я это из-за того, что искренне огорчилась: «Фу-у! Какая жаднющая птица, хоть и полезная! Что же папа придумал меня звать ее именем, неужто из-за моего аппетита? Но он же у меня совсем не такой!!!» И даже успокаивала себя: «Да нет же, это просто из-за рифмы “Лидушка-кукушка”, раз он так подписал мне две цветные фронтовые открытки из Германии». Но кукушиная прожорливость как крайне неприятный и вполне возможный аналог моему аппетиту все же врезалась в подростковую память.

В отношении физики нас преследовал злой рок: за три года учителя менялись четырежды. Одна из них мучила нас совершенно непонятными ей самой по своей цели лабораторными работами, ход и смысл которых мы должны были описывать кто во что горазд без последующего анализа; другая требовала зачем-то вызубривать всю теорию по учебнику слово в слово, и эта «скворцовая» физика разочаровывала и даже смешила; третья, наверное очень хорошая учительница, учебное время стала уделять физическим задачам, в которых, естественно, мы сильно отстали за утерянные попусту занятия. К сожалению, и она вдруг внезапно исчезает, но через какое-то время на пороге класса в объявленный урок физики наконец-то возникает невысокая «мужская личность» с военной выправкой, столь долгожданная и нужная для гармонии педагогического процесса в нашем девчоночьем заведении. Хотя и этот наш физик появился лишь на полгода, мне сейчас стыдно, что не запомнила его имени-отчества, только цепкое прозвище Молекула. Оно, конечно, отразило его самозабвенные объяснения физических процессов, из которых одно запомнилось особенно ярко.

Обладая не только тренированным телом, но и незаурядной динамической фантазией, он замечательно объяснил нам парообразование. Расставив широко ноги и согнув их в коленях, он делал круговые движения обеими руками в такт со своими словами, а также со все ускоряющимся ритмом и интонацией крещендо. «А за-лас-ка-нна-я теплом молекула, – медленно и низким голосом начинал он, – …все ускоряет, ускоряет, ускоряет движение, а потом наконец как… выскочит… из пределов жидкости в пределы воздуха!!!» При слове «выскочит» на вершине этого пассажа он быстро, как баскетболист, вздернул руки кверху, изображая рванувшуюся ввысь молекулу. Особенно впечатлил нас его громкий взрывной выдох на глагольной приставке. Он, видимо, уподоблял скачок этой возбужденной молекулы выстрелу пули, и это явно символизировало буйную романтику ее скачка в новое качество. Ну как было забыть такое объяснение?!

В современном языкознании по образцу исследователей языков американских индейцев развивается новое направление – изучение гендерных (то есть социально-половых) различий и в русской разговорной речи. Так вот для таких новейших изысканий наш учитель со смешным, но уважаемым нами прозвищем мог бы послужить редким и очень ценным информантом. Дело в том, что он сумел в короткие сроки обогатить наш, разумеется, на редкость девчачий лексикон типично мужским фразообразованием. Когда он входил в класс и видел учебники на столах и девчонок, лихорадочно листающих их в ожидании опроса, он командовал: «Отставить оборонительные действия!» Если слышал шум в классе, приказывал: «Эй, в строю! Отставить разговорчики!» А про дальние парты еще и добавлял: «А ну-ка отрезать тылы!» Когда давал нам задание, говорил: «Так, предписание получено. Приступить к исполнению!» Он ввел в наш активный лексикон трудное слово «арьергард», которым стращал отстающих, обвиняя их в тройках «самого малого калибра» или в том, что «легко сдаются без боя».

Когда мы рассказывали об этом Прасковье Петровне, нашему классному руководителю, она только хохотала до слез и говорила, утирая платком глаза, что он же прекрасный опытный физик, просто до этого работал в каком-то военном училище. И этот факт тогда очень поднимал его в наших глазах и объяснял все странности. Но, к сожалению, как только мы привыкли и признали нашего замечательного Молекулу (то есть «заласкали» его своим отношением, как злоязыко шутил его словами мой отец), он тут же не без удовольствия «испарился из пределов» этой дамской обители. А дальше пошли уже новые наставники…

В общем, славная когорта моих учителей была так велика и разнообразна, так интересна и часто загадочна, их занятия с нами порою так непредсказуемы и по содержанию, и по методике, и по настроениям, что все это вовлекало в какой-то живой водоворот нашей школьной жизни. По сравнению с ним учение под началом Анны Яковлевны, быстро ушедшее в прошлое, казалось удивительно вялым и скучным. Ощущение было такое же, как будто в душном классе открыли сразу несколько окон.

Дела семейные и не только («пушкинский» контекст эпохи)

В 1948 году наконец вернулась домой наша Марина с мужем дядей Ваней, с которым ее разлучили три войны: Халхин-Гол (куда призвали военврача И. А. Чалика, при этом не разрешив следовать за ним жене, хотя и медику, но из «бывших»), Отечественная война (они оба заведовали госпиталями на разных фронтах, ничего не зная друг о друге) и война с Японией (там лечила Марина, в то время, когда ее муж служил в разных западных госпиталях). Первое письмо от него моя тетя получила где-то возле Байкала по пути на Восточный фронт и была счастлива узнать, что он жив, но ее ждало еще участие в войне с Японией, а потом еще и борьба в Корее с эпидемией холеры. Долгожданная их встреча состоялась только в самом начале 1947 года в одном из кавказских госпиталей, когда Марину уже демобилизовали и она наконец сумела найти в каком-то заброшенном боксе умирающего от лямблиевой дизентерии, исхудавшего до костей подполковника военной медицинской службы, в котором с трудом опознала своего мужа. С ее необыкновенной верой и настойчивостью она поставила-таки дядю Ваню на ноги. Через полтора года они возвратились в Полтаву уже не одни, а с полугодовалым Мишенькой, очень хорошеньким черноглазым и смешливым карапузом, как две капли воды похожим на дядю Ваню.

К этому времени тетя Мара по договоренности с плохо выполняющим свои обязательства строительным институтом переехала в одну из «институтских комнат», и три комнаты с большой кухней освободились для новой семьи вместе с бабушкой.

Наконец все вздохнули с радостным облегчением. Мама была счастлива воссоединению со своей любимой сестрой, почти погодком, с которой вместе росла и всегда была очень дружна. Мишенька стал главным объектом любви и поклонения всего без исключения большого семейства, не говоря уже обо мне. Не только я как младшая, но и мои родители, и даже бабушка наконец-то близко узнали дядю Ваню – высокого и красивого, с типичной украинской внешностью, как теперь говорят, «западэнця». Папа, коренной русский, долго живший в Москве, прежде всего сразу же заметил и восхитился родниково-чистым литературным языком стопроцентного украинца, без всякой примеси обрусевшей речи. Если же прибавить, что Маринин муж оказался очень добродушным и заботливым, всегда веселым и остроумным, то неудивительно, что они с папой быстро составили для бабушки дуэт любимых зятьев. Их пара постоянно наводила всех соседей и гостей на ассоциацию с набиравшим тогда популярность комедийным дуэтом электрика Штепселя и милиционера Тарапуньки (талантливые артисты Ефим Березин и Юрий Тимошенко, поднявший до эстетических высот название малюсенькой полтавской речонки). Этот дуэт впоследствии гремел на всесоюзной эстраде чуть ли не четыре десятилетия, пока были живы оба украинских друга. На мой взгляд, автор диалогов русского с украинцем (Александр Каневский) замечательно точно схватил дух и прелесть братской близости двух языков, благодаря чему их речь была абсолютно понятна как украинцу, так и любому русскоговорящему человеку. Эти две системы речи с почти общими словарем и грамматикой, но с сильно различающимся произношением таили в себе большой комический заряд.

Точно такое же двуязычие звучало и у нас дома, сначала благодаря дяде Антону, его родным, соседям, а после войны плюс еще благодаря очень чистой украинской речи шутника дяди Вани. Поэтому его реальные разговоры с моим отцом часто не уступали юморескам киевских артистов.

Дядя Ваня точно так же легко входил в любой коллектив, судя по тому, что, только начав работать врачом-дерматологом железнодорожной больницы (через несколько лет стал там главным врачом), тут же обзавелся огромным количеством друзей, знакомых, а также человечьих, собачьих, кошачьих протеже не только в районе больницы, расположенной на Подоле, но и по всему городу. Дело в том, что Ивану Андреевичу все доверяли и как врачу (не удивительно: он тут же наводнил дом, чердак и даже местами сад книгами и медицинскими журналами по венерологии и дерматологии, очень и очень конфузившими моего папу, гуманитария до мозга костей и отца двух читающих подростков), и как ветеринару по первому его образованию.

Замечательным практиком он оказался во всем. В частности, он тут же сделал ревизию савельевскому жилому фонду и обвинил моих родителей в позорной бесхозяйственности. Это дядя Ваня заставил их пусть не сразу, но со временем восстановить разрушенный бомбой балкон с выходом в сад и перепланировать бывший большой зал, в котором мы жили, в трехкомнатную квартирку, сначала только перегородив ее книжными шкафами, а впоследствии и доставив папе все нужные стройматериалы с помощью своих новых друзей.

Казалось, послевоенная жизнь стала налаживаться, даже смех зазвучал в нашем большом доме. Это было время добрых надежд и экономического укрепления не только нашей семьи: помнится всеобщая радость из-за первого после войны снижения цен на потребительские товары (апрель 1948 года). Люди тогда очень верили в завтрашний день.

Но несчастье нагрянуло внезапно и с неожиданной стороны: тяжелая форма менингита в считаные недели унесла в могилу десятимесячного Мишеньку, первенца наших многострадальных Чаликов. Лично для меня это была первая реальная встреча со смертью, и стресс в эти черные дни был такой сильный, что больше всех меня сквозь слезы утешали сами безутешные родители-врачи, которые убеждали себя и меня, что из менингита для ребенка это лучший выход.

Былая гармония в наш дом вернулась только через год, с рождением их чудесной синеглазой дочки, которую из-за моей настырности назвали Танечкой.

Спустя же полгода после трагедии с малышом наша бабушка находилась в Ленинграде, где как раз пошел в первый класс внук Сережа, которого она должна была на первых порах контролировать. Именно от нее, к которой зачастили корреспонденты, узнали мы о готовящемся грандиозном чествовании Пушкина. Разумеется, наступающую дату все мы хорошо помнили, но масштаб юбилейных мероприятий и торжеств поначалу был неизвестен.

Здесь, однако, не обойтись без исторического комментария о том, как изменилось восприятие творчества и личности поэта советской властью, так как «костер истории» давал самые разные «отблески» и на его оставшееся в России и расширяющееся потомство.

Пастернаковское определение художника как «заложника вечности» «у времени в плену» замечательно емко характеризует, в частности, не только прижизненную, но и посмертную судьбу Пушкина. Ведь самые первые радикальные ниспровергатели «старого мира» в своем пролеткультовском вандализме вместе с «буржуями» призывали «сбросить Пушкина с корабля современности» и отвергали полностью какие бы то ни было его заслуги. В 1918 году Маяковский строго вопрошал: «А почему не атакован Пушкин / И прочие генералы-классики?» В первые послереволюционные годы в школах его чуть ли не повсеместно представляли «идеологом среднепоместного дворянства», а Татьяну Ларину, например, ставили к позорному столбу за пренебрежительное невнимание к пению крестьянских девушек. Именно в это время (1919 год) умерла от голода в Москве старшая дочь Пушкина Мария Александровна Гартунг и была лишена как наследства, так и пожизненной пенсии ее племянница и моя прабабушка Мария Александровна Пушкина-Быкова с формулировкой, что Пушкин «нэ майэ заслуг пэрэд Украïною». Все остальные потомки, если не выехали за рубеж, пополнили ряды поверженного «буржуазно-дворянского класса» с экспроприацией собственности и с запретом на получение образования, особенно в учебных заведениях уровнем выше профессиональных трудшкол. Понятно, конечно, что так требовала революционная целесообразность победившего класса. Но ведь оторванные от земельной и прочей собственности, включая жилье, лишенные всяких средств к существованию из-за отмен пенсий, оставшиеся в отечестве потомки, будучи лояльными к новой власти, далеко не всегда могли найти даже самую низкооплачиваемую работу (совсем не случайный образ Маяковского: «Тише, чем мыши, / мундиры / пропив и прожив, / из гроба / выходят “бывшие”» – термин этот хорошо был понятен, как минимум, все 20–30-е годы). Так, моя прабабка только первое время, когда еще был жив Владимир Галактионович Короленко, работала у него в «Лиге спасения детей», позже – сестрой милосердия в Обществе Красного Креста, но это ведь было все временным и неустойчивым.

По слишком обнадеживающим словам наиболее либерального по отношению к культуре прошлого А. В. Луначарского, Пушкин «ослепительно воскресает» только к 1924 году в стихах Маяковского, Безыменского, Жарова, но в реальных документах его имя появляется в однозначно позитивном контексте только через 10 лет (!), со времен Первого съезда советских писателей.

Что касается отблесков этого «костра истории» на потомках, это время совмещало, казалось бы, несовместимое. Так, в начале 30-х годов две бабушкины сестры, несмотря на физическую работу в новых условиях, были уволены и стали лишенцами (без всяких прав и карточек на социальную поддержку), одна из этих правнучек поэта, Мария Павловна Воронцова-Вельяминова (Клименко), умерла от голода в Курске (1932). Ее племянник, А. С. Мезенцов, тезка и ровесник нашего дяди Саши, из лагеря в Соловках в 23 года был отпущен умирать от полученного там туберкулеза домой в Москву (1934). Мужья этих сестер погибли в концлагерях. Боюсь, что такая же участь ждала бы и моего деда, но он по случайности не дожил. Как тут не вспомнить известную цитату из Маяковского, правда имевшую в виду «агента самодержавия» и «сукина сына» Дантеса:

Мы б его спросили:

– А ваши кто родители?

Чем вы занимались

до 17-го года? —

Только этого Дантеса бы и видели.

Однако, во-вторых, было и другое: одна из правнучек (Софья Павловна Воронцова-Вельяминова), которую готовила в Александровский женский институт первая жена В. Р. Менжинского Юлия Ивановна, после развода со своим арестованным мужем спасла детей и уцелела сама благодаря поддержке этого соратника «железного Феликса» (тогда он был заместителем Ф. Дзержинского, главы ОГПУ). Впоследствии Софья Павловна оказалась активной участницей социалистического строительства, а ее два сына, сначала росшие в детских домах, со временем смогли получить высшее образование и достойную работу в Москве.

Несмотря на документы Первого съезда советских писателей, в работе которого все же Пушкина взяли на борт «корабля современности» (хотя треть его делегатов позже была репрессирована), в 1935 году все еще в центральных газетах считали Пушкина одним из «попутчиков» советской власти. Однако Григорий Александрович и Анна Александровна Пушкины (московские внуки) уже получали пенсию, как и несколько раньше их сестра Мария (моя прабабка, за которую активно хлопотали В. Г. Короленко, потом известный педагог Антон Семенович Макаренко). Более того, им выделили пусть скромные, но квартиры, поскольку в свое время они были выселены из своих домов. Прабабушке-лишенке, безвозмездно отдавшей в Полтавский государственный музей все бывшие у нее личные вещи Пушкина и Гоголя (например, карманные часы Пушкина, подаренные им Жуковскому, который потом, оторвав их от сердца, передал Гоголю как более достойному; лучший портрет Гоголя работы его друга Моллера; чемодан с личными книгами Гоголя и пр.), тогда позволили занять дом покойного мужа, племянника Анны Васильевны Гоголь, построенный ею, как говорят, на унаследованные гонорары брата.

Столетие «одного из самых скорбных событий во всей истории России» (оценка И. А. Бунина) отметить беспрецедентно широко и торжественно по всей стране предложил Сталину Андрей Жданов, и тот поддержал его. Таким образом, именно в феврале 1937 года состоялся этот несколько «инфернальный» официальный праздник гибели поэта. Думаю, потому, что задумывалось утверждение СССР в мировом общественном мнении как правопреемника классического наследия русской культуры, то есть фактически утверждалось «благородство» происхождения культуры социалистической. И, в общем, это ведь было замечательно, так как планировался и осуществился выход в свет первых томов академического полного собрания сочинений А. С. Пушкина, а его сочинения разошлись огромными тиражами (свыше 12 миллионов), но главное – это выводило из тупика и открывало для государства горизонты культурного строительства.

Что касается немногих прямых кровных наследников Пушкина, не выехавших в эмиграцию, то в 1935 году известный пушкинист М. А. Цявловский составил список прямых потомков А. С. Пушкина и представил его «юбилейному комитету» Академии наук СССР. Трое внуков от старшего сына Пушкина (Анна, Григорий, Мария) и один правнук (Григорий Григорьевич Пушкин), как и моя бабушка, были приглашены в Колонный зал и в Святогорье (переименованное в Пушкиногорье) на торжества, где получили возможность возложить венок на могилу поэта от его потомков. В Киеве разыскали двух младших бабушкиных сестер и пригласили на торжественный вечер. А нашей Марине, студентке Киевского мединститута, поступившей туда с превеликим трудом и только с трехлетним рабочим стажем, даже выдали 100 рублей (на пальто). Наверняка эти «ласки» советской администрации многим казались незаслуженными, уж очень типичным для того времени был обрыв связи с предыдущей жизнью.

Конечно, необыкновенный размах кампании, поднятый в прессе, школах, вузах, библиотеках и других культурных учреждениях, не мог остаться незамеченным. Лозунг «Пушкин – наше все» был провозглашен Андреем Бубновым, тогдашним наркомом просвещения, в главной речи на торжественном собрании в Академии наук СССР (через полгода он был арестован, потом расстрелян). Известно, что Иван Алексеевич Бунин, самый крупный и авторитетный писатель русской эмиграции, уже будучи в статусе нобелевского лауреата, был яростным противником использования имени Пушкина советской администрацией: он считал его признание большевиками кощунственным и лицемерным. Но власть сделала наконец в стране долгожданный разворот к принципу преемственности, к историческим началам национальной русской культуры, хотя и с идеологическими передержками. Именно в это время тонкий филолог Осип Мандельштам писал, что в нашей стране «легче провести электрификацию, чем научить грамотных людей читать Пушкина, как он написан».

Исторический парадокс состоял в том, что самый страшный по своему репрессивному накалу 1937 год для потомков Пушкина оказался явно переломным в лучшую сторону. Генеалогия материнского рода стала не такой опасной благодаря полному признанию исторической фигуры Пушкина как поэта национального да еще и «идеологически близкого» по своему «революционному духу». Конечно, правая часть русской эмиграции в лице Бунина, ярого противника «окаянных дней» революционного переворота и его последствий, и слышать об этом не хотела, считая совершенно несовместимым пушкинский «мир исторической памяти» с «большевистской дикостью». Однако на родине Пушкина решение властей было встречено если не с радостью, то с одобрением не только писателями и многочисленными пушкинистами, но и всеми теми людьми, которых можно было «подозревать в образовании». Если же было нельзя, то этот шаг властей сыграл явно просветительскую роль в малограмотной стране, из которой еще и эмигрировало до двух миллионов представителей интеллигенции! В наши дни даже трудно поверить, что в 1937 году внучке Пушкина Марии Александровне один из комсомольских журналистов задавал такой вопрос: «Правда ли, что вы – предок Пушкина?»

Конечно, при этом остро дискутировался вопрос о мировоззрении поэта и степени его «союза» с советской властью. Не случайно В. В. Вересаев в «Невыдуманных рассказах о прошлом» оценил и записал удачный литературный анекдот о «большевике Пушкине», полностью признавшем революцию в известной строке: «Октябрь уж наступил…».

Вульгарно-социологическое толкование Пушкина, например в монографии Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм» (1936) или в построениях Дмитрия Благого о «классовом самосознании» поэта, тогда убедительно корректировал Вересаев как пушкинист. Он четко разъяснял, что Пушкин в силу своего положения художника не мог быть революционером, он просто перерастал николаевский режим благодаря масштабу собственной личности.

Справедливости ради замечу, что акценты на оппозиционности Пушкина были присущи как дооктябрьской, так и послеоктябрьской либеральной критике. Так, П. Н. Милюков, хотя и окарикатуренный Маяковским, но известный историк и общественный деятель России и русского зарубежья, всегда подчеркивал, что Пушкину «было душно» в самодержавной николаевской России (его книга 1937 года «Живой Пушкин»), и он, вопреки даже основному смыслу первой части стихотворения-мистификации «Из Пиндемонти», представлял поэта борцом за либеральные права и свободы.

Так или иначе, но возведение Пушкина на пьедестал первого поэта России было исторически оправдано не просто политической необходимостью советской администрации, озабоченной взглядом на нее извне, но и реальной ситуацией в русской культуре прошлого. Ведь общепризнано: то, что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции – титаны пера XVII века Корнель, Расин, Лафонтен, Буало и др., в Германии – Лессинг, Шиллер и Гёте, в России выполнено одним Пушкиным. Он стал основоположником литературного языка не потому, что составил грамматику или подготовил словарь. Он представил читателям именно образцы русской литературы во всех ее родах и жанрах – поэзии, прозе, драматургии и даже в публицистике. Своим талантливым речетворчеством он утвердил нормы литературного языка, на фоне которых только и могли расцвести индивидуальные стили других наших великих художников слова. Это нельзя придумать, так распорядилась сама история, Ее Величество История.

Поэтому я бы не назвала 1937 год началом «культа Пушкина», как теперь модно говорить. «Культ» для нашей страны имеет очень неприятную ассоциацию, связанную с официально насаждаемым сверху культом вождей. Искренняя же любовь к талантливому глашатаю личной духовной свободы, всей жизнью доказавшему, как дороги для него достоинство личности, честь семьи, честь рода, честь Отечества, идет все-таки от его читателей, то есть снизу. Скорее этот год – первая серьезная, хотя часто и неуклюжая попытка вернуть утраченные позиции русской культуры, признав ее фундамент.

Бунинской крайне правой критике, которая категорически отказывала советской власти в праве на достояние многовековой культуры, подвергалась ведь и новая орфография русского языка (без букв «ер», «ять», «фита» и с другими упрощениями написаний). С ядовитой иронией он называл ее «заборной орфографией». Между тем она хотя и была принята в 1918 году советской властью, но была хорошо обоснована и подготовлена еще до революции выдающимися учеными-русистами, академиками Ф. Ф. Фортунатовым и А. А. Шахматовым. Она реально облегчила резкое сокращение всеобщей неграмотности за два прошедших десятилетия.

Последующие годы для потомков «культового» предка назвать очень легкими нельзя, так как их жизнь складывалась по-разному. Большинство все-таки сумело добиться образования, пусть не того, о котором мечтали (как трое из бабушкиных детей), и не так просто. Знаю, что очень пострадала праправнучка Пушкина Наталья Воронцова-Вельяминова из-за раздела Польши в 1939 году. После тут же последовавшей экспроприации ее муж, хозяин польского имения, был арестован и через два года расстрелян, а сама она с детьми как «чэсэиры» (члены семьи изменника родины) была выслана в Северный Казахстан. Там они жили в землянках, построенных в степи своими руками, терпели всю войну и годы после нее крайнюю нужду и тяжелый физический труд, пока им не позволили переехать в Павлодар, где можно было найти другую работу, по силам. Большинство же мужчин – потомков Пушкина, оставшихся на родине, героически сражалось в Великую Отечественную войну против фашистов, дойдя и до Берлина. Однако и это не спасло, например, праправнука А. И. Писнячевского, моряка с фронтовыми заслугами и маминого двоюродного брата, который после войны на шесть лет был репрессирован за слишком откровенный разговор в вагоне поезда о положении английских докеров (позже, психологически надорванный, он покончил с собой).

И вот через 12 лет, вместивших в себя и годы массовых репрессий, и финскую, и Великую Отечественную, и японскую войну, и послевоенную разруху и голод, снова приблизилась круглая пушкинская дата, на этот раз действительно праздничная – 150 лет со дня рождения поэта.

Как я теперь понимаю, новое юбилейное торжество носило не столько показательно политический характер, сколько характер просветительский. Поэтому размах мероприятий был несколько поменьше. И все-таки он был достаточно широким и явился импульсом для многих направлений культуры: открытие Пушкинского заповедника в Михайловском и множества выставок во всех культурных учреждениях, начало издания Полного академического собрания сочинений Пушкина (1937–1959, фактически в 20 томах), начало осуществления замечательного проекта академика В. В. Виноградова – «Словарь языка Пушкина» (в четырех томах), не говоря уже о миллионных тиражах отдельных его произведений с чудесными иллюстрациями лучших художников или с нотами многих композиторов, а также об оперных, балетных, драматических постановках и кинофильмах и пр.

Что касается нашей семьи, то празднование более всего коснулось бабушки и ее московской сестры, для меня тети Тани. Во-первых, они смогли встретиться с одной из своих парижских сестер, приехавшей вместе с племянницей, и наконец поговорить и сопоставить свои судьбы. В их случае жизни на родине бабушка нашла важные преимущества, так как все же трое из пяти ее детей, хоть и с трудом, сумели получить высшее образование, как и единственный сын Татьяны Николаевны, к тому времени студент МГУ, а вот дочка выехавшей за рубеж старшей сестры Елизаветы тогда могла похвастаться только хорошим социальным пособием. Во-вторых, и бабушка, и ее родные и некоторые двоюродные сестры, как и праправнук Г. Г. Пушкин, принимали участие не только в московских и ленинградских торжествах, но, главное, в Пушкиногорье и Михайловском, где глубоко религиозная бабушка поклонилась могиле прадеда. В-третьих, кажется, тогда же бабушке и тете Тане назначили пусть небольшую, но персональную пенсию как правнучкам (но не тете Маре, поскольку она была киевлянкой и хлопотать за нее в Полтаве было некому).

Неожиданной стороной Пушкинский юбилей коснулся и моей детской жизни, приобщив меня к студенческому театру.

До этого в моей биографии просматривалась, в основном, дворовая художественная самодеятельность, в ходе которой я изо всех силенок оттачивала столь любимое детьми сценическое ремесло. У нас в саду под липой обычно висел не только гамак, но и постоянный толстый провод для проветривания тяжелых вещей. Так вот именно он стал в полном смысле железной основой самой идеи театрального занавеса. Раза два в лето мы там устраивали «концерты», собирая всех соседей своими изобретательными то ли плакатами, то ли афишами, причем всегда аншлаг был полный. В качестве артисток подвизались одни девчонки, но мы не тужили и легко брали на себя и все мужские роли. Впрочем, однажды наш Колечка под напором тети Мары снизошел до роли гоголевского Ивана Ивановича в сцене ссоры со мной – Иваном Никифоровичем (обвязанным двумя подушками под рубашкой). Лида Окунева у нас была звездой художественной гимнастики (легко делала мостик и шпагат), Лера и Кира в унисон неплохо пели грузинскую песню «Сулико», и все вчетвером мы любили синхронно отплясывать матросское «яблочко», в том числе вприсядку. Душой же всех драматических сценариев, конечно, была моя тетя Мара. Помимо летних дворовых зрелищ под ее режиссурой (это чаще всего были сценки из Гоголя, особенно помню себя в роли собачки Меджи, пишущей письмо своей хвостатой подружке Фидель), в школе случались и другие представления, и там я всегда тоже развивала бурную активность. Когда же в нашем пятом классе еще перед Новым годом проходил педпрактику студент третьего курса Володя, он, в частности, ставил с нами ну необыкновенно новаторскую пантомиму «У лукоморья дуб зеленый…». После чрезвычайно трудных дебатов в ходе распределения ролей я в нем являла собой «царевну» и, обрядившись в корейский Маринин халат и новогодний кокошник (резная картонка с пришитыми цветными бусинами), «томилась» в темнице – перевернутой парте с решеткой, которую брат мне сделал из прутьев все той же сирени, широкой полосой отделяющей наш двор от соседей. Папа потом говорил, что его коллега по кафедре Мария Исаковна, руководитель практики, просто заливалась хохотом, когда рассказывала про эту зачетную пантомиму Володи и про «царевну», фантастически горестно тоскующую в чрезвычайно оригинальной темнице, поглаживая чью-то меховую шапку в роли «бурого волка».

Володя же, напротив, очень высоко оценил во мне сценическую фантазию в ходе этой великой «туги». Сужу по тому, что где-то в марте он снова появился в нашем классе, чтобы сагитировать меня участвовать в их студенческой постановке «Сказки о попе и работнике его Балде» в роли бесенка.

Дело в том, что к июньскому юбилею Пушкина студенты пединститута готовили большой концерт, в котором главным, конечно, был спектакль по поэме «Полтава». Кроме того, у них были действительно хорошие, серьезные музыкальные номера (романсы на стихи Пушкина) и монтаж из лирических стихотворений. Я же исправно бегала на репетиции к «Балде»-Володе, а папа готовил для нас из папье-маше большую голову кобылы: у нее были глаза из лампочек с нанесенными на них зрачками, а челюстью можно было шевелить за шнурок. После того как лепка высохла, он сначала пролевкасил ее (то есть покрыл смесью гипса и столярного клея), а потом, добившись наждачной бумагой гладкости, раскрасил масляными красками и приклеил гриву из крашеной пакли. Конская голова получилась хоть куда: одновременно и смешной, и как будто настоящей! Еще он сделал сивый хвост, чтобы второй человек, изображающий круп кобылы, мог им помахивать, что мне ужасно нравилось и чудесно стимулировало двигательную фантазию. Даже сегодня моя разбуженная память услужливо воскрешает бурные захлестывавшие чувства от этого замечательного театрального реквизита: помню, как мы с Колькой, накрывшись рыжим одеялом (тем самым, что таскали с собой в бомбоубежище) и не видя ничего под ногами (брат мог смотреть через ноздри только вперед), с диким восторгом носились по двору и саду, а дядя Ваня пытался остановить наши весьма рискованные пируэты: «Оце щастя так щастя! Нэ шкода и шию звэрнуты! Втим, воно нащо и шия, як нэма головы!» – «Вот счастье так счастье! Не жалко и шею свернуть! Впрочем, зачем и шея, если головы нету!»

Однако ставшей знаменитой голове суждено было многое: она не только производила фурор на всех повторных спектаклях пушкинской сказки, но потом играла и другие роли (Росинанта Дон Кихота, Осла в басне Крылова и Танцующей кобылки, за которую мы с братом получили первый приз на маскараде в городском саду, притом балетмейстером была, конечно, тетя Мара).

Когда подошло время праздничного пушкинского концерта в пединституте, мне был доставлен из театра настоящий костюм бесенка – с меховой шапочкой, к которой были прикреплены рожки, и с каким-то мохнатым комбинезоном, заканчивающимся копытцами. Он меня сам по себе так воодушевлял, что мою роль одобрили все домашние – и заядлая театралка тетя Мара, и дядя Ваня с Мариной, и даже Колька, и родители (кроме бабушки, взыскательной зрительницы, которая пропадала где-то далеко на торжествах). Больше всего меня беспокоило, как это я подлезу под кобылу из двух человек и подниму ее. Но мудро-практичный Володя раздобыл в театральных закромах две коровьи ноги, которые вместе с большущей и туго набитой сеном подушкой изнутри прикрепили к «сивой» попоне, и эти широкие коровьи копыта сошли за узкие кобыльи, а попона с подушкой – за ее телеса.

Студенческий праздник, посвященный Пушкину, удался на славу, и впоследствии мы его повторяли два раза, в том числе даже на сцене Театра имени Гоголя (в еще временном здании возле 23-й школы)! Особенно серьезно и проникновенно читала лирику Пушкина знакомая мне по педпрактике студентка-отличница Катя, и, помню, ее, конечно, не могло не задеть, что легкомысленная публика более всего реагировала на забавное, хохоча и хлопая, а ей выпадали аплодисменты обидно вялые. Я искренне сочувствовала Кате и, как могла, утешала, но все-таки чувствовала свою невольную вину перед ней и за нашу сказку, и за уморительную кобылу.

Видимо, полтавских потомков тогда тоже посещали корреспонденты, так как сохранилась профессионально сделанная фотография – улыбающаяся и нарядная тетя Мара, «родовым легендам» которой мы с Колей и Галочкой, приехавшей на каникулы, якобы внимаем на скамейке в соседнем парке (на самом деле просто болтали ногами). Маму же фотографировали в классе с учениками, судя по сохранившейся тусклой малюсенькой вырезке, кажется, из журнала «Работница», а наша Марина, с ее реальными фронтовыми орденами и заслугами, почему-то была обойдена журналистами: тогда она еще, видимо, не работала.

Отмечали ли юбилей Пушкина в нашей школе, совсем не помню. Но, наверное, отмечали, как и по всему Союзу. Пятый класс ведь распускали на лето в конце мая, так что я могла и не знать.

«Выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок…»

Пишу и с удивлением узнаю, что расшевелившаяся память, оказывается, может выдавать скрытые до поры целые залежи ушедших в прошлое реалий, эмоций, деталей прожитой жизни. Вообще же человеческая память замечательно держит в себе прежде всего былые чувства и штрихи быта. Но часто плохо верится, что это была я, именно я, нынешняя, уже далеко не юная отроковица, но почти созревшая для вечности старушка, наверное снова впадающая в детство. И тем не менее…

В свои годы не могу не удивляться, как жадно в отрочестве бросается душа на каждую едва просматривающуюся новую сферу жизни, у которой порой имя – «кружок». Я – просто разрывалась: интереснейшие ботанические и драматические затеи, а еще кружок фехтования, кружок балета, кружок шахматный, «кружок по фото», а главное – музыкальная школа, перед которой всегда чувствовала ответственность! В те времена совсем не было такого, как сегодня, серьезного отношения к секциям, кружкам и клубам, которые чуть ли не с пеленок формируют будущую карьеру детей. Только чистый и бескорыстный интерес самих ребят приводил их в бесплатные спортивные кружки, которые необыкновенно легко возникали, но, увы, часто так же легко и без проблем рассыпались. Не знаю, хорошо ли это, наверное, нет. Но я, конечно, тогда ничего этого не понимала и ни о чем не задумывалась, а потому быстро загоралась, восторженно погружалась в новую сферу, чтобы по прошествии времени довольно безответственно остыть, почти не чувствуя неловкости.

Я осталась благодарной своим родителям, в частности, за то, что они стесняли мою физическую, а тем более духовную свободу по минимуму: запрещалось ходить без спроса в далекий лес, летом без взрослых на речку (наша Ворскла была очень коварной, и на моей памяти папа спасал двоих – незнакомого молодого парня, попавшего в водоворот, и нашу соседку Надю Соколову, Галочкину подругу, которая много позже и меня вытащила из-под коряги), нельзя было лазать по высоким развалинам и, разумеется, приходить поздно и т. д. В остальном родители полностью полагались на меня саму, всегда, впрочем, зная, какими проблемами я живу, так как еще с начала длинного коридора я уже начинала тарахтеть о последних своих школьных новостях (когда я уехала учиться в Ленинград, они даже жаловались на что-то вроде настигшей их информационной пустоты).

Поэтому они, разумеется, почти не влияли на мои увлечения, считая, видимо, что в этом уж я разберусь сама. Например, никто из них и никогда не обращал внимания ни на мое физическое развитие, ни на Колино. Тогда вообще спорт стоял на последнем месте, и считалось, что если дети не болеют, то все нормально. Тем более что с физкультурой у меня обстояло как бы все хорошо. Я исправно сдавала какие-то нормы ГТО: бегала на зачетное время по окружности Корпусного сада (это ровно километр), легко прыгала через козла в спортзале, делала нужные упражнения на кольцах, а уж по канату лазала как обезьяна, лучше и быстрее всех в нашей школе. Более того, у нас во дворе летом я порой бывала капитаном футбольной команды мальчишек; легко съезжала на лыжах с головокружительной высоты на чуть ли не отвесном спуске с примечательным названием Рыжина (возле соседей с фамилией Рыжие); еще в четвертом классе я отличилась тем, что бесстрашно ходила по шпалам высокого второго этажа в развалинах Театра имени Гоголя, демонстрируя свое равновесие (счастье, что не разбилась и никто из старших не видел); в шестом же классе едва не получила четверку по поведению за вторую четверть (обсуждали на педсовете, но все-таки пожалели) из-за того, что повела девчонок обследовать чердак и вылезла на скользкую крышу, доведя Прасковью Петровну, увидевшую с улицы «этот жуткий мираж», до сердечных капель. А вот на речке была позорно трусливой, так как тонула дважды, а потому так никогда и не научилась плавать по-настоящему и подолгу.

Кажется, в шестом классе к нам в школу пришел тренер, набиравший в кружок фехтования. Что это такое, я знала тогда исключительно из «Графа Монте-Кристо», не больше, разве что еще немножко имела представление о дуэли пушкинского Петруши Гринева со Швабриным на шпагах, но никак не предполагала, что в таком кружке могут понадобиться и девочки. Никто из моих знакомых не откликнулся на призыв (повторюсь, что статус спорта тогда был совершенно не сравним с нынешним: я никогда в то время не замечала, чтобы в массовом сознании присутствовала коммерческая или престижная составляющая спорта), но я решила пойти одна, так как фехтование мне представлялось чем-то древним, необычайно романтическим и даже изысканным. Спортзал был сравнительно недалеко от нашей школы, и я начала дважды в неделю посещать занятия по фехтованию на рапирах, где нас оказалось около двенадцати человек. Сейчас только удивляюсь: нам ничего не рассказали об этом виде спорта, не показали ни амуниции, ни даже ее изображения, только дали каждому в руки по рапире и стали учить, как ее держать, а также позициям, приветствиям судьям и противнику, боевой стойке, шагам и выпадам. Все это в одном ряду и без разделения на пары. Видимо, интерес к этому то ли искусству, то ли виду спорта в послевоенные годы только возрождался, а потому живой и эффективной методике наш тренер в провинциальной глубинке был явно не обучен. Я стойко и послушно продержалась месяца три, дома «тренируя» Кольку (он переносил терпеливо, но без восторга) и честно отрабатывая свои шаги и выпады. К тому времени из первоначального состава кружка осталась едва ли половина. Потом как-то часы фехтования совпали с концертом в музыкальной школе, следом – еще с чем-то, и я вдруг обнаружила, что весь мой пыл улетучился, и я ничего не потеряю, если расстанусь с этим случайным для меня и совсем не романтическим занятием. Поэтому, когда я иногда наталкиваюсь на телепередачу о фехтовании и по старой памяти вдруг правильно предсказываю следующее движение спортсменки, думаю: «Ага!.. Так вот для чего я потратила больше 300 часов своей отроческой жизни! Нет, современным родителям все же лучше вмешиваться в выбор детьми своих хобби!»

Когда же в моей жизни наступил период балетного сумасшествия, он продлился гораздо дольше фехтования, во всяком случае, год точно. Это было, конечно, потому, что балетный кружок был более понятен для всех, и туда записалась чуть ли не половина моих ровесниц из нашей школы. Сначала мы еле помещались в собственном спортивном зале, но через два-три занятия эта роскошная, неуправляемая и весело болтающая компания начала заметно сокращаться, и к моменту, когда мы освоили пять балетных позиций для ног и три главные позиции для рук, нас осталось не больше полутора десятков. И тут началось самое интересное: мы (из нашего класса задержались только две мои тоненькие длинноногие подружки Алла Головня и Вита Свидерская) начали готовить вальс из балета Чайковского «Спящая красавица». Надо сказать, что никаких пуантов у нас не было и в помине, танцевали в обычных тапочках с завязками, все время становясь на пальцы. Это уже много позже я с разочарованием узнала, насколько состав кордебалета да и хореография отличались в классическом исполнении, но тогда наша руководительница Татьяна Петровна очень убедительно уверила нас, что мы танцуем вальс в честь пробуждения от заколдованного сна царевны Авроры, танцуем его как радость от весеннего пробуждения природы и ликования цветов именно так, как его задумал великий балетмейстер Мариус Петипа. Не знаю, как других, но лично меня это очень воодушевляло, ведь о нем я много наслушалась от нашей тети Мары, которая, например, показывая реверанс, всегда приговаривала, что делает его так, как учил «сам Петипа». Впрочем, мы именно танцевали музыку, воплощая в движениях все перепады ее мелодии, даже мелизмы и ритмику важнейших тактов. Причем это было для меня очень полезно, тем более что этот вальс Чайковского я сама как раз тогда играла на пианино, и мы исполняли его то с букетами цветов, то с большими венками в руках, то выстраиваясь в ряд, то «изысканно», как мне казалось, рассыпаясь на тройки, причем в какой-то момент я, до ужаса счастливая и гордая, «примой-балериной» (с освобожденными руками в третьей позиции) проплывала под аркой из цветочных венков. Потом делала нечто вроде рэлевэ одной и другой ногой и пор-де-бра руками (со мной это специально отрабатывала Татьяна Петровна) и убегала на пальчиках за кулисы. С этим вальсом мы выступали несколько раз в школах. Родители, относившиеся несерьезно к моему балету, так и не видели меня танцующей, а вот верная тетя Мара ходила со мной даже в дальнюю 23-ю школу. Но потом настали каникулы, притом Алла с Витой, как мне тогда казалось, просто рожденные, чтобы быть балеринами, ушли в другой балетный кружок при филармонии, а без них и моя балетная страсть иссякла очень и очень быстро… Думаю, не последнюю роль сыграло и то, что я так и не научилась делать шпагат, а значит, всегда критически оценивала свои маломощные «рэлевэ» и в глубине души не считала себя способной ко всем тем чудным позициям, которые так легко получались у Татьяны Петровны.

Лет в пятнадцать я пережила настоящее наваждение – шахматы, которое сформировало к ним необычайно пугливое отношение. Случайный залетный шахматист в нашей школе только рассказал об этой старинной восточной игре и ее победном шествии по всему миру. За несколько занятий он познакомил нас с фигурами, их ходами, рокировкой и вообще с основными правилами игры, а затем просто исчез. Но к тому времени он, во-первых, уже посеял в моей душе свои семена, а во-вторых, Наталья Александровна Старицкая (бывшая классная дама бабушки) уже успела мне подарить замечательную книжку для начинающих шахматистов с описанием основных дебютов и эндшпилей и, главное, с массой прекрасных, удивительно интересных задач нарастающей сложности. Шахматы в нашем доме были еще от прадедушки, кажется. И вот я, идя по этой книжке, просто сходила с ума в поисках партнеров. Но так случилось, что в нашей большой семье этим никто не был заражен! Немножко играл папа, немножко тетя Мара, но их надо было долго упрашивать сесть со мной за шахматную доску, и потом они без всякого интереса легко сдавались. Больше всех для этой игры, конечно, подходила мама (она всегда очень любила всякие каверзные задачи), но в ее детстве было совсем не до шахмат! Поэтому я играла сама с собой! Ночами ломала голову над интересной задачкой и не на шутку сердилась, когда она не получалась. Оставить? Ни за что! И я могла сидеть до утра, пока не решу. Потом весь день шел кувырком. И вот в самый разгар этого наваждения, когда я который уж день не подходила к пианино и книжкам, папа, проснувшись среди ночи и увидев меня все еще сидящей за доской, сказал: «Ты что себе думаешь, дочка, неужели всерьез хочешь посвятить свою жизнь передвижению этих деревянных куколок? Это, конечно, может быть занимательно, но… стоит ли? Оглянись, на свете так много других достойных занятий – и для ума, и для рук! Вон ты еще даже Тургенева не всего читала!» То ли это было сказано вовремя (я так тогда устала от этой трудной задачки после рабочего дня и накануне утренней музыкальной школы), то ли действительно он убедил меня по существу, назвав фигуры «куколками», но я взглянула на себя со стороны и ахнула. И, встряхнув головой, сбросила с себя это настоящее умопомрачение. Между прочим, навсегда. И даже сейчас боюсь шахмат: начну – не кончу, по опыту прошлого знаю, что совсем не смогу их дозировать, как остальные люди, – так они напугали меня своей «приставучестью». До сих пор боюсь натолкнуться на последнюю задачку: мат черными в три хода, но, слава Богу, из уже забытых позиций.

Ослепительной фотовспышкой прошло также мое непомерное увлечение фотографией с лета после седьмого класса, которое длилось свыше двух лет. Все началось с того, что родители подарили мне по Колиному наущению ко дню рождения дешевый широкопленочный фотоаппарат «Любитель», который тем не менее мог при правильной наводке резкости выдавать приличные снимки, не то что узкопленочный и дорогой «ФЭД». Одновременно такой же аппарат привез старший брат-студент из Львова обитателю соседнего дома, моему ровеснику Леньке Кулику. Этот мальчишка, недавно приехавший с Западной Украины, почти сразу стал одним из лучших учеников в маминой школе, но он был несчастным сыном ужасной матери, с первых дней своего появления объявившей непримиримую войну всем ребятам нашего двора, начиная чуть ли не с двухлетних. Дама раздражительного властолюбия и неприятной бесцеремонности (боюсь, этот элемент характера усиливала ее профессия учительницы начальной школы), она по малейшему поводу и даже без него цеплялась к каждому и к своему безответному сыну особенно, даже выгоняя его из дому. Мама всегда жалела «бедного худышку» и не только подкармливала его, но даже часто оставляла его ночевать у нас, пока мой отец не «вливал здравого смысла» в дурную голову его мамаши. Тогда она на какое-то время «поджимала хвост», как говорил папа. Но Ленька всегда рад был улизнуть от нее, а потому готов и счастлив был составить мне компанию в наших фотозанятиях. Пик моих фотографических затей в памяти прочно ассоциировался именно с ним. Сначала мы, споря до хрипоты, а то и рукоприкладства (!), очень серьезно выбирали ракурс съемки, фоновый интерьер или пейзаж, освещение – все это потому, что в теории я много слышала от своей тетушки Гали, своим чудесным широкопленочным аппаратом «Киев» делавшей настоящие высокохудожественные снимки и к тому же активной читательницы журнала «Советское фото».

Позже в специально оборудованном уголке нашего балкона мы проявляли пленки, печатали самодельным (из довоенного папиного фотоаппарата) увеличителем снимки, развешивали все это на веревочках, под конец обрезали и аккуратно рассортировывали. До сих пор «горжусь» некоторыми из своих отроческих фотографий, среди которых, конечно, самый важный объект любования – хорошенькая, как куколка, сестренка Танечка: Таня полутора лет с подолом, полным роз, где главное – капли утренней росы на них, и это якобы символ ее «утра жизни» (на этом символе особенно настаивал Ленька); двухлетняя Таня на пляже на плечах Аллы и Виты – «новое поколение»; Танечка двух-трех лет с пальцем во рту в глубокой задумчивости перед портретом Гоголя – «все впереди»; она же после сна в отражении на стекле распахнутого окна – «Во всех ты, душенька, нарядах хороша…»; она же в хороводе с такими же забавными малышами и т. д. и т. п. Но групповых фотографий я никогда не любила, не чувствуя в них профессионального смысла. Из других снимков сохранился мой автопортрет в зеркале, бабушка за любимым дедушкиным «бюро» (по преданию, работы крепостных его рода), заставленным фотокарточками предков и потомков, то есть бабушка как «дух рода», и памятный портрет в парке на скамейке одной девушки, Гали Гусевой, из нашего двора. Она все жаловалась, что никто ее не может «нормально» отразить на фотографии: обязательно подчеркнут недостатки, которыми она считала кривоватые ноги и слишком крупный нос. Я же на спор взялась все сделать как следует. Помню, как вдвоем мы долго искали в городском парке напротив полутень и в ней скамейку без спинки. Я усадила ее полуанфас, добившись непринужденно согнутых в коленях ног, а голову повернув так, чтобы солнце осветило волосы и они отвлекли внимание на себя. Когда фотографию проявила, оказалось, что Галка вышла настоящей красавицей. Она заказала десять снимков и на радостях оборвала на своих грядках всю клубнику, чтобы притащить «настоящей художнице», тем самым познакомив меня с профессиональным тщеславием. Так что эта фотокарточка для меня до сих пор немного пахнет клубникой и кружит голову, пусть и чуть-чуть.

Страсть к фотографии требовала не только ощутимых материальных затрат на пленки, химикалии и пр., но и затрат временны´х – длительных бдений в темноте вдали от повседневного быта. Конечно, она становилась особенно неудобной в неканикулярное время. Поэтому, наверное, она и стала потихоньку сдавать свои позиции, хотя на всю оставшуюся жизнь оставила преклонение перед настоящими мастерами этого искусства: я всегда ценила выставки фотографов-пейзажистов и портретистов, почти так же, как художников. Конечно, я и потом делала снимки, но такого упоительного восторга при их проявлении, как в подростковом возрасте, к сожалению, уже не испытывала.

Впрочем, меня и сейчас хлебом не корми, только дай в собеседники любителя порассуждать о выгодных и невыгодных ракурсах, композициях, говорящих интерьерах, об объеме воздуха в пейзажной фотографии, о разных проблемах съемки через какую-то завесу, снимков водной поверхности и пр. и пр., но это уже в абсолютном отрыве от практики, а потому – суесловие…

Но нет-нет, и все-таки вздрогнет сердце, и оцепенеешь то ли от красоты, то ли от белой зависти к художнику, когда увидишь такие пронзительные лирические пейзажи, как, например, у Владимира Ларионова. Не знаю, может быть, кого-то это и не задевает, но у меня просто парит душа, когда сквозь причудливое кружево нагих веток открывается бездонная глубина неба да дивные облака или огромные снежные равнины, от чистоты и свежести которых буквально улетучиваются все случайные земные заботы. Или бьющая через край радость залитой солнцем золотой опушки майских одуванчиков, уходящей чуть ли не за горизонт. А захватывающая дух грандиозная панорама озерно-лесной Карелии, схваченная мастером откуда-то с поднебесья, да еще и ее изысканные переплетения водных и лесных троп, зовущих за собой? Неужели медицина до сих пор не ввела как процедуру лечение людей такими «эстетическими ваннами»? Любуясь всего лишь пейзажным календарем истинного художника в фотографии, в полной мере понимаешь, как много проходит мимо тебя неосвоенных дорог – не только в переносном, но и в прямом смысле слова.

Если охватывать взглядом хоть и не все, но главные увлечения детства–отрочества–юности, то, конечно, невозможно умолчать о непременных и самых затратных по времени занятиях музыкой. Конечно, это не было кружковым занятием, это была необъятно великая сфера жизни, к которой я минимально прикасалась своими слабыми природными силами, со всей дерзостью музыкальной невинности и удалью незнайки. Самую строгую ответственность я всегда чувствовала именно перед этими уроками. Сейчас только разбираюсь в себе почему и устанавливаю причины, которые в разные периоды взросления по-своему акцентировались.

Во-первых, это, конечно, бабушка и ее волевая установка. Она вообще по старинке не признавала для девочек образования без регулярных и длительных занятий фортепиано. Так было принято в ее благословенные времена. Она всегда считала чуть ли не обездоленной свою приемную внучку Галочку, которая мало училась музыке из-за войны, а потом из-за переезда на Западную Украину, где у них с тетей Ирой не было такой возможности. Казнила себя: надо было вмешаться и не пускать ее туда (как будто тетя Ира с ее памятью о покойном муже согласилась бы). Помню, когда я лет в пятнадцать вдруг попробовала отпустить ногти подлиннее, она сразу же отреагировала: «Фи… длинные ногти… Хочешь, чтоб издали было видно: эта девица к инструменту даже не подходит!» Оправдываясь, я возразила, что пальцы можно ставить под тупым углом, но она назвала это с гримасой отвращения «очень дурным тоном», рассчитанным «на фокстротики». Вспоминая эти слова бабушки теперь, должна сказать, что в этом она полностью солидаризировалась с «Жизненными правилами музыкантов» Роберта Шумана: «Никогда не играй ничего модного». Но справедливости ради замечу, что понятие легкой музыки исторически изменчиво: во времена Баха к ней относили оперу, во времена обучения Магомаева – неаполитанские песни, с 90-х годов в концертной практике даже оперных мэтров Лучано Паваротти и Пласидо Доминго популярные эстрадные мелодии в симфонических аранжировках соседствуют с оперными ариями. Так что моя бабушка с самим Шуманом, безусловно, были консерваторами.

Во-вторых, причиной и побудительной силой моей ответственности служила мама с ее неосуществленной мечтой учиться музыке и неприкрытой завистью к моим возможностям. В отрочестве я всегда знала, что семья ради меня несет немалые издержки, оплачивая мое учение, и я никак не должна этого не учитывать. Совсем не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь мне напоминал об этом, но я сама понимала. Зато не раз мама спокойно говорила, замечая долгое молчание пианино: «Знаешь, может, правда тебе это неинтересно, может, действительно, это не твое дело? Зачем учиться насильно?» И я тут же спохватывалась, терпеливо разучивала новый заданный нотный текст, по ее просьбе проигрывала свой последний, уже зачтенный «репертуар», и она приговаривала: «Вот видишь сама, сколько это доставляет удовольствия! Как же я тебе завидую! Ну-ка я сейчас попробую сыграть хоть вот этот отрывок!» И садилась сама за инструмент, наигрывая по слуху понравившуюся мелодию. Перед отчетным концертом я проигрывала свою программу уже на бабушкином рояле, а сама она бывала сначала консультантом, а потом экзаменатором, и не скажу, что строгим. Если слушали наши мужчины, то обязательно «поддавали жару». Бывало, дядя Ваня, стоя с Танюшей на руках, говорил: «Оцэ гарно! Дывысь, доню, та слухай: и ты колысь гратымэш, як наша Лида, да, доню?» («Вот хорошо! Смотри, дочка, и слушай, и ты когда-то будешь играть, как наша Лида, да, дочка?»), а папа был в своем жанре: «Да что там Софроницкий?! Он тебе в подметки не годится!» Братец же мой все загадочно молчал, а много-много позже пояснил: «Когда ты разучивала какое-то трудное место или разыгрывала то гаммы, то свои арпеджио, я радовался, что это не я, а когда ты играла уже готовое и руки быстро-быстро бегали и возникала музыка, я так завидовал!» Думаю, в этом он был совсем не оригинален. Не случайно про Россини рассказывают соответствующий анекдот. Будто он рассматривал экспонаты своего знакомого, экстравагантного коллекционера, собиравшего модели средневековых орудий пыток, и сказал: «У тебя хорошая коллекция, но недостает самого большого и известного экспоната». – «Какого?» – живо заинтересовался собиратель. «Да фортепиано!» – ответил Дж. Россини.

Была и третья причина, которая со временем стала главной: при всем легкомыслии я сама никак не могла отказаться от той системы ценностей, которая была заложена в раннем детстве. Помню, что гордилась своей нотной папкой, которую стала носить с собой в школу (поскольку учились во вторую смену, сразу после музыки шла на обычные свои уроки). До этого весь третий класс волочила за собой старый огромный папин портфель, вмещавший и ноты, и мои книжки с тетрадками. Почему гордилась? Да, наверное, потому, что в те времена музыка была, безусловно, престижным занятием, хоть этого слова никто тогда вроде и не употреблял. Видно, в воздухе еще витали какие-то элементы дворянской культуры, к которой так привержено было поколение моей бабушки. Не случайно в моем окружении наиболее целеустремленно занимались музыкой две категории детей: из осколков «бывших» и из заметной в городе партийной прослойки новой интеллигенции. Именно к ней относилось большинство моих соучеников по «музыкалке», а позже и других моих ровесниц, причастных к музыке. Что же касается упорства, то режим двух параллельных школ тогда было трудно выдерживать: в нашем классе учились играть на фортепиано сначала шестеро, окончили специальную школу только трое, а дальше двинулись уже мы вдвоем, причем моя одноклассница и соседка перешла на частные уроки.

Думаю, что важной была и четвертая причина моей повышенной ответственности: мне необыкновенно повезло с Ольгой Васильевной Шкляр, моим педагогом, которую я очень и уважала, и любила. Она была дочерью известного в Полтаве врача-кардиолога, а ко времени моего с ней знакомства уже немолодой и очень приятной женщиной, прекрасной пианисткой, жившей вдвоем с матерью в большом частном доме с садом почти напротив музыкальной школы и недалеко от Корпусного парка. Наша школа (а позже вечернее музучилище), к моему удивлению, унаследовала большое здание моего детского садика, в котором я когда-то заливалась слезами, оскорбленная зевотой Деда Мороза во время моей патетической декламации Пушкина. Почти все уроки проходили дома у Ольги Васильевны (два раза в неделю), только отчетные концерты – в зале этой школы. Конечно, в здании проходили и занятия сольфеджио, хором, музыкальной литературой, ансамблями, позже – гармонией. Я была занята каждое воскресенье, кроме отдыха в летние каникулы! Только сейчас понимаю, как это тяжело не иметь даже выходных в течение учебного года (правда, три-четыре дня ноября, а также в зимние и весенние каникулы я в будни отдыхала от обычной школы).

Пропустить уроки, тем более музыки? Ну уж нет, это у нас никогда не поощрялось. Колечка еще ладно, он подхватывал инфекции, и его иногда оставляли дома. А вот я, помню, была спокойно отправлена на сольфеджио и хор с большущим затекшим глазом из-за какого-то прицепившегося ячменя. И даже наш старенький, но строгий Павел Иванович при виде моей измазанной зеленкой физиономии ахнул: «О Боже, да что же у нас, изумрудная моя девочка, случилось?» Будучи уже взрослой, даже мамашей подростка, я, при случае вспомнив этот эпизод из своей жизни, упрекнула свою маму, как же это меня не пожалели. А в ответ услышала: «Да ты же была как сжатая пружина! Если бы я тебя расслабила и ты осталась, отдохнув в воскресенье и побывав в раю, где все дома, все отдыхают, да я бы открыла шлюзы твоей свободе! И ты бы бросила музыкальную школу, как бросали, по словам Ольги Васильевны, более половины начинавших учиться!»

Наши уроки с Ольгой Васильевной проходили всегда спокойно и даже весело. Несмотря на ее требования, которые я, увы, не всегда выполняла качественно, она никогда не выходила из себя, но только объясняла все огрехи и терпеливо добивалась своего. Если же я не выучивала текст, она просто говорила: «Я сейчас выйду на столько-то минут, а когда вернусь, чтобы урок был выполнен». И справедливо снижала отметку в дневнике, но низшим баллом было осмотрительное четыре с минусом. Самое же главное мое удовольствие заключалось в том, чтобы выбрать вместе с ней новую пьеску, этюд, сонату и т. д. Тогда она садилась за инструмент и замечательно проигрывала мне для выбора чуть ли не весь сборник (я немножко хитрила и просила еще и еще). Если уж выбрали пьеску, то она снова восхитительно играла ее, заражая меня жгучим желанием сыграть так же.

Очень она была довольна, если я сразу же выучивала трудный текст, на следующий же урок. Тогда мы радовали маму пятеркой с плюсом. Для этого, конечно, надо было сидеть за пианино каждый день, но я часто ленилась или не успевала из-за других дел, порой начиная заниматься только накануне вечером и рано утром. Когда же нотный текст выучивался (Ольга Васильевна рекомендовала на ночь в постели внимательно ноты просмотреть, но бабушка презирала почему-то этот способ, говоря, что он для ленивых, и, по-моему, напрасно), начиналась «нюансировка» – отработка всех сопутствующих указаний и символов, обучение, как она говорила, исполнительскому мастерству. В темпе Ольга Васильевна разрешала начинать играть только тогда, когда ее удовлетворяло мое исполнение, всегда опасаясь, что я заиграю понравившуюся вещь еще до того, как она будет доведена до нужного уровня. На этом этапе она не любила по моей просьбе снова проигрывать пьесу, так как считала, что нужно развивать индивидуальность в исполнении. Наверное, у них с бабушкой были немного разные «школы», так как бабушка все добивалась глубокого звучания каждой ноты, признавая только одну манеру извлечения звука, Ольга Васильевна же допускала и более «легкомысленное» звучание несколько разогнутыми пальцами в некоторых жанрах или отдельных местах. Но это я обобщаю сейчас, не уверена, что тогда отчетливо это осознавала. Во всяком случае, вспоминаю наказы Ольги Васильевны: «Звуки рождай изнутри, Лидочка, именно из души, играй свои переживания!»; «Ну-ка легче, игривей, здесь совсем не надо глубокой философии!» («Экосезы» Бетховена); или: «Ну-ка здесь повыразительнее, еще глубже звук, еще жалобнее!», «А теперь самое бурное отчаяние, просто всплеск отчаяния! Глубже звук! Глубже!» («Жалоба» Гречанинова).

И постоянная тема: «Музыка – это не для мамы, не для бабушки, это готовишь подарок себе и на всю жизнь!»

Как и бабушка, моя Ольга Васильевна очень любила ансамбли (не исключаю, что они входили в обязательную учебную программу школы). Обычно я играла с другими ее ученицами, но однажды играла и в дуэте с мальчиком-виолончелистом, очень талантливым сыном действующего священника (играли «Разлуку» М. Глинки), и с тех пор это мой самый любимый инструмент после фортепиано. Но если у моей бабушки было много переложений для четырех рук из симфонической музыки, особенно оперной, увертюр и финалов, то в музыкальной школе был гораздо более широкий выбор сочинений для фортепиано. Из того, что запомнила, в разное время я играла в дуэтах «Военный марш» Шуберта, «Приглашение к танцу» Вебера, «Февраль» Чайковского и, мне кажется, что увертюру к опере «Рождественская ночь» основоположника украинской музыки Николая Лысенко (родом с Полтавщины, который мне запомнился, в частности, своими учителями – поэтом Афанасием Фетом, учившим его русскому языку, а позже учителями композиции – в Германии и в Петербурге, где он учился у самого Римского-Корсакова).

В 6-7-м классах эти партии в четыре руки мы разыгрывали более всего с моей одноклассницей Нелей, которая сидела со мной за одной партой и которая, как и ее младшая сестренка, тоже была ученицей Ольги Васильевны.

Неля была очень скромная, тихоголосая и на редкость собранная девочка, легко учившаяся на пятерки, с чудесными конопушками на носу, которые ее очень украшали, а она их стеснялась. Это из-за нее, завопив диким визгом во время отключения света, я сразу призналась Галине Петровне, что это визжала я, чтобы не подумали на бедную Нелю, сидевшую рядом. Да, я была такая глупая: как будто кто-то мог сомневаться, что это совсем не тихоня Неля испускает такие мощные вопли, а та хулиганка, поведение которой на днях обсуждали на педсовете. Неля была верным другом этой хулиганки, мы постоянно бегали то к ней, то ко мне домой репетировать свой дуэт, что почему-то несколько удивляло моего отца, который между тем восхищался ее разумом: она порой разгадывала его изощренные цирковые фокусы. Он считал, что Неля вся «пошла в маму». И дело было в том, что наши отцы оказались коллегами, правда, на разных кафедрах, но на одном факультете, и Нелин папа еще был у них секретарем парторганизации. Когда после седьмого класса их семья переехала во Львов, мы еще долго переписывались, и знаю, что Неля поступила потом в очное музучилище, которое окончила с отличием и собиралась в консерваторию. Так что время для смешных папиных историй с ее отцом наступило после их отъезда.

Одна из этих невинных историй, ставшая для отца последней, на мой взгляд, в своих деталях неплохо отразила этот хронологический срез жизни в нашем государстве. Начну с того, что в пединституте бывали «дни заочника», когда для удобства студентов преподаватели ездили в райцентры области принимать зачеты и экзамены у «хвостиcтов». Нашего отца почему-то частенько, а может, и не без влияния Нели, звал с собой для компании их очень вальяжный и знающий себе цену партийный вожак, и в день экзаменов им предоставляли общую большую аудиторию, обычно при школах. Когда они приехали на автобусе в Кобеляки (как же моему отцу нравилось это название райцентра, всегда настраивающее его оптимистически!), то первым делом практичный Тарас Иванович, высокий и тогда уже с импозантным весом, своей особой поступью отправился, конечно, на базар, где, как всегда, покупал то, что более выгодно, чем в городе. Сало и яйца – в этих главных объектах торговых поисков партийного секретаря невозможно было сомневаться. Выбрав те, что подешевле, да еще и со вкусом наторговавшись (а это на Украине всегда было искусством), Тарас Иванович сложил их в привезенную с собой большую плетеную корзину, и, по отцовским словам, два «шибко ученых» преподавателя при галстуках отправились представляться директору школы, который, ничуть не удивившись странной ноше и увидев его удостоверение (лектора обкома партии, что ли), тут же залебезил и засуетился, освобождая класс от детей.

Студенток оказалось немного, и экзаменаторы расселись в разных углах помещения. За учительский стол воссел, конечно, главный из них, с корзиной, а на последней (детской?) парте примостился второй, худой и не столь практичный. Еще когда шесть-семь студенток готовились отвечать по билетам историю партии, секретарь занялся своим делом: перераспределил все яйца на одну сторону почетно-настольной корзины и решил их спокойно проверять на свежесть, рассматривая каждое на свет. Папа думал, что это занятие он бросит, когда начнутся ответы. Но нет. Отвечающая робко жалась и жалко лепетала о съезде индустриализации, снова и снова повторяя «звит (отчет) товарыша Сталина», заискивающе и преданно ловила взгляд Тараса Ивановича и наконец совсем застопорила: «Такым чином, такым чином, на чотырнадцятом зйизди, на чотырнадцятом зйизди, який видбувся… в роци… в роци…» В эту минуту Зевс-педагог как раз рассматривал яйцо, прищурив один глаз и закрыв другой, и важно комментировал: «Цикаво, цикаво… так у якому роци видбувся цэй зйизд?» («Интересно, интересно… так в каком году состоялся этот съезд?»). Несказанно обрадованная его манипуляциями, студентка мгновенно развернулась на 180 градусов, увидела подсказку подружки на пальцах и, вооруженная этой датой, гордо выпрямилась и уже дерзко ждала его испытующий взгляд. Но тут Зевс громко и от души крякнул: «От чортова баба!!!» и, очень расстроенный, отложил яйцо на стол. Потом он быстро разделался с неузнаваемо оживленной девушкой и обратился к остальным: «Та шо цэ вы, дивчата: чи вы жыви, чи вы мэртви? А ну швыдче, швыдче!» («Да что это вы, девчата: живые вы или мертвые? А ну быстрее, быстрее!»). Пока папа опрашивал двух своих первокурсниц по введению в языкознание, он успел расписаться в шести зачетках и отложить почти столько же забракованных яиц с возмущенными воплями «От змия!», «От стэрво!», «От падлюка!» («Вот змея!», «Вот стерва!», «Вот подлая!»), ничуть не стесняясь ни девушек, ни коллеги. Когда же после их ухода он, встав и поставив корзину на стул, разгибал подуставшую спину, одно из беспризорных яиц передумало лежать на пустом столе смирно и растревожило своих собратьев. В общем, все это рухнуло на пол, и тут же по накаленному солнцем классу разнесся их жуткий сероводородный аромат. Студентки его уже не чуяли, быстро и радостно исчезнув, но тут, к облегчению Тараса Ивановича, появился знакомый немолодой директор со своей лебезящей улыбкой, который жаждал личного общения, и отцу стало трудно определить, от чего его затошнило и вынесло за дверь: от тухлых ли яиц или от пресмыкающегося, который услужливо суетился вокруг фигуры «патрона», обтирая его туфли своим платком (!).

Разумеется, замечательная девочка Неля ничем не напоминала своего отца, может, действительно пошла в маму, и в данном случае это росло уже совсем другое поколение, и нередко росло из далеко не благовонной почвы… А может быть, здесь и диалектическое отрицание отрицания?

Возвращаясь же к моим фортепианным занятиям и достижениям, назову только ту программу, которую запомнила на выходе из детской музыкальной школы: это был этюд Мошковского «Осенью», соната Гайдна № 12, прелюдия и трехголосная фуга Баха № 2 и, если не ошибаюсь, «Элегия» Лысенко (№ 3).

Сейчас не могу вспомнить определенно, были ли у нас какие-то испытания по теоретическим дисциплинам при выпуске из детской музыкальной школы. Они у меня в памяти слились с какими-то экзаменами в вечернем музыкальном училище, куда меня сразу же перевели или зачислили без вступительных испытаний. Эти занятия я помню гораздо лучше. Особенно любила музыкальную литературу. Еще бы не любить, если каждая лекция об отечественных или зарубежных композиторах-классиках тогда обязательно сопровождалась иллюстрирующей игрой концертмейстера на рояле, иногда инструментальными дуэтами и трио самих учащихся. Раза три, к нашему восторгу, у нас играли и приглашенные ансамбли музыкантов филармонии.

Играли нам не просто так: надо было запоминать и потом узнавать основные, самые известные темы из опер, симфоний, больших фортепианных форм. Это теперь можно двинуть мышкой компьютера и получить почти любую музыку. Тогда же это было огромной проблемой, тем более в провинциальной Полтаве. Нередко мы обступали концертмейстера (она восхищала всех нас своим умением играть с листа), чтобы просить повторить еще и еще. Дома меня часто походя «натаскивали» мама и тетя Мара, знающие великое множество арий и с удовольствием мурлыкающие их по заказу. Бабушка, кажется, считала все это несерьезным и поверхностным, у нее всегда была забота – не упустить послушать вживе, даже в нашем городском саду на Первомайском, где на открытой сцене нередко гастролировали оперные труппы (смутно, но помню свои впечатления от опер «Запорожец за Дунаем» Гулака-Артемовского и «Тоска» Дж. Пуччини).

Но все равно я думаю, что для возбуждения инструментального «аппетита» мне было крайне полезно иметь ориентиры в мире музыки и заранее узнавать классику вроде таких шедевров Бетховена, как «Патетическая соната» или «Лунная соната», задолго до того, как к ним научилась прикасаться, причем именно для того, чтобы знать, к чему тянуться. А если даже и не прикасаться, то как же обделен ребенок, который в XXI веке не получил возможности услышать, прочувствовать и запомнить, к примеру, знаменитую тему судьбы из Пятой симфонии Бетховена!

И вообще к старости мне кажется, что лишать детей музыкального образования негуманно, хотя хорошо понимаю, что владеть инструментом все же не обязательно.

Что же касается музыкальной жизни в нашей стране конца 40-х – начала 50-х годов, то мое восприятие ее в это время для меня во многом, как ни странно, шло и от отца. Это он обратил мое внимание на постановление Политбюро ЦК ВКП(б) на этот счет и по-своему его прокомментировал. Дело в том, что в начале 1948 года газета «Правда» опубликовала постановление об опере Вано Мурадели «Великая дружба», где осуждался формализм в музыке на примере этой оперы. Оказывается, в ней по сюжету в борьбе с русскими им противостояли грузины и осетины, а не чеченцы и ингуши, как это было, по словам постановления, в 1918–1920 годах. Если сюжет осудили как «антиисторичный», то музыку к нему – как «непонятную народу». В «антинародном художественном направлении» музыки тогда обвинили и А. Хачатуряна, и самых известных тогда и талантливых композиторов Дмитрия Шостаковича, Сергея Прокофьева, Виссариона Шебалина и др., а все музыкальное руководство сняли со своих постов. Из папиных же тогдашних комментариев я совершенно четко поняла, что «непонятным народу» был не только «формализм» в музыке, но и само постановление.

Так, незабываем еще один отцовский рассказ о государственном экзамене по украинской литературе все на том же заочном отделении, на этот раз в самой нарядной и торжественной аудитории Полтавского педагогического института, где папа тоже восседал за столом как член государственной комиссии.

На этот раз напротив сидела не молодая девушка, а вполне зрелых лет учительница, которая очень свободно, громко и убежденно излагала свой ответ на экзаменационный вопрос «Останни постановы Политбюро про мыстэцтво» («Последние постановления Политбюро об искусстве»).

Бойко расправившись с постановлением о журналах «Звезда» и «Ленинград», умело цитируя доклад Жданова и его убойные характеристики сатирика Зощенко и поэтессы Ахматовой, она перешла к партийному руководству в музыке. Именно здесь она «блеснула» тем, что знала связь оперы Мурадели с городом Сталино (ныне Донецком, где прошла премьера, но она не поняла этого, хотя что-то и слышала от преподавателя) и далее стала с большим пафосом критиковать героев оперы как своих земляков, противостоящих Комиссару, посланцу от Ленина (в сюжете его прообразом был Орджоникидзе). Комиссия слушала выпускницу благосклонно, но под конец несколько озадаченно. И тут ответственный за подготовку студентов «выкладач украïньскоï литэратуры» («преподаватель украинской литературы») осторожно поинтересовался: «Пробачьтэ, але що цэ такэ, по-вашому, опэра?» – «Як що? Цэ така контррэволюцийна организация!» («Простите, но что такое, по-вашему, опера?» – «Как что? Это такая контрреволюционная организация!»).

Ее ответ, думаю, очень «украсил» для членов комиссии тягучий опрос выпускников, а дома для меня послужил неожиданно замечательным уроком по «антиформализму» и в музыке, и в партийном руководстве ею.

И все же мне сейчас непонятно: как в ту дотелевизионную эру, но в век развитого литературно-музыкального радиовещания, когда на волнах эфира систематически транслировали классическую музыку, причем не в малых масштабах, учительница и студентка-заочница обнаружила такое чудовищно-девственное неведение в вопросах искусства? Не исключаю, что в этой истории нашел свое отражение уровень общей культуры рядовой сельской интеллигенции в начале послевоенных лет…

Вторжение политики в бытие и сознание

Плотный дым памяти почему-то упрямо заволакивает начало моего «политического инакомыслия». То ли дело в том, что в моей семье не было достаточно определенного протестного начала, то ли потому, что детей до поры до времени оберегали от негативных впечатлений, то ли потому, что в моей школе или на моих глазах не было каких-то вопиющих нарушений человеческих прав, но в этом смысле я чувствовала себя вполне комфортно до первого слабого раската грома в лице Анны Яковлевны по поводу «выеденного пасхального яйца».

Повсеместного октябрятского движения в мои времена еще не существовало, а пионерское движение, во всяком случае в моем восприятии, было привычной частью официальной школьной жизни, не больше, без особой романтики, героизации или чего-либо подобного. Помню, как спустя пятнадцать лет мы с моим уже смертельно больным отцом были впечатлены ребячьим восторгом моего девятилетнего племянника, забежавшего к деду в больницу показаться в пионерском галстуке. Когда он убежал, папа даже задался вопросом: «Правильно ли мы с матерью понимали детскую психологию?» Нельзя сказать, что я пренебрегала своими пионерскими обязанностями, но не припомню совершенно чрезвычайного подъема или восторга. Если я с удовольствием бегала в госпиталь, выпускала стенгазету или заполняла свой «Уголок книголюба», так это же не столько из пионерского, сколько просто из ребячьего энтузиазма.

Кажется, по времени за слабым громовым перекатом Анны Яковлевны последовал и второй громовой раскат – предупреждение моего отца о необходимости быть «поосторожнее» с Лерой, за отцом которой стояли тени жертв, и эту опасность я никогда уже не забывала, хотя по-прежнему мы с ней вместе ходили на занятия и обратно. Еще бы не вместе! Ведь очень часто после своей второй смены мы (нас ждала еще и ее младшая сестра Кира) возвращались в темноте, дрожа от страха, а все из-за великовозрастных хулиганов – мальчишек, живущих справа от Березового скверика. Они караулили нашу троицу, однажды напав и напугав не на шутку, и это была столь серьезная угроза, что родители по очереди ходили нас встречать. Но в школе мы с Лерой обычно общались мало, выбирая себе других подружек, тем более в роли постоянной соседки по парте. Кстати, это святое избирательное право после «назначений» в начальной школе ввела Прасковья Петровна и неукоснительно соблюдала все три года своего классного руководства. В это время у меня еще не было, как позже, «закадычной» подружки, которая могла бы заслонить собою остальных. К нам тогда любили бегать многие девочки, которые, между прочим, предпочитали, чтобы мой отец был в это время дома, а не на своих занятиях по расписанию. Спрашивали: «А твой папа будет?» Он как-то всегда умел ребят чем-то заинтересовать, озадачить или насмешить. Мальчишек – это понятно, летом вечно возились с любимой рыбалкой, зимой мастерили что-то, но он легко находил общий язык и с моими девчонками. То учил ездить нас с Аллой Головней на велосипеде, забавно бегая за его седлом и, главное, смеша нас своими комментариями, то показывал цирковые фокусы нам с Нелей, то обучал дочку своей бывшей студентки Асю Вайнштейн (с которой до «эпохи ансамблей» мы сидели за одной партой) древнееврейскому алфавиту и придумывал веселые ассоциации, чтобы легче запоминать графические знаки.

Что не все благополучно в нашей «самой счастливой стране мира», я стала догадываться как-то постепенно и параллельно родительской системе умолчаний или просто шутливому тону по поводу всяческого официоза. Конечно, стойкая прививка от него вырабатывалась годами.

Хотя отец прочно слыл у нас в семье далеким от музыки, он по утрам любил то ли напевать, то ли намурлыкивать слова на мало-мальски узнаваемый мотив, обычно во время бритья, когда большинство членов нашего большого семейства уже разбегалось по своим делам. При этом репертуар его, можно сказать, был постоянным и вечным, как законы природы. Это были две песни, которые тогда лились из всех репродукторов: «Песня о Сталине» (только первая строфа) и припев из «Марша артиллеристов»: «Артиллеристы, Сталин дал приказ…». Наверняка и Дунаевский, и Хренников с трудом узнали бы свои популярные мелодии, а авторы текстов – свои стихи. Впечатление было такое, что отец вряд ли их когда-либо слушал от начала до конца, а быть может, это был его еще фронтовой репертуар, когда он подпевал, шагая в колонне. Однако дома это был другой жанр: ни патриотическая песня, ни марш. Каждое из тягучих песнопений продолжалось ровно столько, чтобы начать и кончить длинную и нудную процедуру бритья. Он затягивал «От края до края…» и всегда с удовольствием нажимал на словосочетание «по го-орным вершинам», а еще выразительнее – «где го-о-о-рный орел», уже имея в виду нужную ассоциацию, которую мы все (разве что кроме Танечки, всегда любящей вертеться рядом с «дядей Володей»), конечно, понимали однозначно. Когда же переходил к третьей строчке: «о Сталине мудром, родном и любимом», то получалось с явными перерывами: «о Ста-а-а… (тут он пойдет на кухню за теплой водой из чайника, а вернувшись, продолжит) …ли-ине-е му-у-удром, ро-о-д… (намазывает помазок мылом) …ном и лю-у-…(подставляет язык под щеку и замолкает, сбривая щетину, но тут же может подхватить четко, громко и с подчеркнутым жаром) …би-имом, прекрасную песню поет весь народ!» Дальше он вытирал лицо сначала намоченным полотенцем, потом – сухим, освежался одеколоном и обычно оборачивался к наблюдавшим за этим процессом младенческим глазам (наверное, когда-то и моим, но в моем отрочестве – Таниным, позже уже пошли поочередно внуки): «Смотри, Танечка, какой у тебя дядя Володя, гладенький, красивый да хороший, ну-ка давай скорей целуй его!» И Танечка с готовностью расчмокивала, признавая его безусловную красу (впрочем, так было до ее «восстания» уже чуть ли не в 8 лет, когда она усомнилась в ней, и мой отец с большим сожалением признал: «Э… да наша кнопка выросла… Ну все… пора уж и замуж отдавать…»). Поскольку бритье было ежедневным и с таким же ежедневным вокальным сопровождением, это, конечно, было своеобразной прививкой против всякого неумеренного воспевания власти.

Из других отцовских антиофициозных уроков мы с братом и Таней спустя годы вспоминали его шутку во время домашнего обсуждения моей школьной проблемы: как оформить нашу первомайскую колонну (1952 год). Всем старшеклассницам предложили прийти в белых платьях, а в руках держать коричневые томики сочинений Сталина с вложенной искусственной веткой цветущей яблони, чтобы перед трибуной дружно махать этими символами. Папа тогда промолчал, но выдвинул встречное предложение, поинтересовавшись, а будут ли удостоены чести пройти колонной первоклассники. Я сказала, что нет, только с восьмого класса участвуют в демонстрации. Он уморительно серьезно посетовал на совершенно напрасное возрастное ограничение: «Очень и очень жаль, а как бы все они хорошо смотрелись! Только представьте себе: платьица беленькие, юбочки накрахмаленные, детки все одинаковые, как солдатики, и у всех на голове по большому красному банту, а в руках по горшку… лучше ярко-алого, первомайского цвета: когда проходили бы мимо трибуны, салютовали бы крышками. А как бы это звучало, прямо как литавры!!!» Этим он тогда рассмешил даже маленькую Татьянку, увещевавшую его: «Фу, дядя Володя, фу! С горшками – стыдно!» (Ей тогда было три с половиной года.) По мере моего взросления отцовская скептическая ирония только возрастала. Кстати, помню, в тот раз наша школьная администрация по моей подсказке (а точнее – маминой) остановилась на другом решении – физкультурные упражнения с голубыми шарфиками из марли и потом несколько тогда очень модных пирамид возле трибуны.

Вообще же в моем детском возрасте, который пришелся на трудные послевоенные годы, пионерская атрибутика (сама форма, горн, барабан, даже знамена для каждого отряда) еще были роскошью, и не исключаю, что это могло снижать градус пионерского энтузиазма. Такие предметы находились в ведении старшей пионервожатой и появлялись лишь в исключительных случаях, позже выдавалась даже форма для троих – знаменосца, барабанщика и горниста. Уровень жизни после войны повышался долго и постепенно.

Зато я хорошо помню, как непомерно тяготилась единожды выпавшей на мою долю необходимостью участвовать в какой-то военизированной жизни пионерского лагеря летом после шестого класса. Мама почему-то купила путевку от своей железнодорожной школы (№ 69) на целых 24 дня, но я выдержала только две недели. Там как будто специально в летнюю жару отлучили меня не только от любимой речки, но и от книг. Я просто возненавидела и пионерский горн, и пионерский барабан, до той поры не досаждавшие мне, а тут будившие спозаранку на общую скучную линейку, где все мне были незнакомы, или созывавшие на «героический бросок» через сосновый бор в соседний Зеньковский колхоз на борьбу с сорняками под палящим солнцем. Еще запомнилось, как строго запрещалось читать во время «мертвого часа», и это само по себе могло навсегда посеять отвращение подростка ко всем и всяческим лагерям. Мое активное неприятие Зеньковского лагеря было, конечно, связано и с первой разлукой с родными, плюс его очень усилило то, что все дети там были из одной школы, но совсем не моей, и только к концу пребывания там я немножко сошлась с одной девочкой Лизой, которая страдала без чтения и речки так же, как я. Именно эта Лиза потом жалела о моем преждевременном отъезде. Я бы и не вспомнила о ней, если бы спустя неполных три года не свела меня судьба с ее мамой (по воскресеньям к нам в лагерь приезжали родители, и мы с Лизой их знакомили) при незабываемых обстоятельствах, о которых скажу позже.

Мне было 14 лет (1951 год), когда меня принимали в комсомол, сначала в классе, а потом в райкоме ВЛКСМ. Принимали весь класс оптом, без всяких ограничений, видимо, потому, что из всех параллельных только в нашем передовом отряде ни у кого не было двоек в четверти. Тогда у нас главным для вступления в комсомол был вопрос об учебе и мере прилежания. Однако, конечно, надо было каждой из нас еще отчитаться устно за «пионерские дела» (у меня в отчете были постоянные пионерские поручения звеньевой и редактора классной газеты) и ответить в райкоме на один из требуемых вопросов: 1) имена генеральных секретарей наиболее известных в мире коммунистических партий (во всяком случае, с тех времен помню таких деятелей, как Морис Торез, Пальмиро Тольятти, Броз Тито, Янош Кадар, Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, Чжоу Эньлай, там еще были фамилии, но я уже подзабыла); 2) съезды комсомола (их тогда было 11, все надо было запоминать. Когда мой отец увидел список, который я читаю, то засомневался, стоит ли загружать память, так как все равно райкому принимать хороших учеников надо: ведь он подает отчет о пополнении в райком партии); 3) объяснить, когда и почему комсомол был назван именем Ленина. Наверное, с неделю девчонки из нашего класса волновались, твердили и проверяли ответы друг друга, при этом, как помню, почему-то с трудом артикулируя имя Ульбрихт, а Лера (а не Рита Довгаль, председатель нашей дружины) по своей высокой пионерской активности руководила нами, сказав, что отвечает за нас перед старшей пионервожатой и девочкой-комсоргом из выпускного класса. Она мечтала об этой должности и чувствовала себя уязвленной, когда выбрали Риту.

Через год мне, уже комсомолке, было предложено на выбор: быть редактором общешкольной газеты или пионервожатой в четвертом классе. Я, за пять лет сама замученная и замучившая папу и брата выпусками классной стенной печати, с радостью отказалась от первого и выбрала второе, даже не понимая, что это: у нас в школе до этого и не слыхивали о вожатых из старших классов. Причем на следующий год оставила это поручение за собой, хотя меня потом выбрали в председатели школьного учкома и я могла бы отказаться. Но ребяческая активность моя, видно, еще не иссякла и пробивалась фонтанчиками.

Папа мой без энтузиазма, но одобрил эти общественные нагрузки. Он даже тогда процитировал смешное стихотворение Маяковского:

Если тебе «корова» имя,

У тебя должно быть

молоко

и вымя.

<…>

Если тебе —

комсомолец имя,

Имя крепи

делами своими…

Здесь должна как-то прокомментировать исключительность этого цитирования, так как у отца не раз проскальзывало, что он разочаровался в кумире своей юности и бывшем наставнике, но причину этого он мне никогда не объяснял, а я как-то и не интересовалась. Однако много позже мама, читая при мне, кажется, дневниковые записи Пастернака, заметила: «Послушай, как хорошо сказал Борис Пастернак о том, что переменился к Маяковскому! Ох, как солидарен с ним был в этом твой отец: он любил ранние его стихи, а когда “Маяковского стали вводить насильственно, как картофель при Екатерине (слова Пастернака)”, папа уже перестал его читать». Одновременно с цитатой из Маяковского папа меня предупредил, что главное для пионервожатого – суметь обойтись без глупостей, за которые потом было бы стыдно. Наверное, поэтому он мне сразу и подсказал, что же делать с четвероклашками: сводить на просветительские экскурсии, на полезный и интересный для них кинофильм, проводить литературные викторины, проверяя и подпитывая их читательские предпочтения, помогать с художественной самодеятельностью, помочь мастерить игрушки на елку и т. д. Думаю, все подсказал правильно, так как через два года за эту работу мне выдали почетную грамоту ВЛКСМ (точнее не скажу, так как сдала ее потом при поступлении в университет с другими документами).

В мои отроческие годы я как-то не припомню чрезмерно официозного накала и тем более фанатизма в деятельности нашей комсомольской организации: конечно, были скучные отчетные собрания, но на них всегда упор делался на учение и на помощь сильных учеников слабым, и мне кажется, что они как-то даже объединяли нас, подтягивали двоечников (во всяком случае, помню рыдания одной очень славной, но ленивой девочки-одноклассницы, Оли Елизаровой, дочки директора какого-то большого полтавского завода, на которую уговоры учителей не действовали, но всеобщее осуждение ее явно подстегнуло). Даже политинформаций у нас никаких не помню, хотя десятилетием позднее не только обязательные политинформации в школе, но и комсомольский формализм расцвели очень пышно. Комсомольский энтузиазм, наверное, в какой-то степени был, особенно в первый год, но он в моей памяти не отпечатался. Так, в нашем классе только одной Лере пришла в голову мысль пришить себе на грудь к школьному фартуку карман для постоянного и обязательного ношения комсомольского билета. Но это была ее индивидуальная особенность, которая отсутствовала даже у ее родной сестры. И мне теперь кажется, что с ней была осторожна в высказываниях не только я, но и Алла Головня, которая вдруг оказалась дочкой Валентина Федоровича, нашего нового математика, перешедшего из другой школы. Впрочем, я не исключаю, что у кого-то, особенно в других школах, было иначе.

К примеру, уже совсем недавно моя близкая подруга по университету, воспитанная тоже на Украине, но в семье убежденного партийца с большим стажем, вспоминала искренний подъем, с которым она и ее одноклассники несли многочасовые караулы у могил героев-краснодонцев Олега Кошевого и Любы Шевцовой в Ровеньках. Больше того, воодушевленные их подвигом, они самоотверженно проверяли себя на выносливость болью, голодом или жаждой. У нас в Полтаве тоже была героиня-подпольщица Ляля Убийвовк, замученная фашистами, мы тоже чтили ее память в день героической гибели и знали подвиги ее подпольной группы, но отмечали их иначе: помню лишь раз общешкольную пионерскую линейку, но обычно к нам приходили со своими воспоминаниями или ее учителя, или знавшие ее люди, и мы приносили цветы на ее мемориальную парту.

Официозная атмосфера в нашем доме разрушалась и комичными папиными сожалениями в разных очень домашних ситуациях, дескать, «плохо вы выполняете линию партии» или «нет на вас должного партийного руководства». А дело бывало самое простое, вроде прополки и поливки огорода, обязательных для бабушки церковных посещений литургии или управления нашей тетей Марой «областной кошачьей богадельней». Наверное, свой вклад вносило и постоянное отцовское подтрунивание над какими-то важными «генералами» и «генеральшами», якобы пациентками нашего дяди Вани – дерматолога, от которого тот только привычно и добродушно отшучивался; бывали и отцовские антиидеологические комментарии по поводу выступающих артистов. Так, он задавался вопросом, кто из них – «секретарь парторганизации», анализируя их репертуар и манеру держаться. Причем часто попадал в точку.

Громовое эхо ареста и смерть Сталина

А дальше политика вторглась и в наш дом. Кажется, почти сразу после моего вступления в комсомол отец ездил в Москву в командировку. Поскольку он обычно останавливался у бабушкиной сестры Тани, живущей в самом центре, то привез от нее бабушке и всем нам страшную весть. Для меня это был действительно громовой удар большой психологической силы: оказалось, что уже давно арестован их общий племянник Алик, который рос без матери, со своей уже покойной бабушкой, не чаявшей в нем души, и вот идет следствие… Вся наша семья тогда была в шоке от этого известия.

Дело в том, что бедному Алику (Александру Ивановичу Писнячевскому) с детства очень не везло: казалось бы, ему, единственному сыну врача и талантливой аспирантки Киевского университета, расти бы и радоваться, но его родители разошлись через год после его рождения (случай не такой частый свыше девяноста лет назад). Самая младшая бабушкина сестра Лина (Елена) мамашей оказалась легкомысленной, она тут же отвезла сына в Полтаву и оставила у матери, решив строить свою жизнь без ребенка. Сама же в первый год оккупации Киева со своим будущим мужем выехала в Европу и оттуда в США. Еще до войны при жизни своей болеющей бабушки Алик попал из ее рук сначала в руки деда по отцу, профессора-психиатра, а в 17 лет – в Ленинградский морской техникум. Окончив его, в качестве младшего механика канонерской лодки он воевал на Балтийском фронте, совсем молодым получил фронтовые награды (три медали, в том числе «За оборону Ленинграда»). Его жившие в СССР три тетки по матери никогда не забывали о нем, всегда беспокоились о его жизни и успехах, переписывались с ним и осуждали (правда, в разной степени) свою безответственную сестру. После войны эта Лина разыскала через толщу заграничных родственников тетю Таню и передала ей в Москву для своего сына какие-то подарки, в том числе золотые часы. Алик же никогда не мог простить своей матери ее предательства, тем более отъезда в Новый Свет. Вся семья бурно обсуждала его реакцию на материнские знаки внимания (например, демонстративно разбил часы об стену). Когда он затем служил старшим механиком загранплавания в торговом флоте, то наконец женился, у него родилась дочка, но радость теток была недолгой: девочка умерла очень рано, чуть ли не через полгода, и это общее несчастье не укрепляло, а, наоборот, разрушало его брак. И вот вдруг в это тяжелое для него время Алика настиг арест по неизвестному обвинению. О его дальнейшей судьбе было неизвестно.

До этого события для меня мамин двоюродный братик, которого в подростковом возрасте она знала и помогала нянчить своей бабушке лет пять-шесть (все вспоминала, как он любил «пенчонку», которую якобы «делают из телятины»), был далеким «внесценическим персонажем», и вдруг он сразу стал жуткой реальностью (познакомилась же я с ним и единственный раз в жизни прожила неделю под одной крышей только через шесть лет, сразу после его реабилитации). Страх тогда сковал даже смелую тетю Таню, тем более ее сестер – бабушку и тетю Мару. Помню слезы и заказные церковные службы бабушки, озабоченные бегания тети Мары к знакомому архиерею за советами. Позже мы узнали о доносе на Алика какого-то попутчика в вагоне поезда: слишком откровенно передавал он свои впечатления о жизни английских докеров, да еще и с английскими словами, тогда звучащими экзотически.

И вот меня где-то на пятнадцатом году обуял мучительный страх: опасность подстерегала везде, где я очень просто могла сказать что-нибудь лишнее, неподходящее! Оказалось, всюду есть внимательные посторонние уши, притом еще и желание выпрямить чужие мысли самым чудовищным способом! Это длилось довольно долго, пока повседневные дела – и школьные, и бытовые – не отвлекли и не успокоили кое-как мои оголенные нервы.

Именно тогда в моей голове прочно засели дотоле редкие, очень противные мысли: о чем можно и о чем нельзя говорить (например, я побоялась писать о нашем несчастье Неле, а вдруг прочтет письмо ее папа?); кому можно доверять, а кому – нет, учителей я перестала представлять себе единым монолитным фронтом, противостоящим ученикам, и стала задумываться, кто из учителей на самом деле думает так же, как я, но не говорит по необходимости, и т. д. Помню совершенно точно, что с этих пор стала размышлять о детях в детских домах и очень жалеть их. Ведь им опасаются доверять воспитатели, и никто, совершенно никто не говорит правды, боясь за себя и близких. О том, как точно я в 14-15 лет вычислила проблемы этих ребят, узнала только из недавних бесед со своей большой приятельницей, известным в Петрозаводске врачом, которая после блокады и гибели родителей воспитывалась в детском доме. Ответственная комсомолка и отличница, она читала свой доклад на тему «Сталин и дети», составленный по большой и красочной книжке, и вдруг случайно поймала на себе не то горько-иронический, не то презрительный взгляд своей любимой учительницы, на какую-то минуту вышедшей из образа советского педагога (после доклада она ее, как обычно, похвалила).

Мне даже кажется, что я тогда не делилась своими мыслями даже с домашними и, наверное, сошла бы с ума, если бы не множество ежедневных забот, требующих внимания и обязательности. На меня надеялись, и я не имела права подводить.

Приблизительно в это время (немного раньше, в начале восьмого класса) у нас появилась одна очень милая и скромная новая девочка, Шура Алексеева, приехавшая откуда-то из другого города. В первый же день своего появления эта смуглая кудрявая красавица при замершем от любопытства классе всех нас потрясла тем, что ответила по русской литературе вводный параграф из учебника (больше четырех страниц) буквально слово в слово, как стихотворение. Ошарашенная ее памятью и прилежанием, наша новая учительница (о ней скажу позже) после затянувшейся паузы (было видно, что не знала, как реагировать) поставила ей четыре. Девочка крайне старательная, она в этом же роде отвечала по устным предметам, а вот по точным наукам у нее были вначале одни двойки за непонятные ей задачки. В общем, меня «прикрепили» к Шуре «подтянуть» ее по алгебре и геометрии, тем более что почти сразу я оказалась председателем школьного учкома и сама своей рукой должна была два раза в четверть выставлять на «экран успеваемости» собранные «показатели» из других классов. В общем, не вдаваясь в детали своего репетиторства, скажу, что я несколько месяцев кряду оставалась с ней после уроков, отрывая время от своих подопечных пятиклассников и от музыки, пока Шура не начала справляться с контрольными. Это так обрадовало ее отца (военного летчика, который возил свою семью за собой с места на место), что он перед новогодними каникулами притащил мне в подарок коньки с ботинками, от которых, безмерно удивленная, я не посмела как-то отказаться… Ставшая мне близкой и горячо опекаемая Шура через год, бедная, опять переехала куда-то. И это хоть и огорчило меня, но «сняло с моих плеч груз ответственности», по словам второй год сидевшей со мной Томки Штанько (к тому времени она стала моим самым верным другом).

Не помню точно, в каком классе появилась у нас Тома. Знаю только, что ее семья приехала на Украину, на родину ее отца, после ужасного землетрясения 1948 года в Ашхабаде. Тогда этот город был практически полностью разрушен и погибла масса людей. Об этом почему-то строго запрещал говорить Томе ее папа, но у нее от меня не было секретов. В их семье погибли родители Томиной мамы, причем после первого толчка еще живой дедушка успел прикрыть собой четырехлетнего братишку Томы Алешу, а свою жену-туркменку и старшую дочку выкопал из развалин ее папа-украинец. Тома лицом была похожа на маму, но все-таки сразу определить ее восточное происхождение было трудно. Она всегда была достаточно серьезной ученицей, хотя и не особенно гонялась за пятерками, что мне нравилось с самого начала, так как в моей семье всегда спокойно относились к отметкам и подшучивали над детьми, рыдающими из-за них. В конце седьмого класса нас сблизила музыкальная школа, мы вместе выступали на отчетном концерте, причем Томка, как показалось нам с Нелей, играла гораздо лучше нас! Действительно, она училась в Ашхабаде с пяти лет и у какого-то очень хорошего учителя-ленинградца, а в Полтаве у нее оказалась педагогом молодая девушка, которая не щадила своего времени, занимаясь с ней даже у нее дома. После окончания музыкальной школы Тома стала с ней заниматься частным образом, и мы играли в четыре руки «Приглашение к танцу» К. Вебера (ее учительница, только окончившая Киевскую консерваторию, сама сделала переложение для четырех рук!) и даже пытались наигрывать какой-то тоже рукописный фокстрот (конечно, вдали от ушей моей бабушки). Мы с Томой сидели за одной партой все старшие классы (после отъезда Нели). Этому очень радовалась ее мама Лариса Солтановна, которую я хорошо знала: она тогда не работала и дружила с нашим библиотекарем, часто бывала в школе и была в курсе всех новостей и от нас, и с «учительских небес», которые, правда, к тому времени для меня сильно приземлились. Кстати, это она донесла до меня впечатления моей первой учительницы Анны Яковлевны от посещения нашего дома после отцовского возвращения с фронта.

Особенно сблизила нас с Томой поездка в Киев перед девятым классом. В этот год наш Колечка окончил школу «хорошистом» и сделал попытку поступить, по настоянию влюбленного в свою медицину дяди Вани, в медико-биологический вуз Винницы, где жил и работал его старший брат.

Мама поехала вместе с Колей болеть за него, а меня по дороге завезла к своей двоюродной сестре по отцу тете Марийке, которую знала с детства. Характерна судьба двух племянниц бабушки по мужу – Марийки и Аннуси. Их овдовевшая мать-дворянка, сестра моего дедушки, бросила в Союзе двух старших дочерей: Марийку (14 лет) и Аннусю (16 лет), а сама с младшей дочерью в начале 20-х годов бежала в Ригу. Старшая дочь не растерялась и пошла в домработницы, чтобы через два года попасть на химический факультет Ленинградского университета (это ее муж И. Е. Старик в голод 1947 года поддерживал нас посылками). Марийку же тогда в самые тяжелые годы взяла к себе моя бабушка, она жила под ее широким, хоть и маломощным крылом вместе с пятью бабушкиными детьми еще в подвале на Монастырской. Марийка была года на четыре старше мамы. Позже, уже после раннего замужества этой жизнелюбивой красавицы, к тому времени матери двух малышей, моя мама жила у нее в Луганске, куда ее распределили после керамического техникума, и всегда с удовольствием вспоминала и «на редкость головастого Сашу Репетина», которого знала еще до его женитьбы, и вообще все их семейство. В общем, я приехала погостить у своих родных, но совершенно случайно в это время в Киев приехала и Тома со своими родителями. Общительная Лариса Солтановна тут же перезнакомилась со всеми Репетиными, быстро завоевав сердца всех, включая младшего Женю, серьезного и застенчивого мальчика, ровесника моего брата, того самого, который в 15 лет стал жертвой мальчишеского любопытства и во время взрыва найденной неразорвавшейся бомбы потерял правую руку. Женя тогда как раз поступал в институт легкой промышленности, но не на тот факультет, где работал его отец.

Томины родители обычно забирали меня утром и привозили вечером, целыми днями мы бродили по музеям и чудесным киевским паркам. Так продолжалось, пока наш бедный Колька не провалил свой первый экзамен – украинское сочинение, где наделал типичные для русскоязычных орфографические ошибки. Оказалось, что учение в этом вузе тогда велось только на украинском языке, и не случайно этот экзамен был первым. Пришлось моей маме вместе с Колей срочно ехать домой: оставалась надежда успеть сдать документы в полтавский вуз с русским языком обучения.

Общение Томиной матери со школьным библиотекарем и учителями сильно смущало мою подружку. Хорошо помню ее рыдания по поводу, необычайно смешному для сегодняшней девятиклассницы и вообще для современниц «без комплексов», насмотревшихся пошлых телевизионных ток-шоу типа «Давай поженимся» и подобных. Бедная Томка оплакивала такой ужасавший ее факт: накануне 1 Мая Лариса Солтановна, как считала Тома, невероятно опозорила ее, раскрыв на родительском собрании страшную тайну: ее шестнадцатилетняя дочь выказала робкое желание иметь капроновые чулки!

Здесь, наверное, следует дать небольшой историко-бытовой комментарий. Это было в эпоху, когда мой отец подначивал нас с мамой тем, что, дескать, нам «подавай чулки фильдеперсовые, да фильдекосовые» (оба названия он произносил с особым выражением, якобы уличая нас в неких «аристократических» претензиях, чем можно было только рассмешить: фильдекосовые (хлопчатобумажные) стоили тогда дешевле всего, а фильдеперсовые (с шелковой нитью) хоть и дороже, но были последним писком моды только во времена его молодости, еще при Маяковском, который по заказу привозил их Лиле Брик из Парижа). Капроновая же нить в начале 50-х годов очень привлекала своей прочностью и легкостью стирки, но только входила в обиход.

Возвращаясь же к рыданиям Томы, не могу не заметить, что понятия о том, «что такое хорошо и что такое плохо», что позорно и что почетно, что стыдно и что не стыдно, крайне изменились всего лишь за какие-то 50–60 лет! Изменились, конечно, под влиянием совсем другой культуры. Ведь только человек, которого нельзя, по выражению Герцена, «подозревать в образовании», не может понять, что во всякой национальной культуре свой уровень дозволенного в публичных разговорах и поведении. И здесь дело совсем не в пуританской «совковости», как пытаются защищать себя раскованные чужой масс-культурой люди, а в тысячелетней культурной традиции, ограничивающей русского человека. Того самого, кому, например, понятны толстовские и тургеневские характеристики скромного юноши как «красной девицы», так как это моральное качество красивой девушки у русских считалось естественной нормой.

С Томкой у нас практически секретов друг от друга не было: она докладывала мне про все свои обиды, впрочем забывая их достаточно быстро, нередко осуждая своих родителей, почему-то сравнивая всегда их реакцию с реакцией моих. Восхищалась моей мамой, никогда не заглядывающей в нашу школу.

Ко времени нашей дружбы с Томой я заметила в себе заметную перемену. Моя смешная ребяческая активность постепенно угасала, и возникали какие-то новые жизненные приоритеты. Под влиянием закадычной подружки я стала критичнее относиться к своим общественным поручениям прежде всего из-за того, что их цели вряд ли оказывались или достижимыми, или достойными. Томку, или Штаню, как ее ласково именовали в классе, возмущало мое суетливое и отнимающее время репетиторство, да и сама я к своим «учкомовским» обязанностям стала относиться более формально: этот надоевший экран успеваемости стоил мне столько унылого труда по учету оценок от 10–11-классных «учкомов», но кому, кроме завуча, он был нужен, если перед обновленным стендом со временем что-то мало я замечала особо заинтересованных. А в какой-то момент я даже задумалась, куда же это подевалась прежняя дворовая дурочка, затейница и драчунья, которую совсем недавно забавляли такие глупости, как делать что-то «на спор» с мальчишками (влезть на высоченное дерево, забить гол головой, съесть без хлеба горькую луковицу с улыбкой, подраться из-за недодержанного в проявителе негатива, даже попробовать курить махорку) или же отличиться в девчачьей школе: вламываться с толпой в класс, съезжать на лестничных перилах, после звонка на урок с завидной энергией носиться с девчонками по коридору, «спасая больных» на медицинских носилках, сжимать в объятьях хрупкий скелет из кабинета зоологии (к ужасу Нины Ивановны), с необъяснимым любопытством обследовать то подвал, то чердак с крышей и пр., да всего и не перечислить. Характерно, что девятый класс, а точнее новогодний праздник – 1953, стал последним и в моей бурной сценической «карьере»: советский театр безвременно потерял актрису явно комического амплуа.

Мое психологическое взросление совпало с общественными переменами в жизни всей нашей страны.

Дома утром 4 марта 1953 года, когда папа был в своем пединституте и Коля убежал в школу, мы остались вдвоем с мамой. Я сидела за своими арпеджио и рада была оторваться посудачить с ней про день рождения дяди Саши, представляя себе, сколько у них в Ленинграде гостей и что же тетя Галя с бабушкой сегодня придумывают к застолью празднично-вкусненькое, а главное – кто у них в помощниках. И вдруг прибегает тетя Мара с ошеломляющим известием о тяжелой болезни Сталина. Она показалась мне хоть и обеспокоенной, но далеко не печальной, так как у нее на уме было только одно: «Тусенька, чует мое сердце: я все же увижусь с бедным Аликом!» – «Очень надеюсь», – тогда только и сказала осторожная мама. Пришла и жившая у Чаликов с недавних пор тетя Шура Савченко, чудесная и бесконечно ожидающая жилья женщина, санитарка и бабушкина соратница во время оккупации в брошенном начальством детском доме. Тете Шуре, копившей свои гроши на помощь семье больного брата-колхозника, нужно было идти в тот день на работу вечером. Мы тут же включили приемник и услышали сначала траурную музыку, а потом из уст Левитана бюллетень состояния здоровья «товарища Сталина». Она внимательно выслушала, перекрестилась и сказала: «Та хай вже идэ з мыром… Кожну людыну шкода, алэ цю – ни» («Да пусть уже идет с миром… Каждого человека жалко, но этого – нет»). И без всякой логики прослезилась, наверное вспомнив, как ее брата на год засадили за полмешка заплесневелого зерна для голодных детей.

Я пришла в школу на свою вторую смену минут за десять: всюду были включены репродукторы и роились стайки встревоженных девочек. Когда же поднялась на второй этаж, в нашем классе, видимо, уже давно что-то говорила взволнованная и плачущая Лера, по зову сердца «руководящая массами». Масса сидела молча и нахмурясь, а Томка пробормотала мне что-то вроде «Господи, как она надоела! И так все понятно…» После звонка медленно и спокойно вошла в класс наша новая, с восьмого класса, учительница английского, молодая и любимая нами Виктория Петровна. Она, конечно, поняла, что мы уже все знаем, и только сказала: «Давайте откроем двери, чтобы слышать последние сводки о здоровье, их передают довольно часто. Все репродукторы включены. Но занятия отменять нельзя». И добавила, глядя на Леру: «Учимся владеть собой!» Тут же она, как обычно, перешла на английский, и урок начался.

Однако вскоре я почувствовала, что со мной что-то творится. Мои корчи от боли и внезапную бледность заметила Тома и начала тут же бить тревогу. Забеспокоилась и Виктория Петровна, вызвав школьного врача. В общем, меня увезли на «скорой помощи» с приступом аппендицита. Высадили в приемной областной больницы (а это совсем неподалеку от нашей школы) на скамейку ждать дежурного хирурга.

Мы остались вдвоем со стареньким дедушкой и голосом Левитана в придачу. И тут я с большим изумлением рассмотрела сильно пожилого и очень бедно одетого в костюм с многочисленными заплатками колхозника. Сам по себе он, конечно, моего изумления не вызвал бы: в областной больнице естественно было видеть колхозников, а они обычно внешне выглядели ненамного лучше. Но он сморщенными, жилистыми руками с распухшими суставами утирал самые искренние, самые горячие слезы, которые лились ручьем при звуках громогласного репродуктора, передающего бюллетень о состоянии здоровья вождя! Я даже оцепенела от его скорби, и на какое-то время боль отпустила меня: в голове быстро прокрутилось все то, что я к этому моменту знала, слышала и видела про крайне нелегкую жизнь сел Полтавщины. Это знала и из рассказов тети Шуры о своих двух сестрах, брате, племянниках, дни и ночи работающих за нищенские трудодни; из повседневных забот Галочкиных родственников по отцу, приезжавших к нам в город; да и из собственных впечатлений от редких «гостеваний» в их крытых камышами хатках с глинобитными полами, будь то «Вэлыка Бузова» или Новые Санжары. Вспомнила и богатые, сделанные с любовью и великим терпением подарки Сталину со всех концов страны… И подумала: «Как жалко людей, как плохо я их понимаю и вообще как мало знаю…»

Но пришла женщина-хирург, осмотрела меня, по моей просьбе связалась с дядей Ваней (я думала, что лучше он скажет про мой аппендицит домашним), а он почти сразу приехал и забрал меня на Подол, в свою железнодорожную больницу, уговорив на операцию.

Операцию мне сделали только через день. Показательно, что мне ее делал профессор (явление небывалое в провинциальной Полтаве, не имевшей тогда своего мединститута). Жалко, я забыла его фамилию: он проработал в нашем городе недолго, так как после смерти Сталина его, «безродного космополита», реабилитировали и, видимо, позволили вернуться на прежнее место работы. Но у меня остались яркие воспоминания о том, как он отвлекал меня от нестерпимой боли во время операции под местным наркозом, очень слабо действовавшим. Профессор медицины провел с 15-летней девчонкой занимательную литературную викторину по Державину и Крылову, умело подзадоривая и подшучивая. А ведь в тот день с утра объявили о смерти «товарища Сталина, любимого учителя и вождя советского народа и всего прогрессивного человечества», а он и его бригада оперировали, невзирая на это известие.

Когда через день меня перевезли в общую палату со многими пациентами, среди них я узнала маму Лизы, которая запомнила и меня, так как ее дочка, оказывается, тоже выпросилась когда-то из Зеньковского пионерского лагеря домой досрочно, вслед за мною. Выяснилось, что Лизину маму знали многие больные и врачи железнодорожной больницы как руководящего работника районной администрации. В послеоперационные дни моя боль долго не проходила, и она трогательно беспокоилась обо мне и ухаживала. Но вся палата жила волнениями по поводу смерти Сталина, некоторые утирали слезы, а главное, что объединяло всех без исключения, – тревога: что же теперь будет со страной? Одна пациентка, уже собиравшаяся на выписку, решила ехать в Москву на похороны, так как говорили, что это можно бесплатно. И Лизина мама, которая обычно молчала, бросила ей: «Ну, поезжай, поезжай. На крыше. Готовься к этому со своим вспоротым животом». Но больше всего она меня удивила, когда в день похорон медсестра позвала всех ходячих больных на траурный митинг в рекреацию на этом же этаже. У нас в палате лежачей была одна я (кстати, тогда после аппендицита еще не заставляли сразу вставать, да я бы и не смогла из-за своего состояния), но Лизина мама, районная начальница и, конечно же, член партии, единственная отказалась идти туда. Когда я осторожно поинтересовалась, что, может быть, ей лучше пойти, так как неудобно, она ответила: «Пустяки. У меня ухудшение». И я усмотрела в ее взгляде явный блеск инакомыслия.

Врачи тоже реагировали по-разному. Ведущая нас молодая женщина-врач вообще об этом не упоминала и в тот день спокойно со мной шутила, расспрашивая о самочувствии, но больные рассказывали, как убивалась на митинге доктор, которая вела соседнюю палату.

Про себя же хорошо помню, что с самого начала задавалась вопросом: «Если в стихах о Сталине его фамилию постоянно рифмовали с множеством глаголов: “стали”, “расцветали”, “зацветали” и т. д., а особенно с существительными “дали” и “стали”, то как же теперь будут рифмовать “Маленков”, да и имя “Георгий”? Очень трудные рифмы!» Но вскоре подобрала: «А-а-а… Маленков – Во веки веков!» Что можно совсем не рифмовать и обойтись без стихов, в голову не приходило.

Дома о политике при мне что-то не очень говорили: то ли было не до нее из-за моей болезни, то ли уже прошло время активных комментариев. Знаю, что дядя Ваня тогда ждал «хоч ковток свижого повитря» («хоть глотка свежего воздуха»), да и папа задавался той же проблемой – «можно ли будет хотя бы дышать».

Зато активно обсуждали ленинградские новости. Как оказалось, в день рождения дяди Саши его кафедра праздновала двадцатилетие его научной деятельности в университете, и они сделали невозможное. Случайно дотянув со своим энтомологическим сюрпризом, требующим невероятных и длительных хлопот, до последнего дня (раскрашенные чашки долго сохли и отходили после обжига), сумели в день объявления о роковой болезни Сталина без утомительных согласований с парализованным начальством вынести в чреве огромного портфеля через проходную Ленинградского художественного училища свои 19 больших колокольчиков с блюдцами, которые сами же члены кафедры (двое из них) и расписывали заранее раздобытыми специальными красками, каждое – по заготовленному уникальному эскизу. На одной стороне чашки – золотой профиль каждого из 13 нынешних и бывших аспирантов дяди Саши, на второй стороне – тема диссертации по насекомым (например, симпатичные комарики, грушевая плодожорка на плоде груши, всякие гусеницы на лютиках, на сосновых шишках, на орешнике, тутовнике и т. д.) плюс еще пять членов кафедры со своими «чешуекрылыми» темами и плюс чашка дяди Саши с его профилем, юбилейной надписью и фасадом университета на Менделеевской линии (здание Д. Трезини для 12 петровских коллегий). Не знаю, чему мы радовались больше: успешному ли завершению кафедрой тайного годового проекта в такой грозовой для страны день, уникальному ли научно-художественному памятнику энтомологии или же действительно трогательной любви и уважению его учеников и коллег по кафедре.

В школе же, как оказалось, меня больше всего ждали мои пятиклашки, во всяком случае, уже после похорон Сталина они каждый день заглядывали в мой класс и мучили Томку расспросами. Дело в том, что по плану перед мартовскими каникулами у нас должен был состояться необычный сбор пионеротряда с приглашением родителей на тему «Любимая книга детства в нашей семье», и все девочки должны были предварительно выяснить, про какую книгу (то ли любимую, то ли сыгравшую особую роль в жизни членов семьи) расскажут кто-то из домашних и они сами. Эти данные «оргкомитет» рассмотрит и отберет то, что интереснее всего. Но события государственные и мое отсутствие заставили их волноваться: оставалось мало времени. Особенно суетились мои любимые помощницы – девочки-двойняшки Оля и Аля, дочери нашего концертмейстера из музучилища, к которым я была неравнодушна из-за их чудесного пения на два голоса! Но мы всё успели подготовить и провести еще до каникул, и получилось хорошо и по-домашнему.

Однако больше всего мне запомнилось после похорон Сталина совсем не это, а реакция учителей, прежде всего нашей новой учительницы украинского языка Параски Сэмэнивны Борячок, очень мягкой, доброй и слабохарактерной. Явно не сильная в профессиональном отношении, она к тому времени была награждена несколькими трудовыми наградами (мне казалось, что у нее был и орден Ленина, но не ручаюсь). В отличие от других учителей, она чрезвычайно любила рассказывать о своей жизни, притом в лицах. Например, смешила нас тем, как она будила своего великовозрастного сына, бегая под окнами и стуча в стекла (ее одноэтажный домик был справа от Березового скверика): «Васю, сынку! Васылю, сыночок, прокынься (проснись)! Прокынься, дытыно (деточка)!.. А ну, збудыся нарэшти та видкрывай вже своï впэрти очи» («А ну, пробудись наконец и открывай уже свои упертые глаза!»). И вот наша Прасковья Семеновна, оказывается, ездила в Москву на похороны Сталина!

Хотя она рассказывала об этом нам раз пять, если не больше (девчонки постоянно отвлекали ее от дела, нарочно провоцируя), и хотя мы знали наперед все то, что она скажет, я никак не могу понять до сих пор, как она туда попала и что было правдой в ее эмоциональном «отчете», а что – выдумкой). Она говорила, что ехала поездом: «Аж ось вона, Москва! Мэни и сонэчко яснишэ свитыло, и пташкы так спивалы, так спивалы, и гилля так вжэ зэлэнило… Аж ось вин, батько наш ридный… Лэжыть, наче жывый, наче спыть… Тилькы оченят його глыбокых вже не побачыты николы… Лэжыть, а гудзыкы так и сяють, так и сяють… А усюды квиты, квиты, квиты… Така людына помэрла! Що ж цэ робыться, що робыться!» («Наконец, вот она, Москва! Мне и солнышко ярче светило, и птицы так пели, так пели, и ветки уже зазеленели… Но вот он, отец наш родной… Лежит, будто живой, будто спит… Только глазонек его глубоких уже никогда не увидеть… Лежит, а пуговицы так и сияют, так и сияют… А всюду цветы, цветы, цветы… Такой человек умер! Что ж это делается, что делается!»).

Конечно, ни о какой давке или сложностях поездки она не упоминала, но «сияющие пуговицы» из ее речей наводят на мысль, что она что-то видела, так как десятилетиями позже я читала, что к сталинскому старому мундиру действительно пришивали золотые пуговицы. У нашей «классной», то есть «русачки» Полины Моисеевны, губы совершенно непроизвольно растягивались в улыбку и глаза смеялись, когда с ней говорили о Параске Сэмэнивне и ее воспоминаниях, причем так же, как и у ее близкой подруги Виктории Петровны, «англичанки». Обе они, замечательные умницы и профессионалки, для всех нас были главными «властителями дум» в последние три школьных года, и думаю, что тогда ко всем речам нашей заслуженной Прасковьи Семеновны они относились очень и очень иронически. Уверена, что не мог иначе воспринимать их и Валентин Федорович Головня, отец Аллы, только он был более сдержан с нами и молчалив, почти не допуская посторонних разговоров и не обнаруживая реакции. Он раскрепощался только тогда, когда говорил о любимой математике, и я очень ценила, что он наконец познакомил меня с занимательными задачниками. Своей дочери он, как оказалось с ее слов, несколько раз приводил в пример меня, совсем не подозревая, что я притихла совсем недавно и меня заботит, что Алка меня возненавидит как примерную деточку, которой я никогда не бывала. Но она молодец, все понимала как надо.

Среди наших учителей я с опаской относилась только к нашему историку-фронтовику Михаилу Ефимовичу, который был секретарем учительской парторганизации и лектором обкома партии. Его нервный тик на лице после контузии мог бы в детско-подростковой аудитории срабатывать против него, но мы, напротив, очень уважали его за эту фронтовую отметину. Он был явным интеллектуалом, всегда чрезвычайно серьезным и строгим, требовал обязательно вести конспекты его «лекций», которыми он называл объяснение нового материала. Поскольку я верила и верю, что дети, как правило, – это «рентген семьи», то вызывала уважение и его слава отца лучшего ученика соседней школы. Но, увы, мои конспекты, которые я потом захватила с собой в Ленинград, оказались всего лишь выжимками из курса истории партии. Однако же к этому первокурсному экзамену он готовил нас заранее.

Вспоминая общую реакцию людей в моем окружении, я думаю, что всех тогда объединяло одно собственно историческое чувство – конца определенной эпохи, то есть перелома, поворота привычной жизни в туманную неизвестность. Как будто опустился занавес после важного действия незаконченной народной драмы.

А вот чего ждали от будущего – это у всех было по-разному, так как зависело от личного опыта, идеологических предпочтений, образования и, конечно, просто от моральных убеждений.

Кумиры и приоритеты

В выбор моих позднеподростковых приоритетов вносили свои коррективы не только общественные перемены, но и события школьной и домашней жизни вкупе с возрастом.

В старших классах у нас достаточно резко поменялись главные наставники. Прежде всего, по счастью, к нам попала приехавшая откуда-то из «романтического далёка», как тогда представлялось, новая учительница-«русачка» Полина Моисеевна Литвак, взявшая у нас и классное руководство. Только много-много позже, перед ее отъездом к дочери в Израиль, узнала ее истинную предысторию. Выпускница одного из театральных вузов России (точнее не помню), она попала по распределению в театр исконно шахтерского города Юзовка (в те годы Сталино, позже Донецк), откуда вынуждена была из-за болезни уйти сначала в корреспонденты, а потом и в дикторы радио. Как корреспондента судьба свела ее с овдовевшим членом обкома партии, семилетнюю дочку которого она очень полюбила и фактически из-за нее, по собственному признанию, вышла замуж. Через девять лет мужа перевели в Полтавский обком, и она решилась пойти вместе с приемной дочерью в лучшую тогда школу города, только Люда – ученицей в 9-й класс, а она – в 8-й класс учителем русской литературы. В те времена она впервые осваивала дотоле неизвестную ей методику преподавания и очень сокрушалась, что многого недодает. Но мы, разумеется, совершенно не чувствовали ее затруднений: она буквально жила в мире литературы и превосходно сумела передать нам это свое восприятие, будучи настоящим кладезем разных интересных и поучительных фактов помимо учебной информации. Она любила выступать и на наших школьных вечерах, высоко поднимая их эстетическую планку. Помню, как артистически читала она отрывки из Льва Толстого – свидание Анны Карениной с Сережей и сцену на перроне из «Воскресения», когда согрешившую Катюшу Маслову в окне вагона потрясает вид преуспевающего виновника ее трагедии. В это исполнение она вкладывала столько личного осмысления жизни и столько собственной души, что, помню, мы с Томкой даже задавались вопросами: «Да полно, Толстой ли это? Или наша любимая Полина Моисеевна приоткрыла свою душу и говорит о лично пережитом?» Не верю, что ее чтение хоть кого-нибудь из моих ровесниц и тем более учителей оставило равнодушным.

Любили мы и ее разборы сочинений, тем более что лучшие она всегда зачитывала вслух и обязательно отмечала не только содержательные, но и стилистические находки всех авторов, поднимая их в собственных глазах и умело стимулируя к вдохновенному словесному творчеству, как известно не знающему границ. Вообще и как учитель, и как классный руководитель она отличалась большим тактом и чуткостью. По-настоящему уважала каждую из нас, и чувствовалось, что всегда боялась обидеть: наверное, сказывалась и ее жизненная судьба замечательной приемной матери. Например, она ни разу не посетовала, что не видела в школе моей мамы: зачем? Познакомились через два года во время небольшой загородной экскурсии.

Характерно, что именно она остановила Томкины рыдания из-за чулок: «Очнись, Тамарочка! Ведь это такой пустяк!!!» В восьмом классе, когда Шура Алексеева поражала не только одноклассниц, но и учителей своим прилежанием, хотя у нее были проблемы с усвоением выученного, а потому даже некоторые из учителей не удерживались и подшучивали, Полина Моисеевна грудью бросалась на ее защиту, укоряла их и доказывала, что такое серьезное отношение к учебе принесет плодов больше, чем выпавшая кому-то счастливая легкость усвоения. Говорила: «Ох, как часто она порождает общую легковесность!»

Занятий русским языком я что-то и не припомню, наверное, тогда в программе старших классов его не было. Но вот кружок по русскому языку она вдруг объявила где-то с сентября 10-го класса. Даже для начала поручила мне выступить с информацией о ставшей в свое время сенсационной работе Сталина 1950 года «Марксизм и вопросы языкознания», в которой, благодаря серьезным консультантам, утверждалась в общем-то азбука языкознания, положившая конец откровенному социологизму в этой науке. Я подготовилась и даже по отцовской подсказке запаслась интересными и смешными примерами жаргонов, чтобы компенсировать явную занудность предстоящего доклада. Но потом ей что-то помешало, или она просто забыла, что вообще-то Полине Моисеевне было несвойственно. Мне же было неудобно напоминать, что я готова и жду первого заседания. Зато в будущем для меня это совершенно неожиданно сыграло судьбоносную роль при поступлении в университет.

В школе наша «русачка» сразу сдружилась с молодой выпускницей Харьковского университета Викторией Петровной Фесенко, очень энергичной, обаятельной и остроумной преподавательницей английского языка. Эти две задушевные подруги полностью завладели умами и воображением нашей ранней юности. К нашему восторгу, они даже сшили себе платья, пусть разнофасонные, но из одной и той же серой в рубчик шерсти (господи, да тогда же очень трудно было достать шерстяную материю, и, как мне представляется, она существовала в продаже только как остатки военного мародерства). Фотография, на которой в полуобнимку запечатлены они в этих символически связующих их нарядах, была чуть ли не у каждой из нас.

Виктория Петровна любила каток – и наши девчонки ринулись на каток, порой просто прикручивая коньки к валенкам, как это делала отчаянная Олька Елизарова, которая каталась лучше всех нас, и родители просто не успевали менять ей обувь. Полина Моисеевна не представляла себе жизни без театра – и мы всем классом быстро приобщились к нему. Приглашали к себе артистов для обсуждения новых постановок и даже в определенной степени познакомились с полтавским театральным закулисьем. Именно Полина Моисеевна, помню, в подробностях расспрашивала меня о спектаклях, которые я сумела повидать в Москве (сцены из балетов в Большом) и Киеве (опера «Евгений Онегин»). Более того, бурная возрастная фантазия одноклассниц, постоянно бродившая вокруг любимой двоицы, не находя мало-мальски съедобной пищи, легко примысливала ей влюбленных красавцев-артистов из полтавского Театра имени Гоголя, достойных обеих наших наставниц, а также подчас очень смешные знаки внимания, о которых слышали или которые, конечно, только и вычитывали из книжек. Например, что кто-то из этих артистов следует «как тень» за нашей любимицей, вздыхая под окнами, или же отпечатывается в памяти случайных свидетелей в непременно романтических позах у ног возлюбленной. К примеру, на катке, когда некий стройный красавец будто бы шнуровал ботиночек нашей несравненной Виктории Петровне, что якобы воочию созерцала счастливая Светка Комарова.

Удивительно, но среди наших учителей мужского пола у моих одноклассниц ни один не вызывал такого пронзительного интереса, как наши две остроумные интеллектуалки. Разумеется, этому мешала и большая возрастная разница, и безусловный в те времена ученический пиетет перед учителями (да и не только ученический!). Видимо, слишком прозаичными нам казались и простой, доброжелательный и понятный математик Валентин Федорович; и наш молодой, но маленький и несколько квадратный преподаватель логики то с совершенно простыми задачками, то с абсолютно заумными глупостями, которыми он упивался, ничуть не обращая внимания на каких-то не созревших разумом шестнадцатилеток; и тем более Филипп Федорович, наш астроном в 10-м классе, уже в почтенных летах, который говорил еле слышным шепотом, поэтому все были в ужасе и всё собирались жаловаться директору (пока мы с Аллой Головней не предприняли свои меры); и даже наш постоянный историк Михаил Ефимович, предельно серьезный, деловой и строгий, разумеется не порождающий никаких глупых фантазий.

Из других учителей в старших классах запомнилась преподавательница химии, молодая и строго взыскательная Нина Ноевна Рис, хорошо умевшая добиваться от нас своего, а также физичка Тамара Константиновна, очень живая и самоироничная женщина с диабетической полнотой и нездоровой одышкой, которую вся школа почему-то звала «Стрэлочкой». Тамара Константиновна наконец-то взялась серьезно за наши «физические» пробелы и даже невежество, но ее частые бюллетени за три года так и не позволили ей подтянуть весь класс до нужного уровня. Знаю, что я у нее считалась чуть ли не самой сильной в решении задач, но, увы, я никогда не могла, выражаясь папиной фразеологией, «щелкать их как семечки», то есть решать с ходу любую задачку из нашего задачника, хотя по алгебре, тригонометрии, геометрии да и химии – могла. Поэтому по моей просьбе папа даже дважды устраивал мне двухчасовые консультации с преподавателем физики пединститута, в ходе которых я впервые замечательно глубоко поняла, что значит репетитор – свой, индивидуальный учитель, умеющий ответить на любой вопрос и уловить именно твой разрыв в логической цепочке рассуждений. В выпускном классе – и это для меня было неслыханно – я даже беспокоилась о задачах в экзаменационных билетах! Но, как оказалось, совсем напрасно: наша Тамара Константиновна озаботилась заранее, дав перерешать все задачки того же типа, притом уж очень простые, а потому никаких неприятных сюрпризов на школьных экзаменах быть не могло. Но… что толку, если я совсем не была уверена, что сдам физику на пятерку вне нашей школы при поступлении в вуз и смогу успешно учиться дальше?!

Для старшеклассников тогда у нас не было ни каких-либо специальных кружков, ни тем более факультативов или спецкурсов, это потом уже они стали появляться как дополнительная часть учебной программы. В мое время даже не было предусмотрено никакого домашнего труда вроде швейного дела или кулинарии для девочек, так же как и в мужской школе – чего-либо в подобного для мальчиков. Впрочем, был короткий опыт, протянувшийся учебную четверть и связанный с нашим школьным врачом – очень смешной и маленькой, круглой, как колобок, женщиной, постоянно и умилительно хлопотавшей о подопечных «головках», «спинках» и «температурках» и отличавшейся на редкость высоким голосом. Она вела одну четверть восьмого класса необычный предмет «Основы гигиены». Из него больше всего мне запомнилась ее тонкоголосая, просто комариная лекция с музыкальной интонацией под антиэстетическим названием «Вошь – паразит человека», а также наше беганье по лестницам и коридорам с медицинскими носилками. Можно только удивляться, сколько удовольствия привносили они в жизнь восьмиклассниц: на них с восторгом по очереди чуть ли не каждая из великовозрастных девиц торжественно возлежала, то сотрясаясь от смеха, а то изображая объект сострадания, взывающий своими жалобными стонами об экстренной помощи.

Было у меня, кроме физики, еще слабое место в усвоении учебного материала – черчение. И это тоже было связано не только с моим отношением к предмету, но и с общей невезучестью всего класса. Дело в том, что черчение у нас было один год и его преподавала нам только приехавшая в Полтаву женщина лет сорока со счастливой внешностью Афродиты и очень эффектной седой прядью в пышной экстравагантной прическе – в общем, красавица Галина Николаевна с забытой мною фамилией и с квалификацией художницы. Сначала мы были просто заинтригованы ее чарами – красой, статью, необычными нарядами. Но потом один, второй, третий урок по черчению проходил, а мы только и слышали от нее восторженные, но довольно бессвязные и сумбурные речи-воспоминания о Ленинграде–Петербурге и его великих зодчих, белых ночах, мостах, об Академии художеств, ее выпускниках и пр. Когда же кто-то из нас заикнулся о черчении, она спохватилась и начала приносить с собой по одному крупные типографские чертежи разного рода орнаментов из повторяющихся геометрических фигур, причудливо вписанных друг в друга, и вывешивать их на доску. Причем это не мешало ее отрывочным воспоминаниям, которыми она только и жила и которым посвящала практически все учебное время. От нас же требовалось к следующему через неделю уроку начертить тушью (сначала только черной, потом и в сочетании с красной) на ватмане такой же орнамент, но с другими заданными параметрами. При этом она едва-едва познакомила нас с инструментами готовальни, которой у многих вообще не было. Более всего Галину Николаевну волновало, чтобы чертеж был подписан строго по правилам, в особой табличке и красивым чертежным почерком. Ее требования совершенно не соответствовали полному отсутствию логики и методической беспомощности. Думается, не случайно Коля и его товарищи из строительного института удивлялись этим заданиям. Короче говоря, класс довольно скоро убедился по многим признакам, что наша наставница – человек явно психически нездоровый, и, увы, не преминули этим пользоваться напропалую. Например, мы с Томой просто переадресовывали все задания Коле или его приятелям, которые очень любили вертеться у нас дома (благо строительный институт был совсем рядом) и все хорошо чертили. Большинство же одноклассниц устраивалось иначе: они по очереди выполняли задания на большом листе, а потом его много раз урезали и делали таблички с новыми подписями, чтобы получить зачет. На уроках же невинно задавали глупые вопросы вроде «Как вы думаете, Галина Николаевна, возможна ли настоящая дружба между женщиной и мужчиной?», и она с удовольствием попадалась на подобные провокационные удочки и отвечала бессвязной лекцией, которую обычно не слушали, занимаясь своими делами. Однако ее удивительно забавный то ли доклад, то ли, как теперь говорят, дискурс именно на эту тему сначала в глобальном «историческом разрезе», а потом из жизни ленинградских художников и ее собственной у меня когда-то был законспектирован и долго хранился уже как уморительный курьез моей школьной юности, всегда напоминая мне «Письмо к ученому соседу» Чехова.

В старших классах особенно я начала принимать своих учителей не как таинственных небожителей, а как обычных смертных со своими проблемами, родственниками, болезнями. Наверное, этому способствовали не только история с учительницей черчения, но и моя дружеская и территориальная близость с Аллой Головней, знакомство с ее семьей, в том числе мамой и братом (несколько лет Вадик учился в одном классе с Колей), но более всего история в десятом классе с нашим учителем астрономии Филиппом Федоровичем Казариным. Дело в том, что наши самые сильные одноклассницы вдруг засобирались идти жаловаться директору на пожилого педагога, который еле слышно говорил да и плоховато слышал, а потому сложный материал усваивался всеми очень трудно. Это вообще-то было правдой, но очень жестокой. Астрономия у нас была предмет не главный, имелся учебник, задач по ней вроде не решали, и можно было бы потерпеть. Валентин Федорович через Аллу просил меня остановить девочек и попытаться помочь Филиппу Федоровичу, замечательному профессионалу-математику и, кажется, его учителю. Он жил со старенькой и больной женой, а потому ему еще надо было работать. И тут меня надоумила мама. «Знаешь, – сказала она, – лучший способ понять материал и закрепить его – это несколько раз объяснить его другому. Я это хорошо знаю как бригадир в классе времен бригадного метода». После этого я выделила одну из суббот на астрономию: по учебнику составила краткий конспект того, что мы прошли (до этого с устными предметами вообще не умела работать), а уже в понедельник нагло объявила девчонкам, что все понимаю и могу им ответить на вопросы по учебному материалу. И что же? Очень скоро и сама разобралась, и меня стали воспринимать чуть ли не будущим астрономом. Поскольку взятая под домашний контроль Алла тоже разъясняла непонятное и даже нейтрализовала особо резко настроенную Леру, то мы добились того, чего хотели.

Не могу я, вспоминая свои юные годы, обойти и еще одну тему. Это теперь, в эпоху сексуальной революции, чуть ли не общим стало убеждение, что в головах девушек пятнадцати-семнадцати лет непременно должны вертеться мальчики, взрослые отношения, необузданные страсти или, по крайней мере, нездоровое любопытство. Ничего подобного в моей школьной юности не припомню.

Во-первых, времени на все это совсем не было, и это не просто слова; во-вторых, все окружающие, включая самих моих подружек, считали, что у нас все впереди; наконец, в-третьих, никому из нас попросту не приходило в голову, что программируемый в неизвестном и далеком будущем «принц на белом коне» может предстать в образе слишком знакомого дворового мальчишки или, скажем, привычных и житейски заземленных Вовок, Ленек, Шуриков – товарищей братьев. Так, в моем случае неумеренное общение нашего Коли с друзьями надо было все же ограничивать (семья и все вокруг всегда знали Колечкину натуру: с младенчества лишенный инстинкта собственничества, мало-мальской «автофилии», он ради друзей и знакомых полностью забывал не только о себе, но и о любой реальности, заверяя их, что «этого у нас навалом», включая свободное время!).

Насчет интереса к мальчикам вспоминаю свою уже почти взрослую усмешку, когда в аспирантские годы я услышала у нас в саду звонкий голосок подружки одиннадцатилетней Танечки: «Она говорит, что влюблена в Витьку Стеблия! Ха-ха-ха, да он же из нашего двора!!!» Непроизвольно задетая ее заразительным серебристым хохотом, я тогда еще подумала, что это ведь так и было; во всяком случае для меня, как и для этой хохотушки, уж точно такие ребята не представляли возвышенной тайны, казались «серыми, как штаны пожарника», а потому трудно было высечь хотя бы искру романтики из таких будничных отношений. Кажется, в мои юные годы значимость фигуры противоположного пола только возрастала от неизвестности и психологической тайны личности, что ли.

Однако понимаю, что совместное обучение подростков способствует более раннему сближению. Более того, поскольку наш Коля то ли с седьмого, то ли с восьмого класса стал учиться в смешанной железнодорожной школе, куда взяла его под свой контроль мама, перейдя на полную ставку учителя французского языка, такие проблемы потихоньку стучались и в наш дом. Вспоминаю, как подшучивал наш отец над Колиным восторгом по поводу белых брюк и белой курточки, в которые принарядила его как-то весной мама. Он к ним присовокупил черные перчатки, и когда отец встретился с таким франтом в паре с милой девочкой на улице, он вынужден был пройти мимо, не желая его конфузить (слишком хорошо помнил¸ как собственный отец нахлобучил ему зимой шапку, хотя он в тот момент любезничал с девочкой). И вообще в старших классах наш Колечка вдруг полюбил делать девчоночьи фотопортреты, а я все выпытывала, кто из объектов его внимания хорошо учится, и с огорчением узнавала, что моего родного брата, как назло, интересуют бесцветные двоечницы. Когда он уже учился в институте, его юный глаз вдруг остановился на одной десятикласснице из его бывшей школы. Это была некая Таня, фамилию которой я, конечно, забыла, – удивительно симпатичная русая девочка с длинными косами и глубокими синими глазами в умопомрачительных ресницах. Увы, она соображала еле-еле, и я, всего лишь ее ровесница, по просьбе дяди Вани, у которого в больнице работала медсестрой ее мама, занималась с ней как репетитор по написанию сочинений и про себя приходила в совершенное отчаяние от ее безграмотности и неразвитости речи. Все лето Таня регулярно выполняла мои дилетантские задания, не ленясь карабкаться в жару к нам на гору с Подола, а братец подстерегал ее с фотоаппаратом и надоедал мне ужасно. Тем самым он замечательно подготовил почву, чтобы свою будущую невестку я в мечтах представляла себе хотя бы четверочницей. Много позже я с первого дня бурно приветствовала нашу Зину, узнав про ее красный диплом и поняв, что милосердный Господь услышал мои молитвы и мой брат наконец оценил гармонию внешнего-внутреннего! И в этом не было ни капли глупого пятерочного снобизма, просто дали себя знать мои яркие, но жуткие впечатления от Колькиных пассий времен его раннего юношества.

Сопоставляя юношеские представления своей эпохи и нынешней, с грустью вижу, что вся атмосфера резко изменилась в этом отношении, где-то в начале девяностых годов прошедшего века особенно. Создается впечатление, что подрастающему поколению как будто специально урезают детство, а уж юность точно, выбрасывая из жизни этих ребят самую чудесную и романтическую пору ожиданий и предчувствий! И мне очень жаль, что эмоциональные нормативы массовой культуры, в первую очередь телевизионной и эстрадной, переменились так жестоко!

В старших классах все другие мои занятия особенно резко, порой даже свирепо ограничила музыка. С высоты прожитых лет мне кажется, что окончание моими соученицами Лерой и Тамарой детской специальной школы и их освобождение от ответственности не испугали меня, а, наоборот, как-то даже подстегнули волю и упрямство. Думаю, незаметно старались и домашние: бабушка, мама. Иначе почему именно в эти годы запомнились большие концерты в честь бабушкиных именин 30 сентября, на которых всегда почему-то оказывались самые уважаемые мною слушатели – ее бывшие классные дамы сестры Старицкие и бывшая гувернантка трех старших бабушкиных детей Анна Ильинична? К тому времени она была уже заслуженным учителем с большим стажем, работала завучем одной из миргородских школ и часто приезжала в Полтавский пединститут по разным делам, останавливаясь, конечно, в бабушкином доме. Ведь это к ней в Миргород бежала от зверствующих анархистов только-только овдовевшая бабушка с больными детьми. Женщина маленькая и худенькая, с огромными выразительными глазами и тяжеленной длинной косой, аккуратно уложенной вокруг головы (буквально с риском сломать тонкую шейку, как казалось тогда нам с папой), пользовалась в Миргороде огромным авторитетом.

Помню, я играла перед гостями ноктюрны Ф. Листа (№ 2 и № 3), Шопена (Соч. 9), а в какой-то раз и «Фантазию» до минор Моцарта, и каждая из этих очень живых и почитаемых старушек всегда вдохновляла меня, причем удивительно, но каждая по-своему. Кому-то я напоминала собственное участие в благотворительных концертах, кому-то бабушкину сестру-пианистку Анну Николаевну (несколько лет она была концертмейстером у А. Н. Вертинского в Париже), кому-то даже более громких исполнителей, но все же это не было просто откровенными папиными шутками вроде того, что Владимир Софроницкий мне «в подметки не годится». Они даже нашли за что похвалить недоученный ноктюрн Листа, что я про себя и отметила. Судя по этому, задним числом понимаю, какие задачи ставила перед ними бабушка, а впрочем, все три чудные старушки были педагогами от Бога и могли сами умело поощрять новые шаги в таком трудном деле, как фортепиано. В день именин бабушки выступали не только ее разновозрастные внуки, но и обязательно она сама с обширной продуманной программой, а также, правда после оговорок, на рояле играла и другая именинница – Надежда Александровна Старицкая, даже в старости замечательная исполнительница Шопена и сонат Бетховена (два огромных тома, потом унаследованные мною, уже более 50 лет как составляют гордость моей нотной библиотеки). В дуэте с бабушкой тогда часто пела мама, но иногда и Марина, особенно если ее подбивал дядя Ваня. Сбегавшиеся соседи обычно стеснялись заходить к гостям и слушали под окнами в саду и в коридоре. А когда пели украинские народные песни, то еще и подхватывали.

Вечернее музучилище требовало от меня воскресных «жертвоприношений» – обязательных посещений гармонии, теории музыки, музлитературы. В нашей учебной группе оказалось человек десять, из них только трое школьников: знакомый мне виолончелист Коля (кажется, Бубнов), сын священника, с которым мы играли в ансамбле, и девочка из нашей школы Стелла, и тот и другая старше меня на класс. Остальные, уже взрослые, играли на разных инструментах, и только у меня со Стеллой и еще у одной совсем взрослой девушки фортепиано было основным инструментом. Если занятия теорией музыки не представляли особой сложности, то этого не скажешь о гармонии (полифонии). Не помню почему, но я оказалась в этой группе опоздавшей на четыре-пять занятий, о чем всегда очень сожалела, так как трудно было сориентироваться в абсолютно незнакомом коллективе без помощи. Но со Стеллой мы сразу стали держаться вместе. Оказалось, что наш преподаватель гармонии (ни о каких учебниках тогда не было и речи) читал лекции, которых никто не записывал полностью, и задавал задания – по строчке басовой мелодии для определения созвучий с тремя другими голосовыми партиями, то есть для построения аккордов. Эти задания выполнял один Коля (создавалось впечатление, что только с ним и работал наш учитель), причем оба держались несколько высокомерно, как посвященные в мистические элевсинские таинства, недоступные остальным смертным. Во всяком случае, подобно афинским гражданам, никто к ним с расспросами не обращался. По признанию Стеллы, ее, как и остальных, настигала настоящая паника от еще непонятной терминологии типа «альтернация», «модуляция», «разрешение субдоминанты» и прочего. Когда я появилась с опозданием, в моем распоряжении оказались только небрежные и неполные записи Стеллы, которые я, конечно, тщательно разобрала, привлекая своих домашних и пытаясь понять логику. И вот на следующий же раз я постаралась выполнить задание и засыпала лектора вопросами, чем вызвала у этого преподавателя настоящее изумление (по словам Стеллы, у него действительно «отвисла челюсть»). Видно, я расшевелила и остальных, которые устыдились, поверив, что не боги горшки обжигают, и понемногу группа начала наконец подтягиваться: записывать все как следует, спрашивать непонятное и пробовать решать задачки. И все же наш контрапунктист (имени не припомню) вряд ли был асом в своем деле. Ведь чуть ли не самыми яркими воспоминаниями об этих занятиях, увы, у меня сохранились звуки за стеной: каждый раз, когда только начиналось наше постижение тайн контрапункта, в соседнем классе разворачивалась распевка вокализов уже немолодой певицы Аллы П-ой с глубоким, бархатным голосом, но с уморительно-неблагозвучной фамилией, которая, к сожалению, оказалась нам известной и начисто затмевала все прелести ее пения. Уходя с занятия, мы все распевали ее вокализы и особенно одну строчку романса, ее она разучивала с завидным упорством: «Видел я, как пролетала ласточка в небе… А… А-а-а!»

Почему-то мне совсем не запомнились преподаватели музлитературы, и поэтому предполагаю, что они менялись. А вот концертмейстером неизменно оставалась замечательная пианистка и ближайший друг моей Ольги Васильевны Елизавета Сергеевна, чьи дочки-двойняшки так чудесно пели дуэтом и были моими любимыми подопечными пионерками, а одна из них – председателем совета отряда. Елизавета Сергеевна изумительно легко читала ноты, всего лишь просмотрев их за какие-то несколько минут, а потому казалось, что ее репертуар вообще не имеет границ. Когда же мы не могли сдержать своего восхищения, она только улыбалась и приговаривала что-то вроде «Побойтесь Бога, это только кажется». Праздниками оказывались те, увы, немногие воскресенья, когда к нам приходили из филармонии музыканты симфонического оркестра. Во всяком случае, первые концерты Чайковского и Грига я слышала живьем в их исполнении, в самый свой нужный возраст, то есть, как говорят психологи, в сензитивный период. Вспоминая эти времена, благодарна судьбе, что у меня была такая возможность, даже если это исполнение не было идеальным. Понимала ли я тогда это? Наверное, далеко-далеко не так, как сейчас.

Вообще же, залезая под сугробы памяти и вспоминая старшие классы школы, я как-то особенно остро чувствую всю справедливость рассуждений испанского писателя и мыслителя, большого поклонника Льва Толстого – Мигеля де Унамуно. Он размышлял о единстве «внешней» истории (государственной политики и королей прежде всего), которую он считал поверхностной и даже лживой, и «внутренней» (народной, познаваемой через его быт, фольклор, искусство, даже через пейзаж). В этой внутренней истории он ценил отпечаток «народного духа», его «интуитивное миросозерцание». Не ошибусь, если признаю, что именно в пятнадцать–семнадцать лет мое мировосприятие носило такой малорациональный характер, поскольку все же было обусловлено семейным бытом. Как говорится, «своих мозгов» для понимания нашего общественного существования еще не хватало, а повседневная наша жизнь в большой степени определялась отцовскими проблемами этого времени.

Во-первых, в вузах полным ходом разворачивалась антисемитская кампания, которая резко меняла настроение отца, вызывая порою негодование и разочарование в людях. Запомнилось, как возмущался он, отстаивая при прохождении по конкурсу свою коллегу по кафедре Марию Исаковну Каган, чья дочка Сима, чуть постарше меня и росшая без отца, была всегда под его опекой; как сильно был огорчен и встревожен, когда на ученом совете «прокатили» хорошего историка, доцента Лазовского (его машина потом долго стояла у нас в саду, пока он искал новое место работы за пределами Полтавы), да и другие неприятные истории, хотя бы того же оперировавшего меня хирурга.

Во-вторых, в это время резко повысились требования к квалификации преподавателей и их профессиональному росту, наука из специальных исследовательских учреждений шагнула и в образовательные. Наш отец, как я теперь понимаю, получил в московском Литературном институте не самую плохую общую гуманитарную подготовку, но более всего, конечно, литературоведческую. Сужу по тому, что ее ценил, например, ставший несколько позже очень известным филолог и философ Алексей Федорович Лосев, который в довоенное время, отлученный репрессиями от Москвы, какой-то период оказался его коллегой по факультету и любил вести с ним беседы на литературные темы. В довоенной же Полтаве место было только на кафедре русского языка, и отцу пришлось переориентироваться на чтение языковедческих курсов. Но к началу 50-х годов его специализации и самообразования оказалось недостаточно, и от отца, избранного к тому времени заведующим кафедрой, требовались научный рост и кандидатская диссертация. Хорошо понимая, что его самое лучшее время, загубленное войной, уже прошло, отец все же повернулся лицом к научной работе, невольно иронизируя над собой и своими товарищами по «науковым» занятиям. Он тогда трезво оценивал и библиотечные возможности провинциальной Полтавы с полусохранившимися архивами в сравнении с книжными сокровищами Москвы, его смешили местные квазинаучные конференции, где долго и важно дебатировались вопросы разграничения «вэлыкодэржавного шовинизму» и «украйинського национализму», типа: «Як трэба казаты “Ленин”: з м’яккым [л’] “Лэ´нин”» (а это великодержавный шовинизм) “чи з твэрдым [л]” (украинский национализм)? – «Как нужно говорить “Ленин”: с мягким [л’] или с твердым [л]?», и глубокомысленно и серьезно принимали резолюцию: «Трэба казаты посэрэдне» («Нужно произносить промежуточно»). Мы с Колей тогда часто хохотали, слушая отцовские украинско-русские (макаронические) «байки». Например, диалог двух «сидельцев» о традиционном «курячем» и «интеллектуально-науковом» способах высиживания своей продукции: «Сыдила квочка, як та цяця, На яйках, продолжая род. Наоборот, / Один доцент про граматычный род / Пысав научну працю…» Подобные шутки были особенно актуальны среди отцовских коллег «в эпоху административного приобщения масс к науке», как он тогда выражался.

Тем не менее папа стал активно копаться в уцелевших полтавских архивах в поисках малоизученных материалов, интересных в языковом отношении. В связи с выбором темы, как я сейчас понимаю, он сначала обращался за научной консультацией в Киев к уже известному тогда историку-слависту Леониду Арсеньевичу Булаховскому. Однако вернулся разочарованный то ли его равнодушием, то ли явным снобизмом по отношению к «неостепененным» фронтовикам и навсегда решил связать свою научную ориентацию с любимой Москвой и непременно найти своих старых учителей, особенно профессоров И. В. Устинова и Д. Н. Введенского.

Конечно, дома вся семья жила в ритме папиных новых проблем, радостей и разочарований, включая его поездки в Москву на кандидатские экзамены (мы все по-новому приобщились к немецкому языку), а также архивные поиски и находки. Отец очень любил Гоголя (у него есть несколько статей о его языке), но считал, что он более чем за столетие уже хорошо изучен, а потому искал другие интересные по языку материалы, ярко характеризующие историю общественной мысли провинциальной Полтавы. Тогда он интересовался педагогической дискуссией, в которой главным застрельщиком был известный педагог и писатель Антон Семенович Макаренко. Но отца, видимо, смущал слишком пролетарский пафос государственного воспитания, который отстаивал Макаренко. Когда же ему в руки попали дневниковые записи, письма и статьи В. Г. Короленко, он с радостью нашел в его лице своего полного единомышленника, и именно этот автор совершенно очаровал его своей искренней правозащитной деятельностью и всегдашним противостоянием черносотенной дикости. Одно время папа приходил домой после архивов с очередными цитатами из Короленко и заражал всех нас своим восхищением, иногда вызывая их бурное и долгое обсуждение. Помню, как далеко за полночь засиделись вместе с дядей Ваней Колькины ребята-студенты, обсуждая проблему различия в этносознании славян – украинцев, русских и поляков, поднятую В. Г. Короленко (как известно, сам он имел все три генетических истока и тесное общение с ними). Она оказалась очень близкой Колиному тезке-«футболисту» (по фамилии Забыйворота), да и ярому спорщику Вове Сезонову, который тогда жил у нас. Зная Владимира Галактионовича еще лично и тем более зная его семью, наша бабушка только подтверждала собственным отношением папины впечатления. В общем, сначала «Галактионыч» стал «внесценическим» членом нашей семьи, а уже потом стилистический синтаксис его пламенных речей закономерно предстал предметом отцовского специального интереса. Папин выбор горячо одобрил, став научным руководителем диссертации, его старый профессор Иван Васильевич Устинов, который к тому времени уже был реабилитирован и вернулся к работе в Московском педагогическом институте (тогда имени Ленина). К сожалению, мне неизвестно или просто не помню, в какие годы точно сидел Иван Васильевич, но знаю, что ему при аресте пришлось очень несладко: его избивали шомполами, выколачивая оговоры коллег-профессоров.

Разумеется, весь последний школьный год в нашем доме остро стояла проблема моего выбора будущей профессии. По этому поводу мнения, советы и рекомендации были самые разные, в том числе и у моих педагогов. Но музыку я всегда воспринимала только как сугубо личное дело, удовольствие для себя прежде всего, и никогда не представляла себе ее как дело жизни, а в самом конце десятого класса вообще вынуждена была с грустью исключить музыкальные занятия из своего плотного графика. Дело в том, что выпускные экзамены в музучилище по времени совпали с экзаменами на аттестат зрелости, а потому я не решилась рисковать и отложила получение музыкального диплома на будущее. Ольга Васильевна, несмотря на разочарование моим решением не экзаменоваться даже по фортепиано, заверила, что все это можно сдать в следующем году.

Хотя я действительно любила разбираться в любых логических задачках, обожала геометрию и тригонометрию, но технических вузов побаивалась из-за черчения и физики. Одно время, столкнувшись с медициной, я даже хотела стать врачом, о чем мечтали для меня убежденные поборники этой профессии в нашей семье – дядя Ваня с Мариной. Если бы в те времена была возможность домашнего видео, обязательно сняла бы крупным планом страстные пропагандистские речи своего дядюшки: «Та що цэ за дивча, оцэ дурнэ так дурнэ!!! Хиба трэба було дэсять рокив радуваты батькив успихамы та заробляты цю мэдаль, щоб пийты вчитыся на брэхологычный факультэт? Навищо? Люды плачуть вид боли, люды задыхаються, люды падають та ломають рукы-ногы, кожный дэнь жинки рожають, захворюють мали диты, а ты що робытымэш? Ля-ля-ля?» («Да что же это за девчонка, вот уж глупое так глупое! Разве нужно было десять лет радовать родителей успехами и зарабатывать эту медаль, чтобы пойти учиться на брехологический (так он насмешничал над филологией) факультет? Зачем? Люди плачут от боли, люди задыхаются, люди падают и ломают руки-ноги, каждый день женщины рожают, заболевают малые дети, а ты что будешь делать? Ля-ля-ля?»). Но меня приводила в дрожь перспектива с первого курса работать в морге, да и вообще казалось очень страшным и героическим решением посвятить свою жизнь человеческой боли и страданиям, к которым, как знала я себя, никогда бы не смогла привыкнуть.

Наиболее же подготовленной я чувствовала себя к изучению филологии. Однако больше всех против этого был, увы, мой отец, который желал, чтобы я выбрала ту профессию, которая менее всего зависит от идеологии, притом востребована безусловно и повсеместно. В девятом классе, когда я лежала в больнице и просила что-либо почитать по языкознанию, он, как я теперь понимаю, нарочно передал мне в больницу «Старославянский язык» А. М. Селищева[8], наверное надеясь, что сложность этого курса начисто отобьет мои неясные идеалистические ожидания. Увы, он не учел моего упрямства. Кроме того, к тому времени я начиталась, хотя и в отрывках, стоявших у него на самых доступных полках книжек по языкознанию А. С. Чикобавы, Р. О. Шор – Н. С. Чемоданова, даже в Н. Я. Марра заглядывала, ничего не поняв, а также толстого тома «Русского языка» академика В. В. Виноградова[9], которым он неустанно восхищался и который я уже привыкла привлекать во всех спорных случаях. Когда же я заикнулась о журналистике, он мгновенно перечеркнул подобные фантазии своим твердым убеждением, что это самая зависимая профессия, очень далекая от самовыражения.

И вот уже позади и последний школьный звонок, и последняя экзаменационная страда… О нашем выпуске 1954 года еще долго ходили в Полтаве легенды. Дело в том, что даже для очень хорошей школы в нашем городе 9 медалистов на 110 выпускников были рекордом, притом 7 золотых и одна серебряная медалистки – все из моего класса! Я часто потом благодарила судьбу за то, что с младенчества она не позволяла мне чувствовать себя слишком «отличной от других» и наращивать непомерную самоуверенность, которая многим людям потом явно мешает в жизни. Хорошо учиться у нас считалось просто нормальным. Что касается перспектив учения, то, конечно, поскольку медали тогда открывали дорогу практически в любой вуз, наши медалисты разлетелись и в Московский университет (2), и в Ленинградский (я), и в Киевский политехнический (1), и в Харьковский мединститут (3), и в Харьковский химический институт (1). Три девочки из остальных успешно сдали вступительные экзамены в Харьковский университет, а около 20 человек рассеялись по трем полтавским вузам, которые, знаю, нередко потом оканчивали с отличием.

Несколько иначе сложилась судьба моей любимой Томы Штанько. Летом, когда шли вступительные экзамены, она их не сдавала: так решили ее родители, учитывая, что ей было только 16 лет. Почти сразу семья переехала в Киев, где Тома повторно окончила вечернюю школу и получила золотую медаль, с которой поступила в Киевский институт легкой промышленности на факультет нашего родственника дяди Саши Репетина. Она потом долго подбивала меня уйти из филологии ради ее механического факультета, на котором, по мнению свято верившей в меня подружки, мне очень просто было бы учиться.

Однако к тому времени я уже была не такой глупенькой, легкомысленно порхающей с предмета на предмет и хватающейся за все и вся, какой меня знала Томка в школе. Мой дядя Саша, можно сказать, сразу спустил меня на землю и объяснил все «на пальцах».

«И случай, бог-изобретатель…»

Я приехала в Ленинград поступать в вуз со своей медалью и документами, в числе которых почетная грамота за работу «по сортовывченню цыбули и буряку», какая-то спортивная награда и почетная грамота за работу пионервожатой. Зная еще и о моих занятиях музыкой, мой дядя-энтомолог удивил меня весьма скептическим вопросом: «А тебе не мешали твои пятерки и столь разнообразные интересы? Ты же отличница круглая, как… клюква!» Задетая его иронией, я тут же отреагировала: «Зато про меня могут сказать, что я получила лучшее по тому времени образование» (формулировку запомнила из биографии Герцена). Как же весело и заразительно расхохотался мой ученый дядюшка, когда я выдала ему этот «перл»!!! Из-за этого обидеться не было никакой возможности, тем более что он тут же хорошенечко объяснил семнадцатилетней дурочке: «Твоя пятерка – это всего лишь знак, что в этом классе и у этого учителя (уровень которого под вопросом) ты несколько лучше других. Но чтобы получить лучшее образование в данное время, нужно, чтоб у тебя по каждому предмету был наставник, который держит руку на пульсе своей науки! Да, у отца Герцена была такая возможность! А так ли было в твоей жизни? Представляешь ли ты, сколько у тебя уже упущено по той профессии, которую надо сейчас выбрать?!»

Это по просьбе моего отца и учитывая широкий спектр моих склонностей, дядя Саша даже водил меня на консультацию к известному пушкинисту Борису Викторовичу Томашевскому, чтобы он поговорил со мной. Я у него, как потом насмешничал дядюшка, «колупала штукатурку» и что-то даже лепетала про лингвистику, и Томашевский тогда вынес вердикт «не мешать».

Прививка от головокружения, легко и мудро проделанная скальпелем биолога, твердо выбравшего свою дорогу еще в девяти-десятилетнем возрасте, была на редкость своевременной. Ведь это произошло еще до поступления в вуз и полностью перевернуло отношение к учению, у которого в принципе не может быть дна!!! Я тут же убедилась в своем поразительном невежестве в области филологии: перед собеседованием при поступлении в Ленинградский университет у меня захватило дух от огромной толпы отличников (потом только в нашей группе из двадцати медалистов и пяти немедалистов оказалась представлена вся страна от Риги до Магадана, от Мурманска до тогдашнего Фрунзе). Эта массовка «клюквообразных» пятерочников роем роилась в знаменитом длинном коридоре университета и выясняла вслух мало знакомые мне вещи. Мои конкуренты то поражали меня длинным списком всех сочинений Шекспира, то разбирали в подзабытых мною деталях греческую мифологию, то вспоминали сюжет совсем неизвестного мне рассказа Чехова «О любви», чем напугали меня до дрожи. От страха в ушах застучала какая-то самоуничижительная цитата: «Уме недозрелый, плод недолгой науки, Покойся, не понуждай к труду мои руки…» Господи, да кто же автор?.. И это забыла… Все, все забыла… Это я от страха забыла Кантемира минут на десять.

Из заветной аудитории, где сидела комиссия, редко кто выходил сияющий, многие выбегали взъерошенные и расстроенные, и толку добиться от них было практически невозможно. Единственным утешением в этой моей панике было то, что я поняла: все ребята идут сюда из-за литературы. Поэтому сразу объявила комиссии, что хочу быть лингвистом. Я ожидала вопросов о языках, о знаменитых русских ученых-лингвистах, о спорных проблемах русской грамматики и пунктуации, об отличиях или особенностях языка и стиля художественных произведений. В частности, дрожала от возможных вопросов о стихотворных переводах! Но даже отдаленно никак не могла предположить то, что потребовалось комиссии. Оказывается, больше всего ее интересовала моя лояльность!!! Важнее всего было знать мне, школьнице, борьбу Сталина с марризмом! Вот тогда-то и пригодился мне мой подготовленный, но начисто забытый учительницей и не прочитанный в школе доклад, который, видимо, какое-то время требовало от нее начальство. Кто бы предположил этот смешной парадокс, но именно четыре сталинских отличия языка от надстройки (и это было все, что спросили тогда у меня экзаменаторы на собеседовании), то есть абсолютная, стопроцентная случайность, определили мою судьбу и спасли от грозившей альтернативы броситься в пучину неизвестной и страшной медицины. А ведь именно об этом тогда робко мечтал весь мой полтавский тыл!

* * *

Прокручивая в памяти конкретно-реальную картину своего полтавского детства, хронологически выстраивая все большие и малые события своей жизни с их радостями, потрясениями, страхами, бурными увлечениями и разочарованиями, остро осознаешь себя пусть бесконечно малой величиной, но фигуркой масштабной исторической панорамы нашей страны, а свою украинскую часть жизни – документальным свидетельством, казалось бы, совсем недавнего прошлого.

Мне кажется, люди должны знать, что разъединение России и Украины прошло по живому: перерезаны были миллионы капилляров биосоциума таких же «дифференциалов истории», как я и мои близкие, которые формально числились то украинцами, то русскими.

Вот и сейчас не дает мне покоя одна любопытная деталь из ушедшего быта. В девичьем альбомчике моей прапрабабки, чистейшей украинки Елизаветы Васильевны Гоголь, на одной из страниц пришит листочек с обрывком цветка и надписью: «Ветка сирени из брошенных нам цветов при вступлении в Лемберг. Владимир Иванович Быков. Май 1848 года» (Лемберг – австрийское наименование Львова. Российскую армию тогда встречали как освободительницу). Это тот Быков, который потом женился на Лизоньке и стал моим прапрадедом. Так разве не доносит до нас этот аромат истории украинско-русские отношения объективно?

А углубивший их в моем роду последующий брак внучки Пушкина, практически русского, с племянником чистокровного украинца Гоголя? Как можно разрубить эти биокультурные связи? Поистине только с кровью!

Утопающая в зелени лип, кленов и каштанов Полтава, чистые и прозрачные воды любимой Ворсклы, ее тихие белопесчаные плесы да и вся Украина с бескрайним размахом черноземных полей, зарослями орешника и терновника по лощинам, как и множество дорогих лиц соседей, учителей, друзей, ровесников – все это действительно «потерянный рай» души, грубо и беспощадно раненной глобальной Историей, которой нет дела до бесконечно малых человеческих величин.

Годы университетские

Старт: «Первым делом, первым делом – на картошку…»

Студенческий и кардинально новый этап моей жизни начался очень типично для советской эпохи 50-х годов – с картошки. Как романтично это казалось издали и как прозаично оказалось в моем случае на самом деле!

Во-первых, моя экипировка для полевых трудов в чрезвычайно слякотную ленинградскую осень 1954 года получилась очень странной, поскольку из дому я привезла только самые лучшие по тем временам одежки, причем, как оказалось, в расчете на теплый полтавский сентябрь. А поэтому с собой смогла собрать, кроме юбки и двух относительно теплых кофточек, старые дядины спортивные штаны, подшитые под мой рост, его же резиновые сапоги 42-го размера и кучу мужских носков вкупе с тетушкиными довольно легкомысленными платочками. Сережка, к тому времени уже восьмиклассник, тоже озабоченно суетился и буквально заставил меня взять с собой и его драповый картуз (ох, как потом он мне пригодился в ту осеннюю непогодицу!).

Когда наша «шестая русская» по вывешенному списку приехала на грузовике в какой-то колхоз и рассыпалась по дощатому бараку в поисках наиболее мягкого лежака с наваленным пушистым сеном, я разместилась рядом с одной девочкой – Ларисой Мальцевой, тщедушной и веселой, с забавным хвостиком рыжеватых волос и выразительными голубыми глазами, с которой мы почти сразу подружились. Хотя Лариса оказалась ленинградкой и даже старше меня на два года, приехала она тоже безо всякого плаща и с маленьким свертком одежды. В первый день погода была неплохой, и мы часа два поработали на огромном картофельном поле в охотку, но что началось на следующий день… Сначала немного моросивший дождь только побрызгал наши подбитые ветром наряды, намочил мешки, и тут же замерзшие измазанные руки заставили вспомнить, что никаких рукавиц или перчаток у всех нас нет и в помине. Но потом настоящий ливень промочил всех девчонок до последней нитки! Как выяснилось, их экипировка была практически ничем не лучше моей! Потрясающе, но мы тем не менее продолжали героически трудиться и даже закончили мешочную норму картошки, предписанную колхозным бригадиром (преподавателей с нами, конечно, не было). Зато сам собой вдруг проявился главный организатор и вдохновитель мешочного «конвейера» – наш сокурсник после армии, которого впоследствии мы активно, но тщетно продвигали в комсорги курса (отказывался с мотивировкой, что он «пьяница», даже «горький»).

Едва мы дрожащими синими сосульками прибежали «домой», как узнали от мальчишек, устроившихся в соседнем бараке, что третий курс, работавший до нас, бросил эти картофельно-морковочные труды без разрешения начальства из-за непредсказуемой погоды и отсутствия условий. Но как мы, еще не переступившие даже порога славной университетской аудитории, могли с самого начала дезертировать с картофельного фронта?! С горем пополам более двух десятков промокших дрожащих девиц кое-как подсушились у дровяных печек на жалкой продуваемой кухне, зато перезнакомились между собой моментально, а после ужина с тушенкой, пригревшись, разлеглись по своим сенным лежбищам, более всего сотрясаясь от здорового молодого смеха. Кроме двух анекдотов, врезавшихся в память именно своей глупостью, не помню причин этого бурного веселья, да разве они нужны были после такой встряски? В общем, в этом же роде прошли и остальные две недели, из которых запомнились только наши сверхголосистые певческие радости. Особенно вдохновляли песни нового для нас студенческого репертуара типа: «Слезами горькими омытая, / Чужим трудом едва добытая, / Моя любимая стипендия, / Я весь извелся без тебя…»

Среди множества и старых, и новых студенческих песнопений особенно актуальна была нами же сочиненная песня филологов с припевом:

Потому, потому не понарошку

Мы студенты, с филфака притом.

Первым делом, первым делом – на картошку.

Ну а лекции? – А лекции – потом.

К концу колхозного пребывания у многих из нас голосовые связки (и не только они) совсем вышли из строя. Я, конечно, еле добралась домой с тяжелой ангиной, и эта картофельная эпопея-рапсодия оказалась для меня первой и последней (из-за официального медицинского заключения меня определили в спортивную группу «физически ослабленных»).

А потом начались трудовые будни настоящие, уже ученого характера. Понемногу мы стали осознавать в полной мере, что значит только один первый курс филологов: 8 «русских» групп (150 человек), несколько «славянских» групп, штук 6 небольших групп романистов и германистов и, наконец, человек 150 журналистов. Это означало огромный утренний поток студенческой массы в наше фундаментальное, но всего лишь двухэтажное с боковым флигелем здание (на Университетской набережной № 11) и броуновское движение этой массы в рекреациях, коридорах, на лестницах и во внутреннем дворике во время перерывов, а также вечные проблемы с местом в лекционной аудитории, огромные очереди в столовых, буфетах, читальных залах и библиотеках. Еще это значило, что всем курсом мы не помещались ни в одной аудитории и в случае лекций для общего потока приходилось занимать амфитеатр на историческом факультете, напротив Библиотеки Академии наук.

В этих условиях знакомство с сокурсниками более всего было чисто академическим: вместе сидели на лекциях, задавали простодушные или каверзные вопросы, дружно реагировали на шутки или разносы лекторов и т. д. Но очень скоро мои предоставленные сами себе однокурсники (институт кураторства возник только после нашего выпуска) научились широко пользоваться свободой лекционных посещений, и на некоторых лекциях оказывалось около пятидесяти человек вместо трехсот с хвостиком или ста пятидесяти (поток русистов).

Сейчас понимаю, какое это было счастье, что на первом курсе нас вставили в расписание с утра, потому что это все-таки упорядочивало наши занятия и явно облегчило период вузовской адаптации. Для многих семнадцатилетних ребят послешкольная самодисциплина становилась роковой. Она ведь была основана на обязательном посещении только групповых (семинарских и практических) занятий, а также на ритме редких зачетных и экзаменационных сессий. А потому открывала пути сиюминутному легкомыслию и безответственности, их непредсказуемому концу.

Довольно быстро обнаружились среди факультетских лекторов свои «лидеры» и «аутсайдеры», что, конечно, часто зависело от самых случайных причин.

Например, лекции по русскому фольклору нам читал профессор Владимир Яковлевич Пропп – всегда серьезный и сосредоточенный, с широчайшей эрудицией и блестящей логикой. Однако нас, совсем зеленых «знатоков» народной культуры, тогда они привлекали совсем не своей концепцией и даже не потому, что он уже тогда был едва ли не самым ярким в Союзе фольклористом, автором выдающихся работ по морфологии сказки и нового метода изучения фольклора, но тем, что он регулярно, притом точно и аккуратно приводил списки научной литературы по каждой теме. Например, мы с Лариской тут же бежали в «читалки» делать заказы на все эти дополнительные статьи (правда, учитывая и сами лекции), а одна из студенток, о чем я узнала позже, даже решила, что эти ссылки и есть главное, а на оригинальные идеи скромнейшего автора, тогдашнего лидера фольклористики, вообще не обратила особого внимания. Немудрено, что и остальные легко путали божий дар с яичницей, делая свой выбор.

А вот лекции по введению в литературоведение доцента Виктора Андрониковича Мануйлова всю нашу аудиторию приводили в неизменное восхищение. Этот обаятельный, немножко смешной и неуклюжий закоренелый холостяк уже тогда был известным ученым (насчет его образа жизни мы узнали позже от моей подружки, которая писала у него курсовую). Впоследствии он стал главным лермонтоведом, вдохновителем и активным автором принципиально новой Лермонтовской энциклопедии. В свои студенческие годы он был учеником прекрасного поэта Серебряного века Вячеслава Иванова, а уже в годы нашего студенчества был достаточно близким Анне Ахматовой. К сожалению, по своей скромности он никогда даже не упоминал о личных связях и предпочтениях, хотя, разумеется, при случае цитировал А. Ахматову, и ее фразу об исключительном уважении к читателю («И каждый читатель, как тайна, / Как в землю закопанный клад») я запомнила именно из лекции Мануйлова.

О самых простых, казалось бы, и известных понятиях науки литературоведения, элементах анализа поэтического целого он говорил так ново и иногда так парадоксально, с самым широким и легким набором примеров, что многие из них навсегда врезались в память сами собой. Правда и то, что, как я уже знала, слушатели были самыми благодарными, так как их всех привела в филологию именно любовь к русской литературной классике. Для меня же лекции Виктора Андрониковича стали открытием эстетического веса каждого поэтического слова, включая даже служебные слова, – и можно ли было найти что-то более интересное и понятное начинающим словолюбам-филологам? В памяти отложился, например, его обычный разбор ироничного словоупотребления Пушкина в прозе: «Марья Гавриловна была бледная, стройная и семнадцатилетняя… Она была воспитана на французских романах, а следовательно, была влюблена». Или: «гусар… в усах и шпорах» и т. д. Что стоит за этой пушкинской иронией – надо было вычислить и прочувствовать в зависимости от своей начитанности. Конечно, это открывало нам неиссякаемую глубину гармонии содержания и формы в литературе.

Лекции по «античке» – античной литературе – тогда еще молодого, только начинающего классика Юрия Владимировича Откупщикова мы слушали и посещали, конечно, с интересом, но почти сразу быстро сообразили, что их хорошо может заменить толстый учебник Тронского и чтение самих греческих и латинских авторов (их тогда печатали мало, и прочитать весь список – это само по себе было библиографическим и трудовым подвигом, требовавшим колоссального времени).

Мои лингвистические горизонты сразу же резко раздвинули две чудесные дисциплины.

Первая – это, конечно же, занятия (лекции и немногие практические) по введению в языкознание. С этим курсом, который читал мой отец в Полтавском пединституте, я была все же немного знакома по нашей домашней библиотеке прежде всего, но многие разделы, читаемые нам доцентом Юрием Сергеевичем Масловым (через 8 лет, уже профессором, он будет моим первым оппонентом на защите кандидатской диссертации), были для меня откровением. Не могла не восхищать уже подробно разработанная к тому времени классификация языков по степени их родственной близости, за которой я всегда чувствовала конкретные драмы переселения народов в разные, подчас очень далекие исторические эпохи. Если с генеалогическими семьями языков я уже была знакома (конечно, в первом приближении), то их грамматическая типология при более близком знакомстве не могла не поразить меня. Оказалось, что с китайского на русский одно неизменяемое слово хао может переводиться любой частью речи в зависимости от места в предложении (добро, любить, хороший); что в большинстве языков мира и справа, и слева к корням могут приклеиваться до шести грамматических показателей; что существуют языки северных народов и индейцев, где нет отдельных слов (их очень трудно вычленить), потому что слово и предложение едины! С первого упоминания в мое сознание буквально врезались и такие, например, факты, как немужской класс предметов в грузинском (куда входят женщины, дети, деревья, кастрюли…) или 1-е, 2-е, 3-е лица существительных в татарском: мой конь, твой конь, его конь; «трехвысотное» разграничение, скажем, местоимения он в языке афганцев и других горских народов: «тот, кто напротив» – «тот, кто выше» – «тот, кто ниже».

А как мы все открывали не только уши, но и рты, когда слышали, как из прелестного ротика молодой преподавательницы-грузинки, которая вела семинары по общей фонетике, извергались самые невероятные, экзотические звуки кавказских и африканских языков! Теперь только понимаю, как нам повезло учиться у практического работника уникальной в Союзе и знаменитой фонетической лаборатории, основанной выдающимся ученым академиком Львом Владимировичем Щербой и уже тогда получившей за свои исследования мировое признание. Наверное, мои сокурсники, влюбленные единственно в литературу, не так блаженствовали от языковедческих занятий, как я, судя по их частым пропускам, но я пишу о пережитом лично.

Вторая лингвистическая годовая дисциплина называлась не совсем адекватно, потому что курс старославянского языка нам читала доцент Татьяна Аполлоновна Иванова не просто как синхронную характеристику первого литературно-письменного языка славян, а, согласно программе, как введение в историческую славистику, за которым следовала динамика языковых процессов дописьменной эпохи и далее синхронное состояние древнеболгарского (старославянского) языка IX–XI веков в постоянном сопоставлении с современным русским (без него материал не мог быть усвоен). Сегодня я бы, наверное, предпочла определить этот протяженный во времени курс как первую и важнейшую часть палеорусистики (без истории собственно русского языка как ее второй части).

Сказать, что первое знакомство с историческими процессами в языке меня увлекло особенно, – это ничего не сказать. Татьяна Аполлоновна, ученица известного слависта-историка профессора Афанасия Матвеевича Селищева, буквально «открыла мне вежды», навсегда определив мой путь в филологии. Лекции она читала замечательные: логически строго выверенные, рассчитанные именно на нашу аудиторию, с единой продуманной системой обозначений, всегда отраженной в ее очень четких записях на доске. Читала медленно и с паузами, в ходе которых проверяла вопросами, насколько материал понят. Казалось, что все так логично и просто, как в любимых алгебраических формулах, и я этим была просто сражена. Конечно, это теперь я понимаю, что меня оглушили успехи немецких младограмматиков, которые ввели понятие фонетического закона и установили эти законы в языковых группах, попутно разработав генеалогию индоевропейских языков. Но как же радовалась я в свои 17-18 лет, когда по английскому слову (например, help) могла вычислить и объяснить соответствующие формы старославянского (хлапъ), русского (холоп), украинского (исконно холоп, а хлопец из польского), литовского (halp) языков и т. д.! А различать «родных» и «двоюродных» (а то и «троюродных») сестер среди таких родственников, как вода-выдра-гидра или литовское kitas и старославянское чьто! До сих пор помню, как порадовала Татьяну Аполлоновну и развеселила аудиторию, доказав на лекции (ответив на ее вопрос), что латинское usis имеет современную русскую параллель вошь (просто объяснила пять фонетических законов разных эпох в этом слове).

Разумеется, чисто гуманитарная часть моих однокурсников на такие задания смотрела едва ли не с ужасом, логика и математическая точность не были их коньком, отсюда и ходил постоянный факультетский слух о том, что старославянский язык у филологов аналогичен сопромату в строительных вузах. Действительно, обычно экзамен по старославянскому языку сдавали много хуже других общих лингвистических курсов, несмотря на предусмотренные еженедельные практические занятия в течение года.

Замечу, что система практических занятий, на которых некоторым образом и довольно регулярно контролировалось усвоение учебной программы, предусматривалась у нас только по лингвистическим предметам – английский (на каждом курсе), латынь (2 года), старославянский (1 год), а позже историческая грамматика русского языка (1 год), современный русский язык (2 года).

Что же касается литературы, то мы тогда даже не мечтали о такой близости с лектором, как академические групповые занятия. Более того, не представляли, по каким критериям можно выбрать из огромного моря нужной литературы какую-то конкретную тему и как ее надо сочетать с анализом авторского текста. Единственной формой контроля студентов, которая изредка использовалась в течение семестра самостоятельного чтения, были коллоквиумы¸ но там отвечали на вопросы лектора исключительно желающие.

Ежедневное учебное расписание на первом курсе у нас чаще всего включало две пары общих лекций и одну-две пары практических, а все свободное время студенты тратили по своему разумению, частенько не задумываясь о каких-то грядущих экзаменах. При таком режиме немудрено было попусту разбазарить свое время на транспорт и на студенческие очереди, не говоря уже о желании сходить в кино, театр, филармонию, а тем более выполнить какую-то общественную работу.

И вот несмотря на длинные списки обязательной литературы по «античке» и фольклору (каждый из пунктов которых сначала надо было найти в книгохранилищах, затем подать письменную заявку, дождаться заказа и наконец прочитать эту статью или даже книжку), несмотря на ежедневную подготовку к языковым занятиям, несмотря на неукоснительную необходимость домашнего чтения английских оригиналов и сдачи 10 тысяч знаков в месяц (словарь, пересказ, ответы на вопросы), несмотря на два часа дороги в университет и обратно, я все же умудрилась на первом курсе развернуть остатки своей общественной активности.

Имею в виду попытку участия в факультетском обществе «Знание». Там требовалось подготовить тему, утвержденную специальным советом, для чтения своего доклада в разных подшефных учреждениях. Непонятно, откуда у меня проклюнулось это рвение, но проклюнулось. Подозреваю сейчас, что хотела просто использовать тексты, апробированные еще в школьном кружке. Предложила тему «Сатира Маяковского», которую утвердил таинственный совет общества «Знание», и даже сдала тонкую тетрадь, от начала до конца исписанную аккуратным почерком. Но мой искренний пыл был погашен ледяной водою, когда наивный совет общества чистосердечно порекомендовал мне еще один длинный список литературы!!!

Однако другое проявление моей активности – участие в движении ликвидации безграмотности (тогда оно еще оказалось актуальным) – продолжалось весь мой первый курс. Раз в неделю я после занятий спускалась в подвал ближайшего здания университетского дворика, где жила молодая неграмотная уборщица с девятилетним сыном. Горжусь и по сей день, что научила ее не только читать (хотя она буквы знала до меня), но и писать.

Последние всплески моего общественного рвения ознаменовались также участием в художественной самодеятельности исключительно потому, что я страшно скучала по полтавскому пианино и готова была «приземлиться за инструмент» в любом разрешенном месте. Помню аудиторию, где проходил наш сборный концерт, и мою «группу поддержки» – подростка Сережку, который очень забавно волновался (из-за отсутствия нормальных репетиций), «чтобы я не сбилась», и громче всех аплодировал, о чем мне и донесли рядом сидящие подружки.

С высоты прожитых лет хорошо понимаю угасание своей общественной активности не только как проявление своей несомненной перегруженности учением. Ведь моя студенческая пора совпала со временем некоторой общей либерализации социальной жизни в стране послесталинской эпохи. Перемены в стиле жизни чувствовались и в ассортименте рекомендованной литературы, и в интонациях и акцентах вузовских лекций (особенно по марксизму-ленинизму, да и языкознанию), даже в повседневном быту.

Новый жизненный уклад и новые лица

Наверное, воспоминания о моих студенческих годах разумно было бы начать с революционных перемен домашней обстановки и всего жизненного уклада. Но, разумеется, при всей своей принципиальной важности, которую я в полной мере оценила позже, все-таки ничто на меня не повлияло больше, чем книга. Книги я любила всегда, но «русалкой» ныряла в книжное море именно на филологическом факультете и не просто так, порезвиться, а за настоящими жемчужинами мирового океана!

Поэтому даже кардинальные перемены повседневного быта у меня стояли все-таки на втором месте.

Я, семнадцатилетняя девчонка из далекой провинции, оказалась впервые не только в культурном центре страны, средоточии достижений всех видов человеческих искусств, но и в новой цивилизованной квартире (чрезвычайно тесной по нынешним меркам) и даже в новой домашней среде со своим укладом, своими ценностями, кругом общения и со своим обаятельным божком – собакой с паспортом на имя Жук Данилевский (и с такими умными, всепонимающими глазами, что мне порой становилось даже не по себе). Первое время, когда я еще спала на раскладушке около батареи, скучала очень сильно, и тетя Галя любила потом вспоминать, что эта батарея «подозрительно часто то ли мокла, то ли протекала». В университете среди множества лиц постоянно выбирала «похожих» на моих полтавчан по фигуре, походке, чертам лица, манере говорить и т. д. Находила двойников бабушки (наша латинистка), брата Коли (один из сокурсников) и, конечно, папы (их было целых два), только маминых двойников почему-то не видела (или даже не приходило в голову).

Но время, новые обязанности, длительные гостевания бабушки потихоньку делали свое дело.

Разумеется, огромную роль сыграла для меня тетя Галя, которую я близко знала и любила с детства и которая сразу стала моим конфидентом и близкой подругой: ей я регулярно докладывала все новости нашей студенческой жизни. Она была всегда удивительно любознательна, да плюс ей вообще было присуще редкое умение легко входить в мироощущение и заботы собеседника, и я прокручивала ей все интересные литературные концепции и находки, регулярно снабжая квантами филологического образования. Как задорно она умела хохотать над комедиями Аристофана и даже цитировать некоторые смешные натуралистические отрывки из них, как серьезно внимала трагическим судьбам героев Софокла, Еврипида, как «охотно», подобно Пушкину, читала Апулея, а также Горация, Овидия, Плавта. Все эти кванты (и не только по «античке») она усваивала с огромным удовольствием, впитывая их как губка. А я вспоминала свою вынужденную подкованность по астрономии и ценные советы мамы как бригадира в средней школе посленэповских времен.

В судьбе тети Гали ее полтавские роды в день объявления войны и последующее случайное пребывание на оккупированной территории сказались роковым для нее образом. Целых двенадцать послевоенных лет ее, специалиста-энтомолога, практически окончившего аспирантуру, а потом еще и с готовой диссертацией, не брали на работу из-за бдительности отделов кадров – ни в университет, ни в Зоологический институт АН СССР, ни в Карантинную инспекцию и т. д. Наверное, подозревали, что она завербована фашистами. Свою готовую кандидатскую диссертацию она еще долго, как говорили университетские энтомологи, «облизывала», все увеличивая экспериментальный материал по сезонному развитию грушевых плодожорок в борисовских и полтавских садах (где летом я помогала возиться с червяками и личинками). Защитить же ее смогла только через шесть лет (притом блестяще).

Дядю, хотя и родного, я, конечно, до Ленинграда знала меньше, поскольку бок о бок жили довольно редко. В первый мой студенческий год, когда я ходила на лекции каждое утро и он еще работал в Зоологическом НИИ, а мостов через Малую и Большую Невки еще не построили, мы ранним будним утром пешком шли от своей Новой Деревни через деревянные мосты, пересекая Каменный остров до кольца 31-го трамвая. Там мы устраивались в хвосте вагона и утыкались в свои книжки до самой Пушкинской площади. Однако на пешеходной части дороги успевали поговорить не только на бытовые темы.

Из наших разговоров даже такая зеленая студентка при желании могла поучиться уму-разуму. Тогда ли или в еще других случаях я усвоила дядины заповеди: садиться по возможности спереди (чтобы не отвлекаться); записывать только мысли лектора, а не его слова (стараясь соревноваться с ним в краткости); обязательно перечитывать конспект в тот же день, пока хорошо помнишь детали, выделяя главное. Он еще советовал всегда предугадывать в самых общих чертах содержание следующей лекции, считая, что это замечательный способ проверки своего усвоения. Мой дядюшка не переставал восхищаться и даже завидовать нашей языковой подготовке (я тогда по его совету к зачетным курсам английского, латыни, украинского прибавила себе древнегреческий и санскрит) и, видимо, как единственный русский редактор международного журнала по энтомологии еще в эпоху железного занавеса, утверждал, что без знания английского, немецкого, французского нельзя быть полноценным биологом или медиком уж точно. Меня подкупало, что он всегда активно интересовался филологическими новостями (они были известны мне больше всего по выпускам на всю длинную стену нашей интереснейшей факультетской газеты), шутил по их поводу, при этом всегда сравнивая их с новостями биофака. О том, кто и какой у нас ректор и прочее общее начальство, я узнавала, разумеется, прежде всего от него.

В остальное время я его дома не столько видела, сколько слышала из-за захлопнутой матовой стеклянной двери кабинета. Он постоянно диктовал что-то тете Гале под стрекот ее печатной машинки, с перерывами на обсуждение, споры и даже «взрывы» в их предельно задымленной творческой лаборатории. Иногда они вызывали и меня как третейского судью в спорах о том, как лучше сказать или даже правильнее написать какую-то фразу. Тогда я не только по старой памяти самоуверенно судила их, но и обязательно открывала им форточку, попутно осознавая, как важно при любой специализации уметь пользоваться прежде всего языком родным. Но этому ведь не бывает предела!

При всей занятости и частой пульсации «издательских» авралов в доме как-то всегда находили время для друзей, ради которых откладывались важные дела, и, конечно, для любимого всеми черного и очень мохнатого Жука, которого оскорбили в паспорте, назвав беспородным. На самом деле он был помесью шпица и лайки.

В законных требованиях внимания к себе он был очень настырным, будучи при этом удивительно ласковым и умным существом – терпеливым, но обидчивым. Когда подходило время его прогулки, он начинал повизгивать сначала потихоньку, а потом царапаться в дверь, а если и это не помогало, то начинал подавать голос от жалобного тяв-тяв до отчаянного и требовательного лая, который обрывался сразу же, как кто-то из семейства (чаще всего дядя Саша, если нас с Сережкой не было дома) тут же бросал все дела и начинал снимать с гвоздя его цепочку. С этой же секунды он начинал радоваться необыкновенно и норовил обязательно лизнуть в лицо. Но стоило задержаться более чем на десять минут, как он разворачивался и забивался в самый дальний угол в невыносимой обиде на хозяев. Теперь надо было извиняться перед ним, всячески ласкать и уговаривать «дать лапку» в знак примирения. Протянув, наконец, ее, он милостиво соглашался на прогулку.

Из всех домашних Жук больше всех, конечно, любил дядю Сашу, которым он командовал, как хотел. Во-первых, тот всегда откликался на его зовы «выйти на природу» немедленно; во-вторых, гулял дольше всех и по его личному собачьему выбору (подчас очень странному, над которым все потешались); а в-третьих, предугадывал все его фантазии, даже в отношении его блондинистой подруги благородных кровей. Дядя же объяснял излишние нежности Жука так: «Он чувствует во мне биолога» (Жук прожил 22 года и, увы, пережил своего обожаемого хозяина, походку которого чуял еще на улице и возвращению начинал радоваться по-сумасшедшему).

Что касается друзей дома, то здесь на первом месте, конечно, был Виктор Матвеевич Фромзель, дядин ровесник и друг еще с блокады Ленинграда, лейтенант медицинской службы, с которым они вместе боролись с эпидемией туляремии, когда мой дядя сам заразил себя в силу сложившихся обстоятельств (о них говорила раньше). Не знаю, к сожалению, почему Виктор Матвеевич служил в санитарных войсках, так как он учился в Ленинградском инженерно-строительном институте и Академии художеств, а ко времени моего с ним знакомства был главным архитектором Петроградского района, спроектировавшим, в частности, нашу Дибуновскую улицу в Новой Деревне. Длинная улица, на которой с обеих сторон утопали в зелени трехэтажные коттеджи, и сам наш дом в ее начале предусматривали большие по нынешним меркам дворовые площади для цветов. Квартиру здесь получили только за пять лет до моего приезда.

Сам Виктор Матвеевич с семьей жил сравнительно недалеко от нас на центральном Каменноостровском (а тогда Кировском) проспекте и любил приходить в наш дом обычно в субботние дни. Тут уж все дела отодвигались, и друзья буквально упивались обществом друг друга. Оба заядлые собачники (помню, как после посещения собачьей выставки, заразившись вирусом собачьего карьеризма, даже собирались «продвигать» нашего очень застенчивого песика), оба редкие любители наперебой читать стихи, притом, выражаясь современно, фанаты книг, художеств, музыки и «Хванчкары» (об этом грузинском вине они знали очень много со времен его золотой медали на всемирной выставке). Меня всегда умиляло, когда из прикрытой двери к нам в соседнюю комнату, где мы с Сережкой трудились над книжками-тетрадками, а тетя Галя чаще всего переводила с английского или немецкого про любимых плодожорок, приходил с извинениями Виктор Матвеевич, чтобы поговорить по телефону со своими домашними – Марией Петровной или с одной из дочек (с которыми расстался полтора – два часа назад). Он нисколько не стеснялся быть ласковым, что обычно свойственно мужчинам: «Марусенька? Как твоя головка? Ну и слава богу! Но прошу: не сиди под форточкой! Нет-нет, это только из дому кажется, что нет ветра!!! Как там Региночка? Как, бедная, она сегодня умаялась! Ну пусть, пусть поспит. Смотри, чтобы не простудилась… А что делает Галочка? Тогда позови ее. Галюша, ты кончила свой чертеж?»

Сердечный, любящий муж (они поженились с Марией Петровной чуть ли не в 18 лет) и чуткий, надежный отец, постоянно очень участливый собеседник, который живет твоими проблемами, он просто обволакивал всех своей неусыпной заботливостью, и я только удивлялась, когда же у него освобождается в голове место для таких удачных «художественных и пространственно-планировочных решений», за которые так ценят его все архитекторы города и о которых даже пишут в газете. Много позже дядиной кончины он был признан ярким продолжателем неоклассицизма в архитектуре Петербурга, сохранившим своими проектами лицо города и, в частности, Каменноостровский (Кировский) проспект. В связи с этим был удостоен почетного звания «заслуженный архитектор Российской Федерации».

Как и дядя Саша, Виктор Матвеевич был очень незаурядным знатоком русской поэзии, всегда умеющим различать Брюсова и Бальмонта, Хлебникова и раннего Маяковского. Конечно, я слышала и была свидетелем далеко не всех их шуточных состязаний, но их чтение наизусть «Онегина» и лирики Лермонтова (в последнем победил Виктор Матвеевич) проходило в присутствии всех членов нашего семейства и даже двух старушек, о которых придется еще рассказывать. Запомнилось, как остроумно он цитировал и комментировал не только Брюсова («Фиолетовые руки…» и моностих «О, закрой свои бледные ноги» впервые были услышаны мною от Виктора Матвеевича), но и «невинную» сатиру опальных М. Зощенко и А. Ахматовой «…Я научила женщин говорить, Но, боже, как их замолчать заставить?!»

А как комично он имитировал перед нами Чарли Чаплина после просмотра немых фильмов с ним!

Мне помнится, что он тогда видел целую серию их в Доме архитектора, а это в те времена воспринималось чуть ли не как голос из-за железного занавеса. Чарльз Чаплин, создавший средствами пантомимы самый знаменитый образ маленького человека в немом кино, по признанию современников, сделал кинематограф искусством. Его неподражаемый бродяга Чарли – это одновременно и комично благопристойный джентльмен в цилиндре с тросточкой, и трагически одинокая личность, и смешной авантюрист – мечтатель о красивой любви. Все это Виктор Матвеевич, надев старую дядюшкину шляпу и приспособив огородную тяпку, пытался изобразить в походке, манерах, манипуляциях с окурком. Мы хохотали, а дядюшка убеждал его заняться репетициями всерьез.

По инициативе Виктора Матвеевича мы (вместе с очень славной младшей дочкой Галей, почти моей ровесницей) не раз ходили в Русский музей, где он сам с удовольствием просвещал нас получше всякого экскурсовода. В театр же мы вместе выбирались редко, но благодаря Виктору Матвеевичу трижды ходили на концерты Аркадия Райкина, который тогда только набирал свою популярность.

Однако далеко не всегда дяди-Сашин друг был так благодушен… Помню его необыкновенное негодование и самые мрачные предсказания по поводу хрущевского указа 1955 года об архитектурных излишествах. Я не знаю, как теперь расценивается специалистами этот указ (точнее, постановление ЦК партии). Наверное, суровая необходимость расселять людей из коммунальных квартир, жестко экономить государственные средства толкали к этой борьбе с излишествами монументального градостроения сталинской эпохи вполне закономерно. Но при этом переходе к «хрущевкам» подлежали запрету не только всякого рода башни, шпили, колонны, карнизы, балюстрады и прочий декор зданий, но и вообще эстетическая индивидуальность каждого дома. На смену советскому монументальному классицизму (поскольку ориентировались на лучшие образцы античности и Ренессанса) пришла типовая архитектура и индустриальные методы в строительстве. Наверное, всеми архитекторами это постановление стало расцениваться как конец творчеству. Во всяком случае, Виктор Матвеевич видел в нем чуть ли не катастрофу, предсказывая замораживание самых интересных проектов и приостановку строительства. Его соратник по проектам и друг Олег Иванович Гурьев, вместе с которым они проектировали тогда признанные лучшими здания города (Московский проспект, 202; полукруглое здание на углу Кировского проспекта и улицы Горького), вообще ушел из проектного бюро на преподавание. Разумеется, страдания Виктора Матвеевича понимал у нас даже Сережка.

Среди друзей дома нельзя не упомянуть также «Севу» – кажется, уже тогда почтенного доктора биологических наук Всеволода Ивановича Волгина, всегда сдержанного и спокойно-молчаливого коллегу по Зоологическому НИИ. Они с дядей Сашей давно работали вместе и, по словам его матери – известной в городе учительницы, удивительно понимали друг друга без слов. В нашем доме Всеволод Иванович обычно бывал по праздникам по поводу защит диссертаций, к тому же у него была своя «функция» – держать всех наших домочадцев в курсе последних новостей с музыкального Олимпа. Правда, он не мог похвастаться, как Виктор Матвеевич, личным знакомством с Д. Д. Шостаковичем, а тем более помощью великому композитору с квартирой (после официального обвинения в формализме жизнь Дмитрия Дмитриевича была не очень сладкой), но Всеволод Иванович и его младший брат палеонтолог Владимир Иванович постоянно «держали руку» на пульсе Ленинградской филармонии и лучших гастролирующих гостей. Они (а значит, и мы) старались не упустить выступлений Святослава Рихтера, Мстислава Ростроповича, симфонической группы берлинских виолончелистов и пр. и пр.

Вообще-то за каждым из лиц нового для меня ленинградского окружения тянулся длинный шлейф каких-то важных культурных ассоциаций, вне которых даже и сейчас я их себе не представляю.

В тесной компании постоянных и близких друзей была очень заметна всеми почитаемая и любимая старушка – Елена Германовна Кукулевич (для нас с Сережкой и даже тетей Галей – «баба Леля», как она просила ее называть). Она была матерью Анатолия Михайловича Кукулевича – тоже энтомолога и давнего друга молодости моих вторых родителей, с которым дядя учился еще в своем Институте фитопатологии растений (до поступления «Толи» на филологический факультет Ленинградского университета). Вместе с Толей Кукулевичем, ученым-фольклористом, они вступили добровольцами в ленинградское народное ополчение, где он погиб в бою на Колпинских высотах в январе 1942 года, оставив по себе очень светлую память (в частности, у нашего В. Я. Проппа) и едкую горечь больших несбывшихся надежд.

Человек удивительно душевный и легкий, всепонимающий и доброжелательный, Елена Германовна в довоенное время была центром притяжения для всех друзей единственного сына, и они, видимо, часто пользовались гостеприимством ее и ее мужа-юриста. Сужу по тому, как к ней относились бывшие студенты, ставшие филологами (а многие даже гордостью этой науки). Она казалась матерью целого поколения моих университетских учителей. В свое время для нее стала большой драмой скоропалительная и случайная женитьба сына сразу после ссоры с любимой невестой – Лидией Михайловной Лотман, о которой теперь пишут как об «олицетворении филологического облика Ленинграда ее времени» и семью которой до войны она хорошо знала. Даже рождение обожаемого внука Миши с редкими музыкальными талантами мало примирило «бабу Лелю» с «коварной разлучницей», и она всегда была рада выскользнуть из их общего дома и «отдохнуть душой то ли у Данилевских, то ли у Комаровых» (жена этого академика была ее давней подругой по дворянскому пансиону). Нередко за ней заезжали на такси и тетя Галя, а позже даже мои подружки накануне праздников, ни один из которых не обходился без жизнерадостной участницы общих шуточных программ. Часто при этом она оставалась ночевать или просто пожить в нашей общей с Сережкой комнате с изолированным отсеком.

Когда приезжала к нам бабушка, очень поддерживался дух «бывших».

Среди ее друзей была девяностолетняя старушка Мария Петровна Карцева, прямой потомок Огарева, которого она очень ревновала к Герцену. Она же утверждала, что в былые времена влюбленный в мою бабушку брат ее якобы подарил ей пару лошадей. Почему-то бабушка этого не помнила, и это было предметом постоянных подшучиваний. Очень увлекалась дворянской генеалогией не только Мария Петровна. Тема эта чрезвычайно волновала бабушкину московскую сестру Таню и ее единственного сына Гарика, который, как известный театральный «сыр» (тип тогдашнего поколения балетоманов и опероманов), частенько наведывался из Москвы в Ленинград по мере вспыхивания новых звезд сцены или их особых достижений. Как страстный поклонник Галины Улановой, он видел ее только в «Жизели» 64 раза (!) и удивительно помнил состав, с кем и когда она танцевала! Его поэтому знала и сама Галина Сергеевна, которая даже серьезно интересовалась его впечатлениями и чуть ли не советами. Помню, как он, только переступив порог, тут же заявил нам: «Сегодня идем в Мариинку. Там Ирина Колпакова, говорят, такое вытворяет в “Каменном цветке”, у нее только ножка до третьего шейного позвонка достает!» Проблемы с билетами никогда у него не было, так как «сыры» ленинградские, московские, киевские и одесские вовремя заботились о контрамарках.

Бабушкины друзья бывали как сценическими, так и «внесценическими персонажами». Среди них родственники Кутузова, Ганнибала, Капниста, Короленко, Тютчева, Катаева и др. Помню, как мы все с сожалением переживали досадную рассеянность Веры Семеновны Лихачевой, мамы Дмитрия Сергеевича, потерявшей предназначенное внучке колечко.

Памятные даты у бабушкиных друзей были свои. Бывало и совпадение: когда мы осенью в «красный день Октября» разбрасывали «органику» во дворе на цветочных грядках, бабушка с приятельницами после хождения в церковь отмечала праздник иконы Божьей матери «Всех скорбящих радость».

Вообще в моей новой ленинградской семье замечательно умели проводить праздники. Если в послевоенной Полтаве то ли от недавней голодухи, то ли по традициям, хорошо описанным Гоголем в «Старосветских помещиках», вопросы праздничного застолья всегда все же стояли на первом месте (несмотря на домашние литературно-музыкальные концерты, детские представления, позже выпуск стенгазеты «Курьи ножки» и прочие развлечения души), то здесь никогда не уделялось такого внимания кулинарно-телесной составляющей. Конечно, в большом городе и возможностей купить к столу готовой вкуснятины было гораздо больше. Но моя тетя Галя на этот счет практически не заморачивалась, предоставляя инициативу добровольным помощницам или особо алчущим. Попутно замечу, что расхожее мнение, что «путь к сердцу мужчины лежит через желудок», полностью опровергалось семейной жизнью Данилевских. Зато уж программу праздничного вечера, а то и дня продумывали и дядя Саша, и тетя Галя, и мы с Сережкой – по отдельности плюс сообща.

Во-первых, праздниками считались не все «красные дни календаря». Первое мая и 7 ноября практически всегда были рабочими, если радовала бездождевая погода. К этим дням заказывали у нашей молочницы «органику» (да-да, на месте будущего спроектированного Виктором Матвеевичем кинотеатра «Юность» тогда еще стоял деревянный домик, а рядом в сарае располагалась корова). Всем семейством (гости только приветствовались), стараясь отключать свои носы от того, что «плохо нюхалось», дружно раскидывали эту органику во дворе на цветочных клумбах, рабатках, под кустами роз, пионов, сирени, жасмина, японского миндаля, рододендронов и других многолетников. Увлечение гладиолусами (в лучший год их было 300 сортов, один другого краше) пришло позднее.

Праздниками считались обязательно Новый год (он же день рождения тети Гали), 29 февраля (день Св. Касьяна – покровителя кафедры энтомологии, который праздновался, разумеется, по високосным годам) и дни рождения дяди Саши (4 марта) и Сережи (21 июня). Меня в этот домашний красный календарь вписать было невозможно ввиду непременного режима экзаменов в мой день, да и экспедиций. Хотя слово «программа» никогда не фигурировало, замысел праздника обязательно включал последовательность подарков с новым способом их преподнесения (запутанные путеводные нити, поиски по шуточной карте или по словам-подсказкам, картинкам и ребусам, Жукочкиным следам и пр.).

Если почему-либо не выпускалась стенная газета или не рисовались юмористические картинки в стиле датского карикатуриста Херлуфа Бидструпа, то есть серии сюжетных зарисовок таких мастеров пера, как дядя Саша, Виктор Матвеевич и тетя Галя (рисовали, например, смешные выходки Жука, тянущего за собой покорного хозяина, Сережкины «преступления без наказания», случаи тети-Галиной рассеянности или легкомыслия и т. д.), то на стенах вывешивались разные лозунги и изречения на всевозможных языках, например на русском для Сережки: «Найдена на батарее под окном (Дибуновская, дом 3, 3-й этаж, справа от чердака) пачка папирос “Беломор”. Потерявшего ожидает вознаграждение», и в связи с этим ему же адресованное актуальное «Бди!»; на украинском для бабушки: «Хай живе и квитне ненька Полтава!!!»; на древнерусском: «Веселие Руси питие есть» (с карикатурными знакомыми лицами и прижатыми к их груди бутылками «Хванчкары») или латинские и русские нравоучения чрезмерно алчущим: «Edamus ut vivemus, non vivamus ut edemus» («Едим, чтобы жить, но не живем, чтобы есть»); «Храни свечу от ветра, душу от лености, а чрево от упивания и объедания». Разумеется, допускался и более крепкий юмор, особенно в иноязычных вариантах.

Номера художественной самодеятельности с участием Елены Германовны и Анны Федоровны, любившей представлять себя в качестве «экономки правнучки Пушкина», хотя и не претендовали на изысканность, но встречались особенно благодарно, будь то частушки в платочках или поздравительные песенки в русских кокошниках. Пятнадцатилетний Сережка больше всего запомнился в образе лебедя в белой марлевой пачке с уморительным нагрудником в номере под длинным названием «Танец маминого лебедя, увы, уже не маленького». Его голые и малость косолапые ноги особенно впечатляли специальными тапочками с тесемками. Это, конечно, уж я с удовольствием тряхнула стариной в роли режиссера, костюмера и балетмейстера, почти сразу после посещения «Лебединого озера» с тогдашней московской примой (позор мне, «сырной» племяннице, так как сомневаюсь, что это была Ольга Лепешинская).

На старших курсах дважды с нами дурачились и две мои подружки Женя и Ира, при этом живой творческий дух дома запомнился им до старости.

Что касается кафедрального праздника Святого Касьяна, то он в 1956 году проходил, разумеется, не у нас дома, а на кафедре энтомологии почти в конце длинного университетского коридора на Менделеевской линии. Мы с Сережей тоже вертелись под ногами, благо кафедра располагала там не одной аудиторией и благо Катя (Екатерина Ивановна Глиняная), хозяйка кабинета, нашу первоначальную скованность понимала правильно и опекала нас. Вся кафедра же, включая не только ее профессиональных членов, но и аспирантов и даже студентов (!), веселилась напропалую. В обвешанной юмористическими лозунгами большой аудитории длинные шкафы (с коллекциями, разным фотохозяйством, оптикой, спиртовыми банками) были замечательно раскрашены самыми разнообразными восхитительными бабочками – настоящими «цветами фауны», как любовно называл их мой дядюшка. В этой «беспозвоночной» и «чешуекрылой» аудитории зрелые, созревающие и начинающие энтомологи вместе пели, танцевали, ставили сценки, изображали на подиуме демонстрацию мод и декламировали шуточные стихи на любимую тему фотопериодизма в мире насекомых и их собственном. При этом пели очень слаженным хором (начиная с Gaudeamus igitur… – всегда дирижировал дядя Саша) и поодиночке (замечательный голос был у Инны (Инессы Алексеевны Кузнецовой), тогдашней молодой преподавательницы кафедры, очень любимой моей тетушкой, а также у хорошо знакомой нам Киры Федоровны Гейспиц, уже известного ученого и соавтора дяди). Студент и мой ровесник Витя Тыщенко (впоследствии профессор редкого авторитета, в 32 года ставший заведующим кафедрой после скоропостижной смерти дяди) оказался очень тощей длинноногой и смешной моделью, дефилирующей на длинном столе-подиуме под комичный наукообразный текст, который читала его студенческая подружка Таня Кинд, ставшая потом аспиранткой.

Сейчас задумалась: почему меня так впечатляли эти энтомологические празднества? И соображаю: ведь этот демократический дух был особо удивителен для меня как филолога-одиночки по своей профессиональной сути. Действительно, вся моя деятельность как специалиста начиналась, сводилась и заканчивалась интимным процессом размышления над книгой.

А биология – это продукт социального творчества в лабораториях, во время полевой практики, в многочисленных экспедициях по географическому обследованию фауны и флоры. Отсюда я, девчонка, только недавно выбравшая свой путь, невольно чувствовала определенную зависть к энтомологам. Увы, она не могла не аукнуться позже кризисом на третьем курсе.

Хорошо понимаю и своего дядю Сашу («АэСа», как его именовали за спиной на кафедре): когда уже в мои аспирантские годы вышел указ о запрете совместительства, он из альтернативы – научно-исследовательский институт Академии наук (с замкнутым коллективом) или университет (с постоянной работой с молодежью) – выбрал именно университет. И надо понимать, чем он пожертвовал, – любимой систематикой насекомых, самой большой части живого мира, насчитывающей за миллион видов! А все потому, что, как мне кажется, педагогом он был прирожденным.

Созвездие филологических умов нашего факультета в конце 1950-х годов

Глядя из закатной дали теперешнего возраста на начало своего филологического пути, не могу не признать, что я да и, пожалуй, все первокурсники очень приблизительно воображали, куда мы попали.

Мы, разумеется, понимали, что Ленинград (Санкт-Петербург) долго был столицей Российской империи, что он всегда был культурным центром и обладает неоценимыми сокровищами, которые надо изучать и изучать, что совсем недавно он с честью пережил ужасное время блокады, выйдя из него победителем, но, конечно, вряд ли до конца могли осознать, например, глубокие по мысли чудесные строки Б. Пастернака о нем:

Он создал тысячи диковин

И может не бояться стуж.

Он сам, как призраки, духовен

Всей тьмой перебывавших душ!

Эта духовность постигалась только трудом, который для нас весь был еще впереди.

Ну как мы, еще не искушенные в серьезных книгах, без должного руководства их выбором, могли знать, что скрывается за обшарпанными стенами, узкими коридорчиками и необустроенными аудиториями факультета «образованных жен» (как иронизировали наши ровесники)?

А ведь в этих скромных чертогах более двух веков витал творческий дух культурной столицы нашего отечества! Впитывая культурно-исторический опыт Европы и обогащая его собственными традициями, здесь трудилась яркая плеяда редких филологических умов, настоящих корифеев мысли, составивших гордость и славу России.

Конечно, осознание значимости нашей alma mater приходило медленно и постепенно вместе с укреплением фундаментальной образовательной базы и углублением личностной системы ценностей. Так что, наверное, только теперь осознаю вполне, как мне повезло с проводниками в мир науки. Я и мои однокурсники появились в этих стенах осенью 1954 года, когда начали проявляться некоторые либеральные веяния в общественной жизни. Поскольку филология в силу своего объекта изучения – в немалой степени заложница политики, это отразилось и на выборе изучаемых текстов и даже языков, и на профессорском составе, и на студенческом контингенте, и на содержании обучения.

Начну с того, что национально-этнический состав однокурсников прекрасно отразил политическую обстановку времени. Среди нас были не только русские, украинцы, белорусы, евреи, таджики, азербайджанцы, латыши, литовцы, молдаване и другие народы Союза, но и представители социалистических республик – немцы, поляки, болгары, венгры и, конечно, китайцы.

Последние составляли самое большое землячество, все еще отражая расцвет русско-китайских отношений в конце сталинской эпохи. Китайские студенты и стажеры были самым обычным явлением (включая не только филологов, но и биологов), например, свой стажер-китаец был и у моего дядюшки, пару раз бывал и у нас дома. Запомнился полушутливый рассказ дяди Саши, как он не узнал его на улице, еще будучи под впечатлением, что все китайцы на одно лицо. Каково же было удивление дядюшки, когда то же самое о русских с трудом, но объяснил ему сам его стажер-китаец! Девчонки тут же обратили внимание на то, что перед отправкой на учебу все поголовно ребята из Китайской Народной Республики должны были давать строгие обеты безбрачия до 30 лет, и это было постоянным предметом всяческих шуток и наших, и почему-то немцев. Теперь-то мне понятно: все мы не учитывали особенностей конфуцианской этики и морали. Но если серьезно, то мои однокурсники еще успели, грызя основы марксизма-ленинизма, усердно конспектировать труды Мао Цзэдуна, из коих помню только статью о противоречиях. Однако очень скоро (на третьем курсе, по-видимому) они сначала забеспокоились и как будто стали сжиматься в свои китайские кучки, обсуждая что-то на переменах, а затем и вообще исчезли из нашего поля зрения. Очень мы сожалели особенно о серьезном и старательном Ван Ли, который и внешне был, с нашей точки зрения, красавцем, высоким и стройным северянином, в отличие от менее рослых и немного других мальчиков из Южного Китая. А уже на четвертом курсе в наши ряды русистов влилась заметная группа китаистов с восточного факультета, который расформировали за ненадобностью в новых политических условиях и даже пятикурсников заставили переучиваться на разных отделениях филфака.

Очень заметно вторглась в жизнь нашего факультета предшествующая массовая идеологическая кампания 1949–1953 годов «против космополитизма и низкопоклонства перед Западом», которая косой прошлась более всего по профессорско-преподавательскому составу. На самое острие ее попали евреи и полуевреи, многие из которых давно обрусели или всей душой разделяли идеи интернационализма. Тогда от репрессий пострадал самый цвет активно плодоносящего литературоведения, не принимавший прямолинейной социологизации предмета, противопоказанной самой природе искусства. При этом она административно насаждалась сверху и вела свое родство от догм РАППа (Российской ассоциации пролетарских писателей) и химеры классово чистого пролетарского восприятия читателем.

Напротив, когорта блестящих исследователей, берущая свои истоки от группы ОПОЯЗ – Общества по изучению поэтического языка, обратилась к текстологии или к анализу формальной стороны литературного мастерства – стиховедению, звуковой инструментовке стиха, сюжетосложению, изучению странствующих мотивов и сравнительно-исторических данных в литературе и фольклоре. Именно эти ученые, освоившие традиции еще дореволюционной науки и великого А. Н. Веселовского, подверглись репрессиям, были арестованы, нередко обвинены в шпионаже, как В. М. Жирмунский. Они были не только оскорблены в лучших патриотических чувствах, но и сняты с работы, исключены из партии, оставались под недремлющим оком НКВД. Естественно, это вызвало не просто морально-этические расхождения, а часто настоящий раскол в среде ученых, в том числе с участием новых партийных выдвиженцев. На передний план тогда выходила проверка на порядочность. Знаю от Елены Германовны Кукулевич, что за отказ доносить был посажен в Минусинскую тюрьму хирург, отец поэтессы Ольги Берггольц, и что ее тогдашний супруг Г. П. Макогоненко, будучи комсомольским секретарем филфака и не реагируя на доносы, только по счастливой случайности не был исключен из комсомола. Связанная давними, порой еще дореволюционными, дружескими отношениями группа ОПОЯЗ распалась. Многие талантливые филологи стали потом выдающимися лингвистами (В. Жирмунский, Р. Якобсон, Б. Ларин, Л. Якубинский, Л. Щерба, Б. Казанский, Е. Поливанов и др.).

В период этой кампании пострадали и учебные программы университетов. Под предлогом необходимости в самый краткий срок донести реалии культурной истории до пролетарско-крестьянской массы 30-х годов было бездарно провозглашено лжепатриотичное пренебрежение широкими контактами европейского и мирового значения. Уловить их студентам и аспирантам от станка или от сохи в текстах на незнакомых языках было невозможно, отсюда несомненное обеднение и огрубление филологических дисциплин.

Разумеется, ничегошеньки из этого я не понимала, когда мой дядя Саша, как я уже упоминала, привел меня, еще абитуриентку, не к кому-нибудь, а к самому заведующему сектором пушкиноведения Борису Викторовичу Томашевскому, о котором я знала только то, что «он главный по Пушкину», что «учился в Сорбонне» и его все очень высоко ценят.

Мне кажется, что задача убедить меня, что «филология – не мое», для бедного Томашевского (моего будущего профессора!) оказалась очень трудной и неблагодарной. Начал он с выяснения, что же я читала «из Пушкина», коль уж оказалась в стенах Пушкинского Дома. Я, по-моему, бойко и с энтузиазмом начала перечислять (не понимаю, почему дядя дома рассказывал, что я «колупала штукатурку» от стеснения), начиная, конечно, со списка поэм в хронологическом порядке, а после упоминания стихотворений на разные темы (причем назвала только три из них, хотя, конечно, знала больше) перешла к списку драматических сочинений. На «Маленьких трагедиях», разумеется не входивших тогда в программу средней школы, он меня остановил, не дав поговорить о прозе, вопросом: «А как Пушкин относится к Сальери?» Тут я немного замялась: «Я помню, что говорит о нем только хорошее! Но осуждает зависть как страшную силу… Она разъедает душу, и в этом его трагедия…» Не думаю, что он был особо удовлетворен моим ответом, и чтоб не укреплять его в этом впечатлении, я переключила его внимание на языкознание. Он стал очень заинтересованно расспрашивать о том, что же я читала. Возможно, мне показалось, что его больше всего впечатлил «Старославянский язык» А. М. Селищева, но не очень понравился мой восторженный отзыв о толстом томе «Русский язык: Грамматическое учение о слове» В. В. Виноградова, который я тогда «обозвала» замечательным справочником (автора он прекрасно знал лично). Однако именно Борис Викторович, как говорилось раньше, поставил точку в вопросе о том, куда мне подавать документы.

Я уже упоминала, что кураторства как такового у нас еще не было. Это значило, что некому было даже представить незрелым студентам каждого из преподавателей хотя бы в самых общих чертах. Единственное, что соблюдалось неукоснительно, – это упоминание ученой степени и ученого звания в расписании (вот уж что в провинции не принято указывать!), притом настолько точно, что ходили смотреть этот стенд для того, чтобы узнать новость: утвердили кого-то или еще нет в этом послужном росте.

Я была некоторым исключением из-за кое-каких разговоров домашних. Поэтому весь первый курс с нетерпением и даже трепетом ждала учебного общения с профессором (это слово на меня очень действовало) Томашевским. Когда же наконец был объявлен курс «Поэтика и стилистика» профессора Томашевского, радости моей не было предела, только я сразу пожалела, что курс зачетный, а не экзаменационный. Помню, мы с подругой Майей (о ней расскажу ниже) пришли заранее, чтобы занять ближайшие места около кафедры в моей любимой аудитории на втором этаже.

Когда туда вошел уже пожилой, но бодрый и приветливый рыжеватоволосый человек в очках и с усами, все вскочили и начали хлопать, что очень его смутило. Потом все успокоились, а он начал говорить неожиданно тихим голосом. Вот когда мы обрадовались, что сумели занять лучшие места: другие студенты потом жаловались, что многого не слышали. А мы… мы даже усмотрели трогательные веснушки на его руках и были рады своей расторопности. Но и наши товарищи впоследствии стали гораздо предусмотрительнее, и за первые места даже была определенная борьба с обидами. Наверное, две-три недели Борис Викторович (даже помню: по вторникам) читал лекции по бумажке явно пониженным и даже невыразительным голосом, пока один из наших мальчишек на перерыве не стащил у Бориса Викторовича из-под верхней части кафедры отпечатанные листочки, по которым он, честно говоря, просто бубнил свою лекцию. Придя на второй час, он пошарил под кафедрой, но их не нашел и, благодушно улыбнувшись в усы, вдруг поднял голову и продолжил лекцию громко, даже весело и выразительно. По окончании ее он засмеялся и сказал: «Ну а теперь отдавайте!» – и собрал свои листочки. После этого несостоявшегося конфуза Борис Викторович уже не позволял себе ориентироваться на записи (видимо, это были готовые наброски его книги), и его постоянная мудрая ирония, как и широчайшая эрудиция, больше не сдерживались рамками написанного текста и замечательно раскрывались в «свободном полете» его мысли. Мы ликовали, хотя первоначально были в ужасе от дерзкой выходки своего товарища.

В те времена история русского литературного языка делала только первые шаги. В ее основе лежали труды Б. В. Томашевского и В. В. Виноградова в первую очередь. Теоретические позиции этих ученых были несколько различны. Если Виноградов шел от стиля языка и стиля речи, то Томашевский исходил из понимания стиля как художественного средства воплощения авторского замысла и понимал стилистику художественной литературы как важнейшую часть поэтики. Свои оригинальные идеи Борис Викторович доносил в такой понятной форме, что студенты не особенно боялись зачета, но ходили совсем не из-за него, хотя оригинальное содержание этого авторского курса, конечно, нельзя было компенсировать в принципе. Но моих однокурсников больше всего привлекала слава знаменитого пушкиниста. Чуть ли не все знали, что он редактор самого известного однотомника Пушкина с любимыми всеми знакомыми иллюстрациями. Между тем, говорят, сам Томашевский морщился, когда слышал такие суждения: они достаточно резко сужали его исследовательские интересы. Ведь теория стиха, текстология и смежные проблемы лингвистики и литературоведения занимали его не меньше, чем пушкиноведение (по которому у него более двухсот работ).

И все же самым главным для меня всегда было то, что только благодаря Б. В. Томашевскому в отечественной пушкинистике не только установлен доказательный и достаточно точный корпус его текстов (отсечены приписываемые ему сочинения), но и реконструирован везде, где можно, их авторский вид, расшифрованы и досконально изучены авторские черновики, а при этом выработаны основные принципы и методы текстологии как точной науки (несколько раз даже изначальные текстологические предположения Бориса Викторовича нашли свое подтверждение в позднейших рукописных находках).

Помню, как в связи с этой славой мои однокурсники как-то пристали в коридоре к Борису Викторовичу с взбудоражившей их трактовкой другого нашего лектора Г. П. Макогоненко. (Он очень эмоционально и артистично доказывал утрату нравственности Татьяной Лариной, которая научилась лицемерить и, слушая Онегина, «не понимала или не хотела понимать, что речь идет о жизни и смерти»; ведь у Пушкина: «Но чтоб продлилась жизнь моя, / Я утром должен быть уверен, / Что с вами днем увижусь я».) Томашевский тогда хмыкнул в усы: «Гм… У него есть своя трактовка?» – и хитро оглядел нас. «А вы соображайте, внимательно пробежав весь текст: как и почему сам Пушкин относится к Татьяне? И думайте…»

К концу этого третьего семестра я в ожидании не самой трудной сессии вдруг расхрабрилась и решила сдать зачет досрочно, поскольку остро скучала по дому и по своему инструменту (до догадки дяди взять его в аренду). В связи с этим набралась нахальства и в сопровождении Майи Болденко робко обратилась к Борису Викторовичу с просьбой принять зачет пораньше. Он (разумеется, совсем не помнивший своей встречи со мной полуторагодичной давности) спокойно согласился и тут же стал объяснять свой домашний адрес (канал Грибоедова, 9) и описывать, как туда добраться. Очень оконфузилась при этом моя Майка (впрочем, тогда на ее месте могла оказаться и я, если бы не Виктор Матвеевич), сказав: «Да-да, там еще видна церквушка!», что не могло не рассмешить Томашевского. (Ведь речь шла о великолепном храме Воскресения Христова, или знаменитом Спасе на Крови, построенном по проекту Л. Бенуа на роковом месте убийства народовольцами Александра II Освободителя 1 марта 1881 года.)

Когда я в назначенное время пришла сдавать зачет, дверь мне сразу же открыл сам Борис Викторович. Я оказалась, как помнится, в очень просторной прихожей, где на вешалке было много разной зимней одежды, включая детскую, а под ней стояла многочисленная обувь, детская тоже. Но никаких голосов я не слышала. Далее Борис Викторович проводил меня в свой просторный кабинет, как и следовало ожидать, весь предельно уставленный или заваленный книгами по стенам, на столе, на кресле. Книгами и бумагами был буквально «закопан» даже рояль (с чем моя бабушка всегда неустанно боролась), причем, судя по пыли, залежи были давние. Наверное, я, бессовестная, оторвала его от срочной напряженной работы, которую хорошо представляла себе по нашему домашнему режиму. Сдвинув на вид беспорядочную кипу книг на кресле, чтобы усадить меня поудобнее, он первым делом осведомился, какой просеминар я выбрала, а услышав мой ответ, предложил мне смежную тему о языковых старославянизмах в русской поэтике. О, это было очень удачно, и я сразу же с удовольствием затарахтела. При этом привела много разных примеров XVIII века и в том числе, чтобы чуть-чуть профессора «умаслить», количественную эволюцию в соотношениях рифм на о-ё и э-ё (типа рифмы железы – слезы) у Пушкина. И неожиданно попала в точку: тема влияния живого народного языка на структуру стиха в сочинениях поэта была его любимой! Он оживился и сразу спросил: «А откуда у вас эти цифровые данные?» На это я не без гордости ответила: «Так ведь только недавно нам приводила их в лекциях по исторической грамматике Мария Александровна (Соколова)!» – «А-а… Конечно, конечно, не учел», – сказал он и расписался в зачетке без всяких дальнейших вопросов. А я поскорее полетела домой отчитываться. И только лет через пять выяснила, что Мария Александровна тогда цитировала нам именно Томашевского!

Я так подробно описала две свои личные встречи с замечательным ученым-легендой, человеком очень разнообразных дарований (самобытный литературовед и лингвист, основатель текстологии как науки, теоретик стиха и притом незаурядный математик по первому образованию), так как они, увы, оказались для меня первой и последней.

В начале сентября 1957 года я узнала о внезапной и трагической кончине Бориса Викторовича в Гурзуфе, которая случилась в море во время его привычного дальнего заплыва. Узнали мы это, вернувшись в Ленинград, от Елены Германовны Кукулевич и были переполнены горечью. Вместе с нами горько оплакивали эту огромную потерю старшие потомки поэта, знакомые с ним лично. О его близких друзьях знаю только о рвущей душу телеграмме потрясенной Анны Ахматовой. Борис Викторович, перед этим подвергавшийся гонениям за свое «западничество», вместе с семьей самоотверженно заботился о ней в самые трудные для нее годы, когда другие переходили на другую сторону улицы, стоило лишь увидеть ее издалека.

По счастью, больше мы таких потрясений в свои студенческие годы не испытывали, и судьба оказалась более милостивой к другим личностям филфаковского пантеона.

Здесь мне надо начать с Георгия Пантелеймоновича Макогоненко, о котором вскользь уже говорилось. Его лекции касались пушкинского периода русской литературы, то есть начала ее Золотого века. Ученик великолепного исследователя литературы XVIII века Г. А. Гуковского, трагически погибшего в ходе репрессий, он стал уже к тому времени доктором филологических наук, профессором и достаточно известным специалистом по XVIII веку, защитив докторскую диссертацию об А. Н. Радищеве. В пушкинистике Георгий Пантелеймонович тогда делал еще первые, но очень твердые шаги, поскольку, разрабатывая новый для себя курс, очень хорошо сумел нас увлечь поисками оригинального преломления литературной традиции. Любимый им XVIII век, «безумный и мудрый», по-разному осваивался в сочинениях не только Пушкина, но и целой плеяды авторов периода, названного его именем.

Каким мне больше всего запомнился Георгий Пантелеймонович, которого наша «баба Леля» запросто называла Юрой? Это был жизнерадостный, величавый и импозантный красавец, всегда элегантный и практически всегда с сигарой во рту, который читал лекции очень запоминающимся образом. «Театр одного актера», от которого, казалось, он сам получал огромное удовольствие, был так насыщен эмоциональной и интеллектуальной энергией, что приходилось удивляться, как он порой выдерживает по расписанию две пары подряд! Так, мне на всю жизнь запомнилось, как во время уже упомянутой раньше его лекции по «Евгению Онегину» он не только невероятно артистически и эмоционально читал письмо влюбленного Онегина, не только страстно и негодующе обвинял несчастную Татьяну, научившуюся «лгать и лицемерить», в безнравственности, но и тряс стул, доказывая, что для полюбившего ее Онегина решается вопрос… жизни или смерти (слова эти говорил после намеренной паузы и страшным шепотом). Когда он стал объяснять, что невозможно зрелому человеку влюбиться в «нравственного эмбриона», некоторые девчонки приняли это на свой счет, а кое-кто заподозрил и автобиографический мотив.

«Дистанция огромного размера» в интеллектуальном и возрастном плане, которая разделяла наш юный контингент с Георгием Пантелеймоновичем, не давала нам шансов узнать о нем больше, хотя на этот счет все держали ушки на макушке. Однако от Елены Германовны я знала, что не всегда он был столь благополучен и где-то в середине 30-х годов она его, голодного студента, рыскающего в поисках заработка, не раз подкармливала за компанию со своим погибшим сыном, а иногда и другими его друзьями. И подкармливала-то не зря: почва оказалась благодатной, и устная история факультета впоследствии только укрепила славу о его душевном благородстве и роли храброго борца за правду. Он был защитником от произвола во все времена и на всех административных должностях, которые только можно было занимать в университете беспартийному, но неуемному и любимому коллегами работнику, позже представляя собой яркий тип либерала хрущевской «оттепели».

От Елены Германовны я слышала об одном эпизоде из его жизни, как мне кажется, очень характерном для его натуры. Речь идет о внезапном посещении старушки «Юрой» вместе с какой-то девушкой в мартовский день ее именин, когда он приехал к ней с шикарным джентльменским набором цветов, конфет и фруктов и, встав на одно колено, очень сердечно, хотя и полушутливо поблагодарил и поздравил, распив с ней, матерью погибшего старого друга, шампанское.

Уже много позже, читая мемуары блокадников, наткнулась на рассказ его жены Ольги Берггольц о том, как в блокадное время он, начальник литературного отдела Ленинградского радиокомитета в 1941–1942 годах, возвращаясь из фронтовых командировок, всегда привозил голодным женщинам-коллегам пусть совсем крошечные, но пищевые подарки – самое большое, что мог для них сделать. Саму поэтессу Ольгу Берггольц и даже некоторые ее строчки из пронзительных блокадных стихов я хорошо помню по встрече с читателями «Публички». Талантливая и худенькая женщина с короткой стрижкой и измученным лицом, оставившая мне на память свой автограф, у меня тогда, конечно, никак не ассоциировалась с Георгием Пантелеймоновичем.

И все же самой яркой звездой среди наших факультетских лекторов за все пять лет студенчества был, конечно, профессор Григорий Абрамович Бялый. Этому было множество причин. Во-первых, он читал нам ядерный курс русской классической литературы, точнее психологическую прозу XIX века, которая вошла в золотой фонд мировой культуры и была более всего интересна читателям всех возрастов. Во-вторых, именно тогда вследствие послабления идеологической линии советской власти «родился» и стал осваиваться в литературоведческой науке Ф. М. Достоевский, причем пионером в этом трудном прорыве стал Г. А. Бялый. Отсюда так высока была популярность его лекций в Ленинграде 50-х годов: актовый зал был переполнен студентами разных вузов и учителями, которые сидели на подоконниках, стояли или ставили стулья в проходах. В-третьих, Григорий Абрамович читал нам тогда не только Достоевского и Л. Толстого. Очень интересно представлял он Гаршина, Короленко, Надсона, вводя их в исторический контекст очищенными от вульгарной социологизации и извращений. Он представлял их слушателям просто как очень честных и искренних писателей, по природе своей склонных к разработке социальной проблематики, которая во все времена очень волновала деятелей отечественной культуры. Наконец, в-четвертых: наверное, не безрезультатно в молодости Григорий Абрамович учился актерскому мастерству, предполагая сначала посвятить себя театру. Его манера держаться была мастерски проста и естественна, и он, как никто, умел привлекать к себе внимание своих слушателей и крепко держать его без всяких излишеств.

Конечно, я, как и все, была и возбуждена, и восхищена содержанием его лекций по Достоевскому, которые представляли собой как бы сжатый спецкурс посреди общего курса, причем очень насыщенный и логичный. Чего стоила только одна лекция, где им трактовалась «Легенда о Великом инквизиторе»! Понятно, что на это интеллектуальное лакомство сбегалась заполненная до краев самая большая аудитория факультета. Однако и другие темы он замечательно «разлагал по полочкам», как говорила Майка в преддверии экзамена. Мне были по-своему интересны лекции и о Надсоне (о котором при поступлении только слышала), и о полтавчанине Короленко, похороненном в двух шагах от нашего дома (о котором уже знала очень много, по сравнению с друзьями, из-за папиной и вообще семейной любви к нему).

Экзамены Григорий Абрамович принимал замечательно: был очень внимателен, и на лице его всегда можно было прочесть по легким движениям «сочувственных» мышц, насколько серьезна или, что греха таить, малосмысленна твоя речь. Вот уж точно это не было равнодушием или усталым безразличием, которым страдали некоторые наши преподаватели, типа чеховеда – профессора Бердникова или «современника» доцента Наумова. Его несомненная доброжелательность сквозила даже в том, как он реагировал на каждый поворот в течении твоих мыслей. Очень характерно, что, когда наша Женя Шпильковская по дороге на экзамен угодила под велосипед и еле добралась с травмой, он написал в деканат записку, чтобы экзамен ей перенесли (этот его автограф и по сей день хранится у нее как уникальный раритет юности).

Из других лекторов по русской литературе мне фактически никто не запомнился. Профессор Г. П. Бердников (тогда уже он был ректором Института театра, музыки и кинематографии) совсем «не зажег», скорее его жена доцент Татьяна Викторовна Вановская, читавшая нам зарубежную литературу, вызывала у студенческой массы симпатию, живо пересказывая сюжеты французских, английских, немецких, испанских, скандинавских романов и других сочинений, которые многие из нас не успевали прочитывать, даже при разделении труда на несколько человек (вместо художественного текста нудно пересказывали друг другу детали). Наверное, и винить ее было нельзя: при таком объеме двухлетнего общего курса ничего, кроме основной проблематики произведения, она не успевала рассматривать в лекциях.

А вот с кафедрой советской литературы нам очень не повезло. То ли отбор изучаемой литературы был после классиков очень примитивным (например, исключен философский роман Леонида Леонова «Русский лес», из Шолохова изучали только «Поднятую целину» и лишь вскользь – «Тихий Дон», совсем не помню даже обзорной лекции по большому и сложному роману «Жизнь Клима Самгина» Горького), то ли литературоведение тех времен было еще очень социологизированным и выдерживающим необходимую партийную линию (от нас на экзамене почему-то обязательно требовалось запоминать пантеон партийных секретарей во всех изучаемых произведениях), то ли и с лекторами нам не очень повезло. Например, один из моих преподавателей не вызывал у меня доверия изначально: по рассказам нашей «бабы Лели», он в университет попал позорным образом. После войны или в войну Лидия Михайловна Лотман, позже доктор наук и один из авторов замечательной «Истории русской литературы», изданной Пушкинским Домом, была еще без работы и вдруг узнала, что в университете есть вакансия. Радостная, она случайно сказала об этом однокашнику Жене Наумову, объяснив, что в пакете документов у нее пока не хватает какой-то бумажки. Но когда пришла в отдел кадров, там уже был издан приказ о приеме его на работу. Когда же она спросила у него: «Женя, но как же так?», он ответил: «Всем, Лидочка, кушать надо». Как говорится, комментарии тут излишни.

Из преподавателей современной литературы ярче всего помню молодого писателя-«деревенщика» Федора Абрамова, но брошенная кем-то из его серьезных коллег оговорка «Федька», к сожалению, успела несколько сдержать мой интерес.

Если у литературоведов в мои студенческие времена в качестве лекторов сияли признанные звезды науки, то у нас, лингвистов, самые видные ее деятели, занимаясь только подготовкой научных кадров и исследовательской деятельностью, в это время уже были отлучены от постоянных лекций студентам. Речь идет в первую очередь о нашем декане профессоре Борисе Александровиче Ларине и только восстановленном в университете после кампании «борьбы с космополитизмом» Викторе Максимовиче Жирмунском. С ними мне пришлось познакомиться, к сожалению, достаточно поверхностно.

Борис Александрович Ларин, который был филологом очень широкого диапазона и выдающимся ученым, родился в моей любимой Полтаве, учился в Киеве и Петрограде и нашим деканом стал недавно, восстановившись в ЛГУ после нескольких лет, проведенных в Вильнюсе. Туда он попал во время кампании «борьбы с космополитизмом» за свое «излишнее» внимание к иностранным источникам и в связи со своими исследовательскими интересами. Будучи редким специалистом по ранее спорной балто-славянской общности, в год моего поступления он уже был академиком Литовской академии наук, к тому же за выдающиеся заслуги по украинскому языкознанию – и членом-корреспондентом Украинской академии наук. В силу своего возраста и положения он уже не работал с молодежью, и это позже оказалось для меня очень печальным, так как он был замечательным лексикологом и историком русского языка прежде всего.

Конечно, я тогда все это вряд ли понимала, но дядя Саша знал, и это обсуждалось у нас дома, что ради выдающегося филолога ученый совет с ректором А. Д. Александровым во главе не в первый раз смело пошел на утверждение деканом человека беспартийного. Когда на факультете появилось на стенде с расписанием скромное, написанное от руки объявление о работе семинара по изучению санскрита профессора Б. А. Ларина, мы с Ларисой, вчерашние школьницы, явились в названную аудиторию и ахнули: там сидело человек 25, и ни одного студента, только незнакомые преподаватели. Несмотря на тихий голос Бориса Александровича и наше дальнее место, мы из первого занятия-лекции усвоили только важное значение санскрита для индологии как науки и вообще для языкознания, так как до нас дошли очень древние рукописи на этом священном индийском языке (древнее греческих). Из хорошо понятого нами еще смутно, но помню его очень теплое воспоминание о своем киевском учителе-индологе и его ссылке. Мы еще приходили на эти редкие (раз в неделю) пары, замечая, что количество слушателей понемногу сокращается. С каждым занятием трудность усвоения нарастала из-за терминов, понятных преподавателям, но не нам, особенно про звуковые варианты и варианты письма. Наконец мы поняли, что нам пока это недоступно, и мы, к моему сожалению, вынуждены были отсеяться (думаю, никто даже не заметил). Так бесславно закончилась моя попытка учиться у Бориса Александровича.

Из нередких его докладов два я слышала, по-моему, на теоретическом семинаре лингвистов факультета. Они касались, казалось бы, очень разных областей знания: один на тему, существовала ли балто-славянская общность (она с юности остро интересовала Бориса Александровича), а второй – об эстетике слова. И оба собирали полную аудиторию, причем на втором из его докладов выступали и преподаватели литературных кафедр.

Чисто человеческие качества нашего декана, конечно, на таком далеком расстоянии мне бы остались неизвестными, если бы моя очень демократичная по своему духу Мария Александровна не делилась со мной своими рабочими радостями и печалями. Так, она рассказывала об очень искренних извинениях Бориса Александровича. Накануне он не пожелал вслушиваться в ее доводы по какому-то вопросу, а потом позвонил для того, чтобы попросить за это прощения. «Вообще люблю его: он всегда умеет признавать свою вину», – тогда сказала она.

Еще больше мы узнали о своем декане во время его юбилея, когда, несмотря на его активное сопротивление, прошло торжественное заседание факультета в самой большой аудитории, которая была до отказа забита желающими его поздравить. Помню Бориса Александровича на самом расчищенном месте, импровизирующем сцену, который сидел рядом со своей очень милой женой Натальей Яковлевной вначале очень смущенный вниманием, а потом, как мне показалось, несколько оживившийся, когда выступающие перешли к конкретным воспоминаниям из его долгой жизни, наполненной тревогами.

Так, запомнились выступление академика В. В. Виноградова из Москвы, вспоминавшего их еще юношеские близкие контакты, и академика В. М. Жирмунского, приехавшего тогда с перевязанной рукой специально на это торжество. Он рассказал о Борисе Александровиче, который протянул ему руку помощи в самый острый момент, когда он остался без работы из-за направленных против евреев репрессий. Тогда, вопреки всему, он, сам прошедший через кампанию «борьбы с космополитизмом», убедил начальство взять на себя ответственность и сохранить для науки выдающегося специалиста. Тогда же я впервые рассмотрела и услышала молодого ректора нашего университета, выдающегося математика (чуть позже академика) Александра Даниловича Александрова, которому удалось вписать едва ли не лучшие страницы в его историю (1952–1964). Смело и настойчиво он преодолевал подводные камни кадровой политики советского времени, о чем не раз говорили и мой дядюшка, и Мария Александровна. Увы, я была еще настолько легкомысленна, что в его речи меня поразил только демократизм – случайное упоминание о спальном мешке, общем с не то аспирантом, не то студентом, в его горнолыжных приключениях.

Возвращаясь же к заслугам нашего декана Б. А. Ларина, нельзя не упомянуть его огромную организационную работу по созданию коллективных трудов лингвистов-лексикографов. Ведь любой словарь – это сокровищница слов языка со своими принципами словотолкования. Труд по составлению таких кладовых языка огромен и требует участия очень многих собирателей и толкователей. Так, горьким трауром в истории петербургской лексикографии отозвалась передача лет за 5-6 до нас в Москву Картотеки древнерусского словаря (КДС), собиравшейся даже в советскую пору самыми известными учеными и преданными энтузиастами. Среди них был и погибший в блокаду муж моего научного руководителя, и сам Б. А. Ларин. Бескорыстная и огромная самоотдача Б. А. Ларина этому благородному делу не могла не вызывать восхищения. К сожалению, именно по этому поводу ему приходилось бороться с некоторыми партийными деятелями, которые не спешили включаться в работу без предварительного финансирования. В связи с этим на моих глазах уже в аспирантскую пору были попытки поставить Ларина под партийный контроль, в том числе и со стороны заведующей кафедрой русского языка Э. И. Коротаевой. Отсюда брал свои корни и конфликт моего научного руководителя с ближайшим начальством.

Второй академик нашего факультета Виктор Максимович Жирмунский более всего в лингвистике был известен как выдающийся германист и грамматист-теоретик, и для моего выпуска было большой удачей слушать впервые появившийся в программе курс общего языкознания в оригинальной трактовке этого ученого с мировым именем. К сожалению, в моей памяти, памяти русистки прежде всего, многое покрылось естественным туманом, но помню, что основу его лекций составила серия собственных статей, которые мы потом разыскивали, чтобы дополнить и не упустить важное. Особое внимание он уделил развитию сравнительно-исторического языкознания и принципам своего теоретического подхода к языку. Лично мне он понравился горячей защитой моих любимых младограмматиков и прежде всего Пауля (как он представился, в научном мире он считал своим «отцом» родоначальника германской филологии в России профессора Ф. А. Брауна, а глава Лейпцигской школы Герман Пауль получался его «дедушкой»). Однако он считал принципиальным дополнение лейпцигских реконструкций дальнейшими сопоставительно-сравнительными исследованиями отдельных языков, включая их диалекты. Зачет, к которому мы готовились с некоторой дрожью, остался в памяти как почти формальный, видно, он сам еще не очень представлял уровень требований от недостаточно зрелых разумом девиц.

Так случилось в моей судьбе, что я выбрала еще на первом курсе свою дорогу, так как практически сразу, с начала второго курса, писала свою первую прокурсовую как индивидуально-исследовательскую работу (обычно же этим термином называли у нас первую курсовую-реферат без руководства специалиста в какой-то определенной области лингвистики или литературоведения). Семинары на втором курсе с общими руководителями всех, кто выбрал специализацию, были прообразами авторских спецсеминаров старшекурсников. Но именно по поводу меня, уже «зараженной» историей языка, как я уже упоминала раньше, наш общий руководитель (доцент М. И. Привалова) договорилась с профессором Марией Александровной Соколовой, ученицей известного историка русского языка академика С. П. Обнорского, который в свою очередь был любимым учеником великого академика А. А. Шахматова.

Мария Александровна, таким образом, представляла собой Ленинградскую (Петербургскую) историко-лингвистическую школу с ее непременно широкой фактологической базой, на которой только и можно выстраивать теоретические обобщения. Это прежде всего она, всю жизнь скрупулезно изучавшая памятники письменности, за время моего становления как филолога оказала на меня ни с чем не сравнимое влияние во всех отношениях, часто вдохновляя и подталкивая мои занятия не только историей русского языка, но и сравнительной грамматикой славянских языков, а также греческим и литовским, которые я выбирала как спецкурсы.

Ее слова всегда были необыкновенно искренними. Два тезиса она не уставала повторять почти на каждой индивидуальной консультации: 1. «Мы ведь друзья, не так ли? А потому…» 2. «Лида, я в вас верю!» (даже на подаренных книгах эта мысль повторяется дважды, одна – после защиты кандидатской диссертации). Обычно первым тезисом начиналась наша встреча, после чего следовали или ее замечания по прочитанной рукописи, или какие-то новости, или даже признания, а вторым тезисом встреча заканчивалась, и я уходила всегда хоть и окрыленная, но под необычайным грузом ответственности, чтобы работать, работать.

Лекции, опубликованные позже под сверхскромным названием «Очерки по исторической грамматике русского языка» (1962) и удостоенные ежегодной первой премии Ленинградского университета за лучшее исследование или лучший учебник, она читала обстоятельно, вдумчиво, с массой исторических комментариев к языку известных авторов, предлагая студентам по ходу мысли иногда каверзные вопросы. И очень любила, когда после лекции к ней подходили, спрашивая о каких-то языковых формах. Я поначалу стеснялась это делать и писала ей записки анонимно, пока она мне на консультации не рассказала, что кто-то из курса задается интересными вопросами, над которыми иногда надо подумать, и назвала мой. Я тогда призналась, что это я, и она обрадовалась, что я уже в ее семинаре. Моя курсовая по историческому синтаксису переросла в дипломное сочинение, которое на защите было оценено оппонентами как отлично с отличием, после чего кафедра рекомендовала меня в аспирантуру.

Я пишу только о научном воспитании студента в практике Марии Александровны. Таких, как я, у нее было только на моей памяти, наверное, с десяток. Как она умела радоваться успеху своих учеников, как была счастлива заявить, что «Володя Колесов давно превзошел меня», как умела грудью пробивать дорогу в науку тем, кто заслужил ее твердую веру, – это отдельная благодатная тема. Не зря у нее, матери единственного и талантливого сына – Сергея Борисовича Лаврова (ставшего выдающимся специалистом по экономической географии, председателем Географического общества и бесстрашным «аристократом науки», как я прочитала недавно в одной из мемориальных статей), и бабушки пятилетнего внука, последними словами перед смертью были: «Свету, Свету не забудьте!» Это была ее дипломница Светлана Аверина, тихая скромная девочка с большими творческими задатками, и последние мысли нашего Учителя были о ней. Володя Колесов, который потом возглавил кафедру, эти слова и принял как ее завещание.

Главное же, она осталась в памяти как очень честный и принципиальный человек, никогда не изменявший самым высоким нравственным принципам и именно поэтому, думаю, не очень удобный ближайшему начальству кафедры (заведующему и парторгу).

Мария Александровна вела предмет на редкость точный, а потому для большинства студентов гуманитарного склада очень сложный. Вокруг ее труднейшего экзамена часто бушевали страсти, и даже коллеги-литературоведы нередко ходатайствовали за своих подопечных. Но она не боялась обид, если студент не «тянул» на требуемую оценку, и, всегда готовая защищать самые основы русистики, была как скала, которую невозможно раскачать. Один такой эпизод из своей жизни она рассказывала мне с ужасом. Как-то к ней в новую квартиру на Васильевском острове позвонила неведомая раньше ей заочница с просьбой принять экзамен. Неизвестно, кто дал ей адрес и почему она решила действовать таким образом. Мария Александровна, необыкновенно добрая по натуре, хотя и готовила в это время срочно рукопись к печати, не смогла отказать настырной девице. Но, как и следовало ожидать, студентка была совершенно невинна в истории языка, и даже текст на древнерусском ей ничем не помог. Мария Александровна сказала, что она еще не готова и пусть позанимается по таким-то и таким-то учебникам. Девица ни в какую не уходит и пускается в длинные объяснения, почему ей надо непременно сдать.

Терпение Марии Александровны подходит к концу: «Все. Пожалуйста, покиньте мой дом». – «Мария Александровна, я вам всю правду скажу: у меня любовь несчастная!» – «Боже мой, сколько вам лет? Двадцать? Ну, так еще будет счастливая!» – «Нет-нет, Мария Александровна, у меня ведь бабушка сейчас фактически умирает». – «Но я не сумею бабушке помочь даже пятеркой!» – «Тогда умру я, и только вы, вы будете в этом виноваты», – говорит студентка, вынимая из сумочки нож. С напуганной старушкой инфаркт не случился только потому, что помешал вовремя вернувшийся сын, и только он заставил незадачливую девицу ретироваться.

Жизненная стойкость и высота нравственной позиции моего руководителя были воспитаны суровым временем, выпавшим на ее долю. Дочь члена судебной палаты в далеком Томске, она приехала учиться в тогдашний Петроградский университет после переезда сюда из Томска ее неизменного руководителя историка-лингвиста Сергея Петровича Обнорского, позже ставшего академиком. Сам предмет ее пристального изучения (Архангельское евангелие XI века), а также непролетарское происхождение и клеймо «сына священника» на ее муже Б. В. Лаврове, в будущем авторе оригинальной монографии по историческому синтаксису русского языка, заставили ее в полной мере вкусить отношение новой власти к «бывшим»: долгое время в 20-е и 30-е годы она не могла устроиться на постоянную работу. Она стала доктором наук и профессором года за три-четыре до моего знакомства с нею, пройдя блокаду, в которую потеряла мужа, и ад войны, оставшись одной с убитым горем сыном-подростком.

Только уже после смерти Марии Александровны в 1970 году я узнала от ее любимой студентки (будущего известного профессора славистики и, к великому сожалению Марии Александровны, ее несостоявшейся невестки) Галины Алексеевны Лилич о страшных деталях пережитой ею блокады. С ужасом я воображала при этом хорошо известное мне место действия – старую квартиру, старый дом и мрачный, по типу колодезя, двор на улице Скороходова, пересекающей нынешний Каменноостровский проспект. Мария Александровна, очень любившая своего мужа, на всю оставшуюся жизнь была потрясена его трагическим уходом из жизни от голода. Блокадной зимой накануне смерти он, оказывается, ее просил: «Знаешь, Марусенька, говорят, белковый суп творит чудеса… Там, во дворе, много мертвых… Может, если отрезать какую-нибудь часть…» – и больше говорить не мог. Мария Александровна тогда сжала зубы и, взяв нож, спустилась к лежащей во дворе горке замерзших трупов, но… отважиться на это так и не смогла. Она говорила, что всю жизнь казнила себя, коря и сомневаясь, правильно ли поступила.

Моя пожизненная благодарность моему научному руководителю и Учителю с большой буквы еще и в том, как твердо она верила в меня и как бескомпромиссно боролась в университете, добиваясь для меня по выходе из аспирантуры с готовой диссертацией преподавательского места на кафедре. Зная, что у меня есть ленинградская прописка, она добилась-таки дополнительной ставки ассистента, пока я работала на птичьих правах по договору. Но я… я к тому времени была уже замужем, обстоятельства складывались не в пользу Ленинграда, а потому запись в моей трудовой книжке о начале работы в Ленинградском университете осталась только как очень добрый знак духовной связи с ним на долгие годы.

Профессор Э. И. Коротаева читала нашему курсу синтаксис современного русского языка. Читала его принципиально просто, редко акцентируя внимание на проблемах, но много и долго приводя примеры русской классики из тогда только появившейся академической «Грамматики русского языка». Для нашей академической группы оказалось счастьем, что практические занятия вела молодая и начинающая ее ассистентка Галина Николаевна Акимова. Именно ей, как никто умеющей найти и обнажить проблему научного синтаксиса, обязана я тем, что в истории языка я от любимой исторической фонетики повернулась к синтаксису. Мне даже было удивительно, что в семинаре Э. И. Коротаевой созрело такое яркое противостояние научно-методических позиций. Но я, конечно, не могла и предположить, что где-то в середине моей жизни и до своего конца профессор Галина Николаевна Акимова и ее муж станут мне и моей семье по-настоящему очень близкими, а главное, она будет важнейшим стимулятором и рецензентом моей докторской диссертации.

Экзаменатором Элеонора Иосифовна оказалась неожиданно суровым. Мы были потрясены единственной тройкой в зачетке, поставленной ею моей подружке Ире Тужик за то, что та не заметила необычного места подлежащего в привычном стихе Крылова: «На ель ворона взгромоздясь…»

Косвенно с Элеонорой Иосифовной оказались связаны и мои треволнения и печали. Дело в том, что на третьем курсе я пережила своеобразный кризис: вдруг вздумала бросить филологию и перевестись на механический факультет Киевского института легкой промышленности, которым уже давно искушала меня моя школьная подруга Тома Штанько. Все мои близкие и в Полтаве, и в Ленинграде были в шоке. Так хотела, так старалась входить в глубины филологии, языкознания, и вот такое странное и необъяснимое решение…

А мои печали упирались, как я теперь понимаю, в три пункта.

Во-первых, моя определенная тоска по будущему коллективному, а не индивидуальному труду. Как ни крути, а филолог всегда одиночка, живет наедине с книгой и потому несколько изолирован. Как я завидовала биологам, которые вместе работали на полевой практике, вместе ставили эксперименты и даже вместе праздновали праздники и замечательно пели хором «Крамбамбули», причем профессора, студенты и аспиранты были на равных. Демократического духа на факультете мне явно не хватало.

Во-вторых, у филологов, где много девушек, я вдруг почувствовала что-то вроде, как теперь говорят, гендерной дискриминации. Девичья часть студентов заранее рассматривалась как слабая. После абсолютного равенства учеников в моей девчоночьей школе это оказалось в новинку. Неравенство постоянно сквозило, как мне казалось, в излишнем внимании к сильному полу и даже определенной преподавательской гордости, если в семинар записались именно мальчишки. Так, особое мое негодование вызывал один ленивец из параллельной академической группы (а надо сказать, у нас тоже со временем прибавилось два мальчика), на которого «пахали» целых четыре глупые старательные девицы, обеспечивая ему конспекты пропущенных занятий, заказывая ему заранее книжки, в «читалках» и буфетах пропуская без очереди и пр. Но при этом кое-кто из преподавателей не уставал превозносить его чуть ли не как открытие филологии! Мне же это казалось каким-то интеллектуальным гаремом.

И, наконец, в-третьих. В первом семестре третьего курса я то ли по любознательности, то ли по глупости перешла от занятий исторической фонетикой у Марии Александровны в спецсеминар к нашему лектору-«современнику» профессору Э. И. Коротаевой. Прошла пара месяцев, и я вдруг почувствовала себя неуютно в этом довольно многочисленном семинаре (человек 25, набежавших, как оказалось, к ней как заведующему, а не как к специалисту по современному синтаксису). Хотя Элеонора Иосифовна меня даже щедро хвалила, когда мой отец подошел к ней на московском совещании заведующих кафедрами русского языка, я на нее затаила большую обиду. Сейчас даже смешно вспомнить, из-за чего: она своей волей забрала выбранную мною «полуисторическую» тему (А. А. Потебня, которого мне наказывала «грызть» Мария Александровна) и отдала ее какому-то немцу Курту, а мне и еще трем сокурсницам поручила писать курсовые на одну и ту же тему (при разном материале)! А это было так понятно: первая тема реферативная, и иностранцу было вполне под силу как минимум переписать известное, наша же учетверенная тема помогала ей собирать трудоемкий синтаксический материал в карточках для собственной научной работы. Курт и другие иностранцы явно привлекали к себе больше внимания нашего руководителя. Так или иначе, но я вдруг почувствовала себя невостребованной на факультете и считала, что если уйду, то никто и не заметит.

Все эти мои сомнения прекрасно снимались в случае смены факультета, о чем мне все время «пела в уши» моя Тома Штанько, ставшая киевлянкой, тем более наш дальний родственник поддержал бы меня, будучи деканом. Вот и получилось, что я привела в шок и родителей, и особенно дядю Сашу, расстроенного, что его «антиклюквенные» уроки оказались безрезультатными. «Неужели тебе не жаль того, что ты за это время получила? Какой бред – перечеркнуть, чтоб в двадцать лет начать осваивать азы!»

В общем, по своей инициативе он решил действовать иначе и попросил младшего брата Лиды Лотман, об успехах которого был наслышан, образумить меня. Так я оказалась на скамейке в вестибюле Библиотеки Академии наук на нынешней площади имени А. Сахарова на встрече с еще молодым Юрием Михайловичем Лотманом, чуть позже получившим признание как большой оригинальный ученый, глава Тартуской научной школы. Тогда он работал над своей докторской диссертацией в читальных залах этой библиотеки. Очень жалею сейчас, что получасовая неформальная беседа с одним из лидеров филологии на кризисном этапе моей студенческой жизни в памяти не сохранилась в деталях, но главную ее тему забыть невозможно.

Когда он спросил, что больше всего меня смущает, у меня хватило соображения оставить при себе упомянутые сомнения, наверное понимая, что они несерьезны.

Но я задала вопрос, нужна ли филология для жизни: ведь в точных и инженерных науках гораздо больше пользы! А он объяснил, что это совсем разные области знания: наука о природе и способах подражания ей и наука о культуре как проявлении духовной природы человека, и обе области не могут существовать друг без друга. Человек научился силой мысли преодолевать пространство и время, а не просто проживать в одном месте и в определенное время. Филолог же, который по своему определению любит слово и книги, благодаря своим знаниям получает возможность не только преодолеть их, но даже прогнозировать с достаточной степенью точности поведение людей разных культурных предпочтений и традиций. «Я вам не завидую, если уйдете из филологии: всё будет казаться пресным, когда полет мысли сменится получением конкретного ремесла» – эту мысль, если не эти слова я запомнила как главное в нашей беседе. И еще он много говорил о субъективном начале, которому нет места в точных науках, но благодаря которому и на его основе развивается филология.

Так или иначе, но спустя три-четыре дня после нашей встречи я успокоилась, и жизнь потекла по выбранному руслу. Трудно сказать, что больше всего тогда меня удержало. Знаю, что свою большую роль сыграла не только эта встреча, но и опасение за здоровье близких, на шее которых я должна была сидеть три лишних года. Этот эпизод моего взросления можно было бы не вспоминать, если бы не Юрий Михайлович.

«Блажен, кто смолоду был молод…», или Сладкая каторга филологического учения

Известная строка Пушкина из «Евгения Онегина» выражает ту мысль, что у каждого возраста, и молодости в частности, есть свои привилегии, сопряженные, конечно, с возможностями. Они не только всеобщи, но каждый случай уникален по-своему.

Вот и наша студенческая жизнь, несмотря на удивительно напряженный режим труда во всех его формах (семестровые обязательные, выборочные и свободные занятия; устрашающие зачетные и экзаменационные сессии, по-своему сложные и часто непредсказуемые практики; сверхобъемное домашнее чтение и пр.), была буквально пронизана яркой восприимчивостью жизни в радуге ее красок. Молодые энтузиазм и энергия, конечно, касались не только учения (а у нас оно было именно «сладкой каторгой», не случайно филологи гордо распевали: «А мы и в сессию стихи читаем!»), но и обычного поведения в быту, а также активного познавательного отдыха в замечательных ленинградских музеях и на спектаклях ведущих театров, а тем более в филармонии и любимых, очень доступных (20 коп. за билет) кинотеатрах. Естественно, что студенческий возраст отличался как своим здоровым «аппетитом» по части новых знаний и впечатлений, так и становлением собственного круга друзей и нередко судьбоносных встреч и расставаний. Именно юная распахнутость души сплачивала, а иногда и отталкивала или разъединяла моих сверстников, жадно познающих тайны окружающего мира.

Если справедливы строки Анны Ахматовой о дружбе («Души высокая свобода, Что дружбою наречена»), то моя душа и в школьные, и в студенческие годы почему-то выбирала друзей (как я только теперь поняла) с одной общей чертой – явным трудолюбием, при всем различии характеров, темпераментов и даже иногда интересов. С некоторыми однокурсницами мы были очень дружны в свое время, но на всю жизнь душевные связи сохранились только с тремя-четырьмя по известной присказке «Старые друзья рождаются в молодости».

Сближение с Ларисой Мальцевой поначалу было случайным. Когда ее узнала получше, меня очень привлекли ее легкость характера и искренность, как и замеченная мною ответственность, с которой она сразу отнеслась к учебе. Она окончила с золотой медалью вечернюю школу и без проблем поступила в университет, имея, кажется, швейную рабочую специальность. Жили они с мамой в одной комнате большущей старой коммунальной квартиры в районе одноименного Мальцевского (бывшего Некрасовского) рынка, над чем она шутила, уверяя, что он переименован в ее честь. У Лариски дома я бывала нередко, так как она была счастливой обладательницей рояля, которого мне остро не хватало. Не забуду, как впервые меня буквально поразило их (как потом оказалось, достаточно типичное для Ленинграда) жилище полным несоответствием шикарной, чуть ли не мраморной лестницы (с затейливым чугунным литьем и широкими перилами) и просторного подъезда, хоть и в запущенном состоянии, огромной, захламленной донельзя утробе их коммунальной квартиры. Поразила уже дряхлая входная дверь с множеством застарелых неаккуратных бумажек с указанием количества звонков в каждую из десяти комнат этого ковчега и запомнился ударяющий в нос спертый воздух с запахами сильно залежавшейся пыли, кухни и почему-то керосина. Вид заставленного, как в мебельном магазине, Ларисиного семейного жилья в одной, хоть и большой комнате отражал, наверное, всю трудную и долгую жизнь ее уже пожилой матери, ее швейные, художественные и даже кулинарные вкусы и возможности. Заветный рояль, к которому я протиснулась между диванчиками с затейливыми подушками, тоже был в удивительно запущенном состоянии – шипел, дребезжал, от педали странно гудел, две клавиши западали, а уж настолько расстроен, что я порой не узнавала знакомую мелодию. Тем не менее, разлученная со своим пианино, я соблазнялась между университетом и «Публичкой» на Фонтанке забежать на часик к ним, где ее мама всегда меня радушно встречала, кормила любимой жареной картошкой и, к моему великому сожалению, усаживалась слушать эти жуткие звуки, пока дочка крутилась у зеркала. Иногда же, просидев весь день в одиночестве, она очень эмоционально торопилась рассказать мне еще один страшный сюжет ленинградской блокады, которую она пережила с двумя детьми (у Ларисы была и старшая сестра), а я не смела ее торопить и замирала от ужаса. В частности, она обвиняла какую-то свою соседку в том, что в голодовку та съела двух своих младенцев. Тогда я подумала, что это ее фантазии, и заподозрила неладное, так как трудно было в полной мере сохранить рассудок в эту пору.

В «читалке» же мы с Лариской всегда замечательно «сотрудничали», обсуждая друг с другом прочитанное и экономя время во всевозможных очередях, начиная и кончая раздевалкой, заказами литературы, буфетом и пр. Наш удачный учебный симбиоз укрепило Ларискино двухнедельное пребывание в нашей семье по приглашению моих родителей, которые познакомились с ней в Ленинграде (кстати, в Полтаве ее хроническую болезнь на ногах успел подлечить дядя Ваня), а главное, после первого же курса – и совместная экспедиция в Архангельскую область в рамках диалектологической практики.

Именно с ней навсегда связалось в памяти мое первое и по-настоящему глубокое знакомство с Россией, здесь даже более подходит другое ее название – с Русью. Меня потрясла реальность, за которой стояла пушкинская игра слов в одном из эпиграфов «Евгения Онегина», где он дает юмористический перевод по случайному созвучию латинского слова «rus» («деревня») как «Русь». Ведь нас, двух романтически настроенных совсем молоденьких девчонок, руководствуясь программой практики, судьба на две недели занесла в самую глухую деревеньку – в буквальном смысле медвежий уголок посреди высоченных корабельных лесов Русского Севера (1955 год). По таким же глухим деревенькам были попарно отправлены остальные практиканты со строгим предписанием отметить свои командировки в ближайших административных пунктах и детально изучить по специальной программе местную речь старожилов.

Такая форма учебного процесса, как диалектологическая практика, имела свои, для многих непреодолимые сложности. Прежде всего, она в первый (и обязательный) раз проходила еще до лекционного и практического курса диалектологии, который читался в последующий год. Тем не менее напечатанный опросник (около 300 вопросов) включал все: фонетику, грамматику, словарь и фразеологию. На каждый вопрос, даже с подпунктами, собиратель должен был за десять дней ответить, руководствуясь анализом записей речи в тетрадках. Разумеется, при отсутствии знаний о реконструкции «ять», например, или типов склонения-спряжения практиканту приходилось пользоваться своей интуицией, отсюда и некачественные материалы, которые многим приходилось потом дорабатывать до новой сессии с экзаменом по диалектологии. Так что путешествия по далеким «медвежьим углам» были далеко не прогулкой.

Нас с Ларисой тут же встретили неприятные и непредсказуемые сюрпризы: 1) богатырский запой председателя сельсовета (из-за него до последнего дня мы не могли, объяснив свою «миссию», зарегистрировать документы); 2) большая проблема с поисками стариков-информантов, поскольку большинство из них оказались сосланными из южных регионов и не могли поэтому представлять для нас интереса. Зато они не на шутку пугали двух глупых девиц таинственностью своей биографии. Кажется, только благодаря расторопности Лариски и ее внезапно проснувшемуся мудрому практицизму мы вышли, наконец, на нашу чудную неграмотную бабушку Петровну – кладезь не только народной мудрости и выразительной речи, но и доброты, радушного гостеприимства, хотя жила очень бедно и одиноко. Однако та же практичная Лариска, честно сказать, частенько увиливала от самой неинтересной будничной работы по проверке записей и их обобщению, с удовольствием доверившись в этом мне.

Для нас обеих крайняя нищета здешних жителей оказалась очень печальным открытием, поскольку в городах она была уже преодолена к этому времени. Поразили и обеденная «тюря» с черным хлебом на кипятке, присыпанная перьями лука, и всеобщий искренний восторг от привезенных нами банок с тушенкой, и чуть ли не поголовные рахиты младенцев и детей, не знавших сахара, и самовар как заветный показатель благосостояния. Не случайно мы, вернувшись с практики, не могли успокоиться, пока не отправили нашей Петровне этот вожделенный самовар вкупе с леденцами – предел мечтаний старушки. Но не могу не заметить, что во время второй и факультативной моей практики (через три года) жизнь северной деревни улучшилась на порядок. Тяжелые последствия войны здесь ярко сказывались никак не менее десяти лет.

Кроме открытой нужды, нас тогда поразила и всеобщая малограмотность или даже полная неграмотность здешних колхозников. Пока я, по папиному обычаю, возилась с малышами, всячески просвещая их, Лариса, с ее искренней простотой и душевностью, неожиданно оказалась необычайно востребована у деревенских ровесниц как долгожданный писарь. Она записывала под диктовку или даже просто сама сочиняла (!) от их имени любовные послания возлюбленным в армию.

В этой архангельской глухомани мы с ней трижды были на волоске если не от гибели, то от больших неприятностей (в глухом лесу, где встретились с медведицей; когда стоя ехали на грузовике под управлением очень пьяного водителя и на переправе через бурную реку Пинегу). Лариска везде была молодцом и надежным товарищем!

Однако на втором курсе моя Лариса немного заленилась. Вдруг начала пропускать занятия и тем более перестала регулярно бегать в «читалку», объясняя разного рода недомоганиями. Потом пропала, и меня замучили расспросами наши очень милая латинистка (О. А. Гутан) и требовательная англичанка (М. М. Касабова). Телефона тогда у нее не было, и я терялась в догадках. Когда через какое-то время пришла к ее маме, та удивилась: как так, она каждый день ходит в университет! Секрет оказался очень простой: наша Лариса влюбилась, а ее тогдашний «предмет» (одноклассник) не учился и не работал. Когда она призналась мне в этом, я ахнула, но ничем, кроме конспектов, не могла помочь ей, по макушку заросшей «хвостами». Слава богу, тогда все обошлось, и она все-таки сдала сессию пусть не на пятерки, как раньше, но на простую стипендию. Зато опомнилась от этого безответственного обожателя, который только бродил с ней по кинотеатрам и улицам, рассказывая о себе небылицы, и о котором, как выяснилось, она практически ничего не знала. Я, конечно, «зудела» и повторяла ей бабушкину реакцию на девичьи успехи моей сестры Галочки: «Танцплощадка? Ф-у-у, там даже некому представить тебе молодого человека!»

Мой зудеж в какой-то степени повлиял на ее следующий выбор возлюбленного: на этот раз им оказался человек, который все время был у нас на виду, сам в единственном числе напросился в девичью «шестую русскую», был постоянным предметом подтруниваний (после них только удовлетворенно расцветал) и всегда получал пятерки по двум причинам: слишком заикался при ответе и имел такой плохой почерк, что преподаватель не мог прочитать им написанное (зато при выпуске он получил диплом с отличием). Это был Володя, которым девчонки любили пугать друг друга как альтернативой статусу старой девы.

Так вот, после самой яркой и самой вызывающей любви и хождения с ним исключительно за ручку в течение четырех месяцев, после совершенно расстроившейся системы занятий Лариса вдруг совсем исчезла (второй курс!), оставив, как мы считали, своего друга «с носом».

Разумеется, метания Ларисы и, наконец, ее отчисление не могли не обсуждаться у нас дома. Как ни странно, но тут мнения разделились. Женщины ей сочувствовали. Баба Леля, помню, вспоминала какую-то свою заблудшую невинную подругу из стародавнего пансиона. А тетя Галя все твердила об «игре гормонов», что для меня тогда вообще было биологической загадкой. Мужская же часть моих домашних Ларису осуждала. Сережка с его возрастным максимализмом приговаривал: «Ну и дура: бросила учебу!», а дядюшка рекомендовал «сдать на перевоспитание»… китайскому землячеству.

Она появилась на моем горизонте только через пять лет в самое горячее время моей аспирантуры и объявила, что она уже многодетная мать. Имеет двух детей, ждет третьего и просит помощи в написании диплома (в чем ей помог уже мой новобрачный муж).

После этого Лариса совсем пропала из моей жизни, но уже другая моя сокурсница встретила ее в научных залах Публичной библиотеки на Садовой. Лариска тогда поманила ее пальчиком и повела в раздевалку: там в каком-то несусветном ящике (!) мирно спал крошечный младенец в ожидании из справочного отдела своей легкомысленной мамочки. «Шестой!» – счастливо похвасталась она.

В конце жизни я вспоминаю свою заблудшую подружку, вышедшую на тысячелетиями проверенную женскую дорогу и так явно отвергшую путь пушкинской «папессы Иоанны», совсем не с осуждением или удивлением, а скорее, наверное, с определенной завистью.

Другая моя университетская подруга, Майя Болденко, была тоже из нашей группы. Конечно, мы с ней общались и раньше, но подружились к концу второго курса. Дело в том, что с начала учебного года русистов по желанию разделили на два просеминара для написания «прокурсовых» работ – по литературоведению и по лингвистике. В лингвистический просеминар записалась из нашей «шестой русской», кроме нас с Ларисой, только Майя. Она была очень энергичной и исполнительной студенткой, легко все усваивала и, как мне казалось, успевала больше других, и меня в том числе (это даже стимулировало меня, инертную по природе). Школу она окончила в Брянске, тоже отличницей, и оставила дома любимую бабушку, с которой жила, и мать со второй семьей.

Как хорошо зарекомендовавшую себя студентку, ее чуть ли не сразу поселили в общежитие с иностранцами, на Мытне (рядом с университетом). Жила она очень скромно, а потому старалась заработать стипендию побольше. При этом Майю горячо опекал ее бывший учитель математики, тридцатилетний Федор Федорович. Опекал настолько, что чуть ли не через день присылал до востребования письма и заваливал подарками все первые четыре года. Майя считала его будущим мужем, который с нетерпением ждет, пока она выучится. И вела себя соответственно, регулярно бегая на ближайшую почту.

Хотя Мария Ивановна Привалова, руководитель лингвистического просеминара (позже она читала у нас принципиально новый курс истории литературного языка), отправила меня писать прокурсовую под начало более квалифицированного специалиста – историка языка, но общие лингвистические занятия, где студенты читали и обсуждали главы своих реферативных сочинений, я с удовольствием посещала, активно в них участвуя. Майя тут мне была прекрасной соратницей, и впоследствии до конца университета Мария Ивановна оставалась ее неизменным научным руководителем.

В Доме ученых М. И. Привалова тогда уже вела общегородской теоретический семинар лингвистов. Видимо, для массовости она приглашала туда всех студентов, но время для этого находили только мы вдвоем, и это за полгода нас особенно связало. Помню собственный доклад Марии Ивановны по стилистике, который мы вряд ли поняли по существу проблемы, но материал – изречения Козьмы Пруткова – заставил не только вспомнить одного из любимых авторов бабушки (имя Жемчужников для нее было и личным воспоминанием) и моего отца, но и по-своему зауважать Марию Ивановну, живую и остроумную, которую так ценят коллеги. Тогда же я запомнила и выступление Сакмары Георгиевны Ильенко, доцента пединститута имени Герцена, посвященное, кажется, стилистическим возможностям синтаксиса. В то время я не могла и предположить, что она станет моим вторым после Ю. С. Маслова оппонентом по кандидатской диссертации в Ленинградском университете, академиком Российской академии образования, человеком огромной эрудиции, прекрасным пушкинистом, с которым не только я, но и моя семья поддерживали достаточно близкое общение до самой ее недавней кончины.

Возвращаясь к Майе, хочется подчеркнуть ее замечательное владение речью, которое было, конечно, прежде всего результатом ее общей начитанности. Это ей очень помогало на экзаменах, так как сразу брало в плен сердца преподавателей, которые ее видели даже в первый раз. На ее примере я тогда убедилась, что «пропускная экзаменационная способность» зависит не столько от знаний конкретного, пусть и нужного материала, сколько от умения произвести впечатление наличия этих знаний! Далеко не всегда у экзаменатора есть время на вопросы по прочитанному. Иначе невозможно объяснить тот факт, что человек, случайно не читавший «Даму с собачкой», сумел с блеском сдать экзамен чеховеду профессору Г. П. Бердникову.

Вместе с Майей мы занимались больше в читальных залах факультета и «Горьковки» (общеуниверситетской библиотеки на Менделеевской линии), поскольку она не любила далеко отходить от своей Мытни и своего почтового подвальчика с заветными письмами. Каково же было мое удивление, когда приехавший ко мне мой брат Коля практически сразу стал объектом ее чрезвычайной заботы и интереса! Поскольку это заметил даже он сам, я поняла, что бедный Федор Федорович, видимо, напрасно возлагает на Майю свои матримониальные надежды.

Мои предчувствия чуть позже оказались не случайными, и Майя вдруг оказалась давней подругой венгра Ференца из ее общежития, высокого красавца и покорителя женских сердец. Среди них была и ближайшая соседка Майи по комнате, трогательно опекавшая ее как младшую. И вот Ференц, ходивший к ним в гости к своей невесте, вдруг, прервав романтические отношения со страдающей девушкой, обратил свой милостивый взор на Майю, на ее кудрявое густоволосие и румянец во всю щеку, которая, увы, не смогла перед ним устоять. Их бурный роман совпал, как потом оказалось, с нашей педагогической практикой в школе, во время которой Майя, к моему удивлению, показала себя не с лучшей стороны, так как все отметили ее нетоварищеское поведение с элементами подхалимажа перед учителями-методистами. Думаю, по своему еще возрастному максимализму я была всем этим настолько разочарована, что наши отношения охладели.

Когда же сразу после поступления в аспирантуру я случайно в административном корпусе встретила Майю, она была беременна и ждала уже корреспондента Ференца из Венгрии для оформления документов о браке и выезда за границу. «А как же Федор Федорович?» – спросила я. Ответ был категоричен: «Ну, Федор – это прошлое».

Майина история была бы самой обычной житейской, если бы не одно но…

Только лет через десять (!) я узнала от Марии Ивановны страшный конец ее любимой выпускницы-дипломницы. Майя тогда действительно уехала в Венгрию после регистрации брака и родила в Венгрии дочку. Но она попала в страну совершенно другой культуры, даже другого, не индоевропейского языка, переживающую фактически гражданскую войну и экономический кризис, притом без знания средства общения долго была в квартирном заточении. Ференц оказался, как и следовало ожидать, тоже не готов к бытовым трудностям. А в стране, где часто красовались лозунги «Русские, домой!» или «Смерть госбезопасности!», ее окружала ненависть к русским, только недавно (1956) вторгшимся к ним со своей вооруженной армией. Жестокость, с которой подавили революционный мятеж венгров советские войска, у большинства вызывала в памяти тысячи репрессированных. Обратная сторона (жестокость в отношении коммунистов и их приверженцев) учитывалась только отдельными лицами. Тогда даже наш посол в Венгрии Юрий Андропов, давший в МИД телеграмму о необходимой военной помощи расквартированным там советским войскам, многое пересмотрел в своих воззрениях. По слухам, бытующим в Карелии, где он начинал свою политическую деятельность, повешенные на фонарных столбах коммунисты и советские офицеры навсегда стали его «кошмаром жизни».

И Майя, наивная, книжная Майя, оторванная от родных и друзей, преданная единственным близким человеком в его бесконечных любовных похождениях, выбросилась из окна многоэтажного дома, оставив пятилетнюю дочку.

Так частная судьба моей подруги попала в водоворот политической истории XX века и исчезла в ее воронке.

К счастью, мои воспоминания о других и самых главных студенческих друзьях не столь трагичны. Это прежде всего целых три мои близкие подруги – Элла, Женя и Ира. Обстоятельства и время разбросали нас удивительно и развели по очень разным жизненным путям, но я благодарна ей, что до последнего позволила сохранить очень теплую и бескорыстную душевную связь на долгие годы.

Наша «могучая кучка» была родом все из той же «шестой русской». Смешно, но свою подружку Эллу Шалахову я присмотрела себе в очень славненькой и аккуратной девочке с легкими белыми кудряшками и уже в очках. (Кстати, при поступлении только двое из нас были в очках, а при выпуске только пятеро из 24, хлебнув непомерные объемы чтения, сумели сохранить свое зрение.) Она ничего не видела и не слышала, уткнувшись в книжку и сидя на подоконнике среди шумно бурлящей толпы первокурсников, проходивших медицинскую комиссию. Тогда Элла только поступила на биологический факультет нашего же университета (но уже в первом семестре, разочарованная «кормежкой только бесконечными грибами», с небольшими проблемами перебежала на филологию). Я сразу ее узнала при появлении в нашей группе. Она оказалась ленинградкой, тоже принятой по собеседованию, хотя и не к нам. Жила с бабушкой на Староневском, отдельно от мамы и отчима. Элла оказалась очень компанейской, совершенно лишенной каких-либо «карьерных соображений» и бесстрашной в отстаивании правды, и, мне кажется, поэтому, несмотря на ее сопротивление, мы дружно выбрали именно ее комсоргом нашей группы, предпочтя двум жаждущим этого поста. Наверное, главным следствием такого шага стало твердое ощущение защиты в непредвиденном случае, так как она всегда была готова бросаться на амбразуру ради товарища, постоянно доказывая это и в мелочах, и в трудных ситуациях.

Память сохранила полукомичный эпизод на практическом занятии по английскому. Наша преподавательница Мария Михайловна Касабова, хоть и строгая, но любившая пошутить (увы, не всегда удачно), заметила отсутствие Ларисы Мальцевой вкупе с нашим единственным «мистером» Володей. Их совместное «инобытие» она прокомментировала: «Ну что, Лида Савельева, увел-таки Володя от вас Ларису Мальцеву? Вот тебе и девичья дружба! Она теперь побоку?» Я еще не успела открыть рот, как Элла, почувствовав обидное для меня и не только для меня предположение, ринулась в бой: «Как это? По-вашему, дружба – это только Ленин и Сталин, Герцен и Огарев? Володьки приходят и уходят, а дружба остается!» К нашему удивлению, «англичанка», опешив, залилась краской (сейчас думаю, убоялась опасной иронической ассоциации, но быстро нашла и другое объяснение): «Господи, Шалахова, сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать? А уже такой цинизм!!!» Тут уж не выдержала я: «Мария Михайловна, да она просто защищает весь наш женский пол! Девичья дружба не слабее мужской!» – «Ну разве что…» – вроде бы успокоилась наша бдительная наставница.

На втором курсе в семье нашей подруги Жени возникла тяжелая ситуация: серьезно заболел уже пожилой ее отец, за квартиру ей платить стало нечем, семью охватило не только полное безденежье, но и отчаяние. Деятельная и настойчивая Элла в ответ на это убедила свою бабушку переселиться из собственной комнаты к семье дочери, освободив место для Жени, а тем временем настойчиво сумела добиться для нее студенческого профилактория, где ее и подкормили, и подлечили.

Заниматься вместе с Эллой нам приходилось редко и только в сессии, так как «прожженный циник» Элка первая из нашей группы выскочила замуж и стала жить в Пушкине. Ее счастливым избранником оказался Саша Лебедев, который тогда был шестикурсником английского отделения после «китайского» разгрома восточного факультета. Их сдружила, чтобы затем поженить, студенческая «картошка» второго курса. Брак был по взаимной любви и даже бурным страстям, оттого был вначале, в студенческие годы, заметно нервным. В ожидании ребенка Элла только хорошела и держалась молодцом, поскольку методично, как всегда ей было свойственно, не только следовала указаниям врачей, но и не пропускала занятия и все экзамены сдавала до сессии. Хорошо помню один из них. Это был экзамен по древнерусской литературе, который принимал у нее Игорь Петрович Лапицкий (он вел у нас несколько практических за профессором-тезкой И. П. Ереминым). Встреча по этому поводу была назначена на историческом факультете. Я тоже пошла для поддержки. Задав вопросы (история летописания и протопоп Аввакум), он оставил обеих в коридоре у окна и удалился (просто расхаживал за углом по коридору). Это было совершенно напрасно: Элла все знала, тем более про его любимого «неистового» старообрядца, но нас он растрогал своей неожиданной деликатностью. После сдачи экзамена у окна (я сидела на соседнем подоконнике), когда мы остались вдвоем, Элка сказала, что он даже ничего, кроме плана ответа, не спросил по Аввакуму, и подвела итог: «Джентльмен, он и есть джентльмен, даже в роли ученого мужа». Поскольку у нее неожиданно получилась ритмическая проза, то я подхватила: «Аввакума он даже презрел: / Дескать, тут он не очень и нужен». И мы облегченно расхохотались. Тогда еще все экзамены сдавались очень честно, даже в ситуации беременности.

Хотя мы и симпатизировали друг другу, но сблизились не сразу. Помню ее чудесный голос, который услышала в первый раз, когда на первом курсе она пела «Жаворонка» Глинки вслед за моим «Прелюдом» Рахманинова, доставившим мне столько мучений. Голос звенел нежно, как колокольчик, и я тогда остро позавидовала ее дивному природному инструменту, сопоставив его в моем случае безголосия с Ларисиным недужным роялем.

На третьем курсе родилась дочка Талечка, первое и последнее в нашей группе студенческое дитя, предмет обожания родителей и, конечно же, заинтересованных девчонок, предчувствующих свое будущее. Девочка была замечательная и, на мой тогдашний взгляд, точь-в-точь похожая на картинку краснощекого младенца на коробке с зубным порошком. Хорошо помню, как Саша, шедший по другую сторону улицы и несший на руках эту красавицу в вязаном ярко-желтом пальтишке, гордо мне кричал: «Мое произведение!»

Матерью Элла оказалась фанатичной. Буквально помешанной на всевозможных инфекциях, гоняющихся за этим пупсом. Я только ахнула, как она отчитала незнакомку, посмевшую дать ребенку двух лет виноградину из кулька: «Какой ужас, немытая!» – и тут же забрала дочку с прогулки домой – поить марганцовкой. Мой дядя Ваня, врач, позже увещевал ее (запрещающую четырехлетней дочери есть чудесные молочные продукты с полтавского рынка) приучать измлада к микробам и вирусам, приводя в пример цыган. Помню, как, сопротивляясь материнским запретам, сообразительная девчушка уверяла меня насчет малины: «А это доктор сказал: “Ежедневно по большой куче”».

Сейчас задним числом только удивляюсь, как смогла такая сумасшедшая мамочка без всяких академических отпусков, без нянек и постоянных помощниц прекрасно окончить университет вместе с нами и блестяще защитить диплом по Пушкину в семинаре профессора Б. С. Мейлаха. Это была не только Голова, но и Характер!

Вспоминая яркую личность пушкинистки Элеоноры Сергеевны Лебедевой, не могу умолчать о ее редкой, удивительной даже среди филологов, любви к Пушкину с ранних детских лет. Ее неожиданная юношеская измена в пользу биологии была окончательно и с корнем вырвана едва ли не одним месяцем бесед с абитуриентами-биологами и несколькими микологическими лекциями. Впоследствии никакие перипетии судьбы и замужней жизни не могли разлучить ее с жизненным компасом «Пушкин», и она напряженно работала по этому неисчерпаемому направлению до последних дней, всегда умело концентрируя вокруг себя таких же единомышленников-фанатиков, будь то любимый Царскосельский лицей, Всероссийский музей-квартира Пушкина на Мойке, пушкинский сектор Пушкинского Дома или научные коллеги по всему миру.

Скажу больше – наверное, только с годами смогла оценить ее влияние на формирование наших эстетических вкусов. При всех открывающихся поэтических мирах, часто захватывающих и самодостаточных, пушкинский взгляд для нее всегда служил высшим эталоном, формируя и определяя оценки самой высокой эстетической пробы.

На филологическом факультете у нас, конечно, трудилось немало перьев явных и скрытых поэтических «первопроходцев», действовало даже литературное объединение во главе с уже печатающимся старшекурсником Ильей Фоняковым (мы с девчонками забегали туда только пару раз: слишком пугали серьезные слушания и почти хирургические методы разборки). Получить же одобрение от Эллы – это надо было серьезно постараться!

Очень показательно, как легко и профессионально она первая раскрыла корни литературного казуса явно салонно-элитарного типа и даже возмущалась невзыскательностью нашей большой филологической стенгазеты, когда познакомилась на страницах в целом неплохого студенческого издания с творчеством одного, но характерного нового студента. На четвертом курсе в нашу академическую группу добавили двух пареньков, и один из них, с оперным именем Аскольд, без ложной скромности (хотя в других отношениях выглядел достаточно стеснительным) сам себя отрекомендовал «поэтом-новатором». Сначала Эллу просто ошеломило дурноквусие его стихов в стенной газете, поражающее антиэстетическим эпатажем. Приведу один, наименее вызывающий: «Я искал в кармане монету / Нищим дать, чтоб они не хромали, – / Вечер, нежно-сиреневый цветом, / Оказался у меня в кармане. / И я подумал, что монетный звон, / Не укротивший дервишей страданья, / Утешил их хотя б очарованьем / Моих изысканных кальсон».

Когда подобные «изыски», да еще и с будуарными мотивами, попались на глаза нашей «англичанке» Марии Михайловне, та от смеха долго не могла продолжать занятие. А потом не преминула сыронизировать: «И правда, как это изысканно! На моей памяти восторгались “мороженым из сирени”, но вы, Аскольд, смело пошли дальше!» И посоветовала юному сочинителю направить свой творческий пыл на переводы байроновской лирики. Однако его стихи, единожды промелькнув в стенной факультетской газете, успели наделать шума своим то ли ребячеством и пустотой, то ли антиэстетизмом. После этого каково же было удивление, когда на факультете довольно быстро распространились слухи о том, что «Голос Америки» объявил о политическом разгроме студенческой организации Советского Союза под претенциозным названием «Голубая лошадь» – символ Пегаса, парящего в голубых небесах, объединяя «свободных инакомыслящих поэтов». Да, мы весело похохотали над пижонистыми стишками, однако между тем все были серьезно озадачены, когда Аскольд Богданов (проучившийся с нами не больше года)… так же таинственно исчез, как и появился. И вот недавно я с удивлением прочла в интернете, что «Голубая лошадь», основанная в 1957 году харьковскими детками вышестоящих партийных чиновников (под общей новой кличкой «стиляги»), действительно существовала. Назывался даже организатор – студент Политеха Евгений Гребенюк, который потом отсидел два с половиной года. По этим сведениям, число членов доходило чуть ли не до пяти тысяч, и их более всего объединяло не только желание, по выражению Игоря Северянина, «популярить изыски» в виде престижных отцовских машин, мотоциклов, зарубежных вещиц разного рода и самой модной танцевальной музыки, но и «интеллектуальные» тенденции – снова ввести в моду жеманные стихи массовой культуры начала века. Они более всего подходили по своей скандальной репутации петербургской богемной «Бродячей собаке», как и «двусмысленной славе» «короля поэтов» Игоря Северянина.

Примечательно, что именно наша Элла почти сразу уловила аналогию этих тематически и внешне непохожих манерных мистификаций (притом сорокалетней давности). Ритм и мелодия таких виршей в предреволюционных «поэзоконцертах» завоевали себе славу, пропагандируя практически отсутствие всякой связи со смыслом.

В декабрьском номере 1958 года «Комсомольская правда» уже в своем обличительном «поэзофельетоне» с нескрываемым удовольствием дала волю негативному словарю, подведя молодежные развлечения под испытанную космополитическую догму «запаха из заграницы»:

За спиной у комсомола бьют стиляги в медный таз.

Слышны звуки рок-н-ролла и надрывно воет джаз.

Слышен запах заграницы: и девицы, и юнцы —

Голубые кобылицы, голубые жеребцы.

С нынешней временной дистанции, даже более, чем в эпоху послесталинских «весенних ветров перемен», в «Голубой лошади» прояснилось достаточно искусственное объединение стихотворного направления (имеющего явно историко-русскую ретроспекцию), с одной стороны, с рок-н-роллом и абстрактной живописью, с другой, устремленных в будущий американский постмодернизм в остальном искусстве. Если американское молодежное движение битников в середине 50-х годов XX века выглядело протестом против высокомерного снобизма, скептицизма, обывательской прилизанности, то в Союзе оно выглядело как бунт против надоевшей приторной официозности. Легкое «ржание» «Голубой лошади», слышное, как минимум, и в Ленинградском университете, бесследно исчезло, будучи заглушено в 1959 году. Тихая благостность этого процесса объяснялась не только высоким родительским статусом замешанного в нем студенчества, но и особым надзором Хрущева, не допускавшего даже мысли о каком-то молодежном инакомыслии.

Для меня же лично самым интересным воспоминанием о «Голубой лошади» осталась спонтанно аргументированная четверокурсницей Эллой Лебедевой чисто салонная перекличка «Бродячей собаки» и «Голубой лошади». Ведь на самом деле та абсурдность социальной жизни, которая сливается с литературной игрой и черным юмором и характеризует общее развитие американского постмодернизма, оказалась очень далекой от каких-либо замыслов эпигонской «Голубой лошади».

Когда студенческий народ хотел уточнить, кто такая Женя Шпильковская, то говорили: «Это та стройная красавица из “шестой русской”». Хорошо помню, как Ольга Александровна Гутан, наша латинистка, уже в годах, веселая и мудрая, не смогла сдержать своего восхищения, глядя на Женьку, сидящую на солнце: «Вы только посмотрите, какая она хорошенькая! Она даже не знает об этом!» На это рядом сидящая ее подружка Ира Тужик лукаво возразила: «Да зна-а-ет!» Сейчас только удивляюсь, почему она так сказала, так как и тогда, и во всю оставшуюся жизнь этот факт для нашей «самоедки» был малозначим.

Она была родом с Украины, и сама фамилия подсказывала отцовские польские корни. Женин отец был на редкость убежденным партийцем-идеалистом, и семья с двумя дочерьми-погодками много раз переезжала с места на место по Украине, куда только ни забрасывало его начальство (боюсь, желая избавиться). Для меня лично, знавшей по «жуткому сорок седьмому», что такое голод, сразу стало главной характеристикой отца, да и духа всей семьи, то, что они голодали в Ровеньках, когда их отец был директором хлебозавода. Убрать с очередного поста честного партийца тогда пытались даже выстрелами. Да и наряды нашей Женьки всегда обнаруживали крайне скромный достаток всей семьи, отправившей свою книголюбивую дочку в далекий Ленинград. А там для младших курсов не было даже общежития, а значит, надо было искать и оплачивать еще и частное жилье.

Из всех нас Женя была самой романтичной особой, витающей или в облаках, или в мире Лермонтова и Чехова, в которых была влюблена чуть ли не с пеленок. От книг ее отвлекала разве что живопись, и Эрмитаж с его сокровищами и платными (!) лекциями по искусству стал на все студенческие годы для нее священным местом. Поскольку они с напарницей сначала снимали где-то частные квартиры, мысли их еще и крутились всегда вокруг весьма колоритных хозяек, о социальном типаже которых муза истории еще умалчивает, но явно ждет своего часа. В общежитие на Мытне Женя и Ира попали после череды этих фигур и были счастливы обретению независимости. В частности, раскрепощение их духа иллюстрируют более поздние воспоминания, как, заботливо укутав друг друга всеми имеющимися шарфами и одежками, они бодро вышагивали навстречу пронзительному ветру со снегом на мосту Строителей, распевая во весь голос: «И снег, и ветер, И звезд ночной полет…»

И Ира, и Женя пытались устроиться на какие-то подработки. Если первая какое-то время чуть ли не ночами разгружала буханки в соседней булочной, то Женя служила натурщицей для студентов Академии художеств рядом с факультетом, где была, в частности, как она позже смеялась, «увековечена в чудной Иркиной шали». Выкроить время для этих подработок само по себе было у нас трудовым подвигом, так как учебные требования в те годы совсем не ограничивались рамками здравого смысла и рабочими возможностями даже самого исполнительного студента (время самостоятельной работы студента не планировалось даже в первом приближении).

В секции художественной гимнастики университета, где Женя была ведущей спортсменкой, ей нередко предлагали путевки то в Крымский спортивный лагерь, то в Москву на Международный фестиваль молодежи и студентов (кажется, VII). И каждый раз она отказывалась, предпочитая проводить каникулы с родителями и сестренкой, без которых скучала, а также летом максимально помочь хоть каким-то рублем своей семье.

Со студенческих лет помню ощущение постоянной тревоги за нее, настолько она была не приспособлена и к быту, и к треволнениям жизни. К тому же она вела себя как партизан, когда молчала, отчего плакала ночью. Мы с Ирой подозревали причину в некоем Юрке и дружно его ненавидели. И это при том, что, по слухам, в нее был влюблен самый талантливый студент курса Вадим Вацуро, который был постарше нас годами, но, главное, посильнее разумом, так как чуть ли не по всем предметам получал отлично с отличием. Вадим был с ней в одном общем семинаре В. А. Мануйлова и, оппонируя на защите ее прокурсовой (позже расскажу об этой начальной форме приобщения к науке), говорил о полученном «эстетическом удовольствии». Такие слова уже тогда были высокой оценкой человека, восхищавшего чуть ли не каждого преподавателя! Не случайно потом коллеги из Пушкинского Дома называли Вадима, оставившего яркий научный след в литературоведении, «академиком с кандидатской степенью».

Любовь к А. П. Чехову привела Женю в спецсеминар профессора Г. П. Бердникова, который, к сожалению, разочаровывал ее на каждом шагу начального исследовательского пути. Она потом горько раскаивалась, что не выбрала семинар лермонтоведа, тем более уже полюбившегося ей В. А. Мануйлова, у которого даже была дома в эпоху прокурсовой и вкусила «острого супчика с тортиком». Их от души предложил голодной и стеснительной студентке старый холостяк (полагаю, что ела эти деликатесы не вместе, как он предложил, а по отдельности).

Примечательно, что, когда Женя писала свой диплом по чеховской «Дуэли», по ее просьбе мой дядя Саша связал ее с профессором, специалистом «по социальному дарвинизму» (он называл его «Леша Годлевский», и я даже не знаю инициалов). Бердников сразу выяснил источник полученных сведений, но впоследствии, использовав их, и не подумал на него сослаться в своей, по оценке Жени, довольно пустой монографии о Чехове.

Яркий мечтательный интроверт по темпераменту, Женя, как мы говорили, любила заниматься «самокопанием», постоянно принижая себя рядом с друзьями-«гениями». Примеров этому тьма, но проиллюстрирую только одним, заключительным аккордом нашей «пленительно-каторжной» учебной поры. Когда на пятом курсе мы еще зимой, до дипломной кампании, сдавали экзамен по истории философии (для которого надо было освоить чуть ли не всех европейских философов, начиная с древних греков), то мы даже при некотором разделении труда буквально тонули в океане признанных мыслителей. Счастье, что у нас были две свободные недели, чтобы успеть осмыслить все это для сдачи неизвестному преподавателю-«философу» с исторического факультета. Разумеется, кооперация помогала нам. Мы с Женей пошли отвечать в первой пятерке студентов, и я оказалась вообще первой из сдающих однокурсников. И вот, расправившись с легкими вопросами (учением Платона и Фейербахом как одним из источников марксистской философии), я спокойно ждала оценки. Преподаватель выставляет «хорошо» (до этого у меня была именная стипендия и только отличные отметки). Конечно, огорченная, я встаю и жду, пока он разберется с моей зачеткой. Но тут вскакивает Женька: «Если уж Савельевой вы ставите “хорошо”, то мне тут и делать нечего». Философ задумался и почему-то не отпустил ни меня, ни Женю, в конечном итоге поставив по пятерке обеим. И она после этого, по свойственному ей самооговору, сказала нам, что вряд ли ее заслужила. Я же, обсуждавшая все материалы вместе с ней, думаю, что заслужила вдвойне, так как не только по существу: экзаменатор с философского отделения просто умилился душой ее самоотверженной защите, хотя по нашим первым ответам еще не мог судить о шкале оценок филологов.

Интересно, что ее ближайшей и верной подругой оказалась Ира Тужик с совершенно противоположным темпераментом яркого экстраверта. Невысокая ростом и с очень длинными рыжеватыми косами (это тогда уже было большой редкостью), в своих непременных очках с толстыми линзами, всегда живая и жизнерадостная, наша миловидная подружка являла собой просто сгусток энергии, любознательности, оптимизма и остроумия. Она была дочкой тюменских вузовских преподавателей, выпускницей музыкальной школы, золотой медалисткой без тени «клюквенного» мышления, которое так здорово переиначил мне дядя Саша. Хотя у Иры в Ленинграде были родственники, она, как и Женя, вынуждена была пройти сквозь строй бабулек и не только, подленько желающих заработать на желторотых студентках. Как и Женя, она вздохнула полной грудью, только попав в общежитие на Мытне и освободившись от требуемых мелочных бытовых обязанностей.

Вообще же наша студенческая жизнь, к сожалению, была размеренной только в первый год учения. Ведь координаты и время учебных занятий из-за нехватки аудиторий уже со второго курса сильно различались, мешая режиму дня. Как правило, практически все время, свободное от расписания, наша троица проводила в читальных залах. Хотя их было несколько, но мест везде катастрофически не хватало и очереди не переводились. Выбирая их, мы всегда исходили из топографического расположения сегодняшнего занятия и наиболее краткого времени для встречи с нужной книгой, притом еще и для возможности быстро пообедать.

Выбор студенческих столовых, как и «читалок», был довольно узкий: факультетская столовая во дворе, университетская столовая «Восьмерка» подальше (возле Библиотеки Академии наук), напротив нее – столовая исторического факультета и самая любимая «Академическая», почти рядом с филфаком (кажется, в здании петровской Кунсткамеры). Здесь кормили вкуснее всего и не очень дорого. При этом всегда стоял большой поднос с черным хлебом и даже другой – с кислой капустой, которые были бесплатными. Если мы отправлялись в Дом книги на Невском, то очень любили забегать в «Пирожковую», где можно было быстро и дешево (на рубль и меньше) перекусить вкусными жареными пирожками с разными начинками вкупе с бульоном, чаем или кофе.

Что же касается читальных залов, которыми мы пользовались, то они резко различались по своим фондам и условиям работы. Факультетская «читалка» специализировалась в основном на учебниках по разным предметам, на русских и иноязычных словарях и справочниках. Художественная литература была представлена бедно, а тем более – научная. Но уже тогда богатейшая по своим фондам научная университетская библиотека имени Горького, ведущая свое начало с XVIII века и расположенная в главном корпусе на улице Менделеева (в просторечии «Горьковка»), в своих читальных залах, конечно, полностью могла обеспечить всей необходимой нам литературой, но, увы, не удобствами пользования. И, разумеется, самую обширную книжную сокровищницу представляла собой Государственная Публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина, при этом даже ее филиал для студентов ярко выделялся своими, как казалось, неисчерпаемыми книжными запасами и более доступным библиографированием. Среди посещаемых нами залов был не только филологический, но и журнальный (после 1917 года, а дореволюционные журналы можно было по специальному направлению читать в главном здании на Садовой), и газетный, включающий все, даже дореволюционные издания (если они были не из числа редких, хранившихся в специальном отделе, куда студенту очень трудно было проникнуть).

«Публичка», или «Фонтанка», как мы называли филиал Публичной библиотеки для студентов по его местоположению возле Аничкова моста через эту речку, была нашим главным домом. Здесь мы всегда захватывали лучшие свободные места друг для друга, занимали всевозможные очереди, имели свое укромное местечко для отдыха, посещали увеселительные и не очень мероприятия (типа экскурсий по библиотеке, встреч с писателями, артистами, лекций модных тогда антитеологов или журналистов). Главное же, после разочарований в здешнем буфете научились протаскивать через контроль с собой на обед, завтрак или ужин (зависело от расписания) вполне съедобную пищу. Свежим воздухом дышали крайне редко, разве что иногда Ирка, зачумленная книжной пылью, вдруг кидала зычный клик: «На волю, на волю, в пампасы, в пампасы!», и мы собирали высокие стопки своих книг, чтобы сдать на час раньше звонка, пока еще нет очереди, и радостно выбегали гулять «в пампасы» – то есть вдоль грязной или замерзшей Фонтанки до Аничкова моста и далее по Невскому, пока наши пути не расходились по маршрутам трамвая-тройки и троллейбуса-десятки.

Такого напряженного ритма жизни, как в студенческие годы, у меня не было даже потом, в аспирантуре. Мне кажется, что без крепкой взаимопомощи я бы не выдержала. Организатором и вдохновителем обычно выступал наш «моторчик» – Ира Тужик. Она всегда умела и успокоить, и настроить на нужную волну: «Ну ничего, Лидка, прорвемся, мы и не такие крепости брали!»; «Гони его взашей, Женька!!! Да мы… с твоей красотой… горы свернем!». В столовой утешала Эллу: «Ты, дорогая, в своих цепях Гименея или умреши гладом от любовной страсти, или все-таки открой уста. Порадуй наконец супруга хоть кусочком печенки! Порадуй-порадуй, глядишь – и помиритесь».

Ирина энергия заряжала нас на трудовые подвиги и в Старом Петергофе, где у моих Данилевских были грядки с клубникой рядом с лабораториями Биологического института университета. Мы эти грядки помогали обрабатывать играючи. А когда у нас появилось долгожданное, хоть и арендованное пианино, Ира умудрялась заглядывать на Дибуновскую, тем более что не прочь была повеселиться, распевая студенческие песни, в компании Сережи – ровесника своего брата Борьки, без которого явно скучала. Большая альтруистка по природе, она всегда легко загоралась желанием каждую из нас приодеть получше. Это у нее называлось «прикрыть достойной сермягой». Она собирала «худсовет» с участием своей эффектной тети Вали, мать которой (сестра Ириной бабушки) была замечательной портнихой. При этом раскладывалась куча модных журналов, их бурно обсуждали, со смехом соотнося со своим «типом красоты», и выносили, как говорят на современном телевидении, «модный приговор».

Сейчас уже и не припомню, как так получилось, что Ира при таком широком выборе и с таким творческим потенциалом попала в семинар по детской литературе, где присмотрела себе тему по творчеству Бориса Житкова. Однако понимаю, что захватить и увлечь ее могли активная любовь (как просветителя по натуре) к детям (в чем я убедилась на педпрактике), во-первых, и полная неразработанность субкультуры детства, где был простор ее творческому началу, во-вторых.

Во время педагогической практики в Василеоостровской школе мы должны были работать с детьми разных возрастов – в старших классах, разрабатывая уроки по литературе, и в младших (уроки русского языка). В десятом классе Ира давала урок по малоинтересной подросткам «Поднятой целине» Шолохова. Мы, группа практикантов, ломали головы, как ей удастся удержать внимание юных умов. Но ее урок запомнился мне просто блестящей методикой работы с текстом, основанной на возрастной психологии учеников (ровесников собственного брата). То же замечательное понимание детей у Иры я отметила про себя и тогда, когда мы водили своих пятиклассников в ТЮЗ, где получили ни с чем не сравнимое удовольствие от непосредственной реакции детского зрительного зала. По ходу сюжета дети в критические моменты охали, ахали, хохотали и даже крайне эмоционально подсказывали героям, что делать и где искать, но, к нашему удивлению, все это невероятно раздражало пришедших с нами учителей. Одна из них уж очень свирепо шипела и шикала на наших восторженных подопечных, души которых были полностью захвачены театральным священнодейством. Глядя на это, более всех возмущалась Ирка: «Господи, это же у-чи-те-ля! Нет чтобы умиляться и хохотать, даже в чем-то завидовать, – они же думают только о своем комфорте и приличиях!» А на 8 марта, кроме общего поздравления и пожелания, чтобы ее будущие ученики полюбили ее так же, как они, пятиклашки вручали Ире и свои индивидуальные сокровища. Особенно впечатлили нас два из них: синий флакон от духов без пробки («Роскошный!» – воскликнула Ира, принимая подарок, так как было видно, что девочка оторвала его от сердца, а Ира тщетно высказывала свои опасения, дескать, «боюсь, тебе он нужнее») и значок-брошка с портретом Ленина, который мальчик очень находчиво тут же заменил своим, смешно советуя носить его на груди: «Так вам будет изящнее». Она же не только не улыбнулась, услышав эти слова, но даже потом надевала значок, входя в класс этого Бори Бармина, и ее уважение к детям, во всяком случае для меня, послужило примером.

Что же касается самого дипломного сочинения о детском писателе, то Ира умела насмешить даже съевшего собаку в этом деле моего дядюшку, уверяя, что все мы «работаем в науке» много и продуктивно: сама она пишет «умно и наукообразно», Элла – «просто и гениально», Женя – «эстетично и эмоционально», а «Лидка – талантливо и занудно».

Немало воды утекло в моей жизни с тех пор, но и по сей день в нашем доме очень популярно ее самоироническое восхищение написанным: «Читаю – ну-у-у, просто поэма!» – или: «Пишу, как всегда, поэматично». Разумеется, ее «поэма» о Борисе Житкове была защищена на отлично.

Мне тогда было жаль, что по содержанию дипломы всей нашей установившейся четверки оказались такими далекими, что мы не могли оппонировать друг другу на защите, поскольку строго соблюдалось правило специализации в этом же семинаре. Я же вообще даже лингвисткой оказалась в единственном числе.

Поскольку трое из нас были приезжими, перед нами помимо прочего всегда стояла и великая задача – максимально приобщиться к духовной атмосфере Ленинграда–Петербурга как признанной культурной столицы России, главного «окна в Европу». Естественно, что при нашем учебном режиме мы, не сговариваясь, начинали с ближайших к нашему факультету петровской Кунсткамеры, Антропологического, Зоологического и Военно-морского музеев, мимо которых проходили каждый день. Не сразу, но со временем стали посещать довольно регулярно Эрмитаж, особенно Женя – его энтузиаст и наш проводник по наиболее интересным залам и выставкам.

В так называемую Александринку (просторечное название старейшего императорского драматического театра, позже Театра имени Пушкина) нам ходить было удобно втроем, поскольку она располагалась на Невском, по дороге в студенческую «Публичку». Здесь запомнились более всего постановки спектакля «Пять вечеров» Володина с Ефимом Копеляном и чуть позже «Маленькие трагедии» Пушкина с Евгением Симоновым в главных ролях.

Интересным для всех нас и для моего дядюшки особенно (я тогда еще мало что понимала) оказался концерт артиста, певца и поэта-композитора Александра Николаевича Вертинского, отлученного властями от мира радио и грамзаписи из-за весьма скептического отношения к его отнюдь не выдержанному идеологически репертуару. Он отразил пряный аромат культуры начала XX века, ее атмосферу раскрепощенности и вседозволенности (чего стоила одна только его «Кокаинэточка»!). А ведь от Сан-Франциско до Шанхая он слыл «Шаляпиным русской эстрады», будучи в свое время кумиром мирового масштаба и автором множества граммофонных записей, которые выходили ощутимыми тиражами во Франции, Германии, Англии и других странах. Это потом, через много лет, я узнала, что мы посетили, скорее всего, тот роковой концерт, сразу после которого он скончался в ленинградской гостинице. Тогда же мы увидели стройную фигуру уже очень пожилого артиста, затянутого в строгий фрак. Помню его неподражаемые интонации и движения головой, а также то, какими необыкновенно легкими и изящными движениями рук он сопровождал пение своей едва ли не самой известной «ариэтки» («Я маленькая балерина…») и как элегантно поводил плечами в куплетном проигрыше знаменитого танго «Магнолия» («В бананово-лимонном Сингапуре…»). Дядя, который по совету друга вывел нас «в свет», после концерта прокомментировал с печальной иронией: «Пришли детки – смотреть, как веселились предки».

Когда мы учились на пятом курсе, настоящим прорывом «железного занавеса» стала возможность познакомиться с приехавшим на гастроли Шекспировским мемориальным театром из Стратфорда. Тогда (в 1958 году) мы всем семейством и с моими подругами пришли в здание Театра Ленсовета на спектакль «Ромео и Джульетта» уже известного режиссера Байема Шоу (Glen Byam Shau), у которого когда-то играла знаменитая актриса Вивьен Ли. Об этом же спектакле мы знали только то, что обязательно надо послушать раннеанглийский литературный язык и максимально прочувствовать великие английские традиции театрального искусства на сцене. Ждали очень многого, а потому, наверное, степень эстетического восторга оказалась ниже ожидания, хотя это объяснялось, разумеется, прежде всего языковой преградой. Конечно, прекрасные декорации (запомнилось чудесное палаццо Капулетти с высоким балконом, густо увитым зеленью), костюмы и массовые баталии со щитами и мечами замечательно передавали дух средневековой Вероны. Главное же, острый трагизм «печальной» истории влюбленных в жестоком мире, расколотом ненавистью, дошел до нас в полной мере. При этом все заметили талантливую игру явно интеллектуального трагика в роли Ромео. Однако меня больше всего впечатлил и порадовал (а я тогда уже кое-что понимала и сравнивала) широкий гуманизм Шекспира в этой трагедии, который сказался в удивительной гармонии трагического и комического в спектакле. Режиссер не только не утерял комические краски из текста трагедии, но и подчеркнул их (в острых перепалках слуг, насмешках над полудетской влюбленностью Ромео в монахиню, в веселых проделках Меркуцио и пр.). Понятно, что режиссер спектакля ставил своей задачей придать образам общечеловеческий, а не национально-исторический характер, передав максимально жизненную правду. Позже мы узнали от приезжего гостя, что нам не так уж и повезло, так как в Москве та же труппа показала комедию «Двенадцатая ночь» другого, молодого режиссера Питера Холла, который впоследствии стал эстетическим реформатором этого театра, основав в 1960 году Королевскую шекспировскую компанию, заслужившую мировое признание.

Что касается драматических ленинградских театров, то я уже упоминала об Александринке, и все же в центре нашего внимания, благодаря Г. А. Бялому, оказался БДТ (Большой драматический театр, который носил тогда имя Горького). Именно он привел к нам на факультет начинающего, но уже прославившегося своим спектаклем «Эзоп» режиссера Георгия Александровича Товстоногова. Он чувствовал новые веяния послесталинской эпохи, а потому выбрал пьесу бразильского драматурга, подчеркнувшего в жизни прославленного мудростью раба идею свободы как высшего счастья. На встречу со студентами вместе с талантливым режиссером пришли к нам, как уже упоминалось раньше, и ведущие актеры нового спектакля «Идиот» по роману Достоевского. Они только еще разрабатывали и обсуждали с Г. А. Бялым и аудиторией свои роли. Когда же мы чуть ли не всей академической группой посмотрели сам спектакль, то были потрясены игрой Иннокентия Смоктуновского. Нам повезло удивительно, так как у нас на глазах рождалась самая известная роль этого непревзойденного исполнителя трагического героя Достоевского, рождалась вместе с непререкаемым авторитетом Г. А. Товстоногова, чье имя до настоящих дней носит этот театр.

Говоря о нашем приобщении к театральной жизни Ленинграда конца 50-х годов, конечно, нельзя не коснуться одной из главных его достопримечательностей – знаменитой во всем мире Мариинки (тогда Театра оперы и балета имени Кирова). К сожалению, театр этот включать в наши маршруты было очень трудно, да и билеты достать было непросто. Я туда чаще попадала на балеты, благодаря своему приезжему родственнику-балетоману («Лебединое озеро», «Шопениана», «Каменный цветок» и др., в зависимости от его контрамарок), а оперу там смотрела студенткой только дважды («Евгений Онегин» Чайковского и «Аида» Верди). Гораздо чаще удавалось выбраться в Малый оперный театр, расположенный рядом с Русским музеем и любимой филармонией. Всего не перечислить, к чему взывала возрастная любознательность и позволяли спасительные запасы молодой энергии.

Легче всего мы обычно выкраивали время на дневной сеанс кинематографа – «самого массового искусства», согласно постоянно тогда цитировавшимся словам Ленина. Помню, как чудесно мы использовали четырехчасовой перерыв между лекционными парами. За этот промежуток времени успевали сбегать в любимый кинотеатр «Баррикада» на Невском или в другой, ближний, за Мытней, «Великан» с двумя большими залами. Из множества ленинградских кинотеатров того времени только их мы считали «своими».

Среди кинокартин этого времени запомнились не только советские («Тихий Дон», «Чужая родня», «Дело было в Пенькове», «Верные друзья» и пр.), но и относительно много зарубежных картин, допущенных в кинопрокат в ходе некоторого налаживания зарубежных контактов. Это были, в основном, фильмы легкомысленного содержания, типа «В джазе только девушки» или «Римские каникулы», но они вполне удовлетворяли девичьи потребности. Именно тогда я видела и один из лучших детективов «Свидетель обвинения» по Агате Кристи с чудесной игрой американских актеров. Однако самым серьезным и значимым оказался фильм «Ночи Кабирии» Феллини с главной героиней его жизни и творчества Джульеттой Мазиной. Мы тогда, конечно, не обратили особого внимания на самого режиссера, но очень хорошо почувствовали в обстоятельной неспешности и даже бытовизме новую стилистику киноповествования о горькой женской судьбе с запомнившейся жизнестойкой улыбкой сквозь слезы в самом конце фильма. Как известно, несколько позже его творчество было признано одной из вершин мирового киноискусства.

Все втроем мы записались на цикл лекций прославленного музыковеда из Ленинградского художественного училища Леонида Арнольдовича Энтелеса и умудрялись их не пропускать. Его очень профессиональные, эмоциональные лекции с музыкальными иллюстрациями (приглашались прекрасные пианисты, скрипачи, вокалисты) мы слушали в актовом зале главного университетского здания на Менделеевской линии. Наверное, лучшего способа регулярного переключения от книг для меня тогда нельзя было и сыскать, а Ире Тужик, думаю, этот музыковедческий опыт очень пригодился потом, когда она начинала работу на ТВ Тюмени музыкальным редактором.

Между тем мои более специальные, чисто лингвистические интересы требовали общения со сверстниками. К сожалению, я тогда почему-то еще совсем не контактировала с Олей Черепановой из «восьмой русской», которая уже в годы аспирантуры станет мне очень близкой на долгие годы. Однако еще на втором курсе я начала заниматься в лингвистическом кружке при кафедре русского языка, от которого, впрочем, я ждала гораздо больше, чем он мог дать без постоянного преподавательского руководства.

Кажется, это было первое заседание, на которое я попала, и оно оказалось празднично расширенным – кафедра, студенческий кружок, «древники» из Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, Библиотеки Академии наук, Пушкинского Дома и др. Отмечали великую дату – 900-летний юбилей знаменитого Евангелия – едва ли не главного исторического памятника восточнославянской и русской культуры, выполненного по заказу новгородского посадника Остромира выдающимися и большей частью безвестными мастерами. В нем замечательно отразились не только достижения Древней Руси в книжном деле, прежде всего каллиграфии и художественном изображении евангелистов, но и степень развития в XI веке разнообразных ремесел: тонкая выделка пергамента из кожи, отработанные орудия письма, чернила и краски, искусство переплета, мастерство ковки жуковин (уголков обложки), высочайший уровень ювелирного искусства на украшенной драгоценными камнями обложке и пр.

Я была в восхищении не только от того, что узнала (позже в спецкурсе Георгия Федоровича Нефедова по Остромирову евангелию поняла, что это была лишь капля в море), но и от всех выступающих, не понимая еще, конечно, кто из них и насколько оригинален в своих суждениях. Но я более подробно узнала о тех открытиях в истории языка, которые были сделаны русскими учеными на основе всего лишь приписки великого каллиграфа дьякона Григория. С великим почтением я тогда слушала нашего председателя кружка Володю Колесова, студента четвертого курса, который, помню, уже тогда особенно заинтересованно говорил о надстрочных знаках, видимо подбираясь к будущей реконструкции древнерусского ударения. Заседание тогда вела заведующая нашей кафедрой русского языка Элеонора Иосифовна Коротаева. Запомнилось, что когда кто-то из работников Публичной библиотеки рассказывал об условиях хранения рукописи, составляющей главную гордость национальной библиотеки, и перечислял все охранительные меры (включая обшитую железом комнату и постоянного дежурного милиционера под дверью), он посетовал на тогдашнее отсутствие ларца из дуба, способного поддерживать нужную влажность. Помню, как дружно смеялся зал, когда ведущая заседания прокомментировала: «Ждут самого старого дуба».

Как председатель кружка Володя был более всего вдохновителем вообще-то инертных товарищей со всего факультета, но сам факт докладов Андрея Мирецкого, Саши Корнева и еще очень понравившегося мне выступления уже забытого мною старшекурсника об истории слова «зараза» я помню. Что касается меня, то я тоже выступала, желая серьезного обсуждения. К сожалению, моим оппонентом из преподавателей оказалась только Наталия Васильевна Попова, которая нам вообще не была известна, так как работала в Институте языкознания Академии наук и с современным материалом. Мои надежды почти не оправдались, поскольку я использовала исторический материал своей прокурсовой («Отражение фонемы “ять” в пяти списках “Моления Даниила Заточника”»), сопоставляя уже с новыми данными, полученными мною в диалектологической экспедиции. Интересно, что мне часто при этом приходилось ссылаться на раннюю работу В. В. Виноградова, находившегося тогда под сильным влиянием великого А. А. Шахматова. Но какое-то обсуждение все же тогда получилось благодаря старшекурсникам.

Мое еще полудетское почитание Володи Колесова, которого так любила наш общий руководитель Мария Александровна, сохранялось во все годы студенчества и не могло не завершиться очень теплыми дружескими связями фактически на всю жизнь. Профессор В. В. Колесов (со временем ставший почетным профессором Санкт-Петербургского университета и заслуженным деятелем науки РФ) бывал и моим рецензентом, и моим редактором, и моим консультантом, и моим главным доброжелателем на защитах обеих диссертаций (тем не менее любя и поспорить на конференциях).

И здесь невозможно не сказать о дальнейшей судьбе моих близких да и более далеких друзей по студенческой скамье. Мы все получили в дипломах такое наименование профессии: «Филолог. Учитель русского языка и литературы средней школы». Но как же не похожи оказались наши филологические пути на практике!

Прочь, глупая репутация «образованных жен», которых якобы тиражирует филологический факультет! Многие из нас стали учителями, притом какими! Практически все мои однокашники, за кем имела возможность следить, стали лучшими в своей профессии (к примеру, из нашей группы Ира Логинова и Наташа Кузина, лучшим методистом преподавания литературы в Ленинграде (Петербурге) стал Герман Ионин, позже защитивший докторскую диссертацию по этому направлению); часто бывшие сокурсники работали преподавателями высших учебных заведений (Женя Шпильковская, Лида Кишкина, Ира Беляева, Саша Никольский, Люда Кайда, Лола Бухари-заде); успешно занимались исследовательской практикой (новосибирский академик Лена Ромодановская, профессор Саша Герд, профессор Оля Черепанова, доктор наук и ведущий научный сотрудник Пушкинского Дома Юра Стенник, наша Элла Лебедева, ставшая очень известным пушкинистом и даже организатором науки, не говоря уже о Вадиме Вацуро, оставившем после себя богатое творческое наследие). Очень много породил наш факультет и известных журналистов, как, например, Виктор Русаков, Борис Грищенко и какое-то время шахматист Борис Спасский. Яркой звездочкой блистала в Сибири наша заводная Ира Тужик, которая после года учительской работы стала мэтром кинодокументалистики, основоположником тюменского телевидения и заслуженным деятелем культуры РФ.

Редакторы и корректоры, учителя и лекторы вузов, академические исследователи русского слова, журналисты-практики и известные обозреватели, работники радио и телевидения – масса дорог ждала нас после окончания нашей alma mater. Окидывая мысленным взглядом жизненные пути моих друзей по студенческой скамье («иных уж нет, а те далече»), думаю, что мы все же смогли выполнить свою миссию просветителя-гуманитария на всех должностях и во всех точках большой страны, куда забрасывала нас судьба.

«Мы жили тогда на планете другой…»

Известная строчка серьезного поэта русской эмиграции Георгия Иванова, положенная на музыку А. Н. Вертинским, в моем случае выбрана для заголовка не случайно.

Филология имеет священную миссию, в частности, в том, чтобы сохранять представления о духовной связи поколений и единстве национальной культуры в истории. Возможно, я обольщаюсь, но развернутое в моих воспоминаниях двадцатилетнее начало собственной сознательной жизни и его этапы дают некоторое представление об этой связи на примере одной нашей большой семьи в необъятной исторической панораме социального и духовного бытия всей страны.

В эпоху глобализации, когда семейно-родовая память вообще в мире заметно стирается, уходя в прошлое, в частности, вместе с многомиллионными миграционными потоками, удерживать ее непросто. Да и авторитет великой русской культуры, к сожалению, переживает не лучшие времена. Вожделенная свобода перемещения как одна из главных завоеванных ценностей свободного человека парадоксально обернулась неожиданным ухудшением культурной привлекательности России в глазах соотечественников в первую очередь (!).

Но удержание памяти уходящих поколений должно стимулировать молодежь максимально использовать семейные возможности удлинения собственного жизненного срока. Ведь биографические факты, сцены жизни, быт и живые реакции близких, чувства своих родных, очевидцев или тем более реальных творцов прошлого (а это отцы, деды, даже прадеды), – все это бесценные источники достоверного познания мира, источники воображения, личного переживания событий прошлого, которые дают естественную возможность для собственных оценок, эмоций, глубоких впечатлений. А это как раз и составляет содержание жизни каждого, и ее так легко и интересно увеличить многократно! Потому и огорчает, и удивляет, когда слышишь, что взрослым детям не о чем разговаривать даже с матерью и отцом, не говоря о более старших членах семьи.

Обрыв же корней и традиций всегда порождает растерянность и внутреннюю интеллектуальную эмиграцию вместо (по точному определению академика Дмитрия Сергеевича Лихачева) «духовной оседлости личности». Очень тяжело и обидно именно филологу видеть тектонические сдвиги в том, что во все времена считалось нашей отечественной гордостью, то есть в непрерывной тысячелетней исторической традиции русской культуры в космическом пространстве культуры мировой.

Мне как филологу-русисту, посвятившему жизнь истории родного языка от древнейших славянских переводов с греческого (великого, необычайно развитого и основополагающего для культуры Европы) и берестяных грамот Русского Севера до языка Нового времени, это обидно вдвойне.

В мое студенческое время читающей была не только университетская молодежь. Читали все и везде: в трамвае, в автобусе, в магазинных очередях. А какие толпы собирались у дверей всех библиотек и читальных залов к началу их работы! За классикой и русской, и зарубежной охотились, и очень многие собирали по листочку макулатуру (некоторые даже закупали пачками дешевые общественно-политические брошюры) в обмен на книжный дефицит по талонам. И это при том, что в послевоенное время книгоиздательство заметно оживилось, расширилось и книги выпускались огромными тиражами. Во всяком случае, помню, что мы следили за поступлениями в Дом книги многих новых учебников для университетов, радуясь новым обобщениям колоссального материала, который до этого приходилось собирать по крупицам из многих источников. Так, в студенческие годы мною были приобретены, например, «Старославянский язык» С. Д. Никифорова, «Русское народное творчество» П. Г. Богатырева, учебники по исторической грамматике и лексикологии П. Я. Черных и Л. А. Булаховского, первый обстоятельный учебник по истории русского литературного языка И. В. Устинова, а по современному русскому языку – книги Е. М. Галкиной-Федорук, замечательный учебник коллектива авторов МГУ под ее же редакцией и др. Цены на книги тогда были вполне доступными, особенно в случае учебной литературы.

Разумеется, за 50–60 лет моей жизни культурная ситуация в России изменилась кардинально, и, конечно, прежде всего из-за всеобщей компьютеризации и новых цифровых технологий.

С острой завистью смотрю на открывшиеся возможности получения информации – добраться до нужной художественной или научной книги, статьи, любых изобразительных материалов, понимая, что огромное количество времени в молодости да и в зрелости было потрачено на саму дорогу к необходимому источнику. Это, конечно, качественно новая ступень прогресса, когда все культурные завоевания человечества находятся в шаговой доступности.

Однако эти же прекрасные завоевания обернулись для нас и проблемами.

Читающая Россия вдруг превратилась в Россию малограмотную, где интереснее и важнее всего смотреть движущиеся картинки телевизора, густо перемежающиеся с навязчивой рекламой, при этом удивительными темпами теряя способность слушать и слышать друг друга, а главное – самостоятельно думать. Подавляющее число молодежи ждет от жизни только развлечений, поскольку они всегда перед глазами. Электронная книга доступна, но, увы, не так привлекательна, как когда-то обычная книга для их дедов и прадедов.

Это у нас, в России, в 1909 году, почти через тысячу лет после начала многожанровой письменности, обращаясь к «Родному слову», внук крепостного, рабочий (!) Малышев писал и такое (цитирую только конец его «лирического сочинения»): «Русский язык! Как ты велик в своих божественных красотах. Как музыкально звучна, как сладостна из уст страдальца льющаяся твоя гармония! Как много чувств божественно-вольных возможно лишь в твою величественно могучую, красиво гибкую форму излить, великий, сладостно звучный, о божественно страстный русский язык…»[10]

А кто теперь восхищается нашим родным языком, чувствует его редкое стилистическое богатство (а оно реально, так как становление нашего литературного языка – единственный известный в истории случай тесного многовекового слияния двух близкородственных языков, которое подарило множество словесных параллелей разговорного и высокого стиля, с конкретным и абстрактным значением)? Кто сейчас понимает и ценит в языке его аккумулирующую роль в истории тысячелетнего духовного опыта своего народа, кто осознает в родном слове уникальное свидетельство хода мысли наших предков (например, хотя бы слово-понятие «отдых» как заслуженная возможность отдышаться после трудов)? Жалкие единицы! Какую речь мы слышим, как унижаем на каждом шагу родной язык, предпочитая ему непременно заморские образцы вроде туманного и обманчивого «имидж» вместо двух ясных понятий с противоположным смыслом – «образ» и «личина» или же «бизнес» вместо «торговли» (непроизводительный труд) и самого «производства».

Смешно и горько мне было слышать недавно от явно одаренной шестилетней девчушки слова восхищения гармонией Баха: «Какой кайф!»

Мои размышления нисколько не противоречат твердому убеждению в значимости всех остальных языков мира, отражающих мировоззрение, историю и душу собственного народа. Человек столько раз человек, сколько языков он знает, – мысль не моя, но я полностью ее разделяю и глубоко понимаю отстаивание позиций родного слова каждым думающим на нем человеком.

Поэтому не может не возмущать ставшая заметной в России неслыханная ранее тенденция с пренебрежением (если не издевательски) говорить словами Тургенева о «великом и могучем», иронически опуская даже сам объект речи. Потому и стало в Новое время возможным и даже не замеченным в СМИ сенсационное заявление покойного уже телеведущего «Часа пик» (на Первом канале) о том, что «русский язык, оказывается, придумали болгары»!

Наверное, с этой проблемой обесценивания родного языка по-своему связана и вторая явная тенденция в культуре современной России, которую я называю разрушением системы авторитетов. Оскудение круга чтения идет параллельно с попытками оправдать это якобы переоценкой заслуг признанных авторитетов. В лучшем случае их перетолковывают, откровенно принижая, в худшем – пересказываются порочащие их мифы и легенды не только о деле их жизни, но и о нравственном облике (Рылеев, Лермонтов, Тургенев, Чехов, Цветаева и т. д.). Антиисторизм всех новых переоценок невероятен, людей судят с позиций сегодняшнего дня, совсем не давая себе труда углубляться в исторические ситуации. Объектами таких сетевых «открытий» становятся не только лучшие писатели и поэты, но и общественные деятели, полководцы Кутузов и Суворов, знаменитые художники Исаак Левитан и Галина Серебрякова, да всех и не перечислить.

Разумеется, о личности Пушкина и его жены не писал только ленивый, при этом они постоянно попадают под обстрел невежд и пошляков разного рода. Мне в этой связи показалась очень интересной концепция известного философа и культуролога Михаила Бениаминовича Ямпольского, профессора Нью-Йоркского университета, объясняющая феномен разрушения авторитетов. Он считает, что в современной реальности наступает новая культурная эра «борьбы с доминантностью над массой». Идея «не высовываться» порождает свержение всяческих памятников доминантным личностям прошлого, на смену которым приходят свои «маленькие “шекспиры” какой-нибудь социальной или технической группы. <…> Пусть они никому не известны, но мы их будем изучать», – рассуждает современная молодежь и в США, и в России[11]. Сам автор интервью отнюдь не в восторге от новой эры, причисляя себя к «осколкам субъектной доминантности», то есть к «классической культуре».

Вот и я, осознавая всю меру своего идеализма, все же верю, что расширяющийся нигилизм по отношению к культурному наследию прошлого можно если не запретить, то задержать просветительством, упорным и терпеливым. Великие традиции нашей гуманитарной культуры не должны превратиться в узкоэлитарную, доступную только немногим сферу, прежде всего потому, что это негуманно. Ведь каждый человек имеет право реализовать в себе человеческое, разумное начало, которое еще называют божественным и которое призвано «отлучать» нас, как говорил первоучитель славян Кирилл, «от жития скотьска».

Очень хочется, чтобы мои еще детские украинские воспоминания и вызванные ими размышления не оставили читателя равнодушным наблюдателем унизительных для нашей культуры тенденций, в том числе и полной утраты межнационального доверия даже в этом, казалось бы, очевидном случае. К тому же они противостоят этическим нормам Пушкина как выразителя национального духа. По собственному признанию, он «числился по России», глубоко уважал «всяк сущий в ней язык» и верил в творческий дух каждого из ее народов. Рискну напомнить: именно Николай Гоголь, выросший на благодатной малороссийской почве, без малого 200 лет назад (1834) впервые высказал и гениально обосновал мысль о Пушкине как величайшем русском национальном поэте. Пушкинский протеизм, его «всемирная отзывчивость» не только признавались и подчеркивались специалистами, они объединяли культуру нашей страны в ее единой истории, тем самым исключая трагические последствия для социального бытия целых народов и самостоятельных государств.

1

Русаков В. М. Рассказы о потомках А. С. Пушкина. М.: Советская Россия, 1987. С. 198.

2

Русские былины. Минск: Госиздат при БССР, 1940.

3

Имеется в виду Западная Украина, где были сильны позиции украинского националистического подполья, проводившего теракты против коммунистов и органов советской власти; счет погибших шел на десятки тысяч. (Примечание редактора.)

4

Старик И. Е. Основы радиохимии. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

5

См. о нем и его восприятии бабушкиной семьи подробно: Бодрихин Н. Г. Челомей. М.: Молодая гвардия, 2014. (ЖЗЛ).

6

Персонаж повести В. П. Катаева «Сын полка» (1945).

7

Ежов И. С., Шамурин Е. И. Русская поэзия XX века: антология русской лирики от символизма до наших дней. М.: Новая Москва, 1925.

8

Селищев А. М. Старославянский язык: Учеб. пособие для студентов и аспирантов филол. фак. ун-тов и фак. рус. яз. и литературы пед. ин-тов. М.: Учпедгиз, 1951. Ч. 1.

9

Виноградов В. В. Русский язык: (Грамматическое учение о слове): учеб. пособие для высш. учеб. заведений. М.: Учпедгиз, 1947.

10

Цит. по: Горький М. О литературе. О писателях-самоучках. М.: Советский писатель, 1953. С. 106.

11

Ямпольский М. Роль личности в истории // svoboda.org/a/31174030.html.

Content

Лидия Савельева
«Печаль моя светла…»

К читателю

Потерянный рай

Ростки сознания

Первые радости

Первые потрясения

Большие перемены

«В начале жизни школу помню я…»

Конец войны

После войны и фронта

Ужасный сорок седьмой…

Прощай, начальная школа

Движение горизонта

Новые учителя

Дела семейные и не только («пушкинский» контекст эпохи)

«Выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок…»

Вторжение политики в бытие и сознание

Громовое эхо ареста и смерть Сталина

Кумиры и приоритеты

«И случай, бог-изобретатель…»

Годы университетские

Старт: «Первым делом, первым делом – на картошку…»

Новый жизненный уклад и новые лица

Созвездие филологических умов нашего факультета в конце 1950-х годов

«Блажен, кто смолоду был молод…», или Сладкая каторга филологического учения

«Мы жили тогда на планете другой…»

1