Патрисия Познер

Аптекарь Освенцима. Неизвестная история Виктора Капезиуса

© Patricia Posner, 2017

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Джеральду, который вдохновил меня передать с помощью этой книги страстное убеждение, что преступления Холокоста не должны быть забыты

Введение

Мне очень повезло поработать с Симоном Визенталем, охотником за нацистами, с которым я был знаком почти тридцать лет. Потеряв 89 родственников во время Шоа[1], и пережив невероятные издевательства и варварское отношение, Симон всю жизнь (начиная с 5 мая 1945 года, когда американские солдаты спасли его, едва живого, из Маутхаузена) посвятил преследованию убийц своего народа. Он помог поймать более тысячи преступников-нацистов, включая человека, арестовавшего семью Анны Франк.

«Правосудие, не месть» – вот было его кредо.

«Нам нужны осужденные преступники, а не преданные неонацизму мученики», – говорил он нам в своем центре, который основал в 1977 году. Целью всей жизни Визенталя было правосудие; практически в одиночку, без особой поддержки во время холодной войны он хранил память о прошлом и стоял на страже справедливости.

«Каждый суд должен стать прививкой от ненависти, а также предупреждением еще нерожденным поколениям: человек способен на невероятное зло против своих братьев и сестер», – говорил он американским студентам, когда его приглашали читать лекции в 1970–1980-х годах. И он был абсолютно прав. Мы живем в мире, где отрицание холокоста – государственная политика муллакратического режима в Иране, где терминология и символика холокоста извращена и используется ради собственной выгоды экстремистами, ненавидящими еврейское государство; где слова «геноцид» и даже «Освенцим» цинично используются политиками, ведущими и даже учеными. Однако еще хуже инстинктивное желание некоторых смотреть на Шоа 70 лет спустя через призму истории и заявлять, что Освенцим уже не актуален.

Именно поэтому «Аптекарь Освенцима. Неизвестная история Виктора Капезиуса» Патрисии Познер – работа чрезвычайно важная и актуальная. Автор рассматривает жизненный путь Капезиуса, образованного человека, фармацевта, популярного в светских кругах коммивояжера компаний Farben и Bayer, который общался со многими евреями у себя на родине, в Румынии, до начала Второй мировой войны. А вскоре оказался на одной стороне с Ангелом Смерти, посылал людей, которых давно знал, в том числе еврейских детей-близнецов, на верную смерть в газовые камеры. Оберегал запас «циклона Б» и поставлял нацистам препараты для бесчеловечных экспериментов на детях и беременных. Он же копался в горе трупов евреев, чтобы вытащить все золотые зубы и, одержимый жадностью, тащил тяжеленные чемоданы, набитые золотом тысяч жертв.

Не менее важна, чем история карьеры Капезиуса в Освенциме, реконструкция суда над нацистскими преступниками в Западной Германии в начале 1960-х годов, произведенная Патрисией Познер. Помимо Капезиуса судили главного помощника коменданта Освенцима, врачей, стоматологов и даже капо. В течение всего судебного процесса и после приговора к 9 годам заключения Капезиус и другие ответчики не показали ни капли раскаяния. Пережившие холокост, осмелившиеся выступить свидетелями в немецком суде, были встречены бывшими нацистами с презрением и разочарованием от сознания, что кто-то сумел выжить. Капезиус, обвиненный во лжи, краже и расхищении имущества убитых, всегда отрицал свои преступления, отказывался брать на себя ответственность за содеянное или приносить жертвам извинения. Он считал жертвой себя, хорошего человека, который лишь выполнял приказы: маленькая пешка, которую вообще не надо было сажать.

24 января 1968 года верховный суд Германии разрешил Капезиусу выйти на свободу после того, как он провел в заключении меньше 2,5 лет из назначенных девяти. Первым его появлением на публике стало посещение концерта классической музыки с семьей в Гёппингене. Как только он вошел, зал взорвался аплодисментами. Многие, в том числе освободившие его судьи (бывшие нацисты), считали, что Капезиус заслуживает поддержки и сострадания. Ведь он был обыкновенным немцем, хорошим человеком, который всего лишь исполнял приказы.

Патрисия Познер показывает молодому поколению, что путь, избранный Капезиусом и многими другими, приводит прямиком к вратам ада.

Раввин Авраам Купер

Заместитель декана и со-основатель Центра Симона Визенталя

Лос-Анджелес, Калифорния

Август 2016 года

Предисловие автора

Как-то весной 1986 года я спешила на встречу, которую мой муж, писатель Джеральд Познер, организовал в полинезийском ресторане «Trader Vic’s» в нью-йоркском отеле «Плаза». Встреча должна была помочь нам продвинуться в изучении жизни доктора Йозефа Менгеле, печально известного «Ангела смерти», под руководством которого в Освенциме – самом крупном нацистском лагере – проводились бесчеловечные медицинские эксперименты. То, что началось как иск Джеральда pro bono в пользу двух выживших подопытных Менгеле, обернулось биографией беглого нациста. Мы ездили в Германию и Южную Америку, распутывали историю в тайных архивах, проникали в круги неофашистов, которые помогали Менгеле оказываться на шаг впереди охотников за нацистами.

Встреча была ни с кем иным, как с Рольфом Менгеле, единственным ребенком того самого доктора. Мы с Джеральдом уселись в слабоосвещенном углу ресторана и принялись ждать 42-летнего Менгеле. Как английская еврейка, я знала, что, если бы мои бабушка с дедушкой не мигрировали из Польши в Великобританию в начале XX века, они, вероятнее всего, погибли бы в концлагерях. Может, они оказались бы в Освенциме, где Менгеле правил балом. Поэтому не удивительно, что наши исследования вокруг Менгеле казались мне каким-то сюрреализмом. Было и крайне неприятное, неоднозначное общение Джеральда в Буэнос-Айресе с Вильфредом фон Офеном, некогда главным помощником нацистского министра пропаганды Йозефа Геббельса, а после войны издателем откровенно антисемитского журнала в Аргентине. И коллекция нацистских «памятных подарков» одного из спонсоров Менгеле, организовавших для него парагвайское гражданство. Но все это казалось слишком далеким теперь, когда мне предстояла встреча с Рольфом Менгеле.

Мы с Джеральдом неоднократно это обсуждали. Ребенок не несет ответственности за грехи родителя. Я знала, что Рольф осуждал все, что его отец делал в Освенциме, и пытался загладить его вину: он позволил Джеральду использовать дневники и письма отца в будущей биографии. А целью этой нью-йоркской встречи было обсуждение с Рольфом возможности рассказать об отце на телевидении в прямом эфире (так и случилось, они с Джеральдом снялись тем летом в программе Фила Донахью). И хотя разумом я понимала, что мужчина, которого я сейчас увижу, не несет никакой ответственности за леденящие кровь преступления, совершенные в Освенциме человеком с той же фамилией, отцом, меня переполняли смешанные чувства. Джеральд уже общался в Германии с Рольфом несколько недель назад, у них сложились хорошие отношения. Я и сама в этом убедилась.

Мое напряжение улетучилось вскоре после прибытия Рольфа. Казалось, он нервничал не меньше моего, и это как-то помогло нам обоим справиться с волнением. На меня произвело впечатление его искреннее осуждение преступлений отца. И вскоре я поняла, что зверства Менгеле стали тяжким бременем для его сына и что он не понимает, не принимает это наследие и любой ценой хочет оградить от него своих детей.

В какой-то момент, обсуждая бегство его отца от правосудия, мы заговорили о месяцах хаоса после окончания войны в мае 1945 года. Менгеле еще был в Европе и скрывался от американской и британской армий. Оказалось, ему невероятно повезло. На меня произвело неизгладимое впечатление, что в сентябре 1945 года, через восемь месяцев после исчезновения из Освенцима, когда ему удалось буквально ускользнуть от наступавшей Советской Армии, Менгеле объявился в Мюнхене в доме некоего аптекаря. Они вместе служили на Русском фронте в 1942 году, прежде чем Менгеле перевели в Освенцим. Но, как сказал Рольф, мюнхенский аптекарь знал о преступлениях его отца, потому что у них был общий знакомый, работавший в том же лагере смерти: аптекарь Виктор Капезиус.

– Капезиус, – сказал Рольф, – это аптекарь Освенцима. Мой отец дружил с ним.

Помню этот момент, как если бы это было вчера. Я сразу подумала: «В Освенциме был свой аптекарь?».

Много лет, работая над собственными книгами и общими с Джеральдом, я надеялась, что когда-нибудь смогу написать и о Капезиусе. Это желание со временем только росло, и в какой-то момент я осознала, что судьба Капезиуса, его роль в Освенциме, как и крупнейших немецких фармацевтических компаний, остается нераскрытой, затерянной среди множества историй рядовых нацистов. Годами собирая материал, я обнаружила потрясающую картину извращенной медицины и жадности. Те несколько слов, брошенные 31 год назад Рольфом Менгеле, заронили зерно, которое наконец проросло. Перед вами странная, жуткая, а порой и граничащая с безумием история аптекаря Освенцима.

Глава 1. «Дядя-аптекарь»

Май 1944 года. Освенцим, нацистский храм индустрии геноцида, работает в полную силу. Истребление европейского еврейства в бешеном разгаре, Третий рейх отправляет в газовые камеры Освенцима 800 тыс. венгерских евреев. Но место, ставшее синонимом массового убийства, не справлялось с огромным количеством новых жертв. В этот хаос прибыли доктор из Румынии Маврикий Бернер, его жена и дети. Бернеры и еще восемьдесят евреев, их соседей из Трансильвании, присоединенной к Венгрии, приехали в лагерь незадолго до восхода солнца, проведя три дня в битком набитом вагоне для скота.

– Снаружи сняли замки и цепи, и двери открылись, – вспоминал Бернер годы спустя. – Вокруг были горы чемоданов, тысячи чемоданов в полном беспорядке.

Фаланга эсэсовцев с лающими немецкими овчарками создавала сюрреалистичный силуэт в свете ослепляющих прожекторов.

– Я не понимал, где мы находимся, что произошло, и почему нас окружает такая разруха. Впереди между парой железнодорожных путей, в нескольких сотнях метров мы увидели две заводские трубы, из которых вырывалось пламя, огромные столбы пламени… Сначала мы подумали, что здесь недавно была бомбежка…, а эти гигантские столбы огня, поднимающегося из труб, наводили на мысль, что мы оказались на металлургическом заводе, или у ворот в преисподнюю Данте.

Несмотря на то, что ему самому было страшно, доктор Бернер попытался успокоить жену и детей.

– Главное, что мы вместе…, и мы ни за что не позволим им нас разлучить.

Тут же к ним подошел эсэсовец.

– Мужчины идут направо, женщины – налево.

– Всего за секунду меня оторвали от жены и детей, – рассказывал Барнер. – Они шли параллельно, на расстоянии нескольких шагов.

– Любимый, иди сюда, поцелуй нас! – крикнула его жена.

– Я бросился к ним. Со слезами на глазах поцеловал жену и детей. У меня стоял ком в горле. Я посмотрел в глаза жены, огромные, печальные, красивые, наполненные страхом смерти. Дети молча смотрели вперед и шли за матерью. Они не понимали, что происходит.

Солдат подтолкнул Бернера обратно к другим мужчинам. Через несколько минут раздался приказ:

– Все доктора, сюда!

Бернер присоединился к небольшой группе, собравшейся у пары грузовиков Красного креста. Оттуда увидел ухоженного капитана СС в белых перчатках, который стоял перед тысячами новичков, растянувшихся на четверть мили вдоль рельсов. Как только подходил новый человек, эсэсовец указывал большим пальцем направо или налево, снова разделяя людей. Позже Бернер узнал, что это был Йозеф Менгеле и группу «слева» немедленно отправляли на смерть[2].

Неподалеку от Менгеле, спиной к Бернеру, стоял другой эсэсовец, невысокий коренастый мужчина. Он давал указания пленникам после распределения Менгеле. В какой-то момент эсэсовец развернулся. Бернер был поражен, он потряс головой и протер глаза, чтобы убедиться, что не ошибся. Этим эсэсовцем был никто иной, как Виктор Капезиус, аптекарь из родного города Бернера.

В 1930-е годы Капезиус был довольно популярным торговым представителем фирмы I. G. Farben, огромного химического и индустриального конгломерата. Он продавал медикаменты компании Bayer, дочернего предприятия Farben[3].

– Когда началась война, я потерял Капезиуса из вида, – вспоминал Бернер. – Но когда мою семью привезли в Освенцим, кто же там был? Тот самый доктор Капезиус[4].

Бернер подобрался через толпу поближе к Капезиусу, чтобы тот мог его услышать. Слова стремительно вылетели из него:

– Вы меня помните?!

Он стал умолять Капезиуса вернуть его к жене и детям, 12-летней дочке и 9-летним близнецам.

– Близнецы? – Капезиус, казалось, заинтересовался.

Капезиус и другой эсэсовский врач, доктор Фритц Кляйн, нашли в толпе жену и дочек Бернера. Они отвели всю семью к Менгеле, внимание которого было сосредоточено на длинной очереди новых заключенных. Кляйн рассказал Менгеле о близняшках.

Близнецы представляли для Менгеле особый интерес: он был одержим идеей экспериментов над этими детьми. Но, поскольку Рейх начал терпеть поражения, Менгеле понимал, что больше не мог сохранять для себя все пары близнецов.

– Они близнецы или двойняшки? – спросил он.

– Двойняшки, – ответил Кляйн.

– Потом, – отмахнулся Менгеле. – Сейчас у меня нет времени.

– Они пока вернутся к своей группе, – сказал Капезиус рыдающему Бернеру. – Не надо плакать. Они просто сходят в душ и всё. Вы увидитесь уже через час[5].

Бернера отправили в трудовой лагерь при Освенциме. Только после окончания войны он узнал, что его семья погибла в газовой камере меньше, чем через час после прибытия.

В тот же день Капезиуса узнали еще двое. Доктор Гизела Бём, педиатр, и ее 19-летняя дочь Элла прибыли тем же поездом, что и Бернер. Элла успокаивала дочек Бернера всю ужасную поездку. Обе были поражены, увидев Капезиуса на станции. Доктор Бём знала его с тех дней, когда он работал коммивояжером Bayer. Он держал аптеку в ее родном городе Шессбурге и сотрудничал с ее мужем, тоже врачом. Как-то раз он даже показал им рекламный фильм Bayer[6]. У Эллы были теплые воспоминания о Капезиусе: с тех самых пор, как ей было 12 и отец представил «дядю-аптекаря», а тот подарил ей тетрадь фирмы Beyer.

– Я очень гордилась этой тетрадью, – вспоминала она годы спустя. – И всем хвасталась в школе[7].

Иногда Капезиус составлял компанию ее семье в общественном бассейне. Элла вспоминала, что он всегда был «мил» с ней. Когда девушка увидела его, сразу подумала, что он поможет им с мамой отделиться от тысяч людей, прибывших с ними. Но ей не удалось привлечь его внимание.

– Что он здесь делает? – не понимала она. – Что аптекарь делает в этом жалком месте?

Глава 2. Связь с фирмой Farben

На вопрос Эллы не было простого ответа. Чтобы понять, что аптекарь вроде Капезиуса делал в Освенциме, надо знать, историю самого лагеря, каким образом появился этот прибыльный центр медицинских исследований, рабского труда и истребления, смертоносное порождение военно-промышленно-политического партнерства между нацистами и I. G. Farben, самой крупной немецкой компанией. В случае Капезиуса это не просто шаг к пониманию жуткой истории (и предыстории) Освенцима. До войны Капезиус работал на Farben и их дочернюю компанию – Bayer. Эта связь ставила его в более высокое положение, нежели других нацистов, служивших с ним в лагере.

Компания I. G. Farben (синдикат) была основана в 1925 году, всего за восемь лет до того, как Гитлер занял пост канцлера Германии. Шесть ведущих химических и фармацевтических компаний объединились в огромный конгломерат; в их числе были крупнейшие мировые производители искусственных красителей: Bayer, Hoechst, BASF и Agfa[8]. За 14 лет – от создания синдиката до начала Второй мировой войны – Farben установила рекорд, получив четыре Нобелевских премии в химии и медицине. Ей принадлежали инновационные патенты на самое передовое производство искусственного сырья, включая каучук и синтетическое топливо, на лекарственные препараты против сифилиса и малярии, патенты на морфий и новокаин, а также эксклюзивные права на аспирин в качестве анальгетика. Также предметом гордости Farben были передовые исследования тысяч разнообразных продуктов от искусственного подсластителя сахарина до отравляющих газов и ракетного топлива. Штат компании составлял четверть миллиона, ее сотрудники получали более высокие зарплаты и считались более квалифицированными, чем в конкурирующих компаниях. Благодаря сложной сети партнеров и дочерних предприятий, Farben превратилась в крупнейшую химическую корпорацию в мире и четвертый крупнейший индустриальный конгломерат вслед за General Motors, U.S. Steel, и Standard Oil. Это была самая прибыльная фирма Германии[9].

Еще до прихода к власти, Гитлер разделял популярное в Германии твердое убеждение: страна потерпела поражение в Первой мировой войне по большей части из-за нехватки природных ресурсов для продолжительной борьбы. Жизненно важные отрасли промышленности оказались парализованы во время Первой мировой войны, потому что британская морская блокада перекрыла поставки сырья и лишила Германию каучука, топлива, стали, нитратов. Это привело к постоянной нехватке всего, от пороха до топлива, и Германия «хромала» на поле боя. В итоге нехватка ресурсов и охвативший страну голод сломили дух немцев, и они потерпели поражение[10].

Гитлер, ветеран Первой мировой войны, был убежден, что его страна должна быть самостоятельной и полагаться на собственную армию. Технологии Farben дали Гитлеру уникальную возможность восстановить Германию, не надеясь на поставки топлива, резины, нитратов из других стран. Но союз юного правого националиста и компании-монолита не сразу задался. Причина была в том, что многие из лучших ученых Farben и треть ее директоров были евреями. И начались шизофренические брачные танцы между Farben и Третьим рейхом. Нацистская литература и сами нацисты провозгласили Farben «инструментом интернационального денежного капитала», что на самом деле означало еврейский заговор: дескать, кучка евреев контролирует мировые финансовые рынки и промышленность и манипулирует ими. Иногда Farben с издевкой называли I.G. Молохом, по имени ханаанского божества, которому приносили в жертву детей. Это делалось, чтобы возродить древний пасквиль, согласно которому евреи убивали христианских детей и использовали их кровь для проведения ритуалов. Едкий антисемитский еженедельник Der Stürmer печатал карикатуры с изображением «Isidore G. Farber», оскорбительные изображения, нечто среднее между Шейлоком и проституткой[11].

Самым резким нападкам подвергались фармацевтические подразделения Farben, где использовали лабораторных животных для тестирования медицинских препаратов. Лидеры нацистов, как ни странно, всем сердцем боролись за права животных, Гитлер был вегетарианцем и надеялся когда-нибудь закрыть все скотобойни в Германии. Нацисты даже выпускали законы, которые защищали диких животных от охотников, запрещали использование животных в цирках и фильмах, и запрещали работать кошерным мясникам. Германия стала первой страной, запретившей вивисекцию. Лабораторные эксперименты над животными карались ссылкой в концлагерь, а в некоторых случаях и смертной казнью. Один из главных ученых компании, Генрих Хёрляйн, противостоял этому, утверждая, что эксперименты на животных необходимы, чтобы ученые могли убедиться в безопасности медикаментов, которые должны спасать людям жизни. Нацисты посчитали, что подобные высказывания только подтверждали, что Farben была «интернациональной еврейской организацией»[12].

Возглавляющий компанию химик, лауреат Нобелевской премии Карл Бош очень не любил Гитлера. Бош считал нацистов политическими бандитами, которым нет никакого дела до научных исследований, а они составляли суть Farben. Но Гитлер пришел к власти, и Бош понял, что компания из гонимого аутсайдера превратится в незаменимого партнера[13]. Поэтому он открыл казну концерна и стал главным спонсором нацистской партии на выборах 1933 года, на которых Гитлер собрал 6 млн голосов и утвердился на посту канцлера[14]. Также Бош назначил пресс-секретарем компании человека, который хвастался серьезными связями с нацистами, чтобы показать всем в Берлине, что управлением компанией в основном занимались «христиане, которые всего добились сами»[15].

Тем временем Гитлер заинтересовался патентами Farben на синтетическое топливо. На встрече с двумя старшими руководителями фюрер сказал вещь, которая очень их удивила: что Farben находилась в центре его плана по восстановлению независимости[16]. Когда Бош и Гитлер встретились на съезде в конце 1933 года, они сразу нашли общий язык, поскольку оба были одержимы идеей весьма дорогостоящей ускоренной программы топливной независимости Германии. Но встреча их кончилась на прохладной ноте после того, как Бош высказал озабоченность активным исключением нацистами евреев из научного процесса. Он говорил прямо: если изгнать из Германии еврейских ученых, страна будет отставать в химии и физике от всего мира на 100 лет. Эти слова повергли Гитлера в ярость.

– Тогда поработаем 100 лет без химии и физики! – крикнул он.

Это подпортило их отношения. В том же году нацисты приняли Закон о чрезвычайных полномочиях, который наделил Гитлера властью запретить евреям занятия наукой и технологиями, преподавание в университетах, гражданскую и государственную службу. Несмотря на то, что коллеги всячески его отговаривали, Бош продолжал бороться за еврейских ученых. Не удивительно, что впоследствии Гитлер отказывался даже находиться с ним в одном помещении[17].

Нацисты «разоружили» компанию, и без того не обладающую особым влиянием, но Гитлер и его сторонники знали, что им пригодятся знания и сила Farben. Поэтому в 1937 году они сделали ее угодной Третьему рейху, то есть «нацифицировали». Роберт Лей, химик Bayer и нацист, занял пост министра Германского трудового фронта. Всех еврейских чиновников уволили. Треть наблюдательного совета директоров силой вывели из штаба и запретили любые контакты с фирмой. Ведущие еврейские ученые из исследовательских подразделений были отстранены и оперативно заменены[18]. К тому моменту, как всех евреев отстранили от высоких должностей в Farben, Карл Бош занимал пост почетного председателя фирмы и не имел особого влияния; он скончался три года спустя (от последствий ядовитой смеси алкоголизма и депрессии), но перед смертью успел сказать врачам, что Гитлер приведет Германию к разрухе.

К июлю 1938 года, когда Третий рейх провозгласил, что наличие даже единственного еврея в совете директоров делало фирму «еврейской компанией», напряжение и враждебные отношения нацистов и Farben канули в лету. Многие высокопоставленные сотрудники компании вступили в нацистскую партию, а некоторые и вовсе присоединились к СС. Farben была благополучно сертифицирована как чисто немецкая компания, которая полностью соответствует всем расистским законам[19]. Чтобы показать, насколько серьезно корпорация намеревалась стать полностью арийской, Farben уволила 107 руководителей департаментов, которые работали в международных офисах за пределами Германии[20]. Американский филиал превратили в один из самых надежных источников шпионских сведений для нацистов. «Продавцы» компаний по производству фотопленки Agfa, Ansco и General Aniline в составе Farben добывали все: от фотографий секретных военных объектов до копий секретных военных стратегических планов[21].

Аннексия Австрии в марте 1938 года стала первым свидетельством расцвета сотрудничества Farben и Третьего рейха. В течение нескольких недель Farben поглотила Skodawerke-Wetzler, крупнейшую австрийскую химическую компанию, ее контрольным пакетом владела еще более богатая семья банкиров Ротшильдов. Farben приводили в компанию арийских техников и менеджеров, удаляя евреев (Исадор Поллак, главный менеджер Skoda, был забит до смерти нацистскими штурмовиками)[22].

Поглощение австрийской фирмы компанией Farben стало шаблоном, который применялся впоследствии в других странах-жертвах гитлеровской агрессии. В 1938 году, во время конфликта Германии и Чехословакии, Farben воспользовалась угрозой нацистского вторжения, чтобы купить Aussiger Verein, крупнейшую химическую компанию Чехословакии за гроши. К тому моменту, как нацисты начали блицкригом продвигаться в Польшу (1 сентября 1939 года), Farben продолжала клясться в верности Третьему рейху, чтобы заполучить максимум военных трофеев. До войны командир люфтваффе (воздушных войск) Герман Геринг был самым главным покровителем Farben. Когда нацисты захватили Польшу, Farben стала держаться поближе к руководителю СС Генриху Гиммлеру, которому принадлежала полная власть над местными компаниями и собственностью. Таким образом в распоряжении корпорации оказались три главных химических и красильные производства Польши[23].

К июню 1940 года нацисты подчинили себе Бельгию, Данию, Норвегию, Нидерланды, Люксембург, и в результате сокрушительного шестинедельного наступления поставили на колени Францию. Многие топ-менеджеры Farben прекрасно помнили, как французы взыскали после Первой мировой войны колоссальные репарации с немецкой промышленности. Более того, французская химическая индустрия уже давно была главным соперником немецкой. Французские фирмы сразу прошли «ариизацию», и Farben через новую холдинговую компанию завладела ценной французской химической индустрией[24].

Амбиции Farben прирастали вместе с военными победами Германии. Директора рисовали планы дележа химической промышленности не только оккупированных стран, но и будущих завоеваний нейтральной Швейцарии, затем союзников Германии – Италии и Советского Союза, а впоследствии и Британии с США. К этому времени компания поставляла 85 % военной продукции для нацистов[25].

Падение Франции ознаменовало пик успеха немецкой армии. Однако, хотя нацисты и нанесли мощный удар по Британии с воздуха, англичане не собирались сдаваться. Гитлер проигнорировал советы ведущих генералов и начал подготовку к выходу на второй фронт на востоке – захвату России. Командиры нацистов знали, что первый год войны поглотил невероятные количества топлива и оружия. Даже резины, которая была нужна для всего – от шин до солдатских сапог – не хватало, а война на два фронта сильно ударит по оставшимся ресурсам. Гитлер потребовал от Farben гарантии, что она может удвоить производство каучука и топлива, и настоял на необходимости строительства двух новых мегапредприятий. Farben отправила две команды на поиски подходящего места, одну на юг Норвегии, другую – на запад Польши. Обе страны находились во власти Германии.

Отто Амброс, 39-летний химик и эксперт Farben по синтетическому каучуку, руководил строительством первой фабрики по производству резины в Шкопау на востоке Германии. Посетив Польшу, Амброс вернулся в штаб-квартиру во Франкфурте и сообщил, что нашел идеальную точку для построения обоих производств. Точка находилась в польской Силезии, неподалеку от стечения трех рек. Производство резины и топлива требовало огромного количества воды для химии высоких давлений, на которой основывались обе промышленные технологии. Регион окружали три железных дороги. В радиусе 32 км находились автомагистраль и крупные горные районы. Другим плюсом, по мнению Амброса, была близость бывшей кавалерийской воинской части, которую нацисты перестраивали в концлагерь. Это означало, что Farben сможет бесплатно использовать труд заключенных[26].

Коллеги Амброса одобрили выбранное место, после чего его согласовал Третий рейх. Farben решила использовать название небольшой польской деревушки неподалеку от расположения нового корпоративного дивизиона: I.G. Освенцим[27].

Глава 3. Объединение «Освенцим»

Компания Farben возлагала огромные надежды на I.G. Освенцим. Он должен был стать не только крупнейшим комплексом компании, но и первым, включающим колоссальный гидрогенизационный завод, производящий рекордное количество каучука и топлива. Компания ожидала, что Освенцим станет источником огромной прибыли и настолько была уверена в новом предприятии, что отказалась от финансовой поддержки государства. Прими она деньги Третьего рейха, нацисты автоматически стали бы партнером фирмы. Но директора хотели оставить всю прибыль себе.

Farben отложил на постройку амбициозного проекта миллиард рейхсмарок (в 2015 году это было бы примерно 55 млрд долларов)[28]. Проект требовал, чтобы учреждение охватывало несколько квадратных километров, соответственно, ему будут нужны большие объемы электроэнергии: больше, чем нужно Берлину. Глава СС Генрих Гиммлер считал успех Освенцима настолько важным, что назначил свое доверенное лицо, майора СС генерала Карла Вольфа посредником между СС и Farben.

Вольф встретился с химиком и директором Farben, оберст-лейтенантом СС Генрихом Бютефишем 20 марта 1941 года в Берлине. Они хотели обсудить, как концлагеря, расположенные рядом с Освенцимом могут быть полезными для компании. Многие опытные рабочие находились на фронте, поэтому корпорация остро ощущала нехватку рук. В ее планы входило задействовать не только немцев, но и тех, кого уклончиво называли «бесплатными работниками» – из Голландии, Бельгии, Франции, Польши, которым платили ничтожную фракцию должной зарплаты. Гиммлер приказал инспектору концентрационных лагерей поставлять оттуда до 12 тыс. рабочих. Поскольку лагеря вроде Освенцима служили источником прибыли для СС, Бютефиш знал, что Гиммлер будет настаивать на компенсации любых использованных Farben заключенных.

После нескольких часов напряженных переговоров, Farben согласилась платить 4 рейхсмарки в день (тогда – около 1,6 долларов, в 2015 году – 20 долларов) квалифицированным заключенным за работу, 3 – неквалифицированным, и 1,5 (60 центов) – детям. За эти деньги, сумма которых в итоге достигла 5 млн долларов, СС согласились предоставить транспортное средство из бараков Освенцима и обратно (путь занимал около 6,4 км), а также пропитание[29]. Через несколько недель после соглашения директора Farben провели для Гиммлера экскурсию по стройке Освенцима. Гиммлер был впечатлен и пообещал большой поток заключенных в качестве рабочих[30]. Отто Амброс написал в меморандуме: «Наша новая дружба с СС обещает быть весьма благоприятной»[31].

Farben знала, что масштабность проекта послужит источником многих технических проблем, и что из-за военных действий будет сложно раздобыть сырье. Строительство не задалось с самого начала, и фирма порядочно отстала от плана[32]. Однако у проекта возникла еще одна проблема: Farben не ожидала столкнуться с ужасными последствиями жестоких наказаний, которым СС подвергали заключенных.

Внутренние меморандумы компании включали свидетельства о безжалостном издевательстве над рабочими: их «жестоко хлестали на стройке» и иногда пинали и избивали, даже до смерти. Один из директоров отметил: «[Избиения] всегда применяются к слабейшим заключенным, которые и правда не могут работать усерднее»[33]. Это не только не позволяло обессиленным трудиться, но в целом оказало «деморализующий эффект на свободных работников и на немцев»[34]. Более того, ежедневные походы из Освенцима настолько истощали пленных, что они едва ли могли приступить к работе. Они, снабженные лишь неподходящими по размеру деревянными башмаками и тонкой тюремной одеждой, страдали и от ужасной жары летом и от пробирающего до костей холода зимой. Менеджеры тревожно наблюдали, как три, затем четыре, и наконец пять истощенных пленников пытались поднять 50-килограммовый мешок с цементом[35]. Руководители в тайне жаловались друг другу, что СС совершенно не понимали, что надо делать, чтобы «бесплатное предприятие» процветало.

Но помешанные на бюрократизме нацисты требовали от каждого работника, ушедшего из главного лагеря после переклички в четыре утра, в обязательном порядке являться и на вечернюю. В результате возникали безумные сюрреалистичные сцены: после каждого рабочего дня заключенные тащили за собой трупы умерших во время смены товарищей, чтобы нацисты могли посчитать их тела в качестве «присутствующих». Потом, несколько раз в неделю, нацисты увозили гору трупов на телеге в крематорий. Целью этого странного ритуала была прибыль: СС зарабатывали на каждом мертвом теле, извлекая золото из зубных протезов, используя волосы для наполнения матрасов и вязания теплых носков для экипажей подводных лодок и пилотов люфтваффе[36]. Избавление от трупов на предприятии Farben лишило бы эсэсовцев возможности их использовать.

Руководители Farben переживали из-за бесчеловечных условий, в которые были помещены заключенные, не от большой любви к людям, а из-за замедленного процесса: работу, которую мог выполнить один хорошо накормленный немец, теперь должны были выполнять трое заключенных. Это привело к пламенным спорам насчет того, как ускорить стройку, которая, казалось, и вовсе застыла. Управляющие боялись, что, если нефтеперерабатывающие заводы и каучук не смогут полностью снабжать армию Гитлера, эсэсовцы повесят вину на компанию. Никому, в том числе руководителям незаменимых военных проектов, не хотелось навлечь на себя гнев Гитлера и Гиммлера. Поэтому в июле 1942 года, когда напряженная борьба на западном фронте шла уже год, руководители Farben одобрили невероятное предложение, ознаменовавшее полный моральный крах; лучшим решением проблемы I.G. Освенцима признали постройку концлагеря прямо там же, за 20 млн долларов. Выбранное место находилось недалеко от стройки и восточнее от изначального Освенцима. Эрнст «Фриц» Заукель, министр труда Третьего рейха, одобрил предложение Farben, заключив, что это будет лучшим способом «использовать [заключенных] по максимуму при минимальных возможных затратах».

Новый лагерь назвали «Моновиц Буна-Верке», объединив слова «Моновиц», название польской деревни, уничтоженной для постройки лагеря, и «Буна», резина по-немецки. Постоянный доступ к рабскому труду со временем воодушевит Farben и другие немецкие компании построить 45 дочерних лагерей для добычи угля, обработки металла и химикатов, легкой промышленности, и даже переработки пищи[37].

Для любого простого наблюдателя Моновиц ничем не отличался от Освенцима: лагерь, окруженный колючей проволокой, смотровые башни, надзиратели с ружьями наперевес, патрульные собаки, прожекторы, работающие даже ночью, чтобы никто не мог сбежать. В Моновице была собственная виселица, жуткие одиночные камеры, фаланга бывших заключенных, садистов, заправляющих рабами[38]. Также там был бордель (нем. Frauenblock), в котором пленных женщин заставляли оказывать немцам сексуальные услуги. Farben даже сделали копию издевательского железного знака на воротах Освенцима, гласящего «Arbacht macht frei» – «труд освобождает» (слова взяты из «Ада» Данте).

Потратив миллионы на строительство лагеря, Farben согласилась покрыть стоимость еды и проживания рабочих, а СС взяли на себя ответственность за безопасность. Компания сделала все возможное, чтобы поднять прибыль и уменьшить расход. Некоторых (обычно трех) заключенных заставляли ночевать на деревянных штабелях, рассчитанных только на одного. В бараке жило в пять раз больше евреев, чем свободных немцев в бараке такого же размера[39]. Тонкая набивка постелей из соломы была источником постоянных болезней[40]. Компания неустанно экспериментировала, чтобы определить минимальное количество еды, с которым заключенные не будут умирать с голоду, и все еще смогут работать. Рацион в Моновице состоял из водянистого супа, который пленные назвали Буной, потому что после приема пищи во рту оставался резиновый привкус. Средний рабочий, существующий максимум на 1200 ккал в день, худел на 4 кг каждую неделю, в конце концов истощался настолько, что больше походил на обтянутый кожей скелет[41].

Меморандумы Farben показывают, что руководители быстро догадались: любого умершего работника можно запросто заменить новым заключенным, привезенным следующим поездом. Бенджамин Ференц, американский следователь военных преступлений Второй мировой войны, отметил, что «евреи в концлагерях были даже не рабами. Хозяева рабов относились к собственности чуть лучше и стремились ее сохранить, а план нацистов заключался в использовании и дальнейшем истреблении евреев»[42].

Farben столкнулась со следующей проблемой: бо́льшую часть пленников эсэсовцы отправляли прямиком в газовые камеры. Руководители жаловались, например, что из 5022 привезенных евреев 4092 были сразу же убиты. После официальной жалобы эсэсовцы согласились разгружать некоторые поезда у Освенцима, чтобы выбирать рабочих из числа привезенных. Первый поезд доставил в Моновиц 4087 заключенных, половина избежала газовых камер и была превращена в рабов. Тем не менее, менеджеры Farben были разочарованы, что поезд привез «так много женщин, детей и старых евреев»[43].

Несмотря на нестандартные препятствия, исполнительные директора сделали Моновиц моделью для будущих проектов. Председатель Карл Краух написал Гиммлеру 27 июля 1943 года, что «был счастлив» узнать, что в дискуссии о создании нового завода по производству синтетической резины СС «продолжит поддерживать нас <…> как в Освенциме»[44].

За все время существования, через Освенцим прошли 300 тыс. порабощенных пленников. Там подростками работали Эли Визель и Примо Леви (оба выжили и стали известными писателями, рассказав миру о том, что с ними произошло). Леви писал, что фабрика Farben была «железом, бетоном, грязью и дымом, антиподом красоты <…> Среди этого не вырастет и травинки, почва отравлена ядовитыми углем и нефтью, и единственное, что живо – машины и рабы, первое живо в большей степени, чем второе»[45].

Около 25 тыс. рабочих умерли из-за тяжелого рабского труда, и средняя продолжительность жизни в лагере составляла всего три месяца[46]. Однако к концу войны стало ясно, что Освенцим, амбициозный эксперимент Farben, был стратегической ошибкой. Несмотря на финансовые ресурсы компании и огромные человеческие жертвы, к великому разочарованию Гитлера, завод производил лишь небольшие объемы каучука и вообще не изготавливал резину Buna. Единственным долгосрочным доказательством его существования стала убийственная роль в «Окончательном решении».

Глава 4. Выход Капезиуса

Виктор Эрнст Капезиус по многим причинам не должен был оказаться в Освенциме. Он не был ни немцем, ни австрийцем – эти национальности преобладали среди солдат, врачей и офицеров в лагерях. Он родился 2 июля 1907 года в семье религиозных лютеран в Ройсмаркте в трансильванском городке, известным лишь близостью к месту рождения Влада Дракулы. Отец Капезиуса был санитарным врачом[47]. В детстве юного Капезиуса не было ничего примечательного. Он был тихим учеником местной лютеранской школы в Сибиу, румынском городе с выраженным немецким характером, из-за чего многие этнические немцы называли его Германштадтом. По успеваемости Капезиус находился ровно посередине группы из 32 выпускников. Отучился на фармаколога в Университете короля Фердинанда I, в Клуж-Напока (немцы называли этот город Клаузенбургом), выпустившись 30 июня 1930 года[48]. Его первая работа была в аптеке дяди Apotheke zur Krone («Аптека короны») в Сигишоаре, на должности ассистента[49]. Мать Капезиуса говорила ему, что однажды он может унаследовать бизнес дядюшки[50].

Капезиус успел проработать всего пять месяцев, и в 1931 был призван на службу в румынскую армию; молодого обер-лейтенанта отправили в Бухарест в качестве фармацевтического ассистента. Но вскоре Капезиусу удалось выбить длительный отпуск, и он отправился изучать химию в Венский университет[51]. Пока он учился в Вене в соседней Германии власть оказалась в руках Гитлера, на что молодой этнический немец не мог не обратить внимания. В Вене Капезиус познакомился с будущей женой, 24-летней Фридерикой Бауэр. Фритци, как Капезиус ее называл, также училась в фармакологическом институте, и у обоих научным руководителем был доктор Рихард Вазицки[52].

Фритци была очарована Капезиусом. Они начали встречаться, девушка рассказывала подругам, какой он чудесный. Ей нравилось в нем все, от преждевременно поседевших волос до глубоко посаженных темно-карих глаз. Некоторые подруги считали его неуклюжим, но она убеждала их в обратном, рассказывая как он замечательно танцует[53]. Пара чувствовала особую связь, оба были детьми врачей, из семей религиозных лютеран, хотя отец Фритци вырос в иудаизме, приняв христианство позже. В 1932 году, когда отношения пары стали более серьезными, Фритци познакомила молодого человека с родителями. А следующие весенние каникулы она провела с ним в Трансильвании.

Тем временем, Капезиус закончил диссертацию о мари (лат. chenopodium), растении, которое использовалось для лечения пациентов с кишечными паразитами, и получил докторскую степень по фармацевтике 30 ноября 1933 года в Венском университете[54]. Вскоре после возвращения в Сигишоару, он стал менеджером в аптеке дяди. Это был прибыльный бизнес, приносящий около 200 тыс. рейхсмарок в год (около 56 тыс. долларов, в то время как средний годовой доход в США составлял 1601 доллар)[55].

Многие этнические немцы, проживающие в Румынии, были ошеломлены, когда Гитлер в том же году занял пост канцлера Германии. Но Капезиуса не волновал переворот в Германии. Хоть он и вступил в местное националистическое общество, развитие бизнеса имело для него большее значение, чем политические страсти. В свободное время он старался избегать чтения новостей и предпочитал проводить время в спокойной атмосфере с друзьями. По воскресеньям он часто встречался с сестрами Мильд, его симпатичными ровесницами; они наслаждались пикниками в цветущем саду. Ему особенно нравились традиционные блюда – фаршированные перцы и торт с ванильным кремом; он очень гордился умением танцевать и был особенно хорош в вальсе. Капезиус и его близкий друг Роланд Альберт иногда проводили летние и весенние выходные в компании почти десятка других молодых людей, купаясь в ручье неподалеку от Сибиу. Осенью они ходили гулять в горы Харгита. Капезиус много рассказывал о красивой немецкой студентке Фредерике, с которой познакомился во время учебы в Вене. Но если он и пытался таким образом заставить городских девушек ревновать, из этого ничего не получилось. Они сплетничали у него за спиной, обсуждали, какой он волосатый, «мясистый и тяжелый», а одна подозревала, что «в нем точно есть цыганская кровь». Когда он начинал петь, им становилось смешно, потому что голос у него был сильный, но неприятный[56].

Работа в семейной аптеке была стабильной и комфортной, однако не приносила радости. Капезиус начал присматриваться к вакансиям в других местах. В феврале 1934 года он нашел простую, но прибыльную работу: стал торговым представителем Romigefa S. A., румынской холдинговой компании при Bayer, самом престижном дочернем предприятии I. G. Farben[57]. За месяц до этого они с Фритци сыграли свадьбу, и паре не терпелось начать независимую семейную жизнь. Вскоре Фритци забеременела. Супруги считали, что новая работа в Farben гораздо перспективнее, чем прозябание в дядиной аптеке.

Немецкая фармацевтическая фирма, к которой присоединился Капезиус, в 1930-х годах доминировала на мировом рынке. По сути, современная фармацевтическая индустрия создана немцами. Ее история начинается в далеком 1827 году, в семейной аптеке Engel-Apotheke («Ангельская аптека») в Дармштадте, Германия. Генрих Эмануэль Мерк, пра-пра-правнук основателя, выделил чистые алкалоиды, которые были основой множества лекарств, в том числе кодеина и кокаина. Тогда же Эрнст Кристиан Фридрих Шеринг создал в Берлине Shering AG, маленькую компанию по производству химикатов и нескольких соединений для медицинских препаратов. Несколько лет спустя Фридрих Байер основал фабрику в Вуппертале, чтобы изготавливать краситель из каменноугольной смолы. В течение следующих 10 лет он запатентовал дешевые технологии, открывающие возможности для массового производства. Когда Байер узнал, что его краситель обладает антисептическими свойствами, он стал продавать его как лекарство.

Именно немецкие ученые совершили бо́льшую часть прорывных открытий в ранней фармакологии. Двадцатидвухлетний фармацевт Фридрих Зертюрнер очистил активный ингредиент в опиумном маке и назвал его морфием (лат. morpheus), в честь древнегреческого бога сна. Один из его учеников, работающий на Bayer, в 1898 году добавил к молекуле морфия две ацетильные группы и создал героин (от немецкого heroisch, то есть «героический»). В следующем году этот химик выделил салициловую кислоту и после эмоциональных внутренних дебатов Bayer выпустила на рынок новое лекарство – аспирин.

Капезиус очень гордился, что Farben и Bayer не было равных среди новаторов в фармацевтике. Он показал себя старательным, лояльным сотрудником и заработал хорошую репутацию, распространяя продукцию компании среди частных врачей, фармацевтов и в клиниках по всей Трансильвании. Он также успешно продавал красители и химию текстильным фабрикам[58].

Как и для всего поколения Капезиуса в Европе, война разрушила то, что уже начинало превращаться в неплохую, а в некоторых случаях успешную карьеру. Румыния сохраняла нейтралитет в 1939 году, когда нацисты вторглись в Польшу. Но в следующем году в ноябре страна присоединилась к Третьему рейху в результате государственного переворота: у власти оказался фашист «Железного кулака», маршал Йон Виктор Антонеску. После нападения Гитлера на Советский союз в июне 1941 года многих румынских солдат отправили туда на «грязную работу».

Капезиусу повезло. Его призвали на службу в армии, но ненадолго отправили в аптеку при госпитале в Чернаводэ на востоке Румынии, недалеко от побережья Черного моря[59]. Капезиус был расстроен, что из-за службы ему пришлось покинуть дочек: 6-летнюю Мелитту, 4-летнюю Ингрид и годовалую Кристу. В январе 1942 года его повысили до капитана и, по причинам не указанным ни в каких документах, отпустили домой. Он вернулся к работе на Farben/Bayer. Капезиус так часто разъезжал по делам, что временами жил и в Калузенбурге, и в Сигишоаре, но в конце концов купил квартиру на шестом этаже в богатом районе Бухареста на улице Брезояну. Туда переехала вся семья. Доходы преуспевающего коммивояжера позволяли вложиться еще и в современную квартиру на улице доктора Марковичи. Капезиус стал завсегдатаем лучших бизнес-клубов города и различных светских собраний[60].

Военные действия не достигли границ Румынии, но все постоянно напоминало о войне, особенно на крупных железнодорожных узлах. Десятки тысяч нацистских солдат ехали в Россию. Капезиусу казалось странным, что на восток отправлялись битком набитые поезда, а возвращались пустые. Восточный фронт никого не щадил.

Страна, в которой Капезиус вырос и работал, была поглощена идеей национал-социализма. Ее лидеры не просто приняли фашизм, они полностью пропитались гитлеровской антисемитской идеологией. Гитлер, восходя к власти, обвинял «мировую еврейскую каббалу» в порабощении Германии, ослабленной поражением в Первой мировой войне, и говорил, что страна снова сможет стать великой, только если избавится от евреев. Это разжигающее ненависть назначение козла отпущения было хорошо воспринято в ближних странах, вроде Румынии, которые надеялись имитировать Гитлера и его «мускульный» стиль управления, чтобы повысить собственный статус европейской державы. Румынские христиане легко попались на удочку демагогии, поскольку многие и так были убеждены, что евреи – христоубийцы, которые зарвались и приобрели слишком большое влияние на экономику разных стран.

Трансильвания Капезиуса была родиной одной из старейших в Европе еврейских коммун, основанной еще в 87 году н. э. Ей не раз доводилось страдать от всплесков антисемитизма на протяжении истории. Межрелигиозные браки христиан и евреев запретили в XI веке. В XV–XVI веках евреям запрещалось жить в крупных городах. Во второй половине XVIII правящая династия Габсбургов обложила евреев драконовыми налогами и согнала эту часть населения в гетто. Ложные слухи, что евреи убивают христианских младенцев для ритуалов распространялись со скоростью света, что привело к погромам (которые совершались с подачи властей) и жестокости во имя мести. Когда русские завоевали Трансильванию в XIX веке, с приходом славян в стране расцвела новая ветвь антисемитизма – идея, что евреи – пришлая раса.

Европа подхватывала либеральные социально-политические теории, устремившиеся к востоку после Французской революции 1789 года, однако Трансильвания почему-то не торопилась принимать современные взгляды на евреев. В 1866 году вышла новая конституция, провозгласившая гражданами страны только христиан, а права на собственность (и права в целом) евреев, оставшихся без гражданства, сильно урезали. В 1940 году маршал Антонеску приступил к «румынизации» – программе, похожей на ариизацию Гитлера. На пути к окончательному изгнанию евреев из страны, государство конфисковало еврейский капитал и распределило его между румынами.

Некоторые коллеги и друзья Капезиуса были ярыми сторонниками новой волны антисемитизма. Учитель естествознания, которого Капезиус «уважал», принял взгляды национал-социалистов, пропагандирующие, что этнических немцев надо было защищать от «низших народов»[61]. Роланд Альберт, друг Капезиуса, присоединился к неофашистскому ополчению в 1940 году, когда Антонеску пришел к власти. Вскоре он слово в слово повторял все эти ужасные вещи в отношении евреев и живших в Румынии цыган и армян. «К сожалению, огромное количество городских и деревенских сумасшедших, идиотов и слабаков того или иного вида отравляют нашу кровь» – говорил Альберт[62].

В новой Румынии друзья могли поругаться и из-за казалось бы незначительных вещей. Альберт вспоминал, что как-то они с Капезиусом зашли на чердак, где был граммофон.

– У тебя есть что-нибудь из классики? – спросил Альберт. – Шуберт или Бетховен?

– Нет, я бы лучше послушал чарльстон или вальсы Штрауса, – ответил Капезиус.

– Филистер, – сказал Альберт, совершенно серьезно[63].

Позже он рассказал журналисту, что эта музыка «показывает главную разницу между нами и жидами. <…> Этот джаз, эта американская «асфальтовая музыка», они отравляют мир <…> и эта негритянская музыка»[64].

Не известно, принял ли молодой Капезиус, разъезжающий по стране с заказами Farben/Bayer, взгляды и предубеждения своих друзей и педагогов. Учитывая культурную и историческую атмосферу, в которой росли, учились, жили и работали этнические немцы вроде Капезиуса, неприязненное отношение к евреям – лучшее, на что можно было надеяться. Позже Капезиус утверждал, что «никогда не относился к евреям враждебно»[65]. Какими бы ни были его чувства, он мудро ставил работу на первое место. Двое его первых наставников в Farben были евреями, но обоим пришлось покинуть компанию в 1939 году из-за Нюрнбергского расового закона[66]. Многие врачи, фармацевты и хозяева фабрик, с которыми Капезиус сотрудничал от имени Farben/Bayer, были евреями. И никто никогда не жаловался на антисемитизм с его стороны.

На самом деле, клиенты-евреи составляли немалую долю прибыли Капезиуса. Его целенаправленность побеждала любое недовольство, которое могли бы вызвать клиенты-евреи. Когда Йозеф Глюк, текстильный мануфактурщик и еврей, пожаловался в франкфуртский штаб Farben, что заказанные красители сильно задерживаются, Капезиус приехал к нему лично. Он разобрался в проблеме и после пристально следил за этой точкой, чтобы точно знать, что Глюк всем доволен. Также Капезиус неоднократно пополнял складские запасы по первой же просьбе одного из главных клиентов, Альберта Эренфельда, еврея, оптового торговца фармацевтическими товарами. Капезиус уделял особое внимание и двум еврейским врачам, доктору Гизеле Бём и доктору Маврикию Бернеру, своевременно сообщая им о новых препаратах Bayer[67].

Работа на Farben позволяла Капезиусу сохранять дистанцию от войны с евреями на родине. Но весной 1943 года все изменилось: когда стало ясно, что бомбы союзников могут долететь до Румынии, нацисты сделали воинскую повинность обязательной для всех этнических немцев (нем. volksdeutsche, «немецкий народ» – прим. переводчика). Полтора года спустя, работа Капезиуса в Farben/Bayer прервалась.

Капезиус не сильно удивился, когда его призвали на службу 1 августа 1943 года[68]. За несколько месяцев до этого советская армия изменила ход войны самой кровавой битвой – битвой под Сталинградом, и многие современники были уверены, что приход советской армии в Румынию и восточную Европу был лишь вопросом времени. Карл Хайнц Шулери, одноклассник и сослуживец Капезиуса, вспоминал, что мало кто был рад присоединению к немецкой армии[69]. Капезиус, однако, оказался в меньшинстве, так как был низкого мнения о румынской армии и считал, что служить Германии напрямую «куда более почетно»[70].

Фритци была не так довольна. Как и многие жены, она была счастлива, пока муж находился в резерве, как можно дальше от военных действий. Но с призывом в немецкую армию она испугалась, что вскоре его увезут на фронт. Она боялась стать очередной вдовой, которой придется растить дочек восьми, шести и трех лет одной[71]. Женщина с детьми уехала из Бухареста обратно в Сигишоару, где поселилась у родственников Капезиуса[72].

Сам Капезиус не боялся оказаться на поле боя. Вместо этого он сосредоточился на доказательстве своей принадлежности к арийцам, изучив родословную вплоть до XVIII века, что позволило ему пройти 6-недельное обучение в Ваффен-СС (боевая группа СС). Он поступил мудро, не упомянув, что Фритци была на половину еврейкой (если следовать нацистской интерпретации религии по крови)[73].

– Поскольку разбомбили эсэсовское ателье, – позже вспоминал Капезиус, – мы 6 недель ждали, пока наши формы доделают в полицейском ателье. Это были прекрасные 6 недель в гражданской одежде, полные театров и кабаре. А жили мы в отеле «Централь», где был закрытый сад[74].

Закончив обучение, Капезиус, уже капитан (нем. hauptstrumführer), получил метку СС – небольшую черную татуировку у левой подмышки, которая указывала его тип крови[75]. После получения формы рекрутов, по словам Капезиуса, «разослали на все четыре стороны»[76]. Его и дюжину других этнических немцев отправили на Центральную медицинскую станцию СС в Варшаве[77]. Там он служил аптекарем в двух концлагерях у Берлина и Мюнхена – Захсенхаузене и Дахау. Туда отправляли политических заключенных, но по ходу войны стали завозить все больше и больше евреев. Хотя в обоих лагерях были ужасные условия, заключенных ни в одном не убивали. Неудивительно, что выбрали Капезиуса с его лаврами Bayer, ведь Farben управляла всеми лагерными аптеками.

Капезиус знал, что этнические немцы из Югославии, Болгарии и других центрально– и восточноевропейских стран были, согласно Гиммлеру и главным нацистам, «второсортными немцами».

– Мы чувствовали себя ниже немцев из Рейха, настоящих немцев, – отмечал Роланд Альберт[78].

Но Капезиус и не предполагал, что это распространенное среди эсэсовской элиты мнение приводило к тому, что этнических немцев отправляли в не самые приятные места, из-за чего многие из них оказывались на посту в концлагерях[79].

Именно в Дахау врач полковник Энно Лоллинг познакомился с Капезиусом и проникся к нему симпатией. Бывший морфинист, проработавший к тому моменту лагерным врачом уже семь лет, Лоллинг был главой лагерного Департамента медицины и гигиены. Это делало его ответственным за всех эсэсовских врачей во всех концлагерях.

Лоллинг был без ума от жутких, мрачных вещей. Он просил, чтобы из лагеря ему доставляли человеческую кожу с татуировками. Заключенных с татуировками, которые находили достойными, убивали инъекциями фенола в сердце, а их кожу осторожно снимали и сушили, после чего посылали Лоллингу в коробках с пометками «Военные материалы, срочно». Некоторые экземпляры он отправлял в берлинский Институт Кайзера Вильгельма, главный исследовательский центр Третьего рейха в сфере «расовой гигиены», где развивалась евгеника. Но лучшие экземпляры он превращал в жуткие подарки коллегам, например, кошельки и портсигары[80]. Лоллинг даже приказал врачам-эсэсовцам в Бухенвальде выяснить, как можно уменьшить голову человека: этот вопрос очень его интересовал. Они изучили книги о практиках каннибалов южных морей и центрально-американских индейцев, но разгадку нашли в описаниях техники аборигенов, охотников за головами, овладевших этим искусством в совершенстве. Ради этого эксперимента в Бухенвальде было убито 30 заключенных, и три черепа удалось уменьшить до размера яблока (один из них комендант лагеря использовал в качестве держателя для бумаг)[81].

В ноябре 1943 году Лоллинг сообщил Капезиусу, что его переводят в Освенцим. Капезиус знал: несмотря на то, что концентрационных лагерей были сотни, Освенцим особенно выделялся огромными размерами и страшной репутацией. Во время службы в Дахау и Захсенхаузене он узнал о нескольких лагерях с мрачной славой, объединенных под названием Освенцим; лагеря находились примерно в 50 км от Кракова. Изначально (с апреля 1940 года) это был захолустный исправительный лагерь. Полуразрушенные бараки на окраине небольшого городка – Освенцима по-польски, Аушвица по-немецки, – превратили в тюрьму. Через год там было уже 10 тыс. заключенных, в основном польские диссиденты[82]. Именно тогда I. G. Farben решила построить Моновиц всего в 6,4 км к востоку. Поскольку СС собирались обеспечить Farben рабочей силой, потребовалось расширить основной лагерь и утроить количество заключенных – до 35 тыс. и более.

Жуткая репутация лагеря, однако, появилась в результате двух не связанных между собой событий. Вторжение нацистов в СССР в 1941 году прошло довольно успешно. Всего за несколько месяцев немцы захватили в плен почти 1,5 млн советских солдат, а девать их было некуда[83]. Тогда глава СС Генрих Гиммлер приказал построить новый огромный лагерь в 1,6 км от деревни Бжезинки, которую немцы называли Биркенау. Лагерь находился по другую сторону железной дороги и по плану должен был вмещать до 200 тыс. военнопленных, многих из которых собирались отправить работать на Farben, Krupp, Siemens и другие немецкие компании, громко заявляющие о намерении открыть лагеря и использовать рабский труд заключенных. Но планы, по которым Биркенау должен был лишь содержать военнопленных, быстро поменялись. К январю 1942 года нацисты официально приняли «Окончательное решение» – план по убийству всех евреев в Европе. Это сподвигло их построить новые лагеря смерти в Польше – Треблинку, Майданек, Хелмно и Собибор. Но даже с новыми лагерями убийства плененных евреев происходили недостаточно быстро. Поэтому Биркенау из лагеря смерти перестроили еще и в рабочий с собственными газовыми камерами.

Капезиус знал, что Освенцим, гибрид исправительного, рабочего и лагеря смерти, отличался от других. Именно там эсэсовские врачи и немецкие фармацевтические компании проводили самые массовые и леденящие кровь эксперименты над людьми. Когда Капезиусу сообщили о переводе в Освенцим, главный лагерь, уже в основном административный, фактически называли Аушвицем I, Биркенау – Аушвицем II, а Моновиц – Аушвицем III.

По словам Лоллинга Адольф Кромер, аптекарь Освенцима с 1941 года, срочно нуждался в компетентном помощнике. Кромер присоединился к СС в 1933 году, из-за чего мог похвастаться одним из первых номеров членства. Несмотря на достойную родословную, Кромер не справлялся с огромным объемом задач без посторонней помощи. Лоллинг, однако, не сообщил Капезиусу, что Кромер проигрывал борьбу с депрессией.

Капезиус не хотел работать в месте, которое эсэсовский врач Хайнц Тило назвал «anus mundi» («анусом мира»)[84]. Он пытался переубедить Лоллинга и попросил о помощи знакомого из Дахау, капитана доктора Германа Йозефа Беккера. Беккер руководил отделом авиационной медицины СС, в чью зону ответственности входили жестокие эксперименты с высоким и низким давлением, проводимые на заключенных с целью разработать лучшее летное оборудование для немецкой армии. Также Беккер был уважаемым членом партии нацистов и имел влияние в Берлине. Капезиус сказал, что предпочел бы остаться в Дахау, ему «тут нравится», особенно потому, что «у лагеря хорошее управление»[85]. Но Беккер ничем не мог помочь[86].

Капезиус приехал в Освенцим в декабре, буквально с первым снегом. Дахау и Заксенхаузен, возможно, открыли глаза Капезиусу, но крещение огнем ему еще только предстояло.

Глава 5. Добро пожаловать в Освенцим

Капезиус отправился на службу в Освенцим под началом доктора Эдуарда Виртса, 34-летнего капитана СС, где составил компанию двадцати другим медикам. Тогда врачи отвечали за все: от здоровья персонала СС до поддержания жизни заключенных и проведения медицинских экспериментов. От коллег в Дахау Капезиус узнал, что Виртс сильно отличался от его предыдущих начальников. Ревностный нацист, Виртс сражался на западном фронте, но после легкого сердечного приступа в 1942 году занял должность главного психиатра в концлагере Нойенгамме неподалеку от Гамбурга. Три месяца спустя его перевели в Освенцим на должность главного врача.

Капезиус слышал, что Виртс был одержим изучением проблем массовой стерилизации и рака шейки матки. Но он еще не знал, что в погоне за ответами на свои вопросы Виртс учинил эксперименты над сотнями заключенных женщин, уничтожая их яичники облучением или удаляя их напрямую с помощью жестокой операции; в результате 80 % женщин погибало. Младший брат Виртса, Гельмут, известный в Гамбурге гинеколог, приехал в Освенцим в 1943 году, чтобы присоединиться к экспериментам, но вскоре почувствовал такое отвращение к увиденному, что уехал, громко рассорившись с братом.

Также Виртс горел идеей истребления тифа (пятнистой лихорадки), от которого не только страдали эсэсовцы, но и погибали тысячи недокормленных заключенных, а контролировать инфекцию в лагерях было невозможно. Виртс выпускал одну программу за другой с целью избавить бараки заключенных от вшей и других вредителей, распространяющих болезни в и без того антисанитарных условиях. Очевидно, ему не казалось странным, что многие заключенные, которых он искренне старался спасти от тифа, все равно вскоре окажутся в газовых камерах.

Капезиус знал, что Виртс – человек эксцентричный. Он любил разъезжать на машине с флагами Красного креста, насмехаясь над международной организацией, которая время от времени интересовалась условиями жизни в концлагерях. После двух месяцев в Нойенгамме на прощание Виртс предоставил эсэсовцам Освенцима доступ к бесплатным консультациям с семейными и частными психологами.

За полгода до прибытия Капезиуса Виртс принял решение, которое навсегда изменило историю Освенцима и отношение будущих поколений к лагерным врачам. До начала 1943 года комендантом Освенцима был Рудольф Хёсс, осужденный убийца, и эсэсовцы по его приказу отбирали, кому оставить жизнь, а кого отправить на смерть, прямо на станции. Мало кто считался «пригодным для работы»; стариков, детей, беременных отправляли налево, что означало смерть в газовых камерах (в итоге около 1,1 млн из 1,5 млн привезенных в Освенцим были убиты сразу). Однако, поскольку лагерные рабочие от недоедания, избиений, болезни и в результате казней быстро погибали, новые люди были нужны всегда.

Тех, кому повезло избежать мгновенной смерти, клеймили на запястьях, чтобы вести подробный учет заключенных (эта практика проходила только в Освенциме). Многих заключенных отправляли работать в Моновиц, некоторых оставшихся назначали плотниками, электриками, цирюльниками и поварами. Иногда их отправляли работать в каменных карьерах, заставляли копать туннели, убирать снег с дорог, очищать дебри после нападений с воздуха. Все под присмотром охраны. Женщин в основном отправляли разбирать горы личных вещей, отнятых у новых заключенных, и готовить все стоящее к отправке в Германию. Некоторых превращали в секс-рабынь. Медикам как правило сохраняли жизнь, а после заставляли выполнять жутчайшие приказы эсэсовских врачей и аптекарей. Заключенных-стоматологов заставляли вырывать золотые зубы из трупов. Наиболее трудоспособных мужчин, которым сохраняли жизнь, отправляли в зондеркоманду, на членов которой возлагалась жуткая обязанность убирать трупы из газовых камер.

Виртс хотел лично контролировать отбор на платформе. Он считал, что решения в вопросах жизни и смерти могли принимать только врачи. Раз Освенцим представлял уникальную возможность развить нацистскую науку, Виртс утверждал, что доктора должны выбирать подопытных вручную. Эта точка зрения получила опору той весной, когда в лагерь приехал доктор Йозеф Менгеле, 32-летний заслуженный ветеран восточного фронта. Менгеле был протеже доктора Отмара Фрайхерра фон Фершуэра, одного из ведущих генетиков Европы, предводителя нацистской расовой псевдонауки. Еще студентом Менгеле был любимым помощником фон Фершуэра во всех исследованиях уважаемого в Третьем рейхе Франкфуртского института наследственности, биологии и расовой чистоты.

Сотрудничество с фон Фершуэром бросило Менгеле в гущу событий: он погрузился в развивающуюся нацистскую научную философию, согласно которой было возможно отбирать, изменять, и таким образом «очистить» генетику человечества[87]. Особое внимание фон Фершуэр посвятил изучению близнецов. Он занимал пост главы выдающегося берлинского Института антропологии, наследственности и генетики им. кайзера Вильгельма. Именно фон Фершуэр замолвил слово за Менгеле, после чего того перевели в Освенцим, и он же спонсировал некоторые медицинские эксперименты. Одна из заключенных, работавших на Менгеле, врач Элла Лингенс, впоследствии отметила:

– Под предводительством Отмара фон Фершуэра на свет вышли окончательные, смертельные последствия науки, основанной на расовом принципе, которым при национал-социализме не было предела[88].

Приехав, Менгеле не стал терять время зря. Для исследования ему были нужны близнецы. И побольше. Но отыскать таких среди тысяч изнуренных, грязных и растерянных пленников, как он сказал Виртсу, было сложной задачей, которую нельзя доверять нетренированному глазу простого эсэсовца. Это стало одной из многих причин, по которой Виртс решил, что отбором должен руководить человек с медицинским образованием.

Все лагерные врачи, Виртс в том числе, должны были проводить отбор на платформе, заменяя коллег раз в сутки. Каждый поезд встречало двое врачей. Не всем нравилась эта работа. Некоторые, как Ганс Кёниг и Вернер Рёде, ушли в запой. Известный склонностью к садизму, доктор Фритц Кляйн, как потом рассказывал Капезиус, «почти всегда был пьян». Другой врач, Ганс Мюнх, отказался выполнять задание, был понижен в звании и переведен в Моновиц, где изучал поступающую на анализ кровь. Доктор Иоганн Пауль Кремер вел дневник каждый день на протяжении 7 месяцев, что проработал в Освенциме. Он писал, что по сравнению с лагерем, «ад Данте мог показаться комедией» и что «люди соревнуются, кто будет чаще проводить отборы [потому что] получают за это приятные бонусы – 200 мл водки, 5 сигарет, 100 г сосисок с хлебом»[89].

Многим не нужно было дополнительное вознаграждение: для них это было просто частью работы. Но некоторые ценили эти «особые акции». Одним из таких был Менгеле, он даже вызывался работать дополнительные смены. На станции он стал тем самым первым нацистом, которого видели десятки тысяч пленных после долгого пути. Образ одетого с иголочки эсэсовца, время от времени насвистывающего оперную арию, с хлыстом в руках (с помощью хлыста он указывал пленникам, идти им вправо или влево), навсегда врезался в память тех, кто пережил Освенцим[90].

Около 5 тыс. близнецов, в основном детей, прошло через то, что другие заключенные назвали «зоопарком Менгеле», барак № 14 лагеря F. Там он проводил самые страшные эксперименты, что видала эта война. В распоряжении Менгеле, как и других эсэсовских врачей, был неограниченный запас «подопытных кроликов». Он хотел использовать их, чтобы раскрыть тайну рождения близнецов, чтобы каждая хорошая арийская мать могла родить сразу двух детей, таким образом восполнить потери немцев в войне. Также ему было интересно, возможно ли изменить внешность «низших рас» и сделать евреев и цыган более похожими на арийцев. Менгеле применял на практике любую медицинскую теорию, которая его интересовала, вне зависимости от того, насколько безосновательной она была, и насколько жестоким и смертоносным был эксперимент.

Однажды заключенную Веру Кригель привели в одну из комнат его лаборатории. К своему ужасу там она увидела стену, покрытую человеческими глазными яблоками.

– Они были приколоты, как бабочки, – вспоминала женщина. – Я подумала, что уже умерла и оказалась в аду.

Эти органы Менгеле отправлял наставнику, фон Фершуэру, чтобы один берлинский ученый мог дописать работу на тему пигментации глаза, в частности, является ли она полезным биологическим расовым маркером.

Капезиус еще не знал, что его довоенный работодатель Farben/Bayer спонсировала большую часть лагерных экспериментов. Также он не знал, что Farben зарабатывала на использовании в Освенциме циклона Б, пестицида на основе цианида, которым убивали в газовых камерах. За десятилетия до того, как люди услышали слово «Освенцим», Farben выкупила контрольный пакет в патенте циклона Б. Bayer в основном отвечала за продажу и распространение[91]. Изначально это вещество использовали для обработки бараков и одежды заключенных. Но за 1,5 года до приезда Капезиуса циклон Б взял на себя более важную и более разрушительную роль: это стало результатом встречи глав СС, проведенной в пригороде Берлина Ванзее. Там они приняли «Окончательное решение еврейского вопроса». Нацисты забросили все планы по изгнанию и переселению европейских евреев. Глава СС Гиммлер вызвал коменданта лагеря в Берлин и сообщил ему, что фюрер приказал приступить к полному уничтожению[92]. Вскоре после Ванзейской конференции Гитлер произнес одну из его самых известных речей о судьбе европейских евреев. Разъяренный фюрер пообещал: «Евреи будут ликвидированы как минимум на тысячу лет!»[93].

К тому времени эскадронами смерти (айнзацгруппами) было убито уже больше миллиона евреев, в основном в Польше, Украине и России. В сентябре 1941 года в лагере Хелмно к северо-западу от Варшавы евреев убивали монооксидом углерода, запуская его в специально сконструированные фургоны. В других лагерях смерти в Польше, таких как Треблинка, Белжец и Собибор, нацисты тоже в основном полагались на монооксид углерода, запуская его в закрытые помещения с помощью труб. Но в Освенциме усовершенствовали технологию массового убийства. После продолжительных экспериментов, Хёсс и его подчиненные остановились на циклоне Б. Дешевые сине-серые гранулы превращались в смертоносный газ при контакте с воздухом. Первая полностью рабочая газовая камера была приведена в действие в марте 1942 года, всего через месяц после того, как Гитлер пообещал ликвидировать всех евреев на континенте.

Патенты на химическую формулу циклона Б принадлежали немецкой компании Degesch (Deutsche Gesellschaft für Schädlingsbekämpfung, Немецкая корпорация по борьбе с вредителями). Farben принадлежало 42,5 % Degesch, она же контролировала исполнительный совет компании. Один из директоров Farben был военным председателем Degesch[94]. У компании также был отдельный патент на раздражитель слизистой оболочки глаз, который она добавляла в циклон Б с целью вызвать физическую реакцию на бесцветный и непахнущий газ, предупреждение для жертв.

Курт Герштейн, глава отделения дезинфекции СС, настаивал на том, чтобы Degesch убрала предупреждающий раздражитель из всех поставок циклона Б эсэсовцам. Директора Degesch этому сопротивлялись, боясь, что тогда появится конкуренция и Герштейн поделился жуткими деталями использования этого продукта. Он говорил о необходимости убрать раздражитель, чтобы люди в газовых камерах не получали предупреждений, потому что в противном случае начинается массовая паника. Вместо того, чтобы ужаснуться желанию СС с помощью их продукта убить около 7 млн человек, директора Degesch согласились убрать раздражитель и повысили работоспособность до невероятного уровня. Примерно в то же время, как СС заказали первую большую порцию циклона Б, Герштейн, преследуемый жуткими картинами прошедшего не по плану убийства 800 евреев угарным газом, признался немецкому священнику во всем, в деталях рассказав о нацистских убийствах в Восточной Европе. Впервые высокопоставленный эсэсовец подтвердил «Окончательное решение». Признание Герштейна отправили в Ватикан в запечатанном дипломатическом письме и сохранили в тайне до конца войны[95].

С 1942 года, в результате огромных заказов СС, прибыль с продаж циклона Б взлетела до небес. Один только Освенцим запрашивал 23 тонны инсектицида. В 1943 году циклон Б составлял 70 % прибыли Degesch.

В первый день в Освенциме Капезиусу только предстояло узнать о важности этого отравляющего вещества. Виртс провел ему лишь поверхностную экскурсию по лагерю. Более подробную информацию о новой должности ему сообщил доктор Адольф Кромер в лагерной аптеке. Это место стало Капезиусу домом до конца войны.

Он довольно быстро понял, что у нового начальника не просто всем знакомая депрессия. На самом деле Кромер находился на грани нервного срыва. Хотя некоторые доктора, в том числе Виртс и Менгеле, в Освенциме процветали, на других бесконечная жестокость сказывалась тяжело. Очевидно, Кромер относился к последним. Аптекарь из числа заключенных, Ян Сикорский, признался Капезиусу, что Кромер сказал однажды: «Войну нам уже не выиграть»[96]. Капезиус отказывался верить, что Кромер поведал бы подобное заключенному, так что решил это с ним обсудить.

– Да, я это сказал, – признался Кромер.

Вскоре Капезиус выяснил, что Кромер свободно общался со многими заключенным, которые работали в аптеке.

– У тебя глаза на лоб полезут. У нас тут Содом и Гоморра, – говорил Кромер Капезиусу. – Ад по сравнению с этим – ничто[97].

Капезиус не пробыл в Освенциме и двух месяцев, когда Кромера арестовали, осудили и казнили за «распространение пораженчества». После войны Капезиус банально описал беспорядочные события: «Меня перевел в Освенцим штурмбаннфюрер Лоллинг, потому что их аптекарь доктор Кромер заболел. <…> Я прибыл в Освенцим служить под началом доктора Виртса. Кромер принял меня в эсэсовской аптеке. Вскоре его состояние ухудшилось, и он скончался 18 февраля 1944 года. Меня назначили его приемником». (В 2010 году, во время реновации частного дома неподалеку от Освенцима, были обнаружены подлинные лагерные документы. В их числе был сертификат о смерти Кромера. Поскольку СС не хотели афишировать казнь одного из главных офицеров, причиной смерти они указали «сердечный приступ»[98].)

Капезиус был горд повышением до главного аптекаря. После войны он утверждал, что «жуткие вещи», которые он наблюдал в лагере, были «печальны, чуть ли не вызывали тошноту. Все время кажется, что тебя сейчас стошнит. Это сначала. А потом привыкаешь»[99]. Но он ни разу не показал, что чем-то недоволен, ни разу не жаловался коллегам. Им даже нравилось, что Капезиуса, казалось, не мучали сомнения и чувство вины, погубившие его предшественника. Он намеревался воспользоваться постом в Освенциме по полной программе.

Глава 6. Аптека

Жил Капезиус в деревянном бараке около офицерской столовой. Его соседями по бараку были другие лагерные врачи, в том числе Йозеф Менгеле и Фритц Кляйн, с которыми он быстро подружился. Работал он в аптеке блока № 9 в главном лагере; эта аптека была частью огромной независимой системы эсэсовских больниц и клиник. Первый лазарет построили в 1940 году и со временем добавили палаты для заключенных, поликлиники для эсэсовцев, стоматологический офис, а также аптеку. Госпиталь, прозванный заключенными «залом ожидания перед крематорием», изначально весь умещался в одной большой комнате[100]. К прибытию Капезиуса госпиталь разросся до здания из четырех блоков, включая один, полностью отведенный под эксперименты[101].

– Аптека СС находилась в кирпичном здании за пределами главного лагеря, – вспоминал Капезиус после войны. – Там было два этажа и чердак. Сама аптека располагалась на первом этаже, там же была комната, где разбирали привезенные в Биркенау медикаменты и приборы. Иногда попадались и инструменты. Это все было только для заключенных. Сортировка входила в мои обязанности, но на самом деле ею занимался польский заключенный, аптекарь [Ян] Сикорский[102].

Сикорский давно работал в лагере, его привезли туда еще в июне 1941 года[103].

Капезиус трудился в просторном офисе на первом этаже. Там было три металлических стола, несколько стульев, картотека и коробки, одна на другой расставленные у стены. Капезиус делил кабинет с аптекарским бухгалтером. Соседнее помещение занимали его ассистенты – заключенные, а третий кабинет, самый дальний, отвели для стоматологов и гарнизонных врачей. В небольшом изоляторе на втором этаже располагалось шесть коек для больных эсэсовцев. Верхний этаж занимал чердак, там хранились медикаменты и приборы, которые по прибытии забирали у заключенных[104].

– В мои обязанности входил заказ медикаментов, как для эсэсовцев, так и для заключенных, – вспоминал Капезиус. – Их привозили из центральной медицинской станции в Берлине, то есть из центральной станции войск СС. Я делал заказы для главного лагеря, Освенцима, и близлежащих Биркенау и Моновица[105].

Привезенные медикаменты Капезиус хранил в подвале. Там же был огромный склад пестицидов ДДТ, посланных Красным крестом для дезинсекции. В подвале были отдельные душевые и шкафчики, а также парикмахерская для эсэсовских врачей.

– В аптеке на меня работала где-то дюжина заключенных, – вспоминал Капезиус. – Не считая бухгалтеров, все эти люди были аптекарями.

У Сикорского, главного помощника Капезиуса, в подчинении находилось несколько заключенных-аптекарей.

– Я был кем-то вроде Oberhäftling, надзирателя над другими заключенными, – вспоминал Сикорский. – Для капо (начальника-заключенного) мне не хватало «подчиненных». Но иногда меня так и называли – капо.

В офисе работали заключенные со всей Европы, немецкий писатель Бернд Нойман назвал это «разноцветной труппой, которую судьба собрала на смертельной сцене Освенцима»[106].

– Со мной работал немецкий еврей из Силезии, его звали Штраух, – вспоминал Сикорский. – Когда-то они с аптекарем Кромером вместе учились. Еще был старенький бухгалтер Берлинер. Две женщины из Венгрии, Пирошка и Ева, не знаю их фамилий. Еще симпатичный, хорошо сложенный молодой аптекарь из Трансильвании, Грош, тоже еврей. Грек по имени Аарон. И еще один венгр, крупный и толстый, Альтманн. Кажется, до войны он был торговцем вином. Было два аптекаря из Польши, Прокоп и Йозеф Горшковский из Кракова, и еще два – Шевчик и Свидерский. У нас был помощник, низенький мужчина, Суликовский. Он раньше работал с моим братом, так что мы уже были знакомы. Люди говорили на польском, русском, венгерском, немецком и идиш, и еще был наш собственный лагерный язык, lagerszpracha Освенцима. <…> Наш начальник, аптекарь Капезиус, всегда делал вид, что не слушает, когда заключенные общались на lagerszpracha[107].

Они называли Капезиуса не только «начальником»: его, низенького (177 см) и полного (90,7 кг), за глаза называли Mopsel – мопс, толстячок[108].

По бюрократической системе нацистов, Сикорский отчитывался не перед Капезиусом, а перед несколькими эсэсовцами, тоже аптекарями, в соседнем офисе. Одним был сержант Курт Юрачек, другой – старший лейтенант Герхард Гербер, третий – Болеслав Фримарк.

Освенцимская аптека обслуживала весь огромный лагерный комплекс. Хотя в Моновице была собственная, лагерь все равно каждый месяц заказывал медикаменты и приборы у Капезиуса. Если у него чего-то не хватало, аптека на улице Юзефинска в Кракове высылала то, что было нужно. Капезиус в первую очередь был озабочен снабжением лекарствами СС. Но в безумном мире Освенцима заключенных, которых не отправили в газовые камеры и назначили на какую-то должность или использовали как подопытных кроликов, надо было лечить только пока эсэсовцы в них нуждались. Из-за ограниченного количества медикаментов в связи с военными действиями, заключенным почти ничего не доставалось. Людвиг Вёрль, немецкий медбрат и заключенный, обвинял Капезиуса в намеренном сокрытии медикаментов от больных заключенных. Таким образом, «на его совести тысячи смертей»[109].

Было ли сокрытие лекарств от заключенных садистской стратегией или просто результатом приоритета эсэсовцев, не известно, но точно виден результат: многие заключенные, не убитые сразу по прибытии, умерли от болезней, которые легко можно было вылечить. Лекарства, способные продлить им жизнь, так и не покинули стен аптеки Капезиуса.

Став первым аптекарем, Капезиус поспешил провести инвентаризацию, потому что получил «аптеку в сомнительном состоянии»[110]. Он тут же обнаружил нехватку жизненно важных медикаментов.

– Раньше медикаменты и приборы держали в «Канаде», и их нередко оттуда крали, – рассказывал Сикорский.

«Канадой» называли большое хранилище в Биркенау, где были заперты личные вещи евреев. Польские заключенные считали Канаду далекой страной богатств.

– Аптека получала самое худшее. Поэтому доктор Капезиус пошел к коменданту и получил официальное разрешение самостоятельно забирать чемоданы[111].

Несколько раз в неделю водитель отвозил Капезиуса и двух помощников из заключенных на железнодорожную станцию в Биркенау. Капезиус описывал увиденное: «Аппарат уничтожения работал исправно. К отправке и прибытию поездов относились очень серьезно. Комендантов заранее уведомляли о прибытии поезда телеграммами и радиосообщениями, и они раздавали указания тем, кто управлял лагерями, политическому департаменту, эсэсовским врачам, водителям, охране и центру распределения работников. Каждый департамент, задействованный в «работе» с транспортом, получал особые задания в связи с прибытием каждого нового поезда»[112].

К приезду Капезиуса на станцию, из поездов успевали вытащить тысячи пленников. Каждому позволялось привезти багаж весом до 50 кг, почти все их имущество было завернуто в куски ткани и сложено в мешки. Все личные вещи скидывали в прогалину на обочине железной дороги. Капезиус должен был высматривать в горе вещей медицинское оборудование, а также медикаменты, в частности сульфатный порошок для ран и йод – их запасы истощались. Как правило, охранник из СС проводил поиски под руководством Капезиуса. Поскольку это были вещи новых заключенных, а многих из них отправили прямиком в газовые камеры, учет инвентаря вести не требовалось[113].

Иногда, по словам Капезиуса, он находил столько лекарств, что «можно было набить целую аптеку»[114]. Все найденное он увозил с собой.

– Там мы хранили вещи привезенных в Освенцим еврейских врачей и аптекарей. <…> Я переливал содержимое склянок с непонятным или зашифрованным лейблом в цинковый чан. Все препараты в оригинальной упаковке, а также сильнодействующие средства и те, которые вызывали у меня сомнения, я оставлял и хранил в белом ящике в подвале. На ящике висело два замка[115].

Капезиус привозил в аптеку не только лекарства. Фенольная кислота, которой некоторые эсэсовские врачи убивали заключенных, хранилась там же. Сикорский вспоминал, что Капезиус, который подписывал все заявки, был единственным ответственным лицом за заказы phenol pro injectione (фенола в инъекции) из Берлина[116]. Людвиг Вёрль, медбрат из заключенных, высказал предположение, что внутрисердечной инъекцией фенола убили около 20 тыс. заключенных. Такая операция проводилась, когда врачи хотели извлечь органы в качестве образцов неповрежденными. Как правило, инъекции проделывал доктор, сержант Йозеф Клер (после войны Клер сказал, что это «наглейшая клевета, что [он] слышал» и фенолом он убил «разумеется, по приказу» 250–300 человек)[117].

Но в аптеке Капезиуса хранился еще один, куда более опасный аппарат. Однажды из Берлина поступила посылка. Сикорский открыл ее и обнаружил огромное количество открывашек с острыми зубцами[118]. Вскоре он узнал, что они были изготовлены специально для вскрытия канистр циклона Б, с целью уменьшения риска для открывающих их эсэсовцев.

Спустя некоторое время после прибытия посылки в аптеку пришла группа эсэсовцев с запечатанными коричневыми коробками из Берлина. В них содержались канистры циклона Б по 500 гр в каждой. Капезиус, который к тому времени уже прекрасно знал для чего в Освенциме использовалось это вещество, сказал Сикорскому, что «не хотел иметь с этим дела»[119]. И не потому что он был против использования циклона Б для убийств, а просто потому что не хотел брать на себя ответственность за смертоносный инвентарь. Управление целой аптекой требовало от него невероятных усилий. Он и рад бы отказаться от этого всего, да не мог. В итоге, дюжины канистр с ядом поместили в желтый шкафчик в запертом бункере, который раньше был крематорием, прямо напротив аптеки[120]. По словам Капезиуса, там также хранились «бензин, креолин, карболовая кислота, хлорид кальция и, возможно, какие-то другие жидкости в плетеных бутылках»[121].

Ключи от бункера Капезиус держал в одном из ящиков стола вместе с отмычками от всех кабинетов аптеки. Если кому-то из эсэсовцев был нужен доступ к кабинету, согласно протоколу, он должен был взять ключ у Капезиуса под расписку[122].

Хотя позже Капезиус отрекался от работы с циклоном Б, несколько свидетелей указали на их связь: согласно показаниям доктора Фейкиля Владислава, заключенного, попавшего в лагерь в 1940 году, именно «лагерный аптекарь отвечал за ядовитый газ»[123]. Медбрат Людвиг Вёрль подтвердил, что ответственность за «хранение, распространение и применение» циклона Б лежала на Капезиусе[124]. Аптекарь Шевчик видел несколько канистр отравляющего вещества в подвале аптеки. Эсэсовские офицеры Курт Юрачек и Тадеуш Добжаньский рассказали ему, что Капезиус приказал им отнести канистры с ядом в газовые камеры[125]. Мало того, согласно воспоминаниям Фрица Петера Штрауха, еврейского заключенного, аптекаря и одного из близких и доверенных помощников Капезиуса, хранящийся в аптеке циклон Б не содержал раздражителей и никак не был подписан: Degesch изготовила его специально для убийства людей[126].

Капезиус был не просто хранителем ключей от комнат с ядом. Некоторые свидетели рассказывают, что он играл более существенную роль в убийствах, лично привозя смертоносный пестицид в газовые камеры. Здислав Миколайский, польский политический заключенный, однажды увидел, как Капезиус и эсэсовские стоматологи доктор Франк и доктор Шац загружали ящики циклона Б в машину скорой помощи; закончив, они упаковали свои противогазы и отправились в Биркенау к газовым камерам[127]. Слова Миколайского подтвердили двое других свидетелей. Одним из них по иронии судьбы был Роланд Альберт, друг детства Капезиуса. Альберта тоже перевели в Освенцим, он был лейтенантом СС и возглавлял охрану лагеря. Однажды он увидел припаркованный у газовых камер грузовик с пометкой Красного креста.

– Из машины выходят доктор Капезиус и обершарфюрер СС Йозеф Клер, – вспоминал Альберт. – Клер держит четыре зеленых канистры. Мужчины переходят зеленую полосу травы и оказываются у газовой камеры. Забираются на крышу. Надевают противогазы, и Клер, дождавшись приказа Капезиуса, поднимает крышку маленького люка. Приказ нужен, потому что право на это имеют только эсэсовские врачи. Клер вскрывает канистру и высыпает фиолетовые гранулы в люк. Это циклон Б[128].

Были и другие случаи. Однажды Дов Пайсикович, член зондеркоманды, тоже увидел Капезиуса у крематория: тот приехал на грузовике Красного креста. Когда они подошли к газовой камере, эсэсовец Карл-Фриц Штейнберг с противогазом в руках спросил:

– Где канистра? Где циклон?

– Я принес только одну, – ответил Капезиус.

Штейнберг начал орать, чтобы тот немедленно принес вторую.

– В газовой камере были люди, их еще не успели убить, – вспоминал Пайсикович.

Любая задержка в умерщвлении евреев разрушала тщательно составленное расписание. Капезиус приказал водителю срочно доставить еще одну канистру с ядом. Ее привезли, Штейнберг дождался приказа Капезиуса, после чего сбросил гранулы в камеру.

В каждом крематории была своя газовая камера. В Первом и Втором циклон запускали через трубы, гранулы просто падали в закрытую комнату, тогда как в Третьем и Четвертом крематориях эсэсовцы должны были забираться на лестницы и забрасывать гранулы через небольшое окошко. Когда Пайсиковича спросили после войны, как часто он видел Капезиуса у крематория, он сразу ответил: «Очень часто»[129].

Несмотря на то, что Капезиус полностью отрицал любое участие в работе газовых камер и крематориев, в послевоенных заметках он продемонстрировал поразительную осведомленность об их работе. Довольно сухо он писал: «Согласно техническому дизайну, крематории могли сжигать 4756 тел в день. Но это теоретически и в расчет бралось необходимое для очистки здания время. Каждый день во Втором и Третьем крематориях сжигалось до 5 тыс. трупов, в Четвертом и Пятом – до 3 тыс. трупов. Размер костров при бункерах не ограничивался. Летом 1944 года во время депортации венгерских евреев эсэсовцы снова принялись за работу в бункере № 2. За то время в день убивали и сжигали до 24 тыс. человек. Их прах использовали для удобрения полей и осушения болот, или просто выбрасывали в соседние реки и пруды. В основном в реку Солу прямо у лагеря»[130].

Вильгельм Прокоп после войны рассказал, как однажды подслушал слова начальника о возможном использовании меньшего количества газа для убийства евреев[131]. Капезиус в компании сержантов Йозефа Клера и Курта Юрачека пришел к бункеру, где хранился циклон Б; Клер был старшим офицером СС в Освенциме, он управлял так называемым департаментом дезинфекции. Прокоп, страшно рискуя, решил остаться, спрятавшись за приоткрытой дверью. Капезиус приказал Клеру приготовиться получить «огромное количество канистр [циклона Б]». В них была нужда, потому что, по словам главного аптекаря, на тот день была запланирована «большая операция». За запасом яда всегда тщательно следили, не допуская возникновения нехватки. В попытках растянуть запасы и понизить расходы – ведь одна канистра обходилась в 5 рейхсмарок (около 2 долларов) – эсэсовцы стали использовать меньшее количество препарата. Раньше для убийства 2 тыс. пленников требовалось 20 канистр, но это количество пришлось уменьшить до 15. Никого не беспокоило, что это увеличивало время отравления на леденящие кровь 20 минут.

Однажды Капезиус столкнулся с доктором Миклошом Нисли, румыном, который работал с Менгеле, и узнал, когда и как нацисты поняли, что перестарались, уменьшив количество циклона[132].

– Клер, глава ответственных за газовые камеры, ворвался в кабинет Нисли, – вспоминал Капезиус. – Он взволнованно принялся рассказывать, что в горе трупов в газовой камере нашли живую девочку-подростка, она еще двигалась. Нисли схватил портфель и побежал к камере. Там у стены и правда была девушка, голая, как и остальные, еще на половину зарытая в телах. Девушка была невероятно красивая, она лежала, тяжело дыша, похожая на ангела[133].

Нисли вспоминал следующие напряженные минуты:

– Мы вытащили ее из горы трупов. Я перенес ее легенькое молодое тело в комнату рядом с камерой, где переодевалась газовая команда. Я уложил девушку на одну из скамей. Она была юная, около 15 лет. Я достал шприц и сделал дрожащей девушке три укола подряд. Мужчины укрыли ее холодное тело своими куртками. Кто-то побежал на кухню, чтобы принести чай или суп. Все так хотели ей помочь, как будто боролись за жизнь собственного ребенка[134].

Когда нацисты обнаружили, что Нисли пытается вылечить девушку, они заволновались, что она расскажет другим «обо всем, что с ней произошло, что она видела, и тогда это моментально разнесется по всему лагерю»[135]. Они заключили, что не могут так рисковать.

– Девушку вывели, нет, скорее вынесли в прихожую, – вспоминал Нисли. – И застрелили в затылок[136].

Один из свидетелей вспоминал, что когда дела Освенцима шли на спад и заканчивались запасы циклона Б, комендант Рудольф Хёсс приказал детей не отправлять в газовые камеры, а «сжигать [заживо] на кострах, вместо топлива подбрасывать трупы из газовых камер и лить бензин»[137]. Моновиц, лагерь-фабрика Farben, был вынужден увеличить производство метанола, чтобы помогать сжигать трупы[138].

Прокоп вспоминал:

– Я намного позже узнал, что эта операция была настолько масштабной, что из-за нехватки места в печах тела отравленных газом сжигали в окопах и кострах. Сожжение такого количества трупов на открытом воздухе распространило по всей территории неприятный сладковатый запах. Они попытались проблему устранить, и приказали это Юрачеку, тоже аптекарю. Подозреваю, он делал это по приказу Капезиуса. Юрачек спросил меня, поскольку я был аптекарем, для чего использовался нафталин (пестицид). Я объяснил, что это вещество применяли для устранения неприятных запахов на улице и в закрытых помещениях[139].

Капезиус безэмоционально исполнял приказы вроде «устранения запаха» горящих трупов. Для него это было просто механическим заданием. Прокоп не удивлялся, что его начальника не передергивало от разговоров о том, как лучше устранить запах смерти.

– Я видел в нем человека, для которого заключенный был всего лишь цифрой, с которой надо было сделать только одно – уничтожить[140].

Глава 7. «Знакомство с дьяволом»

Однажды в начале 1944 года в офис Капезиуса пришел эсэсовский врач Вернер Рёде. С ним были доктор Бруно Вебер и четверо освобожденных заключенных, которых врачи вывели из лазарета. Рёде рассказал Капезиусу, что получил задание выяснить лучший способ подмешать в кофе или чай вещество, чтобы вырубить британского агента, которого нашли и планировали похитить немцы. Рёде был нужен морфий или эвипан, быстродействующий барбитурат. Он знал, что оба препарата могут привести к летальному исходу, потому что сильно понижали кровяное давление. Другой освенцимский врач, доктор Герта Оберхаузер, часто использовала в лаборатории инъекции эвипана для убийства детей, после чего вырезала их внутренние органы или части тела и отправляла их в экспериментальный центр в Берлине. (Оберхаузер перевели в Равенсбрюк спустя некоторое время, там она специализировалась на имитации боевых ранений на заключенных с помощью стекла, гвоздей и отверток. Как ни странно, после войны она провела в заключении всего 7 лет, после чего продолжила практиковать в Германии).

Рёде хотел быть уверенным, что не убьет британского агента. Капезиус выдал ему морфий и эвипан. Вскоре после того, как четверо заключенных получили крупные дозы, Рёде доложил: «Они умерли, улыбаясь»[141].

Капезиус не был поражен, узнав, что заключенные умерли от того, что в эсэсовских документах значилось как «сердечный приступ»[142]. Собственная роль в чьей-то смерти его не занимала, он считал себя всего лишь аптекарем, который предоставлял смертельные препараты, не доктором, который убивал своими руками. Он узнал, что в Освенциме препараты использовались так, как он бы не мог и представить, когда работал коммивояжером Bayer. И он полностью принял точку зрения друзей-эсэсовцев, которые считали, что медицинские эксперименты в лагере были «очень важным делом, ведь не существовало других мест, где можно было проводить подобные исследования просто так, без проблем»[143].

Жестокая сторона Капезиуса оказалась неожиданностью, когда он приехал в Освенцим. Роланд Альберт, близкий друг, рассказывал, что аптекарь «любил людей, был добрым <…> он был сама доброта»[144]. Ян Сикорский, заключенный-помощник, вспоминал, что Капезиус «имел хорошую репутацию среди заключенных. Он просто там был»[145]. Но после нескольких месяцев в Освенциме добрые отзывы сошли на нет. Как он сам позже признался, он «привык» к работе. Капезиус сделал осознанный выбор оправдать свое нахождение на службе.

Главным свидетельством морального упадка Капезиуса стало участие в отборе заключенных на платформе: он выбирал кому жить, а кому умереть. В конце весны 1944 года доктор Виртс позвал Капезиуса в свой кабинет и сообщил, что с настоящего момента в его обязанности будет входить помощь при отборе на станции. Освенцим готовился к самому загруженному периоду за все его существование: прибывали евреи, депортированные из Венгрии и Трансильвании. Было решено, что диплом фармаколога Капезиуса можно считать достаточной медицинской подготовкой. Виртс также отправил на платформу эсэсовского аптекаря и ассистента Капезиуса, Герхарда Гербера, и обоих лагерных стоматологов, доктора Франка и доктора Шаца[146]. Даже эсэсовцы, не обладающие медицинским образованием, иногда будут вынуждены помогать, как сообщил ему Виртс.

Капезиус и до этого периодически проводил отбор, в том числе когда в марте из Терезиенштадта, чехословацкого гетто, привезли 5007 евреев. Выжили только четырнадцать[147]. Эрих Кулка, чешский еврей, назначенный слесарем бригады техобслуживания Биркенау, видел прибытие множества поездов, и опознал Капезиуса как одного из эсэсовцев, проводивших отбор в тот день[148]. Аптекарь, который и так пытался уменьшить собственную ответственность за циклон Б, был не рад, что новый долг делал его более очевидной частью машины убийства. Не по этическим причинам, он просто не хотел лишней ответственности. Но было совершенно ясно, что Виртс не собирался идти на уступки. Не прошло и двух недель, как Капезиус стал ездить на платформу не только забирать вещи заключенных, но и для того, чтобы стоять рядом с другими врачами, доктором Менгеле и доктором Кляйном[149].

Когда весной начали прибывать поезда, битком набитые венгерскими и румынскими евреями, на освенцимской платформе произошел невероятный случай. Многие пленники были поражены, узнав Капезиуса: они работали с ним до войны, когда он занимался делами Farben/Bayer в Румынии. Свидетельства этих людей очень важны, потому что после войны Капезиус наотрез отказывался признаваться в участии в отборах[150].

Его узнали доктора Маврикий Бернер и Гизела Бём. Бернер был с женой и тремя дочками, Бём была с дочерью Эллой, которая в детстве называла Капезиуса «дядей-аптекарем». Также его узнал житель Клаузенбурга Пауль Пайор, аптекарь-еврей, которого привезли в Освенцим весной 1944 года[151]. «Когда я оказался в начале [цепочки], увидел офицера, он указывал, кому идти налево, а кому направо. <…> Этим офицером был доктор Виктор Капезиус. Мы познакомились еще до 1940 года. Тогда он был главным представителем Bayer и часто к нам приезжал. Он несколько раз приходил в мою аптеку и был довольно мил, мы разговаривали, пока его водитель приводил в порядок стенд товаров Bayer. Иногда он говорил: “Я оставлю вам нашу упаковочную бумагу, чтобы вам не приходилось что-то искать и подкладывать”, и тому подобное. Мне не верилось, что я снова его увидел».

На секунду Капезиус задержал взгляд на Пайоре и спросил:

– Вы, случайно, не аптекарь?

– Да, я аптекарь, – ответил Пайор.

– Вы содержите аптеку в Ораде?

– Да.

Капезиус указал Пайору на правую сторону. Пайор понятия не имел, что Капезиус спас ему жизнь после каких-то пары слов легким взмахом руки[152]. Изначально, Капезиусу, может, хотелось избежать принятия решений о жизни и смерти. Но власть быстро ударила в голову. Первым инстинктом в Освенциме всегда было отправить бо́льшую часть на смерть. Но настоящая власть была там, где появлялась возможность поиграть в Бога – сохранить жизнь, хоть это и было лишь временное отстранение от газовой камеры, что сложно назвать милосердным.

Адриана Краус тоже своими глазами увидела, как Капезиус выбирал, кого отправить на смерть, а кому сохранить жизнь. Краус привезли в лагерь в июне 1944 года с родителями и сестрами. Ее родители знали Капезиуса по работе с Bayer.

– Когда мама увидела офицера, который проводил отбор, сразу сказала: «Да, это доктор Капезиус из Клаузенбурга». Он, вроде как, тоже узнал маму, потому что махнул ей рукой. Он отправил маму с сестрами налево, в газовые камеры, а меня направо, я выжила. Потом я встретила друга, который был с моим отцом во время отбора. Он рассказал, что отец поздоровался с Капезиусом и спросил, где были его жена и 11-летняя дочка. Капезиус, насколько я знаю, ответил: «Я отправлю вас туда, где ждут жена с дочкой. Там очень хорошо»[153].

Иногда Капезиус разделял семьи, казалось, совершенно без причины, по настроению. Это произошло с Сарой Небель, которую привезли в Освенцим вместе с 5 тыс. венгерских евреев одной июньской ночью. Она познакомилась с Капезиусом в Бухаресте до войны (в 1935–1938 годах).

– Мы жили в одном доме, – вспоминала Небель. – Я на первом этаже, доктор Капезиус на втором. Он был представителем Bayer. Иногда я говорила с ним и его женой[154].

В 1939 году, незадолго до начала войны, Небель была в гостях у Капезиуса и Фредерики, они пили кофе в трансильванском доме пары.

– Я сразу узнала его: доктор Капезиус. Я была рада его видеть. Когда оказалась перед ним, он только спросил сколько мне лет и отправил меня направо.

Ее отца, сестер и братьев Капезиус отправил налево. Небель не знала, что означали разные стороны, но не хотела разлучаться с семьей. Она попыталась вернуться к Капезиусу, чтобы уговорить его их не разлучать, но эсэсовец преградил ей путь.

– Это же доктор Капезиус? – спросила Небель.

Эсэсовец, по ее словам, удивился.

– Это аптекарь, доктор Капезиус. Откуда ты его знаешь?

Она объяснила, что они познакомились в Румынии. Но эсэсовец вытолкал ее обратно в толпу[155].

Иногда Капезиус решал, кому из супругов сохранить жизнь. Доктор Лайос Шлингер, родом из Клаузенбурга, знал Капезиуса с 1939 года, когда тот был представителем Bayer; они общались и в светских кругах. Шлингер был среди последних депортированных из Клаузенбурга.

– Нас было двенадцать, все врачи, с нами приехала вся больница гетто, – вспоминал он[156].

Когда в июне поезд приехал, их вагон несколько часов простоял закрытым, пока выпускали людей из других. Около четырех утра вагон открыли. Шлингер вспоминал: «Нас грубо вытаскивали из вагона. Это было безумие, потому что с нами были пациенты, человек 200–300, многие в критическом состоянии и не могли даже стоять. <…> Больные лежали или сидели на земле. Женщины рыдали, дети кричали. Это было ужасно»[157].

Тогда Шлингер и увидел Капезиуса. Он подбежал к аптекарю и спросил, где они.

– В центральной Германии.

Шлингер, заметивший указатели на славянском языке, ему не поверил.

– Что с нами будет?

– Все будет хорошо, – уверил его Капезиус.

Шлингер сказал, что его жене плохо.

– Ей плохо? – переспросил Капезиус. – Тогда пусть идет туда, – он указал на группу больных.

Семнадцатилетняя дочь Шлингера повела мать к другим больным.

– Я больше никогда не увидел ни жену, ни дочь, – рассказал Шлингер[158].

Мало кто из евреев, прибывших весной 1944 года, знал Капезиуса лучше, чем текстильный мануфактурщик из Клаузенбурга Йозеф Глюк. Его привезли в Освенцим вместе с 2800 евреями 11 июня. Глюк был тем самым бизнесменом, который пожаловался Farben на задержку красителя, необходимого для продолжения работы на фабрике. Капезиус приехал к нему и лично разобрался с проблемой, после чего поддерживал контакт с Глюком, чтобы быть уверенным в удовлетворении клиента. Они не виделись два года, прежде чем их пути пересеклись на освенцимской платформе.

С Глюком были жена, 2-летние близнецы, мать, свояченица и ее двое детей. Так получилось, что в одном вагоне с Глюком оказались Альберт Эренфельд и Вильгельм Шуль, бывшие клиенты Капезиуса, с которыми у него были особенно хорошие отношения[159]. Глюк, Эренфельд и Шуль держались вместе.

– Мы оказались перед одним из эсэсовских офицеров, – вспоминал Глюк. – Он распределял прибывших по сторонам. К моему удивлению, я узнал этого офицера! Это был доктор Капезиус. Мимо него мы прошли вместе с Шулем и Эренфельдом. И все сразу его узнали. Сначала подумали, что это подарок судьбы[160].

Хотя на платформе были и другие офицеры, Глюк видел, что «только Капезиус решал, кому идти направо, а кому налево».

Первым перед Капезиусом оказался 54-летний Шуль. По выражению лица аптекаря они решили, что он их узнал, но признаков этого не подавал. До того, как Шуль добрался до Капезиуса, доктор никому не говорил ни слова, только указывал, в какую сторону идти. Но знакомым мужчинам он решил задать вопрос:

– Любишь работать? – спросил он Шуля по-немецки.

– Я больше не могу работать, – ответил Шуль. – Я слишком стар.

Капезиус махнул налево.

Следующим был Эренфельд. Капезиус спросил, уже по-венгерски:

– И ты тоже здесь? Любишь работать?

– Да, – ответил Эренфельд.

Капезиус указал направо.

Подошел Глюк. Капезиус спросил, снова по-венгерски:

– Любишь работать?

– Да.

Глюк вспоминал:

– Это все, что сказал Капезиус. И отправил меня направо[161].

Глюк и Эренфельд присоединились к группе из 130 мужчин (из 2800 привезенных жизнь сохранили только 350).

После отбора мужчин наступала очередь женщин. Хотя Капезиус отправил жену и свояченицу Глюка направо, они больше не увиделись. Маленьких детей Глюка немедленно отправили на смерть.

– Я понятия не имел, куда мы идем, – рассказывал Глюк.

Хладнокровие Капезиуса на отборе удивило Яна Сикорского; помощник аптекаря рассказывал, что начальник относился к нему «как к человеку». Такое поведение на платформе, подумал Сикорский, просто показывало, что Капезиус был «кем-то вроде Джекилла и Хайда»[162]. Сикорский был капо и, между прочим, единственным, кто положительно отзывался о Капезиусе. Но для тех, кому аптекарь махал рукой на платформе, он был просто Хайдом.

Адриана Краус, которую Капезиус разлучил с семьей, сохранив ей жизнь, была отправлена в душевую с сотнями других женщин.

– Нас всех побрили… и голых выстроили в шеренгу, а доктор Капезиус прошелся вдоль. Я стояла рядом с фрау Штарк, старой женщиной, которая тоже давно знала доктора Капезиуса. Она заговорила с ним, спросила: «Доктор, что с нами будет?», или что-то такое, точно не помню. Он толкнул ее так, что она упала на скользкий пол. Больше я доктора Капезиуса никогда не видела[163].

Элла Бём увидела «дядю-аптекаря», когда он пришел в ее блок[164]. Она пыталась скрыть живот беременной девушки с помощью соломы.

– Он палкой оттолкнул меня от беременной. Больше я никогда ее не видела[165].

Текстильный мануфактурщик Йозеф Глюк видел Капезиуса «довольно часто», как правило, в компании доктора Менгеле, они «проводили отбор в лагере». Однажды Капезиус, Менгеле и два других офицера пришли в печально известный блок № 11. Там в основном жили еврейские подростки 16–18 лет.

– Вероятно, ребята почувствовали, что сейчас будет, и разбежались во все стороны, – вспоминал Глюк. – Потом эсэсовцы с собаками все же их собрали. Это было в еврейский праздник. Два дня спустя за мальчиками приехали машины и увезли их в газовые камеры. И все со смехом. Наверное, их забавляло, как дети рыдали и звали мам. Схватили и 16-летнего племянника Глюка. До того, как эсэсовцы его утащили, он порезал руку и кровью написал на стене барака: «Андреас Раппапорт, прожил 16 лет»[166].

Глюк стал свидетелем того, как 6 августа СС ликвидировали «цыганский лагерь», отправив 3 тыс. женщин, детей и стариков в газовые камеры. Главными по сортировке, по словам Глюка, снова были Менгеле и Капезиус[167]. Той осенью, когда Глюк чинил водные трубы в женском лагере, Менгеле и Капезиус снова пришли делать отбор.

– Они отправили в газовые камеры 85 женщин, [в том числе] мою жену[168].

Магда Сабо, румынская еврейка, привезенная в Освенцим с семьей в мае 1944 года, хорошо описала Капезиуса, которого знали простые заключенные. Проходя мимо группы эсэсовцев, она услышала, что один из них говорил по-венгерски. Вскоре она узнала, кто это был.

– Лицо доктора Капезиуса сложно забыть, – вспоминала она после войны. – Он не был похож на остальных немцев[169].

Сабо поместили в блок № 27 компаунда С, из которого постоянно увозили больных и слабых в газовые камеры. Отбором также занимались Менгеле и Капезиус. «Всегда одно и то же», – вспоминала она. Сабо перевели на кухню, где она с другими заключенными готовила «противный <…> суп с лагерным вкусом» из большого количества воды, крох картошки, муки и «чуть-чуть маргарина». Однажды у кого-то из заключенных нашли несколько кусочков маргарина. Капезиуса отправили с этим разобраться. Он приказал заключенным взять камни с улицы и прыгать с камнями в руках, назвав это «упражнением»; прыгать было приказано, пока не выдохнутся[170].

– Я – Капезиус из Трансильвании, – кричал он заключенным. – Считайте, что это знакомство с дьяволом[171].

Глава 8. «Яд Bayer»

Поскольку эсэсовские врачи считали себя профессиональной элитой, следовало бы ожидать, что простой аптекарь вроде Капезиуса будет рассматриваться не так высоко. В таком случае от него не станут ожидать активного участия в безумных экспериментах над людьми. Но у Капезиуса была особая квалификация, которая дорогого стоила, а именно работа на Farben/Bayer. Компании достигли дьявольского зенита в Освенциме. Все лагерные врачи были им обязаны: именно компании Farben и Bayer спонсировали многие медицинские эксперименты, так что лагерь по сути превратился в огромную человеческую лабораторию.

Доктор Гельмут Феттер, гауптштурмфюрер СС и давний сотрудник компании, следил за программами утилизации заключенных для тестирования медицинских препаратов. Некоторые директора Farben уже подозревали, что будущее компании не в области химикатов, а в развивающейся сфере современной фармацевтики. Эсэсовский врач Вальдемар Ховен дал показания после войны: «Эксперименты в концентрационных лагерях, проводимые IG [Farben], проводились только в интересах IG, которые заключались в эффективности работы. <…> Инициатива проведения экспериментов в концентрационных лагерях принадлежала не СС, а IG.»[172].

СС разумеется не просто брали заключенных на эксперименты, спонсируемые Farben. Компания покупала людей в качестве подопытных кроликов так же, как и платила эсэсовцам за рабский труд заключенных в Моновице. Как-то Bayer торговалась с комендантом Освенцима за стоимость 150 женщин, которые требовались для тестирования «нового снотворного препарата». СС хотели получить 200 рейхсмарок (около 80 долларов) за каждого заключенного, а Bayer считала, что это «слишком дорого»; компания предложила 170 рейхсмарок, на что СС согласились. «Просим подготовить 150 женщин, как можно более здоровых», – писал один из директоров Bayer в меморандуме, подтверждающем покупку.

Получив женщин, Bayer написала СС: «Несмотря на истощенное состояние, заключенные были признаны удовлетворительными. Будем держать вас в курсе событий относительно развития экспериментов». Несколько недель спустя директор Bayer отправил СС меморандум, невероятно похожий на те, после которых эксперименты в концлагере прекращались. «Эксперименты окончены. Все подопытные умерли. Скоро свяжемся с вами насчет новой поставки».

Но были и другие эксперименты; документы Farben в жутких деталях описывают провалившуюся программу «3582» – непроверенный препарат, предназначенный для лечения тифа. Эсэсовские врачи брали по 50 подопытных за раз, заражали их тифом, а затем приступали к экспериментальному «лечению». Побочные эффекты разнились от волдырей во рту до истощения и неконтролируемой диареи и тошноты. Пару месяцев (и три ужасных фазы) спустя, в 1943 году, погибло около 55 % испытуемых. Примерно столько же выживало без лечения. Farben решила начать все с начала и создать новую формулу медикамента. Тем временем заключенных, поборовших тиф, отправляли в газовые камеры, с целью предотвратить заражение еще большего количества людей.

Группа женщин погибла в результате чего-то, описанного как «эксперименты с неизвестными гормональными препаратами». Целый блок № 20 заразили туберкулезом и попытались вылечить неизвестным препаратом компании Bayer, но все погибли[173]. В одном из экспериментов доктор Феттер протестировал антибактериальные медикаменты все того же производителя, вколов в легкие сотен женщин стрептококк. Все испытуемые умерли медленной и мучительной смертью от отека легких. Феттер представил отчет о неудавшемся лечении Вермахтской медицинской академии[174].

Менгеле, вне сомнений, был главным энтузиастом-экспериментатором в лагере; он использовал непроверенные медикаменты Farben с отметками «B-1012», «B-1034» и «3382» («1034» – метиленовый синий, экспериментальное лекарство от тифа)[175]. Вильгельм Манн, химик Farben и председатель Degesch (производителей циклона Б), в 1943 году написал: «Прилагаю первый чек. Эксперименты доктора Менгеле, как мы оба считаем, должны продолжаться»[176].

В отличие от других докторов, которые как правило пытались найти экспериментальное лекарство от существующего недуга или заболевания, Менгеле вводил множество препаратов – с помощью клизмы, подкожных или внутривенных инъекций или таблеток – совершенно здоровым пациентам. Его заметки были утеряны после войны, так что никто не может точно сказать, чего он добивался от препаратов Farben. Существует множество теорий.

Некоторые считают, что Менгеле обладал доступом к передовым препаратам этой компании, бесцветным и непахнущим газам зарину и табуну, сильным нервнопаралитическим агентам, которые были открыты в 1930-х годах. Табун вызывал особый страх, потому что для убийства достаточно было одной его капли. Химическое военное подразделение Третьего рейха оказывало давление на Farben, требуя производства зарина и табуна в простых для распространения видах оружия массового производства. Гитлер два раза всерьез рассматривал вариант использования нервнопаралитических агентов, первый в Сталинграде, второй после высадки Союзников в Нормандии. Оба раза фюрер решил этого не делать после ложного предупреждения Отто Амброса, главного эксперта Farben по химическому оружию, что у союзников и русских есть свои запасы нервнопаралитических веществ, и что они не побоятся использовать их в ответ[177]. Какова бы ни была причина шарлатанства Менгеле в Освенциме, неоспоримым фактом остается одно: почти все его подопытные погибли.

После войны Капезиус пытался обосновать эксперименты Менгеле ложью, заявив, что «американцы получили все исследования, все <…> исследования близнецов, генетические исследования. <…> И американцы заплатили полякам за них немало денег, и это был очень важный вопрос, потому что не было других мест, где можно было проводить подобные исследования просто так, без проблем»[178].

В лагере Капезиус временами бывал не только аптекарем, поставляющим препараты для экспериментов над людьми. Внутренние документы СС свидетельствуют о том, что он присутствовал и непосредственно участвовал в тестировании на людях новых типов анестезии[179]. Когда гестапо заказало у психиатра Бруно Вебера, директора освенцимского Института гигиены и бывшего сотрудника Farben, исследование о возможности использования фармакологических агентов в промывании мозгов, Вебер в свою очередь попросил помощи Капезиуса. Вместе они придумали экспериментальные соединения в основном из морфия и барбитуратов[180]. Также они применяли мескалин, природный психоделик, который использовали во время похожих экспериментов в Дахау[181].

Когда Зою Полянскую депортировали из Одессы в Освенцим в 1941 году, ей было всего 13 лет. За три года в лагере она узнала Капезиуса ближе, чем ей бы того хотелось. Иногда в присутствии других врачей, иногда наедине, он приказывал ей раздеваться догола и приковывал к койке с железными прутами. Иногда ей внутривенно вводили жидкости. В другие разы Капезиус давал ей таблетки из баночек, на которых ничего не было указано, кроме лейбла Bayer.

– Они никогда не говорили принять таблетки, просто запихивали их в глотку, – вспоминала Полянская. – Я не спрашивала, что они мне дают[182].

После войны она узнала, что бесплодна, потому что ее яичники остановились в развитии. Она пришла к выводу, что эксперименты Капезиуса были либо попыткой стерилизации, либо проверкой противозачаточного на раннем этапе разработки; она назвала его «ядом Bayer».

Глава 9. Запах

Как ни странно, даже в таком ужасном месте, как Освенцим, эсэсовцы изо всех сил старались создать для себя некое подобие нормальной жизни. Для некоторых это подразумевало переезд семьи. Комендант Рудольф Хёсс жил с женой и пятью детьми в лепном доме, окруженном белым заборчиком. В саду росли густые красноватые кусты и бегонии в нежно-голубых ящиках. После войны Хёсс вспоминал время в мирном домике: «Чего бы не захотели мои жена и дети, их желания исполнялись. Дети жили спокойно и свободно. Сад жены был настоящим цветочным раем. <…> Детям особенно нравились те [заключенные], что работали в саду. У меня вся семья очень любила ухаживать за растениями и животными. Мы каждое воскресенье совершали променад через поля, чтобы навестить лошадок, и каждый раз обязательно надо было сходить к собачкам. У нас было две лошади и жеребенок, за ними прекрасно ухаживали. Дети держали зверушек, которых заключенные все время им приносили, в саду. Черепахи, куницы, кошки, ящерицы: всегда было что-то новое и интересное. Летом дети плескались в лягушатнике в саду или в [речке] Соле. Но больше всего они радовались, когда я купался с ними. К сожалению, у меня было мало времени на детские забавы»[183].

– Я не знала, что прямо по соседству происходило такое, – рассказала одна из его дочерей, Ингебригитт Ханна Хёсс в интервью журналу Stern в 2015 году (ей было шесть, когда семья переехала в Освенцим). – Я никогда не спрашивала, почему нас окружали смотровые башни и колючая проволока. В 9–10 лет голова забита совсем другим, у меня никаких вопросов не возникало[184].

В Освенциме для эсэсовцев были немецкий детский сад и начальная школа, футбольное поле, продуктовый магазин, фотолаборатория, театр, библиотека, бассейн, симфонический оркестр, в котором играли заключенные. Многие эсэсовцы вступали в спортивные клубы. Они нахваливали вечеринки, которые устраивали на Рождество. Был бордель из узниц под названием «Пышка», его посещали эсэсовцы и некоторые капо. В попытке поддержать фасад нормальности эсэсовцы установили светофоры и соблюдали правила дорожного движения. Случаи нарушения – превышение скорости, проезд на красный свет – рассматривались в эсэсовском транспортном суде[185]. (Менгеле получил штраф вскоре после прибытия в лагерь, что неодобрительно указано в его эсэсовских документах[186].)

Хёсс был не единственным, чья семья переехала. Как и многие другие доктор Вернер Рёде растил дочь в Освенциме пока его не перевели в Эльзас. Доктор Хорст Фишер, стоматолог Вилли Франк, лейтенант СС Эрнст Шольц были в числе тех, кто привез с собой жену и детей. Гертруда, жена лейтенанта Роланда Альберта, жила в Освенциме и работала в начальной школе, обучая детей офицеров. В Освенциме родился их сын.

– Мы разбили огород, – вспоминал Альберт, – у нас были пчелы, росли цветы, мы ходили на охоту и рыбалку, пили кофе после обеда, праздновали дни рождения, устраивали рождественские вечеринки с комендантом Хёссом, а дети читали рождественские стихи[187].

Сам Альберт в свободное от службы время преподавал в школе религию, чем он и занимался до начала войны.

Менгеле не стал перемещать жену Ирен в лагерь, решив, что ей будет безопаснее остаться на юге Германии, в Фрайбурге. Но Ирен приезжала его навестить. Впервые она приехала к мужу в августе 1943 года. Из-за карантина (в лагере бушевал тиф) ей пришлось задержаться дольше запланированного.

– Чем это воняет? – как-то спросила Ирен.

– Лучше не спрашивай, – ответил Менгеле[188].

Доктор Гизела Бём описала это как «вездесущий сладковатый запах сожженных человеческих тел, который невидимо проникал повсюду, как будто труп был внутри каждого»[189].

Второй визит Ирен пришелся на жаркий август 1944 года. Она снова поселилась в эсэсовском бараке на территории лагеря. Согласно ее дневнику, первые три недели Ирен собирала ягоды и принимала ванны. Также она посетила Солахютте, рекреационный эсэсовский лагерь в 29 км к югу от Освенцима на реке Соле. (В 2007 году был обнаружен фотоальбом адъютанта Карла Хёкера, и увидевших его поразили фотографии эсэсовцев, отдыхающих в Солахютте: они зажигали рождественские свечи, распевали песни, загорали, в общем, наслаждались жизнью, как и полагается солдату в отпуске во время войны).

И во второй раз Ирен чувствовала странный «сладковатый запах», который заметила в прошлом году. Она совершенно не сомневалась, что Освенцим, окруженный колючей проволокой и смотровыми вышками, был концентрационным лагерем. Находясь в эсэсовском бараке, она написала в дневнике: «было отлично видно приходящие поезда». Незадолго до отъезда, запланированного на 11 сентября, Ирен слегла с дифтерией. Следующие шесть недель она провела в лагерных клиниках, постоянно перемещаясь из-за воздушных атак. Тогда они познакомились с Капезиусом; аптекарь убедил Менгеле, что его жена – приоритетный пациент, и ей необходимы жаропонижающее и успокоительное. Когда Ирен наконец выписали 18 октября, она перебралась в более современные апартаменты в бараке эсэсовских врачей. В дневнике она написала, что чувствовала себя «как во втором медовом месяце»[190].

Капезиус решил не перевозить Фритци и дочек в Освенцим. Он держался за нормальность по-своему, иногда уезжая на выходные в поместье неподалеку, принадлежащее паре этнических немцев из Румынии, Гансу и Хильдегарде Штоффелям. Капезиус и Ганс Штоффель познакомились в 1935 году, когда вложились в пару апартаментов в Бухаресте[191]. Штоффель присоединился к немецкой армии. Маленькое имение в Пшецишуве, в 14,4 км от Освенцима в Бескидских горах, раньше принадлежало польской семье, но стало частью программы перераспределения имущества поляков и евреев среди этнических немцев, которые с самого начала поддерживали фашистское движение у себя на родине. В Берлине рассчитывали, что раздача земель обеспечит пылкую поддержку рейха со стороны местных этнических немцев. Штоффели дружили с капитаном Фрицем Фабрициусом, основателем румынского ответвления нацистской партии – Национал-социалистического движения самопомощи немцам – и жестким проводником нацизма. И Фабрициус, и Штоффели получили обширные угодья, идеально подходящие для охоты[192]. Штоффели переехали в новый дом в октябре 1943 года; вскоре после этого их имение превратилось в место сборищ выходного дня для некоторых эсэсовцев из Освенцима.

Фритц Кляйн, доктор из Трансильвании, тоже познакомился с Штоффелями до войны. Кляйн был ярым антисемитом, он как-то сказал паре: «Жиды – враги всего рода человеческого, не только наши». Он был одним из немногих, кто сам вызвался проводить отбор на платформе и исполнять работу у «черной стены» блока № 11, где заключенных расстреливали. Он лично отбирал девушек для освенцимского борделя: их заставляли заниматься сексом как минимум шесть раз за ночь, тут эсэсовцы отказывались от «расовых запретов и ограничений». После войны Кляйн бесстыдно заявил, что девушки занимались сексом «по доброй воле»[193].

Капезиус и Кляйн быстро подружились, их объединяли трансильванские корни. Вскоре после перевода в Освенцим, Капезиус стал частым гостем горного домика Штоффелей. Иногда он добирался туда на велосипеде, иногда на поезде, изредка – на любимом мотоцикле DKW 100[194]. Один из освенцимских стоматологов, доктор Вилли Шац, как и его друг и аптекарь, лейтенант Герхард Гербер, часто присоединялись к Капезиусу. Его друг детства Роланд Альберт тоже посещал дом Штоффелей.

– Надо же было как-то отдыхать, – вспоминал Альберт после войны. – Расслабиться. Забыть. Может в воскресенье съездить на охоту [у дома Штоффелей]. Там удавалось сбежать от удушающего запаха «жженой плоти, жженой кожи, жженых волос»[195].

Капезиус, как правило, брал с собой лучшую одежду, украденную у заключенных.

– Я часто брал с собой подобную одежду осенью, когда ездил на охоту в Бескидские горы, – вспоминал Капезиус. – Я раздавал ее польским загонщикам и их детям, у них я пользовался большой популярностью[196].

Загонщиками были местные жители, они расчищали кустарники, чтобы облегчить эсэсовцам охоту на мелкую живность. Доктор Шац брал на охоту свою собаку Треффа. Капезиус считал Треффа «прекрасной охотничьей собакой». Однажды произошел несчастный случай, закончившийся травмой: во время охоты на зайцев стоматолог случайно пристрелил свою собаку, когда целился в кролика. Они лихорадочно пытались вытащить пули из раны, но животное все же погибло[197].

По субботам Капезиус обычно ночевал в одной из гостевых спален Штоффелей. По воскресеньям около дюжины эсэсовцев и их жен приезжали в именье на буржуазный обед, после чего к вечеру возвращались в лагерь[198]. В субботу, 7 июня 1944 года, в именье собралась большая компания – отпраздновать день рождения Ганса Штоффеля.

Когда у Хильдегарды Штоффель начались проблемы с зубами, оказалось, что у стоматологов в городке Освенцим не было ни рентген-аппаратов, ни необходимых для ее лечения навыков. Тогда она обратилась к доктору Шацу, который работал в аптеке с Капезиусом. Она ездила туда 4–6 раз, и много лет спустя остались только расплывчатые воспоминания.

– Вход <…> был очень красивый. Там росли чудесные цветы, стояли хорошие, чистые бараки… Я никаких заключенных не видела, [но заключенные] в аптеке доктора Капезиуса не были похожи на заключенных. Они были хорошо одеты, явно нормально питались, всегда выглядели оптимистичными и довольными. Я не видела ничего плохого в их окружении. <…> Они все выглядели хорошо[199].

Ее муж Ганс отметил, что аптекари из числа заключенных «очень хорошо отзывались о Капезиусе»[200]. Он добавил, что не знал о происходящем в лагере, уверяя, что ни разу не выглядывал из окна и не задавал Капезиусу никаких вопросов. Но одно можно сказать наверняка: Штоффели предоставили Капезиусу пространство, где можно было быть самим собой; оно находилось достаточно далеко от лагерной эсэсовской иерархии, поэтому время от времени он чувствовал себя достаточно свободно, чтобы говорить о тяжести войны. В конце мая 1944 года, например, он отправился в Центральный берлинский военный госпиталь, чтобы сделать несколько крупных фармацевтических заказов. Во время поездки он собственными глазами увидел разруху, оставленную масштабной бомбардировкой союзников, начавшейся 28 мая. Вернувшись в Освенцим, он взял несколько выходных, чтобы отдохнуть у Штоффелей. Им предстояла охота, и Капезиус чувствовал, что «у всех было хорошее настроение, люди танцевали, несмотря на сильный дождь». Но он не мог перестать говорить о том, как его потрясла мощь бомбардировки. Окружающие нашли его бесконечные разговоры депрессивными. Они довольно скоро «попросили [его] перестать об этом говорить», что он и сделал. Хильдегарда Штоффель позже вспоминала, что они с мужем «никогда не любили вести подобные разговоры», они их «огорчали»[201].

Штоффели не были единственной социальной отдушиной Капезиуса. Он часто ездил к Армину Румпу в город Освенцим. Румп, этнический немец из Трансильвании, работал аптекарем. Его семья (тоже друзья Штоффелей) перебралась в Польшу из Варта-Дорней, города в области Буковины на севере Румынии[202]. Этот регион заработал постыдную репутацию из-за уничтожения европейских евреев. В Буковине находилась одна из старейших еврейских коммун: согласно последней довоенной переписи населения, 92 тыс. евреев составляли 10 % населения и занимали высокие должности в сферах транспорта, финансов и вырубки леса[203]. В 1941 году румынское народное ополчение и отряды полиции начали убивать евреев[204]. Родной город Армина Румпа был крошечным, всего 7,7 тыс. жителей, 2 тыс. из которых были евреями – больше четверти. К 1942 году, когда война была в самом разгаре (и Румп перебрался в Освенцим), в городе остался 21 еврей[205].

Капезиус сказал, что ему нравилось «проводить время с Румпами или Штоффелями в их имении <…> подальше от атмосферы концентрационного лагеря». Но Румп жил достаточно близко к Освенциму, так что поездки к нему не всегда спасали. Капезиус писал: «По ночам с балкона аптекаря Румпа были видны огни огромного костра, который горел в 4 км от дома, все знали, что там сжигали людей, и запах тоже чувствовался, когда ветер дул не в том направлении»[206].

Глава 10. Венгерские евреи

Можно с уверенностью сказать, что некоторые эсэсовцы, служащие в Освенциме и других концлагерях, были паталогическими садистами, которым жестокость приносила удовольствие. Некоторые врачи, как Менгеле, были только рады этой работе, потому что были одержимы идеями расовой псевдонауки. Но многие другие эсэсовцы в Освенциме – из 7 тыс. служащих 177 были женщинами, 350 румынскими немцами, как Капезиус – считали свое положения трудным и незавидным. Им не доплачивали за тяжелую работу в Польше, где летом было адски жарко, а зимой жутко холодно. И болезни, убивающие заключенных, – тиф, дифтерия, пневмония – точно так же касались и охраны, офицеров и врачей. Доктор Иоганн Пауль Кремер вел дневник все три месяца, что проработал в Освенциме в 1942 году. Он постоянно жаловался на кошмарные условия. «Я в лагере уже неделю, но по-прежнему не могу избавиться от блох в комнате, хоть и уже использовал все возможные инсектициды».

Кремер, как и другие, получил ряд прививок в надежде предотвратить заражение тифом. У вакцин были побочные эффекты, такие как повышение температуры и диарея. Несмотря на вакцинацию, в дневнике Кремера один за другим упоминаются тяжело заболевшие коллеги. Был случай: «Штурмбаннфюрер Кезар тоже заболел тифом через два дня после смерти жены от тифа». Помимо тифа была и другая «освенцимская болезнь», инфекция, похожая на сильный грипп, с которой приходили высокая температура, дрожь, судороги и мигрень[207]. Менгеле слег с малярией, пробыв в лагере два месяца.

Это не значит, что недовольные своим положением хоть как-то пытались предотвратить убийство миллионов беззащитных граждан. Они всегда искали выгоду для себя. Неожиданно большое количество эсэсовцев Освенцима, в письмах родным и разговорах с коллегами, высказывали мнение, что они заслуживают большего, чем их зарплата (Капезиус зарабатывал те же 9 тыс. рейхсмарок, что и рабочий класс, около 3600 долларов). Именно поэтому нередки были кражи еды и алкоголя из вещей заключенных. Но не всех устраивало просто хранение порций еды в надежде устроить огромный пир. Особо жадные сосредоточились на накоплении денег и ювелирных украшений. В Освенциме многие этим занимались. Сотни и тысячи евреев, которых каждый день привозили в лагерь в набитых вагонах для скота, сохраняли надежду, что их переводят в рабочий лагерь на востоке. Они понимали, что их ждет тяжелое и скудное существование. Несмотря на слухи о центрах смерти, которые расползлись по гетто в оккупированных странах, люди отказывались верить, что поезд привез их прямиком в газовые камеры. Поэтому, в надежде начать новую жизнь, они брали с собой столько ценностей, сколько смогли спрятать от нацистов. Деньги, бриллианты, украшения – все вшивалось в куртки и пальто, платья и костюмы, их прятали в бутылки от лосьонов и кремов, даже вырезали в чемоданах специальные тайники. Со временем нацисты набили руку в обнаружении тщательно скрытых денег или украшений. Все это хранилось на огромных складах Биркенау, которые называли «Канадой», где держали вещи до отправки в Германию.

Вести учет инвентаря было невозможно, потому что каждый день поезда привозили слишком много людей, у которых отбирали слишком много вещей. Отсутствие учета открыло возможность легкой кражи.

– Они [эсэсовцы] уносили с собой много золота и других дорогих вещей, – вспоминала Либуса Бредер, словацкая еврейка, работающая в «Канаде». – Мы обыскивали все до трусов. Находили много бриллиантов, золота, монет, бумажных денег: долларов и других денежных единиц со всей Европы. <…> Для них это был клондайк… никто не вел учет[208].

О постоянном воровстве эсэсовцев знали не только заключенные вроде Бредер. В 1943 году 22-летний служащий СС Оскар Грёнинг был назначен главным по хранению денег заключенных. Примерно раз в два месяца он складывал деньги в ящик и на поезде увозил его в Берлин.

– Если много вещей свалены в кучу, легко стащить что-то для себя, – вспоминал Грёнинг после войны. – Такие мелкие кражи были совершенно нормальным явлением в Освенциме[209].

Грёнинг очень быстро освоился на посту и, как многие другие эсэсовцы, поддался соблазну и начал воровать.

К октябрю 1943 года верхи СС в Берлине признали, что лагерь разъедает эпидемия коррупции. Гиммлер отправил оберштурмбанфюрера Конрада Моргена, юриста и судью, выяснить, в чем проблема в лагере и все исправить. Через несколько дней после прибытия Морген без предупреждения провел обыск шкафчиков эсэсовцев.

– В результате обыска было обнаружено несметное количество золота, колец, жемчуга и денег в различных единицах, – вспоминал он. – Поведение эсэсовцев не отвечало армейским стандартам. Мне они казались дегенератами и жестокими паразитами[210].

Морген знал, что положить конец коррупции можно было только личным примером. Он приказал арестовать двух эсэсовцев, главных зачинщиков, за кражу контрабанды. В ожидании суда один из них повесился в камере. Морген доложил Гиммлеру, что преступления в лагере широко распространены. Рудольф Хёсс, жесткий комендант, на котором лежит ответственность за непрерывное расширение Освенцима и за его огромное количество жертв, позволил коррупции расцвести. И Хёсс сам подавал плохой пример, заведя интрижку с заключенной чешской еврейкой (когда она забеременела, он заморил ее голодом, чтобы убить плод). Гиммлер заключил, что у него не остается выбора, необходимо заменить Хёсса[211].

Комендант сопротивлялся этому решению. Он подал апелляцию Гиммлеру лично, утверждая, что только ему по силам навести порядок в лагере. Гиммлер был непреклонен, хотя и несколько смягчил удар, назначив Хёсса на офисную должность в штабе управления концлагерями. Стоит отметить, что, когда Хёсс переехал в Ораниенбург (чуть к северу от Берлина) для новой должности 10 ноября 1943 года, его жена и пятеро детей остались жить в освенцимском доме. Через два месяца после отъезда Хёсса на складе, где Морген хранил внушительных размеров архив, документирующий преступления в лагере, таинственным образом начался пожар, и все сгорело дотла. После этого никаких попыток наказать коррупцию СС не возникало.

Было очевидно, что расследования Моргена стояли на втором месте в списке приоритетов (после убийства евреев), потому что через 7 месяцев после его прибытия Хёсс вернулся в Освенцим на прежнюю должность. Гиммлер знал, что только он в состоянии управлять лагерем так жестоко и эффективно, как было нужно для приближающихся в 1944 году массовых депортаций из Венгрии. Возвращение Хёсса и пауза в расследовании Моргена придали смелости эсэсовцам, которые жаждали забрать себе как можно больше.

До 1944 года, польские лагеря смерти Треблинка, Собибор и Хелмно соревновались за страшное звание ведущего нацистского центра смерти. Но с мая Освенцим потихоньку шел к постыдному званию главной машины убийства. Отчасти это было связано с родиной Капезиуса – Трансильванией. В результате подписанного в 1940 году Венского соглашения, Венгрия аннексировала Трансильванию, ставшую союзницей Третьего рейха. Однако преданные идее фашисты у власти отклонили призыв нацистов собрать и депортировать проживающих там 800 тыс. евреев. Когда в марте 1944 года немецкие разведчики доложили Гитлеру, что венгерские власти вели тайные переговоры с союзниками и планировали им сдаться, фюрер отправил немецкую армию захватить власть. Одним из первых в завоеванный Будапешт прибыл оберштурмбаннфюрер Адольф Эйхман, начальник отдела IV-B4. Его задачей было депортировать всех евреев с завоеванных земель в концлагеря. Он был главным бюрократом геноцида, его называли «полицейским смерти». Дабы в бешеном темпе увеличить истребление евреев Третьим рейхом, Эйхман в начале мая организовал в Вене съезд, на котором приказал ускорить расписание, по которому венгерских и трансильванских евреев должны были отправлять в Освенцим. Перевозки начались в середине мая, сначала происходили четыре раза в день; за раз увозили около 3 тыс. евреев. Цифра была высокой, даже по жутким стандартам нацистской машины убийства.

Комендант Хёсс занялся расширением лагеря: перенес рельсы, переделал огромный бункер в газовую камеру, построил несколько новых печей и пять огромных котлованов для сожжения увеличившегося количества трупов. Зондеркоманда (заключенные, которые уносили трупы из газовых камер) увеличилась с 200 до 800 человек.

Хотя нацисты позже и хвастались жуткими десятью неделями той весны, когда уничтожили половину всех евреев, убитых в газовых камерах Освенцима, даже лагерь, название которого синонимично массовым убийствам, не мог справиться с потоком новых заключенных. Вскоре десятки тысяч трупов разлагались в огромных, наскоро выкопанных ямах, потому что крематории все время были заняты. Восемь стоматологов из числа заключенных плоскогубцами вытаскивали золотые зубы из ртов погибших; врачи работали день и ночь напролет. Ванны соляной кислоты, в которых раньше зубы очищали от остатков плоти, были забиты неделями, потому что каждый день извлекали по 9 кг золота.

Доктор Миклош Нисли, заключенный и ассистент Менгеле, вспоминал, что «поезда с евреями из Венгрии приезжали один за другим, иногда два поезда приходили одновременно. В таких случаях люди буквально рекой вытекали из вагонов. Действия доктора Менгеле на платформе больше нельзя было назвать “отбором”. Его рука указывала налево и только налево. Иногда целые поезда отправлялись прямиком либо в газовые камеры, либо в горящие ямы»[212].

Доктор Отто Волькен, один из заключенных-евреев, отметил, что «венгерские поезда сильно изменили саму внутреннюю систему. Внезапно «туристическое агентство» [Адольфа] Эйхмана возродилось, и день за днем четыре, пять, шесть, а то и семь поездов прибывали в Освенцим»[213].

Коллега и друг Капезиуса лейтенант Роланд Альберт возглавлял четвертый отдел СС, охранный отряд, ответственный за главную смотровую вышку Биркенау, куда приезжали поезда. С вышки Альберту и его команде открывался отличный вид на двери вагонов. Охранники направляли ружья на поток заключенных на случай, если кто-то попытается сбежать. Однако новые заключенные, уставшие от многодневной поездки в битком набитых вагонах для скота, сталкиваясь с устрашающими эсэсовцами и сотней собак, совершенно не имели сил или возможности рвануть к стене колючей проволоки.

– Да, это было ужасно, – вспоминал Альберт. – С башни я видел все, что происходило на платформе: если у кого-то после трехдневного адского путешествия были силы говорить, он молился, я видел это во время смен. Смены были тяжелые. Многие умирали по дороге, и когда двери вагона открывали, в нос ударял жуткий запах. Дети кричали, женщины рыдали, мужчины пытались отыскать родных[214].

Годы спустя Капезиус описал самый кровавый период в жизни лагеря, как всегда, официальным и сухим тоном: «Между 14 мая и 7 июля 1944 года в лагерь прибыло 34 поезда с 288 357 евреями из северной Трансильвании и Венгрии, каждый из которых прошел процесс отбора; из этого количества треть была признана работоспособной и спасена от смерти. Дети до 14 лет в эту категорию не попали»[215].

Самый страшный период за все существование Освенцима пришелся на ту весну; эти события ужасают сами по себе, но ощущение усиливается тем, что происходило во время войны в других местах. В прошлом, 1943 году, непобедимые нацисты вдруг стали терпеть поражения. Пятимесячная осада Сталинграда завершилась блестящей победой русской армии: им сдалось больше четверти миллиона немецких солдат. Знаменитый фельдмаршал Эрвин Роммель по прозвищу «лис пустыни» отступал через Северную Африку, а затем бежал в Германию, прежде чем его настигли американские и британские танки. Италия перешла на другую сторону, повернувшись к Третьему рейху спиной и подписала договор с союзниками. Советская армия загнала в угол наступающих немцев, что кончилось самым крупным танковым сражением в истории – битвой под Курском. В 1943 году нацистский блицкриг полностью канул в небытие, в 1944 году союзники повернули ход войны в свою пользу.

Январь и февраль начались с того, что якобы неуязвимых немцев бомбардировали англичане: удар пришелся по Берлину, Франкфурту, Гамбургу и Лейпцигу. После тяжкой борьбы американская армия организовала береговой плацдарм в Анцио, в 50 км к югу от Рима. В феврале сталинская армия захватила 10 немецких дивизий в центральной Украине, и союзники полным ходом готовились к серьезной операции по захвату Нормандии летом.

Тем временем в Германии растущее количество пострадавших и печальные вести с полей вылились в большой пессимизм и понимание возможности грядущего проигрыша. Стало очевидно, что планы Гитлера по завоеванию Европы были всего лишь мечтами, которые не принесли стране процветания, а вновь заставили ее погрязнуть во второй разрушительной войне XX века. Но эсэсовцы в Освенциме, виновные в самых страшных военных преступлениях за историю человечества, казалось, даже не думали о том, что надо бы сворачивать это дело. Вместо того, чтобы остановиться и задуматься, что может однажды им придется ответить за свои грехи, лагерные служащие продолжали прежние дела, будто не замечая изменений военного климата.

Что касается Капезиуса: многие коллеги из аптеки заметили, что в прибытии огромного количества новых заключенных он увидел возможность разбогатеть. Вильгельм Прокоп, аптекарь-заключенный, сказал:

– Я знал Капезиуса как человека, всегда старавшегося по максимуму воспользоваться многочисленными перевозками из Венгрии[216].

Сначала Капезиус обыскивал поезда под предлогом поиска лекарств и приборов, а самом деле искал деньги и ценные предметы[217]. Нисли, ассистент Менгеле, сказал, что за Капезиусом быстро закрепилась «репутация отличного организатора» сбора имущества заключенных[218].

Фердинанд Грош, еврейский заключенный и аптекарь, знакомый с Капезиусом со времен его работы на Bayer, был привезен в Освенцим в июне. Он видел начальника на платформе во время отбора несколько раз в неделю, и «что касается лекарств, его интересовало одно: он заставлял всех нас копаться в баночках крема и тюбиках зубной пасты заключенных, надеясь, что мы найдем что-то драгоценное. Он каждый день приходил к нам, чтобы узнать, не нашли ли мы чего. За те несколько месяцев, что я проработал в аптеке, он собрал огромное количество ювелирных украшений, которые считал хорошей прибылью, своей собственностью»[219].

Медбрат-заключенный Людвиг Вёрль знал, что Капезиус жаждал найти спрятанные среди лекарств бриллианты.

– Это было для него важнее жизни заключенных, – рассказывал Вёрль[220].

Воровать Капезиусу было легко, потому что он, согласно правилам Освенцима, забирал все найденное в поезде и на платформе в аптеку, не подписывая никаких документов и не ведя учета. Это было огромное упущение в удушающей немецкой бюрократии, царившей во всех сферах механизма убийства, и этой лазейкой регулярно пользовались.

Когда польский аптекарь Тадеуш Шевчик в очередной раз вернулся с платформы, Капезиус сказал ему принести чемоданы из машины. «Там были кожаные чемоданы разных размеров, мне сказали отнести их в кладовую аптеки. Чемоданов было пятнадцать <…> Я остался с Капезиусом, мы вместе их разбирали. В чемоданах получше и вещи были получше. Доктор Капезиус забрал все». По словам Шевчика, во «все» входили иностранные деньги, которые Капезиус тут же убрал в копилку, а также украшения и рейхсмарки, которые он переложил в другие чемоданы[221].

Однажды Капезиус решил подарить жене бриллиантовую брошь; он отправил Сикорского «найти» брошь. Когда тот вернулся, выполнив задание, Капезиус наградил его двенадцатью бутылками шнапса[222].

Прокоп, другой заключенный-аптекарь, тоже стал свидетелем тайных дел Капезиуса.

– Я раскладывал лекарства в кладовой на чердаке, когда вдруг пришел Капезиус. Он хранил там чемоданы заключенных. Капезиус сам приносил эти чемоданы из Биркенау. Во время смены я следил за тем, что он делает. Я заметил, что Капезиус отделяет ценные и дорогие предметы и складывает их в лучшие кожаные чемоданы.

Багаж был заполнен «новыми первоклассными костюмами». Прокоп был «поражен» увиденным; когда Капезиус заметил, что Прокоп не отводит от него взгляд, он остановился.

– Прокоп, ты знаешь, почему ты здесь. Рано или поздно ты умрешь. Когда именно – зависит от тебя. Если что-то замечаешь и начинаешь об этом распространяться, этот момент настанет раньше, чем ты думаешь. Надеюсь, ты меня понял.

Много лет спустя Прокоп рассказывал:

– Я знал, если хоть слово об этом скажу, мне конец[223].

Капезиус приказал Прокопу спрятать два чемодана с лучшей одеждой. Когда тот пришел проверить их наличие на следующий день, то ничего не нашел[224].

Аптекарь Освенцима достиг точки невозврата. Его главной целью стало воровство как можно большего количества дорогих предметов, чтобы по окончанию войны, у него было достаточно денег для начала новой жизни.

Глава 11. Золотые зубы

Эсэсовцы Освенцима осознали насколько изменился ход войны, и в каком невыгодном положении к 20 августа 1944 года находится Третий рейх. В этот день союзники, проверяя силу оружия, ударили по Моновицу. К счастью для пилотов, лагерь был настолько огромным, что промахнуться не представлялось возможным, даже в спешке. Директора и немецкие сотрудники Farben, вместе со свободными польскими и восточноевропейскими рабочими, забились в фабричные бомбоубежища. Работающих заключенных и военнопленных оставили бороться за жизнь[225]. В бомбежке погибло 40 из 1200 британских военнопленных (Farben специально организовала перевод способных узников в Моновиц). Сирены воздушной тревоги прозвучали еще дважды в следующем месяце, и 13 октября по Моновицу нанесли второй удар (почему союзники не разбомбили железные дороги, по которым нацисты привозили в лагеря сотни тысяч евреев на мгновенную смерть – вопрос, который по-прежнему активно обсуждается)[226].

Капезиуса не было в лагере во время сентябрьских бомбежек, он уехал в двухнедельный отпуск[227]. Он хотел навестить жену и дочек; Фритци тогда содержала семейную аптеку в Сигишоаре. Любой поездкой домой Капезиус очень рисковал: Красная армия захватила Трансильванию, и Румыния резко перешла на другую сторону, отвернувшись от Германии и нацистов. Фритци послала мужу письмо, в котором сообщила, что их дом в Бухаресте был уничтожен во время контратаки Люфтваффе[228].

Сначала Капезиус уехал на север в надежде найти безопасную дорогу домой. С ним была Лотта Лилл, медсестра, направленная в Освенцим, жена офицера СС и друга Капезиуса[229]. Капезиус рассказывал, что приблизившись к румынской границе, он «чувствовал, что происходит нечто ужасное, как конец света, его переполнял страх»[230]. Многие румыны встретили советскую армию с распростертыми объятиями, как освободителей. Общественное мнение обернулось против этнических немцев, вроде Капезиуса, которые сражались на стороне Третьего рейха.

Потерпев ряд неудач, Капезиус и Лилл оставили попытки найти безопасную дорогу к Шессбургу. Капезиус вернулся в Освенцим. По словам Роланда Альберта, аптекарю пришлось вернуться, чтобы заняться казнью зондеркоманды после неожиданного бунта. «Он вернулся, поскольку был ответственным за циклон Б», – вспоминал Альберт[231]. В послевоенных заметках Капезиус указал: «Тем же вечером в бараках я угощал прекрасным венгерским шнапсом доктора Фишера, доктора Кляйна и доктора Менгеле». Он решил не включать в записи, что вернулся, чтобы разобраться с личной проблемой.

Ходили слухи, что у 37-летнего Капезиуса был роман с одной из заключенных евреек, Евой Ситрон-Бард, 26-летней аптекаршей из Трансильвании; они с Капезиусом познакомились еще до войны. Ее отобрали на платформе в 1944 году Кляйн и Менгеле, и где-то через месяц она уже работала в аптеке. После войны Капезиус писал друзьям о «Еве, блондинке-ассистентке», отмечая, что она была «дружелюбным созданием со светлыми волосами длиной в 3 см, которые со временем отрасли, и она стала собирать их в хвост, хотя обычно в лагере этого делать не разрешалось»[232]. Герман Лангбайн, австрийский политзаключенный, работавший на главного врача, узнал об их интрижке, когда слухи дошли до кабинета доктора Виртса[233]. К счастью для Капезиуса, гестапо не стало проводить расследования.

По возвращении в Освенцим 22 сентября, Капезиус был ошарашен новостью, которую ему по секрету сообщила Ева: пока его не было СС решило, что она «слишком много знает» и должна быть устранена.

– Слава Богу, гаупштурмфюрер, ты вернулся! Теперь я знаю, что не умру, – радостно сказала она.

Сначала Капезиус подозревал, что за этим стоит его соперник доктор Виртс. Но вскоре выяснилось, что виновниками были другие заключенные, завидующие особому статусу Евы.

– Я поговорил с врачами насчет Евы, обсудил с ними эту ситуацию, – вспоминал он[234].

Его вмешательство в положение заключенной-еврейки спасло ей жизнь.

– С заключенной Евой все в порядке, – рассказывал он друзьям, когда все это было позади.

В октябре Farben приказала всем немкам и их детям покинуть Моновиц. То, что Farben больше не считала себя способной обезопасить проживающих в лагере гражданских, показывало, как быстро менялось положение на фронте. И давление на Farben росло не только в Моновице. Союзники сосредоточились на незаменимой роли конгломерата в нацистских военных устремлениях. За месяц до обещанной Farben эвакуации немецких женщин и детей из Моновица, президент Франклин Рузвельт отправил Государственному секретарю США Корделлу Халлу открытое письмо, в котором были слова: «История использования траста I. G. Farben нацистами похожа на детективную. За победой над нацистами должно последовать уничтожение подобных экономических оружий»[235]. Директора компании боялись, что стоит боям прекратиться, по фирме нанесут серьезный удар.

Один за другим знаки, что война идет плохо, обеспокоили и директоров Farben, и эсэсовцев в лагере. Это означало, что возможность разбогатеть за счет заключенных стремительно ускользала.

Капезиус увидел уникальный способ повысить свое благосостояние с помощью подсказанной доктором Виртсом уловки. Виртс, по его словам, приказал отправить в газовые камеры всех заключенных, что работали в аптеке и знали о совершающихся убийствах. Он рассказывал, что спасал пленников от смерти, «нагружая их всякими бессмысленными заданиями». Эти задачи ограничивались «многочисленными осмотрами» вещей заключенных, которые хранились в аптеке. На самом деле, Капезиуса не сильно волновало спасение жизни людей, его больше интересовала добыча максимального количества драгоценностей.

Капезиус покусился на самое жуткое – золотые зубы. Их вырывали изо рта убитых в газовой камере и вместе с золотыми монетами, часами, портсигарами и украшениями, отнятыми у заключенных, переплавляли в чистое золото. В среднем освенцимские нацисты собирали 29–34 кг этого драгоценного металла в день[236]. Это был отличный источник доходов для СС. Ящики золота с пометкой «Освенцим» начали поступать в Рейхсбанк, нацистский центральный банк в Берлине, еще в 1943 году. Его переплавляли в слитки, на которые ставили свастику и слова «Preußen Staatsmünze-Berlin» (прусский государственный монетный двор в Берлине). Не известно, сколько золота сняли с трупов в Освенциме: документами нацистов, где было указано, сколько именно золота перевезли из лагеря в Берлин, завладела армия США. Американцы не сделали копий, прежде чем вернуть документы в западногерманские архивы, где они впоследствии были уничтожены во время «рутинного осмотра»[237].

Яков Габай, член зондеркоманды, вспоминал жуткий процесс извлечения золота из трупов:

– Было двое мужчин из Чехословакии, так называемых стоматологов, они вырывали зубы из ртов убитых. Они и правда были стоматологами… Они бросали золото в специальный ящик – большую коробку (один кубический метр) с надписью «Германия»[238].

Они работали в бункере, служившем жутким переходом между газовыми камерами и крематорием[239]. Было сложно, ведь трупов, в связи с постоянными поездами из Венгрии, поступало все больше и больше. Комендант Хёсс боялся оставить после себя ужасные свидетельства того, что творилось в Освенциме. Поэтому осенью 1944 года, когда Красная армия неумолимо двигалась на запад, Хёсс потребовал ускорить работу с трупами. Новая группа заключенных получила в руки плоскогубцы и торопливо принялась вырывать зубы из огромной горы убитых.

Волей судьбы золотые зубы оказались в аптеке Капезиуса. В 1943 году один из эсэсовских офицеров, которых назначили отвезти ящик в Берлин, бежал с этой жуткой добычей и был арестован в Дюссельдорфе. После кражи ящик был передан под юрисдикцию главы освенцимской стоматологии, доктора Вилли Франка, и его коллеги лейтенанта Вилли Шаца[240]. Почти вся драгоценная добыча была плотно набита в большие ящики и отправлена из Биркенау в руки Шацу. По удачному стечению обстоятельств кабинет Шаца располагался в аптеке Капезиуса. Последний и «предложил» предоставить своих ассистентов для разбора и сортировки чемоданов, набитых тысячами вырванных у трупов зубов. Коллекция была жуткая.

Капезиус рассказывал:

– Чемоданы пришли нам, точнее в офис доктора Шаца, и золотые зубы было приказано переплавить и превратить в протезы для нуждающихся в них заключенных, но с нашим оборудованием это было совершенно невозможно[241].

Однако, вне зависимости от наличия должного оборудования, Капезиус не собирался использовать золото для помощи узникам. Он лично организовал перевод офицера СС Болеслава Фраймака из «команды по извлечению зубов» в аптеку[242]. Его и его коллег из СС убедили, что всем заключенным суждено умереть в газовых камерах. Людьми овладела всепоглощающая жадность. Аптекарь Прокоп вспоминал, что видел 50–100 чемоданов, «набитых золотыми зубами, вырванными из тел жертв: на некоторых еще висели ошметки плоти. Запах стоял ужасный»[243]. В другом аптечном кабинете он наткнулся на «25–40 других мешков, с тысячами зубов и даже целых челюстей». А в том жутком наборе чемоданов, что он видел раньше, были «зубы убитых в газовых камерах, на многих еще оставались кусочки десен и костей»[244].

Сикорский, ассистент Капезиуса, после войны вспоминал: «На первом этаже, где находилась аптека, стояли чемоданы, набитые зубами. <…> Когда их привезли в первый раз, Капезиус мне их показал. <…> Я насчитал пятнадцать чемоданов, их принесли из крематория»[245]. По словам Сикорского, Капезиус назначил узника из Польши, Мацея Силуковского, следить за другими заключенными, которым приказали «плавить золото… для начальника это было второстепенной задачей». Сикорский увидел плоды их трудов, когда заключенные показали ему «золотые слитки, весом в 600–700 г каждый, изготовленные из золотых пломб и зубов»[246].

– Капезиус подходил к чемоданам, – рассказывал Прокоп о работе в подвале, – они были набиты зубами, кусками десен, обломками челюстей и костей. Все уже начало разлагаться. Запах стоял отвратительный. Жуткое зрелище.

Прокоп сказал начальнику, что лучше было бы хранить ужасающую коллекцию зубов в кабинете стоматолога. Капезиус это проигнорировал, склонился над чемоданами и «сам принялся копаться в этом ужасе. Он вытащил челюсть и попытался определить, сколько она стоит. Я убежал»[247]. Время от времени Прокоп проверял мешки и ящики зубов: «их содержимого с каждым днем становилось все меньше и меньше».

Приспешниками Капезиуса в этом деле были его друзья, лагерные стоматологи доктор Шац и доктор Франк. Сам он отправил десятки маленьких посылок, полных краденого золота, сестре в Вену[248]. Указания были простые: спрятать все там, где не найдут, потому что в хаосе завершения войны золото может быть единственной доступной денежной единицей.

Глава 12. Приближение конца

В ноябре 1944 года к Генриху Гиммлеру пришло осознание поражения в войне. Глава СС приказал прекратить массовые убийства. В последний раз циклон Б использовался в Освенциме 2 ноября. В конце месяца десятки тысяч заключенных Освенцима и других польских лагерей смерти отправили (пешком) на запад, в немецкие лагеря смерти подальше от приближающейся советской армии. Тысячи людей, больных и слабых, умерли во время этих маршей. Почти все 4500 евреев из Моновица, отправленные пешком в Берген-Бельзен, были убиты нацистами, когда попытались скрыться в близлежащем лесу при бомбежке авиацией союзников.

Нацисты в Освенциме приступили к уничтожению улик. Первого декабря команда из 200 заключенных (около 100 из них были женщинами) начала разносить крематорий. Нацисты торопились избавиться от как можно большего количества улик, чувствуя приближение дня, когда им придется покинуть лагерь. К январю стало понятно, что эвакуировать всех заключенных невозможно. Их было слишком много. В концлагерях тогда было около 600 тыс. пленников, и около 250 тыс. были по сути рабами фабрик вроде Farben[249].

На второй неделе января Farben отправила домой немецких сотрудников. В субботу, 13 января, союзники сбросили 96 бомб на Моновиц; атака длилась 15 минут без перерыва. Это означало, что эвакуация прошла вовремя. Несколько ключевых сотрудников еще оставались и следили за уничтожением документов и разрушением производства, чтобы русские не смогли им воспользоваться.

Капезиус и его коллеги тем временем тоже готовились к отъезду. У каждого были свои приоритеты. Менгеле, например, пришел к врачам-евреям и объявил, что все что можно взять с собой, необходимо срочно собрать, в том числе его столик для препарирования. Затем он зашел в кабинет антрополога (заключенной) доктора Мартины Пузыны. Именно там с сотен близнецов снимали мерки, и оттуда их отправляли на медицинские пытки.

– Он пришел в мой кабинет ничего не сказав, – рассказывала врач. – Взял мои документы, положил их в коробки и вынес на улицу, где его ждала машина[250].

Большинство остальных эсесовских врачей, как в агонии, яростно уничтожали документы о проведенных экспериментах. Капезиус же старался собрать как можно больше золота. Его главный помощник Сикорский заметил, что в аптеке «стояли чемоданы, набитые зубами». В эти безумные последние дни Капезиус удивил Сикорского:

– Ты заключенный, а я – офицер СС. Через два месяца все может быть наоборот[251].

Сикорский ничего ему не ответил. Когда он проверил чемоданы, «золота в них уже не было»[252].

Капезиус уговаривал друзей, Штоффелей, бежать на запад. Он рассказал, что немецкая армия на востоке уже отступает. Во время сильной метели 15 января Штоффели отправились в Бальд-Тёльц в Баварии[253]. Капезиус бежал из лагеря через три дня, 18 января, вместе с четырьмя ассистентками-заключенными, в том числе с Евой Ситрон-Бард. Они отправились в Водзислав-Слёнски, средневековый город на юге Польши, прямо на границе с Чехословакией. Там, по словам Капезиуса, он оставил Еву и двух других девушек на ткацкой фабрике, где они снова стали заключенными работницами[254]. Целью аптекаря было добраться до Маутхаузена, крупного концлагеря в 19,3 км от австрийского города Линца, куда его перевели на службу. Герхард Герберт, эсэсовский аптекарь из Освенцима, был переведен туда месяцем раньше.

– Он работал там до самого конца, – позже утверждал Капезиус. – Я ничего не делал в Маутхаузене[255].

Документы не указывают сколько именно времени он там провел, но известно что в апреле (или раньше) он уехал в Берлин, где вышел на службу на Центральную медицинскую станцию[256].

Несмотря на отчаянные последние попытки скрыть следы преступлений, «окончательное решение» в Освенциме воплощалось с таким размахом, что нацисты были просто не в состоянии уничтожить все улики перед бегством. Продвижение Красной армии к середине января продолжалось. Люди, которые еще были в лагере, слышали, как русская артиллерия непрерывно била по ослабевшим немецким войскам. Нацисты не сомневались, что русские потерявшие миллионы солдат, и их военнопленные, к которым относились не лучше, чем к евреям, будут жестоко мстить. Эти опасения были настолько серьезны, что оставшимся эсэсовцам приходилось выбирать: сохранить свою собственную шкуру или выполнять указание Гиммлера уничтожить все улики их преступлений. Оставшиеся в лагере эсэсовцы рано утром 19 января разбудили заключенных и отправили их собирать трупы, пролежавшие уже больше недели. Днем эти же узники вытащили из хранилища «Канада» все, что могли унести – там были сотни чемоданов, которые даже не обыскивали на предмет драгоценностей. А ночью эсэсовцы подожгли трупы и склад[257].

Когда Красная армия вошла на территорию лагеря 27 января, бойцы обнаружили около 600 незахороненных тел и почти 15 тыс. заключенных. Они были слишком больны, чтобы проделать путь на запад. Даже закаленные русские солдаты были потрясены видом полумертвых, похожих на зомби, тощих, как скелеты, заключенных. В первые дни после освобождения сотни погибли из-за недоедания и болезней. В Моновице почти половина из 800 брошенных там узников погибла в течение этих нескольких дней[258].

В «Канаде» русские нашли жуткие, леденящие кровь свидетельства преступлений, совершенных в Освенциме: 837 тыс. женских платьев, 370 тыс. мужских костюмов, 44 тыс. пар ботинок и почти 8 тонн волос[259].

Когда до штаб-квартиры Farben во Франкфурте дошли вести, что русские взяли Моновиц, Фриц тер Меер, министр вооруженных сил и директор Farben, приказал уничтожить все бумаги компании[260]. В Освенциме оставалось слишком много вещественных доказательств, которые также необходимо было ликвидировать. В панике сотрудниками была выброшена сотня (!) тонн документов, прямо из окон, в большой двор. Часть бумаг сожгли в огромных кострах, часть вывезли грузовиками в ближайшее хранилище Рейхсбанка[261].

Несмотря на попытки нацистов скрыть преступления, союзники захватили штаб Farben, где также было хранилище, полное документов. Но это было не единственное место, где оставались архивы компании, содержащие ключевую информацию. В Людвигсхафене англичане и американцы обнаружили важнейшие документы закопанными в ближайшем лесу. Farben не успела также разрушить свою продвинутую химическую лабораторию в Оппау, и союзники перевезли ее в Англию на экспертизу[262].

Солдаты, находившие бумажный «клад», нередко были разочарованы, они предпочли бы найти не бумаги, а пропавшие сокровища Европы и предметы искусства, награбленные нацистами. Команда английских и американских прокуроров и сыщиков, которые занимались расследованием военных преступлений с 1943 года, радовалась находкам. Они понимали, что любой документ, уцелевший после приказа Гиммлера «уничтожить бесследно», станет неопровержимым доказательством для привлечения к ответственности виновных – от охранников, которые заталкивали евреев в газовые камеры, до директоров компании, которые подписывали приказы об использовании рабского труда, – за все преступления Третьего рейха.

К апрелю американская армия добралась до Нюрнберга, а Красная армия подступала к Берлину: 11 апреля американцы освободили Бухенвальд, 15 апреля англичане вошли в Берген-Бельзен. Два дня спустя Капезиус бежал от наступающей Красной армии и отправился на север от Берлина в Фленсбург или Хузум в земле Шлезвиг-Гольштейн[263]. Он ехал с другими офицерами СС из центрального медицинского офиса, в одном составе с Гиммлером.

– К концу я был совсем рядом с ним, – вспоминал он годы спустя[264].

Третья армия генерала Джорджа Паттона добралась до Флоссенбюрга 23 апреля и меньше, чем через неделю, освободила Дахау. Через день после этого события Гитлер застрелился в бункере.

Глава 13. «Арестован автоматически»

Пятого мая американская 11-я танковая дивизия освободила Маутгаузен. В тот же день британские солдаты схватили Капезиуса неподалеку от Фленсбурга[265]. Два дня спустя Германия сдалась, признав поражение, и война кончилась.

Пока Советская армия и союзники вели последние ожесточенные сражения, тыловые подразделения активно готовились к потоку более чем 5 млн немецких военнопленных и до 10 млн беженцев. Шло переоборудование военных бараков, школ, даже тюрем и бывших концлагерей в смешанные центры содержания[266].

Капезиуса перевели в центр содержания заключенных 2375, один из пяти лагерей, которые англичане в спешке организовали в Зедельгеме на западе Бельгии. Там 23 мая Капезиус узнал, что глава СС Генрих Гиммлер покончил с собой вскоре после ареста – проглотил капсулу цианида, которую спрятал во рту.

Союзники едва справлялись с этим колоссальным количеством людей и не успевали оформлять военнопленных и беженцев. Приоритетом было скорейшее возвращение беженцев на родину. Но проще сказать, чем сделать. Многие не хотели возвращаться в страны восточной Европы, многим заключенным концлагерей попросту некуда было возвращаться. Их семьи убили, дома конфисковали, общины уничтожили.

Следующим приоритетом было каким-то образом найти среди миллионов военнопленных тех, кто принимал непосредственное участие в геноциде, учиненном Третьим рейхом. Отделить эсэсовцев от рядовых немецких солдат было важной задачей. Союзникам приходилось всех военнопленных раздевать до пояса и проверять наличие маленькой татуировки с обозначением группы крови ее обладателя. Для Капезиуса и почти миллиона других эсэсовцев татуировка, прежде означающая их принадлежность к элитному отряду нацистов, превратилась в метку Каина. Военнопленных с такими татуировками помещали в тщательно охраняемую часть лагеря и допрашивали жестче других. Из-за огромного наплыва пленных многие из них провели немалую часть года под стражей[267].

Попав в заключение, Капезиус заполнил шестистраничную анкету (Frageboden) из 131 вопроса, которые вместе составили англичане и американцы. Каждый немец старше 18 лет был обязан ее заполнить. Конечно, была надежда, что анкета поможет вычленить негодяев из числа разработчиков «окончательного решения», никто ни на секунду не сомневался, что многие будут врать. Поэтому все вопросы и ответы перепроверялись в документах нацистской партии, немецком военном архиве, записях разведслужб, полиции, гражданских документах, публикациях и даже среди информаторов[268]. Поскольку ответы были на немецком, результативность англичан и американцев зависела от количества сотрудников, владеющих немецким языком и имеющих возможность погрузиться в это дело. Неудивительно, что работа вскоре встала. К концу 1945 года у англичан и американцев на руках было около 17 млн анкет. Почти 10 млн из них, заполненные военнопленными вроде Капезиуса, даже не были еще рассмотрены[269].

Фритци Капезиус не знала жив ли ее муж, пока не получила в 1945 году от него открытку, переданную через Красный крест. Фритци была счастлива получить весточку, хотя слова о том, что он работал в Освенциме, покоробили ее, ведь она «слышала ужасные вещи об этом месте»[270]. Фритци, которой на тот момент было 38 лет, считала вести о том, что ее муж в плену, лучшими новостями с окончания войны. В Румынии, находившейся во власти коммунистов, Фритци уже не была женой уважаемого и успешного бизнесмена. Наоборот, новое правительство экспроприировало собственность тех, кто сотрудничал с нацистами. Apotheke zur Krone (Королевскую аптеку), семейный бизнес Капезиуса, отобрали. Из хозяйки Фритци превратилась в простую сотрудницу. Ее с тремя дочками переселили в маленькую квартиру, а вскоре она уже гладила рубашки в местном кооперативе, чтобы как-то зарабатывать на жизнь[271].

В феврале 1946 года Капезиус, все еще находясь в заключении, познакомился с некоторыми этническими немцами. Он описал их «саксами из Трансильвании, провинциалами, служившими сторожами в Освенциме и Берген-Бельзене». Они спрашивали, не знал ли кто-нибудь аптекаря из Освенцима.

– Когда эту группу к нам привели, – вспоминал Капезиус, – они рассказали, что оберштурмфюрер доктор Фритц Кляйн был с ними в Берген-Бельзене. Их вместе судили в Берген-Бельзене[272].

В сентябре 1945 англичане провели первый суд по военным преступлениям; обвинялись 45 эсэсовцев, женщин и несколько капо, которые в основном работали в Берген-Бельзене. После трехмесячного процесса 31 человека признали виновными. Друг Капезиуса, доктор Кляйн, печально прославившийся после обнародования послевоенного фото, на котором он запечатлен на фоне небольшой горы трупов в Бельзене, был повешен 13 декабря 1945 года. Через два месяца после казни Кляйна и десяти его коллег в лагерь 2375 перевели несколько немцев, и все они жаждали пообщаться с Капезиусом. Известно, что одним из этих мужчин был 28-летний этнический немец из Румынии по имени Георг Крафт, который присоединился к СС в то же время, что и Капезиус, в 1943 году. Крафт служил охранником в Бухенвальде и Бельзене, возможно, еще и в Освенциме, хотя он и отрицал слова очевидцев, которые утверждали, что он там был[273].

Капезиус быстро понял зачем Крафт и его друзья его искали.

– Доктор Кляйн дал им одно задание: где бы они ни были найти доктора Капезиуса, освенцимского аптекаря, его земляка из Ройсмаркта, – рассказывал Капезиус годы спустя в третьем лице. – Они должны были сказать ему, что [Кляйн] спокойно ожидает собственной смерти, что он, Кляйн, просто рад, что его ходатайство в Освенциме сможет его, доктора Капезиуса, защитить.

Также Крафт сообщил Капезиусу, что Кляйн просил передать: Ева Ситрон-Бард, любовница аптекаря, пережила войну. Кляйн видел ее в Бельзене, и когда она заболела тифом, он делал все, что мог, чтобы достать ей еду и лекарства.

– Он сделал это по доброте, как последнюю услугу доктору Капезиусу, потому что знал, что доктор оценил бы это[274].

Вскоре после этой встречи англичане перевели Капезиуса в Нойенгамме на севере Германии, бывший концлагерь, который англичане превратили в большой изолятор. 17 апреля 1946 года англичане выпустили декрет, согласно которому все призванные на службу в СС этнические немцы, вроде Капезиуса, считались обыкновенными немецкими солдатами. Это означало, что принадлежность к Ваффен-СС больше не являлась автоматической причиной заводить расследование или продолжать держать в заключении. Пять недель спустя, 25 мая 1946 года, англичане, не зная сколько крови было на его руках, отпустили Капезиуса[275]. Он пробыл в лагерях чуть больше года.

Освобожденный и счастливый Капезиус перебрался в Штутгарт. Город еще только-только восстанавливался после потери 70 % зданий в бомбежке союзников. Там аптекарь под своим настоящем именем снимал маленькую квартирку в доме 48 по улице Бисмаркштрассе[276]. Хотя Капезиусу не терпелось вернуться в Румынию к жене и дочкам, эту идею пришлось отбросить: он узнал, что суд Клуж-Напока, столицы его родной Трансильвании, признал его и еще 184 этнических немцев, работавших с нацистами, виновными в совершении военных преступлений[277]. Суд заочно приговорил его к смертной казни, пока он находился в плену у англичан[278].

Вскоре он узнал от друга семьи как это все произошло. Румынка, пережившая Освенцим, Марианна Вильнер, вернулась домой после войны и вышла на работу рентгенологом в сигишоарской клинике, которой во время войны пользовались немецкие и румынские солдаты. Стараясь поскорее скрыться от советских солдат, нацисты оставили многие документы там, где они лежали. Вильнер рассказывала:

– Я нашла в одном из ящиков два интересных документа: эсэсовскую книгу и румынский военный буклет с фотографией и подписью Виктора Капезиуса. Как только я увидела фотографию, сказала мужу: «Это он проводил отбор в Освенциме».

Она отлично помнила «широкоплечего офицера СС с мужественными чертами лица, который прекрасно говорил по-венгерски». Марианну привезли в Освенцим в июне 1944 года, она вместе с другими женщинами, оказалась на платформе перед эсэсовцем. Он был «дружелюбен и очарователен. Он смеялся, держался бодро, казался счастливым. <…> Все уставшие должны идти на другую сторону [сказал он]. Там был лагерь отдыха. Хороший и комфортный. Там мы сможем встретиться с родными. Многие мои друзья пошли. Я – нет, инстинктивно. Я хотела остаться с друзьями, которые не ушли. Сотня женщин на моих глазах ушла на верную смерть».

Позже в Освенциме студентка, изучавшая медицину, рассказала Вильнер, что «этот офицер родом из Трансильвании, поэтому он так хорошо говорит по-венгерски, это аптекарь Капезиус <…> [она] знала, потому что ее отец тоже был аптекарем»[279].

Вильнер знала – в ее родном румынском городке «все уже были осведомлены, что Капезиус был в Освенциме». Женщина предполагала, что он мог погибнуть. Но все же решила, что правильнее будет «передать документы румынским государственным властям в Сигишоаре». Этого было достаточно, чтобы завести вновь застывшее было расследование, вылившееся в тот самый смертный приговор. Фритци была разбита этими новостями. Она ни на секунду не сомневалась, что ее муж не мог совершить этих преступлений, но знала, что теперь они не могли воссоединиться у него на родине. А коммунистическая власть запрещала гражданам миграцию на запад[280].

Мало того, что в родной стране Капезиуса приговорили к казни, ею, как он выяснил, овладела Красная армия; в середине января 1946 года из Румынии стали депортировать в СССР некоторых этнических немцев. День, когда это началось, этнические немцы назвали «Черным воскресеньем». Жена Капезиуса не могла отделаться от мысли, что все это сильно напоминало, как немцы несколько лет назад собирали евреев на депортацию в Освенцим[281].

По-прежнему один в Штутгарте Капезиус жаждал поскорее вернуться к нормальной жизни – такой нормальной, насколько это возможно. Но сделать это было не так-то просто: он понимал, что бывшему эсэсовцу в послевоенной Германии будет сложно[282]. Было очевидно, что положение не изменится, пока он не пройдет сложный и продолжительный процесс денацификации, учрежденный союзниками. Эта программа должна была усложнить возвращение бывших нацистов к успешным довоенным карьерам.

За пару месяцев до освобождения Капезиусу уже было известно, что денацификационная дивизия союзников передала власть в руки немцев. Закон «Об освобождении от национал-социализма и милитаризма», вступавший в силу весной, породил огромный поток бюрократии, и, соответственно, большой застой. Все немцы были обязаны заполнить бланки прописки (Meldebogen), обтекаемую двухстраничную анкету, намного более приятную, чем Frageboden. Более пятисот новых трибуналов, называемых Spruchkammer (состав суда), взяли на работу свыше 22 тыс. немцев. В Германии были учреждены новые подразделения, так называемые Министерства политического освобождения. Тем временем, недавно назначенным прокурорам приходилось прочесывать сотни тысяч документов, разбирать одно дело за другим, относя каждое к одной из пяти категорий: «Серьезные правонарушители» получали смертельный приговор; «Правонарушители и нажившиеся» могли получить 10 лет заключения; «Мелкие правонарушители» получали условные сроки и запрет на выезд; «Последователи» были оштрафованы, некоторые лишались политических прав. Наконец, «Освобожденные от ответственности» не оказывались под санкциями, но получали важные «Сертификаты денацификации», которые позволяли им вернуться к нормальной жизни в Западной Германии.

К сожалению, хоть это и было неизбежно, некоторые немцы, управляющие новыми трибуналами были государственными служащими в Третьем рейхе. У союзников не было выбора, поскольку к началу 1946 года нетронутыми оставались почти миллион кейсов. Чтобы ускорить застывший процесс, некоторые бывшие нацисты были поставлены принимать решение, достойны ли денацификации их земляки.

На протяжении всего года издавались законы с целью уменьшить количество активных дел. Во-первых, все рожденные после 1 января 1919 года (кому на момент окончания войны было меньше 26 лет), автоматически освобождались от ответственности. Инвалиды получали амнистию. Последним исключением стали все, зарабатывающие меньше 3600 рейхсмарок в год при нацистском режиме. Поскольку Капезиус не относился ни к одной из этих групп, он был вынужден приступить к официальному процессу денацификации.

Четвертого июня 1946 года, через 10 дней после освобождения, Капезиус заполнил Meldebogen. Это был первый шаг на пути к полноценному слушанию. В трех пунктах он солгал; ответил, что не был частью Ваффен-СС или какой-либо нацистской организации. А что касается проведенного в Освенциме времени, он утверждал, что был не там, а служил «военным чиновником» в берлинском медицинском штабе[283]. В его военной книжке есть запись от 16 августа 1943 года: «Назначен на замену солдата, переведен в Zentralsanitätslager (центральный медицинский лагерь) для медиков СС и полицию Берлин-Лихтенберга». Хотя ему не пришлось предъявлять подтверждающую документацию, Капезиус был готов это сделать[284].

Ложь аптекаря совершенно не удивляет. Всем было известно, что у трибунала денацификации дел было невпроворот. Это, по мнению Капезиуса, означало, что они физически не смогут перепроверить получаемую информацию. И он знал, что придется представлять собственные интересы в суде. Находясь в заключении у англичан, он услышал много полезного от тюремных адвокатов. Заключенные приходили и уходили, принося с собой последние новости о работе адвокатов, пытающихся обобщить лучшие аргументы по денацификации.

Вооруженный этой информацией, Капезиус связался с бывшими коллегами с просьбой отправить письма, которые он мог бы использовать в защите собственных интересов в суде. Эти письма, целью которых было выставить кого-то в лучшем свете, были настолько распространены в Германии, что получили специальное название: Persilschein, в честь популярного в Германии стирального порошка (Persil), слово буквально переводится как «персиловый билет». Это показывало, как эти письма могли очистить человека от любых ассоциаций с нацистами. Чтобы получить Persilscheins, Капезиус написал всем и каждому, от своего румынского пастора, до начальников Farben/Bayer[285].

Более того, ему было прекрасно известно, что фальшивые Persilscheins были популярным товаром на черном рынке. Подпольные брокеры продавали хвалебные письма с подписями, их цена варьировала в зависимости от того, насколько серьезны обвинения. Продавались даже фальшивые сертификаты денацификации для тех, кто хотел обойти Spruchkammer стороной, и был готов рискнуть, надеясь, что никто никогда не усомнится в подлинности их документов. Капезиусу рисковать не хотелось. Возможно, этот вариант устраивал технократа низкого уровня или солдата, который торопился вернуться к простой работе в немецкой провинции. Но Капезиус был профессионалом, он хотел возобновить работу фармацевтом. Он надеялся, что золото, украденное в Освенциме, однажды позволит ему открыть собственную аптеку. Но было очевидно, что этого не произойдет, пока он не будет официально прощен. В любом случае, он не мог бы жить спокойно, зная, что его в любой момент могут разоблачить. Он не хотел жить в Германии в постоянном стрессе, мечтал вернуться к жене и дочкам.

В следующем месяце, июле, Капезиус навестил Штоффелей в баварском городке Бад-Тёльце; они не виделись с окончания войны[286]. Он жаловался на ограничения, повешенные на него из-за службы в Ваффен-СС, и на Spruchkammer, называя его долгим и вообще ненужным. Капезиус поделился со Штоффелями надеждой, что процесс денацификации пройдет быстро, поэтому уже отправил документы в Технический университет Штутгарта, чтобы изучать там электротехнику[287].

Однако его жалобы на денацификацию летом отошли на второй план. Во время поездки в Мюнхен 21 августа один поляк, переживший Холокост, Леон Чекальский, узнал Капезиуса на центральном вокзале[288]. Чекальский был политзаключенным в Освенциме. Он, заключенный 2955, прибыл в лагерь в августе 1940 года и работал цирюльником. Проведя там несколько лет, Чекальский с легкостью мог опознать бо́льшую часть служивших эсэсовцев, хоть и не зная, в каких именно поступках они виновны. Заметив Капезиуса, Чекальский подбежал поближе убедиться, что ему не показалось. Утвердившись в своей правоте, он обратился к американскому полицейскому (вся южная Германия находилась в американской оккупации)[289]. В тот же день Капезиуса задержали и сообщили об этом в штаб Корпуса контрразведки США в Мюнхене[290]. И если англичане решили (в своей части Германии), что члены Ваффен-СС больше не подлежали аресту лишь за этот факт, американцы не спешили следовать их примеру.

На следующий день Капезиуса перевели в Дахау. Армия США разбила бывший концлагерь на две части: в одной был центр временного заключения для нацистов, в другой – центр переселения беженцев. Новое учреждение окрестили «Civilian Internment Camp Dahau». Там Капезиуса зарегистрировали, он сдал отпечатки пальцев. Два агента CIC, Виллард Цирольд и Эрих Цигер, уже взявшие показания Чекальского, готовились допросить Капезиуса. Им удалось заполучить копию анкеты, заполненной 2 месяца назад, когда он только приступил к процессу денацификации. Чекальский назвал агентам ранг Капезиуса – штурмбанфюрер – и его должность – первый аптекарь. Агенты сразу же отметили, что в анкете Капезиуса не было информации ни о Ваффен-СС, ни об Освенциме.

Капезиусу приказали раздеться до пояса. Это впервые публично обнажило его эсэсовскую татуировку с обозначением группы крови, что было отмечено американскими агентами в отчете об аресте. Татуировка послужила вещественным доказательством показаний Чекальского – задержанный как минимум был членом СС[291]. Причиной официального ареста Капезиуса агенты указали «фальсификацию данных в Frageboden».

После нескольких часов допроса Капезиус наконец признал, что солгал в анкете. Агенты настаивали на письменной документации показаний, поэтому напечатали на немецком страницу под диктовку Капезиуса. В декларации, впервые обнародованной в этой книге, Капезиус изложил свое военное резюме: в туманной форме, но все же правдивое. Он признал: «Первого августа 1943 года я отправился в центральный госпиталь Ваффен-СС в Берлине. <…> Меня повысили до звания гауптштурмфюрера. В ноябре 1943 года я уехал в госпиталь при Дахау на 3 недели, после чего вернулся в Берлин. В феврале 1944 года меня назначили первым аптекарем в концлагере Освенциме. Я проработал там до 20 января 1945 года. В ноябре 1944 года меня повысили до звания штурмбанфюрера».

И этого было достаточно. Американцы с англичанами считали ранг штурмбанфюрера причиной для автоматического ареста. Тем не менее Капезиус пытался преуменьшить свои «заслуги» в СС: «Подчеркиваю, что не являлся членом отрядов СС “Мертвая голова”».

Изложив, как оказался в заключении англичан в мае прошлого года, Капезиус сделал важное признание, которого ждали и требовали на допросе CIC: «Признаю, что скрыл принадлежность к Ваффен-СС и ранг во время заполнения Fragebogen»[292].

Попавшись на такой наглой лжи, Капезиус был пристыжен и забеспокоился. Он не представлял, что с этой информацией могут сделать американцы.

Глава 14. «Какое преступление я совершил?»

Проведя в заключении у англичан больше года, Капезиус был огорчен новым ограничением свободы, теперь уже в лагере американцев. Несмотря на это, прекрасно понимал, что ему повезло намного больше, чем многим представителям Третьего рейха, в том числе его бывшим начальникам и коллегам. Доктор Эдуард Виртс, встретивший Капезиуса в Освенциме, повесился, находясь в заключении британцев (незадолго до смерти Виртс отправил жене письмо, в котором были слова: «Какое преступление я совершил? Я правда не знаю!»)[293]. Энно Лоллинг, глава департамента лагерной гигиены, отправивший Капезиуса на работу в Освенцим, застрелился, прежде чем его успели арестовать. Коменданта Рудольфа Хёсса англичане схватили в предыдущем году, но перед казнью через повешенье он поведал трибуналу жуткую историю о том, что происходило в лагере. Англичане повесили Йозефа Крамера, ответственного за главный центр убийств Освенцима. Казнь Эрнста Кальтенбруннера, главы Службы безопасности рейха, и Ганса Франка, губернатора области, на которой располагался Освенцим, назначили на следующий октябрь.

Судьбы врачей, с которыми Капезиус работал, сильно разнились. Йозеф Менгеле и Вильгельм Кёниг бежали от преследований закона. Фритца Кляйна повесили, доктора Гельмута Феттера, управляющего экспериментами Farben/Bayer, тоже казнили. Казнь доктора Вернера Рёде, проводившего эксперимент с эвипаном при помощи Капезиуса, назначили на следующий месяц. Карл Клауберг, который проводил медицинские эксперименты и хвастался Капезиусу, что «его метод стерилизации достиг совершенства», находился в советской тюрьме и ожидал суда[294]. Ганс Мюнх ожидал суда в польской тюрьме. Стоматолог Вилли Франк и сержант СС Йозеф Клер сидели в американских застенках, ожидая окончательного решения – достаточно ли улик, чтобы их судить. Ирма Грезе, охранница СС, которую Капезиус назвал «какой-то извращенной сукой», была повешена англичанами.

Но у некоторых коллег Капезиуса дела были лучше. Стоматолог и его хороший друг Вилли Шац, был отпущен англичанами девятью месяцами раньше и нашел работу в стоматологической клинике в Ганновере. Отмар Фрайхерр фон Фершуэр, немецкий профессор, управляющий выдающегося Института им. кайзера Вильгельма, куда регулярно отправляли человеческие образцы из Освенцима, выплатил штраф в 600 рейхсмарок (240 долларов) и вернулся к карьере декана Мюнстерской медицинской школы и председателя Немецкого антропологического общества. Друг Капезиуса Роланд Альберт подделал бумаги на выписку и дал взятку австрийскому адвокату с хорошими связями, чтобы убедиться, что его эсэсовские документы будут «потеряны»[295]. Он по-тихому собрал семью и перебрался в живописный городок Куфштайн в Тирольских Альпах, где стал частным преподавателем религии.

Капезиус, разумеется, не знал, что на самом деле победители ругались между собой, потому что не могли определиться насколько агрессивно надо заводить дела на разных военных преступников. Намерения прокуроров и следователей столкнулись с проблемами политики и логистики. Изначально Сталин хотел избежать судов и потребовал расстрела 50 тыс. высокопоставленных нацистов для символической демонстрации справедливости. Но англичане с американцами были непреклонны: казнь должна была произойти только после судебного процесса, на котором у обвиняемых есть возможность защищаться. Англичане с американцами победили в споре, и в 1946 году начался ряд судов, главным образом в Нюрнберге, на юге Германии. Но даже после принятия этого решения продолжались споры, кого именно надо обвинять и судить. Конечно, главных военных СС судить было нужно, но не все считали, что на немецких бизнесменах лежала вина. Был найден компромисс: в главном нюрнбергском суде одним из обвиняемых был Ялмар Шахт, не военный, магистр финансов Третьего рейха.

Пытаясь определиться кого обвинять в военных преступлениях, англичане с американцами быстро оказались в новой холодной войне. Советский Союз вместе с немалой частью Европы и восточной Германией оказались по другую сторону Железного занавеса. Бытовало мнение, что для регулировки власти Сталина была необходима сильная и как можно скорее реанимированная Германия. Американцы и англичане, не видевшие необходимости в судебных разбирательствах, считали, что невозможно засадить за решетку главных немецких бизнесменов и политиков, надеясь, что страна сама себя отстроит и найдет силы сопротивляться влиянию СССР и коммунистической экспансии. Хоть это был и неприятный аргумент, он имел достаточные основания: многие бизнесмены, судьи, даже некоторые правительственные бюрократы процветали в годы Третьего рейха, а теперь должны будут вернуться на эти должности в уже новой республике Германии. Среди простых немцев, некоторых англичан и американцев было распространено мнение, что процесс денацификации зашел слишком далеко и превратился в некое коллективное наказание.

Разведка союзников в первую очередь была обеспокоена не привлечением нацистов к ответственности, а обнаружением тех, кто поможет бороться с Красной угрозой. В ходе послевоенной операции «Скрепка», например, американцы завербовали более 700 нацистских инженеров и ракетостроителей. Британская и американская разведки обнаружили, что соревнуются с Советским Союзом, у которого была подобная программа (операция «Осоавиахим»), в вербовке нацистов, которые специализировались на химическом оружии, баллистике, медицине, науке и криптографии[296]. Некоторых ученых отвозили на допросы в США и Великобританию. Кто-то, как изобретатель ракеты «Фау-2» Вернер фон Браун и доктор Герман Беккер-Фрейзен, в последствии осужденные за военные преступления, пошли работать на NASA. Кто-то нашел тайную работу в Вашингтоне и Лондоне. А некоторых отправили, так называемыми «крысиными тропами», в Южную Америку и на Ближний Восток[297].

Капезиус к ним не относился. Его фамилии не было в списках нацистов, обладающих полезной информацией, которых можно было использовать в новой Холодной войне. Аптекарю Освенцима пришлось защищаться самостоятельно. Союзники не собирались предоставлять ему карточку «бесплатного освобождения из тюрьмы».

В Дахау Капезиуса больше беспокоила его собственная судьба, чем громкие политические новости. Позже он рассказывал Штоффелям, что американцы «напечатали его фотографию везде, где было можно, с подписью: “Кто знает эсэсовского аптекаря доктора Виктора Капезиуса, работающего в Освенциме, и кто может дать показания против него?”»[298]. Как выяснилось после изучения ранее засекреченных американских документов, они нашли аптекаря в американском «Списке подозреваемых в военных преступлениях» и присвоили его делу номер[299].

В сентябре CIC распространило «анкету» с целью получения дополнительной информации о Капезиусея[300]. Тем временем, штаб Третьей армии приказал перевести его в Флак-Казерне, Людвигсбург (в 257 км), бывшие немецкие военные бараки, которые американцы переименовали в Центр содержания гражданских лиц № 74. Неподалеку располагался Штутгарт, где Капезиус когда-то снимал квартиру и где ему предстояло отстаивать свою денацификацию перед немецким трибуналом. По причинам, не указанным в секретных документах армии США, Капезиуса перевели обратно в Дахау всего месяц спустя, 14 октября. Хотя он и находился в заключении у американцев с августа, перевод в Дахау был отмечен как новый «автоматический арест»[301]. Поэтому 17 октября он заполнил новую шестистраничную анкету, содержащую 131 вопрос. Здесь впервые раскрывается его анкета.

Капезиус сам заполнял ее от руки. Он снова признался, что солгал о принадлежности к Ваффен-СС и своем ранге, указал, что был штурмбанфюрером и старшим аптекарем в Освенциме[302]. На вопрос, приносил ли он клятву верности какой-либо организации, он ответил: «Да. Ваффен-СС». В разделе «Доход и ресурсы» он указал, что 9 тыс. рейхсмарок, заработанные в Освенциме, значительно превышали его довоенную зарплату в Farben/Bayer. Поставив подпись и дату на последней странице, Капезиус приписал: «Детали выше указаны по памяти, без рассмотрения письменных документов. <…> Предоставляю их согласно возможностям и по совести»[303].

Ответы сослужили ему добрую службу: 8 ноября первый лейтенант Эрих Мальгут из штаба Девятой пехотной дивизии, ответственной за работу Дахау, отправил двухстраничный отчет и рекомендационное письмо заместителю главы штаба Военных сил США в Европе. В «Заключении» Мальгут написал следующие важные слова: «Субъект не представляет угрозу безопасности»[304]. Позже Капезиус рассказывал Штоффелям, что американцы хотели построить дело против него, но не могли, поскольку «не было ни одного достаточного для этого показания»[305].

К Рождеству 1946 года Капезиуса перевели обратно в Людвигсбург. Там ему официально позволили начать процесс денацификации, находясь под стражей. Он уже начал собирать копии Persilschein, свидетельствующие о его положительном характере. В канун праздника он заполнил двухстраничный Meldebogen. Эта анкета была уже не для американцев, а для немецкого трибунала. Он выслал ее в качестве замены июньскому документу, в котором скрыл принадлежность к СС. Однако в новой анкете по-прежнему отсутствовал важный пункт, в котором он признался американским агентам месяцами ранее. Теперь здесь подтверждалась служба в СС и его ранг, его военная деятельность значилась как «аптекарь», но одного важного слова по-прежнему не хватало – «Освенцим»[306].

Через три дня он заполнил новый подробный Frageboden, уже четвертую за последнее время анкету. Ее он также отправил немцам напрямую. Снова указал службу в Ваффен-СС и ранг, и снова в 29 вопросе не указал истинного ответа, который уже дал американцам. В октябре он написал, что был «первым аптекарем в Освенциме, под началом доктора Виртса» в 1944 году. В новой анкете он заменил это на «аптекарь, Центральная станция, Берлин, под началом штурмбанфюрера Веле»[307].

Это был рисковый шаг. С одной стороны, Капезиус знал, что одно слово «Освенцим» будет красным флагом для немецкого трибунала. Само нахождение там, тем более в качестве офицера СС, могло уничтожить его путь обратно к нормальной жизни. С другой стороны, он также знал, что военнопленных было слишком много, чтобы американцы, управляющие центром содержания, успевали читать все переписки заключенных. Ему было известно, что они проверяли лишь некоторые случайные письма. Если они прочтут его новую анкету и сравнят ее с той, что он заполнял в октябре, могут повторно обвинить в «фальсификации данных в Frageboden». А этот шаг, тем более сделанный прямо под носом союзников, лишил бы его свободы на очень долгое время. Но, очевидно, он считал, что лучше так рискнуть, чем обнародовать «Освенцим» перед немецким трибуналом.

Третьего января 1947 года Капезиус отправил четырехстраничное письмо, написанное от руки, общественному прокурору Людвигсбурга. Это письмо раскрыло суть главного аргумента защиты Капезиуса: убеждение, что законы денацификации на него не распространялись. Он сказал, что его заставили стать «иностранным членом Ваффен-СС», подчеркивая, что обучался медицине, а не военному делу. Также он указал, что, согласно нацистскому расовому закону, он не мог считаться полноправным членом СС, будучи румыном. Он не имел номера СС, не вступал в нацистскую партию, и все, что он хотел делать как аптекарь – это «помогать больным и не предавать клятвы Гиппократа». Также Капезиус подчеркнул, что был главой церковной группы в Бухаресте и отказался покидать церковь, хотя СС на этом настаивало. Он попытался надавить на жалость, сказав, что «все потерял» в Румынии от рук коммунистов, и что вся его семья – родители, жена, дети – жила там в режиме «чрезвычайного положения».

«Мне не повезло стать военнопленным», – резюмировал он, указав, что американцы держали его в заключении из-за фактической принадлежности к Ваффен-СС, фактора, который англичане давно решили не учитывать. Разумеется, он не упомянул, что американцы арестовали его, потому что он был опознан бывшим узником Освенцима, и что после допроса американцы выявили в предыдущих опросниках ложь о службе в лагере смерти[308].

К письму Капезиус приложил несколько рекомендательных Persilscheins, свидетельствующих о его положительных качествах. Он имел право предоставить еще несколько писем до официального слушания[309]. Дабы убедить всех, что он в первую очередь – хороший румын, он предоставил Persilscheins от Карла Хайнца Шулери, друга детства и священника в подразделении, где они вместе служили. Преподобный Шулери сказал, что Капезиус «не покинул церкви ради службы в Ваффен-СС». Более того, Капезиус «поддерживал контакт» с пастором и сохранял «христианский взгляд на мир» на протяжении войны. Двое бывших коллег по Farben/Bayer подтвердили «полное удовлетворение» работой Капезиуса и отметили, что «он работал старательно и исполнял все, о чем его просили»[310].

Также он, как ни удивительно, заполнил еще одну огромную анкету, второй Frageboden меньше, чем за неделю, и выслал ее письмом 3 января. Ответы в ней не отличались от предыдущей. Он не был уверен, должен ли опросник идти в комплекте с его собственным письмом и свидетельскими показаниями. Дабы не затягивать процесс денацификации, Капезиус снова пошел на риск и отправил анкету, в которой не только не указал службу в Освенциме, но и солгал, отметив гораздо более безобидную должность в Главном медицинском управлении в Берлине.

Капезиус был доволен уже тем, что запустил процесс приближения к денацификации: 12 февраля 1947 года было открыто слушание по его делу в Министерстве политического освобождения в Вютермберг-Бадене. Людвигсбургский прокурор поделился восьмистраничным резюме по делу против Капезиуса с армией США. В резюме перечислялись обвинения против Капезиуса, такие, как сокрытие службы в Ваффен-СС и ранга. Об Освенциме – ни слова.

Второго мая общественный прокурор шокировал Капезиуса обвинительным актом (Klageschrift): ему было предъявлено обвинение самой серьезной категории – в тяжких преступлениях. Это могло караться смертной казнью. Хоть обвинение и оказалось неожиданностью для Капезиуса, он несколько успокоился, прочитав резюме прокурорского расследования; категория обвиняемого в тяжком преступлении была ему присвоена автоматически ввиду принадлежности к СС и чина[311]. На самом деле, обвинительный акт гласил: «Предположительно его деятельность подпадает под какую-либо статью из категории [тяжкие преступления], но вина не является доказанной»[312].

Капезиус сразу понял, что делать. Он сам изложил суть в письме прокурору четыре месяца назад. Двенадцатого мая, всего через 10 дней после обвинения, он составил в свою защиту письмо на четырех страницах машинописного текста. Это была более ясная и детальная версия предыдущего послания. Из него ясно следовало, как основательно Капезиус подковался в законодательстве за почти 2 года англо-американского заключения. Иногда его тон скорее походил на тон юриста, нежели аптекаря: например, он ссылался на Статью 39, пункт 3 закона о денацификации как оправдательную, поскольку она «касается всякого, кто был принужден к оказанию медицинских услуг».

Капезиус сосредоточился на конкретном параграфе, защищающем военных преступников, и настаивал, что закон на него не распространяется, так как он этнический немец, но румын. Он подчеркнул, что не вызывался на службу в Ваффен-СС добровольно, а был призван. Ему впервые удалось выстроить достойный аргумент: из-за ограниченной коммуникации в его родной Румынии он ничего не знал о преступной природе СС, когда стал членом организации. И добавил (без каких-либо подтверждений), что «по причине расы» не имел права служить в СС-Тотенкопф, элитных отрядах СС «Мертвая голова», управлявших лагерями смерти[313].

Более того, он утверждал, что повышение в ноябре 1944 года в чин штурмбанфюрера было не наградой за «преданную службу», а всего лишь автоматическим продвижением, которое нацисты предусматривали для всех румынских этнических немцев, как компенсацию за потерю собственности и сбережений в результате переворота в Румынии против Третьего рейха ранее в том же году. Это повышение было, как «транквилизатор» для него, потерявшего семью за линией фронта коммунистов.

Он рассказал, что американцы допросили его в Дахау, и «оправдали» по всем пунктам. Капезиус очень постарался донести до суда, что вырос в мультикультурном обществе и поэтому симпатизировал людям любых национальностей и мнений. В неуклюжих попытках преуменьшить вину приводил примеры, как он учился или работал под руководством евреев. Описывая учебу в Венском университете, он отметил, что получил хорошие оценки и отзывы от научного руководителя, профессора доктора Рихарда Вазицки. «С 1938 года доктор Вазицки преподает в Америке. Он покинул Вену, потому что его жена попадала под “Нюрнбергский закон”». И «аполитичная природа [их] работы» в Farben подтверждалась докторами Алехандро Бардену (прежняя фамилия – Ротбарт) и Морицом Шеерером, они оба «были вынуждены покинуть фирму [в 1939 году] <…> из-за Нюрнбергского закона»[314]. Капезиус, разумеется, не упомянул, что не знал, где тогда находились Бардену и Шеерер. Они, румынские евреи, скорее всего подверглись массовой депортации и оказались в Освенциме в 1944 году.

Всячески выпячивая свои добродетели, Капезиус говорил, что не только был воспитан в лютеранстве, но и оставался добрым верующим христианином всю войну. И чувствовал связь с церковью, как он говорил, даже если не ходил по воскресеньям к мессе. И отметил, что все трое его дочерей крещены.

Несмотря на обилие деталей, он по-прежнему не указал, чем занимался на службе в СС. Было очевидно, что Капезиус аптекарь, но он избегал упоминания места, где работал в военные годы. Он не собирался говорить об Освенциме, если его не спросят об этом напрямую[315].

Капезиус в очередной раз отправил свои Persilscheins. Было письмо от доктора Коха, в котором он описывал добрый характер аптекаря и его хорошие отношения с бывшими коллегами по Farben, которые были евреями[316].

Через 10 дней после подробного изложения своей защиты он оказался перед коллегией из пяти немецких судей. Капезиус представлял сам себя, без адвоката, и твердо придерживался созданной им истории. И, как ни странно, никто не спросил, чем он занимался весь 1944 год. Поэтому он мог спокойно говорить, что работал на «Центральной медицинской станции»[317]. В тот же вечер судьи вынесли вердикт: невиновен. Капезиус был в восторге, что все его аргументы были приняты без вопросов[318]. Судьи решили, что он был хорошим лютеранином, который присоединился к СС только потому, что был обязан по закону, и что он не занимался ничем кроме медицинских услуг. Он полагал, что этот вердикт означает его скорое освобождение и сертификат денацификации, после чего наконец можно будет начать жизнь заново. Прошло пять недель и 30 июня капитан Джон Остин представил в американскую армию решение немецкого трибунала[319].

Когда 2 августа 1947 года Капезиус был освобожден из Людвигсбурга, он был уверен, что эта глава его жизни – двухлетняя эпопея с союзниками – наконец закрыта[320]. И он был прав, с американцами и англичанами проблем больше не было. Но в тот же день его потревожили распоряжением Министерства политического освобождения. Это был квази-судебный орган в Германии, созданный союзниками, для наблюдения за нацистскими расследованиями. У министерства были полномочия обыкновенной апелляционной коллегии: право оспаривать решения трибунала[321]. Именно это они и сделали, опровергнув оправдание аптекаря. В новом постановлении поднимался вопрос: действительно ли он подпадает под исключение «оказания медицинских услуг на условиях принуждения». В соответствии с разъяснением суда, это применимо, если «врач, не будучи членом преступной организации, по приказу и под угрозой силы был вынужден проводить медицинские осмотры». В Министерстве политического освобождения полагали, что Капезиус «был призван в Ваффен-СС не для медицинской практики, а для военной службы».

Его дело было направлено для слушания новым судом, которому министерство рекомендовало «запросить оправдательные материалы относительно его политической ориентации. При отсутствии таковых, ввиду его произведения в чин штурмбанфюрера есть основания полагать, что он может подозреваться в совершении тяжких преступлений»[322].

Конечно, он на свободе, но как же ему не повезло! Завершение этой военной главы казалось таким близким, но ему предстоял еще один раунд споров и борьбы.

Глава 15. Никто ничего не знал

Пока Капезиус был поглощен переговорами с союзниками и процессом денацификации, уже через несколько дней после своего освобождения он с огромным удивлением узнал, что его проблемы с законом даже в сравнение не идут с тем, что испытывают руководители его довоенного работодателя, I. G. Farben. Капезиус оказался на свободе как раз вовремя, чтобы следить за шестым из главных судебных разбирательств военных преступлений: начинался Нюрнбергский процесс. Соединенные Штаты Америки против Карла Крауха и других[323].

Вопрос «что делать с Farben» висел над Америкой, Великобританией и Россией как дамоклов меч, постоянно велись напряженные дебаты. Это была четвертая по величине компания во всем мире, практически единственный поставщик препаратов нацистам, получавший от этого прибыль. Защитники Farben, которых было немало, утверждали, что компания была оплотом науки и изобретательства, и что наказывать ученых за преступления нацистов было бы нелепо. Некоторые англичане и американцы им сочувствовали. Громкое меньшинство усложняло проблему, утверждая, что стремление к восстановлению справедливости в первых судебных разбирательствах к 1947 году открыло дорогу еврейской «мстительности»[324]. Джон Ранкин, республиканец и конгрессмен из Миссисипи, назвал затянувшийся фарбеновский суд «позором», и добавил, что в то время, как «остальные страны умыли руки и прекратили участие в этих сатурналиях, расовое меньшинство через 2,5 года после окончания войны сидит в Нюрнберге и не только вешает немецких солдат, но и судит немецких бизнесменов от имени Соединенных Штатов»[325].

Однако те, кто изучил историю Farben и понимал, насколько важную роль она играла в войне, знали, что представление компании в хоть сколько-нибудь невинном свете было бы, в лучшем случае сокрытием преступлений, в худшем – обманом. Бригадный генерал Телфорд Тейлор, заменивший судью Верховного суда Роберта Джексона на посту Главного прокурора США по военным преступлениям, был резок: начальники Farben были «колдунами, которые претворили кошмар “Main Kampf” в жизнь»[326].

Годом ранее генерал Дуайт Эйзенхауэр заказал отчет, который доказывал, что Farben была совершенно незаменима для нацистов, а посему каждое предприятие, занятое в изготовлении военной продукции, должно быть уничтожено, а каждое из оставшихся – изъято и разделено между победителями. Вопрос исполнения этой задачи обсуждался в то же время, что шли суды.

Двадцати четырем руководителям предъявили обвинения в 60-страничном акте, включая «ведение войны на стороне агрессора», «грабеж и разграбление», «рабство и массовые убийства»[327]. Обвиняемыми были председатель Farben Карл Краух, а также Фриц тер Меер, Отто Амброс, Генрих Бютефиш, Кристиан Шнайдер и Вальтер Дюррфельд, все – директора, участвующие в управлении Моновицем. На скамье подсудимых также находились Генрих Хёрляйн, Вильгельм Манн и доктор Карл Вустер, химики, возглавляющие Degesch, производившего циклон Б (Манн был председателем компании в военные годы).

Первый день заседания был назначен на 27 августа 1946 года. В том же зале на втором этаже, в котором годом ранее разворачивались драматичные события основного Нюрнбергского суда над высокопоставленными нацистами. Карл Краух, удостоенный Железного креста за преданную службу Третьему рейху (награда вручалась ему лично Гитлером), оказался на месте, где раньше сидел Герман Геринг. На заседании присутствовали трое известных американских судей[328]. Все 300 зрительских мест были забиты, в галерее для прессы было яблоку негде упасть. Ставки были высоки, ведь обвиняемых могла ждать смертная казнь.

Джошуа Дюбуа, 33-летний помощник Телфорда Тейлора, отметил противоречивость Farben — с одной стороны, блестящие умы, с другой – предъявленные обвинения: «Это история 24 гениев, изменивших весь мир. Самые яркие ученые Европы возглавляли индустрию I. G. Farben. <…> исследователи из I. G. Farben, а вовсе не безумные фанатичные нацисты, являются главными военными преступниками. Если мы не разберемся в их виновности и позволим им избежать наказания, они станут существенно большей угрозой для будущего мира, чем Гитлер, если бы он оставался жив»[329].

В военные годы Дюбуа занимался управлением Министерства финансов США, под его началом шла борьба за поиск, блокировку и конфискацию нацистских финансов. Он был прекрасно знаком с Farben, с мириадами ее филиалов, фирм-призраков, зарубежными трастами и партнерами. Поэтому он принял решение строить дело на аргументе, что компания сговорилась с Гитлером «вести войну на стороне нападения». Чтобы это доказать, Дюбуа опирался на огромное количество довольно сомнительных документов, корпоративных чертежей, патентов, детальных служебных отчетов.

Многие наблюдатели посчитали эту стратегию провальной. Некоторые коллеги Дюбуа были с ними согласны. Эммануэль Минскофф, младший прокурор, утверждал, что «надо было начинать с Освенцима»[330]. Но Дюбуа был непреклонен. А несколько недель спустя менять стратегию уже было поздно, когда судья Джеймс Моррис сказал во время заседания:

– Уважаемый прокурор, эта организация, насколько мы видим из документов, была крупной химической, торговой и промышленной компанией, таких много в мире… Я совершенно не понимаю как документы такого типа влияют на материал обвинения. Этот процесс затягивается массой контрактов, протоколов и писем, которые имеют слабое отношение хоть к какому-нибудь доказательству по этому делу[331].

Обвиняемых не волновало, с чего начнет прокурор, они в тайне избрали стратегию не признаваться ни в каких преступлениях. Даже те, кто занимался управлением в Освенциме, были готовы утверждать, что ничего необычного не видели. Этот аргумент будет повторять целое поколение немцев, убежденно доказывая, что ничего не знало о массовом убийстве евреев.

Суд продолжался, и временами казалось, что каждый обвиняемый старался в своем незнании превзойти предыдущего: с каждым разом они знали все меньше и меньше. Отто Амброс, предложивший место строительства моновицевского комплекса, клялся, что ему и в голову не приходило, что нацисты будут использовать рабский труд заключенных ближайшего лагеря[332]. В меморандуме Амброс описал посещение Освенцима: «Институт концентрационного лагеря – это ужасно. Это просто пытка заключенных». Дюбуа представил этот меморандум в опровержение показаний Амброса. Но Амброс продолжал утверждать, что «под пыткой я имел в виду бритье голов [заключенных]».

Также Амброс отрекся от переписки, в которой хвастался «многообещающей новой дружбой с СС», утверждая, что не знал об отборах на платформе и массовых убийствах, пока не начался Нюрнбергский процесс. А голодание рабочих в Моновице он объяснил «несправедливым распределением еды на кухне». А что насчет крематория, который он увидел при входе во время одного из визитов? «Мне сказали, если вдруг кто-то из заключенных умрет, его там кремируют. На этом все».

Прокуроры показали Амбросу многочисленные отчеты о случаях зверского обращения СС с рабочими при строительстве Моновица. Амброс утверждал, что слышал об этом впервые, несмотря на то что посещал лагерь 18 раз:

– Я всего лишь химик. <…> Разве можно ожидать, что химик будет читать все отчеты о строительстве?

Что насчет документов, на которых Амброс указан руководителем проекта?

– Я был руководителем бизнеса, но только на бумаге.

Фриц тер Меер, директор моновицского химзавода, сказал, что «не помнит» упоминал ли Амброс Освенцим и пленников, которых можно использовать как рабов[333]. Тер Меер заявил, что в 1943 году во время совместного с Амбросом визита с инспекцией в Аушвиц-III (Амброс там был уже в третий раз) он не заметил никаких сторожевых вышек. Он даже не мог описать условия работы, потому что «находился в лагере в послеобеденное время, когда почти все эти люди [заключенные] работали и находились вне территории».

Видел ли он основной крематорий Освенцима? Да, ответил тер Меер: «Мне сказали, что там кремировали трупы в случае смерти заключенных»[334]. А огромный дымоход Освенцима? «Ничего такого не помню».

Кристиан Шнайдер, глава персонала Farben и управляющий производством синтетического топлива подробно рассказывал о строительной конференции, которую он посетил в Моновице в январе 1943 года. По его словам, все заключенные «выглядели весьма прилично». В какой-то момент Шнайдера отвели в большую комнату, где «персонал и иностранцы обедали вместе. Я попробовал пищу. Было вкусно». Шнайдер утверждал, что не видел ничего, что отличалось бы от других комплексов Farben в Германии. «Если бы что-то было не так, я бы запомнил», – сказал он на суде[335].

Генрих Бютефиш – один из главных специалистов Farben по синтетическому топливу, именно от него исходил первый официальный запрос Гиммлеру об использовании труда заключенных Освенцима[336]. Помимо высокого поста в концлагере, Бютефиш был оберштурмбанфюрером СС. Он слово в слово повторял то же, что его коллеги: он несколько раз посещал Моновиц и ближние лагеря, и рабочие всегда выглядели здоровыми, сильными и сытыми. Он ничего не помнил об обращениях по поводу отсутствия возможности стирки одежды для тысяч работников, а строительство морга объяснил «чисто санитарными целями». Он не мог вспомнить, сколько раз посетил Освенцим, а его документы военных лет были якобы утрачены[337].

Трое обвиняемых, Генрих Хёрляйн, Вильгельм Манн и доктор Карл Вурстер, были учеными Farben и в военные годы возглавляли Degesch, главное производство циклона Б. Их показания почти не различались между собой. Они вспоминали «тучи насекомых на востоке», но не смогли припомнить, что при продаже СС с канистр с ядовитыми веществами удалялись предупреждающие этикетки. Они, как бизнесмены из управления Degesch, утверждали, что не очень интересовались научной стороной производства, несмотря на то что Манн был директором по фармацевтике, Херляйн – руководителем химических исследований Farben, а в прошлом руководитель фармацевтических лабораторий Bayer, Вурстер – главой химического производства Освенцима. Они не вспомнили, что в 1943 году производство циклона Б составляло 70 % бизнеса Degesch и что 90 % проданного яда попадало в этот лагерь.

Дабы посеять сомнения в аргументах прокурора, защита предоставила 386 аффидевитов, в том числе подписанные судимыми нацистами из Освенцима, подтверждающих, что подзащитные не владели информацией и не одобряли страшных преступлений, совершаемых там[338]. Двоих уже признали виновными в использовании рабского труда – фельдмаршала Эрхарда Мильха и корпоративного титана Фридриха Флика, – и они дали показания, что обвиняемые действовали исходя из «ответственности перед законом», потому что отказ исполнять приказы нацистов карался арестом и тюремным заключением[339].

Прокурор Дюбуа резюмировал главную мысль защиты Farben.

– Директора Farben ничего не знали [об Окончательном решении]. Двое выбравших место строительства [Моновица] и тот, кто управлял стройкой, ничего не знали. Тот, кто добывал заключенных у Гиммлера, ничего не знал даже после переезда в Освенцим. Директор, ответственный за персонал в Освенциме ничего не знал. Пятый, шестой, седьмой и восьмой директора Degesch, главного поставщика в Освенцим циклона Б, тифозных вакцин и медицинских препаратов, тоже ничего не знали[340].

Пока шел затянувшийся процесс над Farben, Капезиус решил, что пришла пора нанять адвоката, доктора Рудольфа Пандера из Штутгарта[341]. В военные годы адвокат Пандер служил подполковником в Абвере, немецкой разведке; 1942–1943 годы он провел в Бухаресте[342]. В 1945 году он попал в заключение к американцам, выложил все что знал и получил достаточное понимание ситуации перед освобождением в 1946 году. Пандер вернулся к юридической практике и быстро получил репутацию умного адвоката, который хорошо разбирается в тонкостях процесса денацификации.

Седьмого октября 1947 года он выступил перед новым трибуналом. Адвокат настаивал, что с точки зрения закона Капезиус должен быть оправдан и что изначально суд пришел к верному решению в оправдательном приговоре. Согласно Пандеру, отмена решения была ошибкой, потому что Министерство приняло Капезиуса за боевого офицера. Каждый задействованный в медицинской сфере, утверждал он, в процессе денацификации попадает под действие статьи 39, часть III и относится к исключениям[343].

Через два дня Капезиус дал показания перед пятью новыми судьями. Он хорошо знал сценарий. Он прошелся по всем пунктам, подчеркнул лютеранскую веру и указал на отсутствие членства в нацистской партии. Что касается военного периода, Пандер рекомендовал избегать упоминания Освенцима – верная стратегия. На вопросы Капезиус ответил, что «после обучения 1 сентября 1943 года прибыл на центральную медицинскую станцию в Берлине, где был назначен аптекарем и ответственным за «утилизацию препаратов». Там он пробыл, по его словам, до конца войны, а точнее до апреля 1945 года.

Суд не располагал анкетой, заполненной Капезиусом в октябре 1946 года, в которой он признался в службе в Освенциме. Никто из судей даже не спросил, направляли ли Капезиуса в лагерь[344].

Последний этап денацификации Капезиуса наступил в тот же день, 9 октября 1947 года, когда трибунал во второй раз его оправдал. Вердикта лучше не составил бы даже сам Пандер. «Рассматриваемое лицо доказало», что было «призвано на службу в СС силой», соответственно, «не могло считаться членом преступной организации». Слова Капезиуса о том, что он не мог считаться полноправным членом СС, так как относился к «третьему расовому типу (восточному)», приняты не были. Приняв остальную ложь Капезиуса, суд заключил, что он «активно не участвовал в деятельности СС, не был частью полевой полиции или тайной полиции». Его «единственной» работой была «медицина в Центральной медицинской клинике в Берлине», где он исполнял долг «подготавливая медикаменты для отрядов солдат»[345].

В августе, после того как американцы отпустили его, Капезиус залег на дно в Штутгарте. Вооруженный официальным сертификатом денацификации, он имел полное право свободно работать, и вскоре стал помощником аптекаря в штутгартской «Аптеке Райтельсберга»[346]. Это был небольшой семейный бизнес, владела им женщина по имени Моника Рафф. Она была рада видеть, что Капезиуса официально оправдали по всем пунктам, впрочем, как и многих других немцев, ее не интересовало, чем ее сотрудники занимались во время войны[347].

Пока Капезиус потихоньку выстраивал жизнь заново, 28 мая 1948 года завершился суд над Farben. Он длился 152 дня, было допрошено почти 200 свидетелей, подписано 3 тыс. аффидевитов, представлено 6 тыс. улик. Стенограмма занимала целых 16 тыс. страниц. На фоне этого процесса каждый день усложнялись отношения с Советским Союзом и развивалась холодная война. Коммунисты захватили власть в Чехословакии и установили блокаду Западного Берлина в ту же неделю, когда завершился судебный процесс. Это усилило во многих чувство, что расследование нацистских преступлений через 3 года после окончания войны было роскошью, которую немцы больше не могут себе позволить. Западной Германии надлежало превратиться из наказуемого врага в сильного союзника.

Судьи были готовы вынести вердикт через 2 месяца. Настал решающий момент: закончится ли эра преследования немецких предпринимателей, ответственных за нацистские преступления?

Верховный судья Кертис Шейк огласил решение, принятое большинством[348]. Двумя пунктами обвинения (первым и четвертым) были ведение агрессивной войны и заговор. Всех оправдали по обоим пунктам. Вторым пунктом были кража собственности и пособничество депортациям из оккупированных стран, оправдали 14 обвиняемых из 23. Третьим пунктом – и главным обвинением – было использование рабского труда и массовое убийство; суд не посчитал аргумент «подчинения закону» основательным, и пятерых наиболее тесно связанных с Освенцимом – Крауха, Амброса, Дюррфельда, Бютефиша и тер Меера – признал виновными[349].

Прокуроры были поражены, что десяти обвиняемым удалось избежать какого-либо наказания. Среди них был доктор Вильгельм Манн, военный председатель Degesch, главного поставщика циклона Б, который лично контролировал спонсорство Farben медицинских экспериментов Йозефа Менгеле. Еще больше обвинители поразились, услышав наказания. Поскольку Дюбуа считал, что на смертную казнь никого не отправят, он просил тюремное заключение от 20 лет до пожизненного. Но самым долгим сроком стали 8 лет – Амбросу и Дюррфельду. Пятеро обвиняемых в военных преступлениях получили меньше 2 лет. И суд дал обвиняемым поблажку, засчитав время, проведенное в ожидании вердикта, за часть отсиженного срока. Дюбуа и его команда покинули зал суда в ярости.

– Такое наказание годится хулигану, укравшему курицу, – пробормотал он[350].

Глава 16. Новое начало

Капезиус пристально следил за процессом над директорами Farben, одновременно составляя план своей новой жизни. В 1949 году он съехал с маленькой квартирки и перебрался в трехкомнатный кондоминиум, приобретенный за 50 тыс. дойчмарок (205 тыс. долларов в 2015); жилье находилось на Фрулингштрассе, престижном районе Гёппингене в 48 км от Штутгарта. Внимательного читателя может удивить, что Капезиус, оторванный от семьи и сбережений в Румынии, получающий минимальную зарплату в скромной аптеке, располагал достаточными для всего этого финансами. Он рассказал американцам, англичанам и немцам, которые занимались его денацификацией, что лишился состояния (20 тыс. рейхсмарок) «в результате румынской оккупации после войны»[351]. К счастью для него, никто не спрашивал, откуда у него деньги. Немецкие прокуроры позже пришли к заключению, что воссоединение Капезиуса, доктора Франка и доктора Шаца (освенцимских стоматологов) в Гёппингене состоялось, потому что им удалось вернуть золото, украденное из лагеря, и разделить добычу между собой[352]. Капезиус планировал использовать это золото, чтобы начать новую жизнь после войны. Ему это удалось. В 1950 году в Гёппингене он получил аптекарскую лицензию от Баден-Вюртемберга и купил мясную лавку за 150 тыс. марок. Вскоре он принялся переделывать ее в современную аптеку[353]. «Рыночная аптека» (Markt-Apotheke) распахнула двери для покупателей 5 октября того же года[354].

Капезиуса устраивала скорость, с которой он восстанавливал состояние. Но его поразило насколько стремительно изменилась судьба директоров Farben. Через пару месяцев после открытия Markt-Apotheke передовицы немецких газет писали, что Карл Краух, руководивший компанией в годы войны, был освобожден уже через пару лет из 8, к которым был приговорен. А вскоре вышли на свободу все приговоренные вместе с ним: американский верховный уполномоченный Джон МкКлой удовлетворил немецкие прошения о помиловании и смягчил приговоры около 70 % осужденных нацистов[355]. Орда журналистов накинулась на директоров Farben, не успели те выйти из Ландсбергской тюрьмы. Фриц тер Меер с улыбкой сказал:

– После взятия Кореи американцы стали такими дружелюбными[356].

Так он саркастично намекнул на противостояние в Азии между США и коммунистическим Китаем из-за Корейского полуострова.

Капезиуса радовал факт, что, несмотря на проигранные дела, карьеры этих ученых и бизнесменов не пострадали в новой Германии, при том что изначально союзники запретили военным преступникам продолжать работу в их прежней индустрии. Карл Краух стал директором (прибыльная должность) Chemische Werke Hüls AG, бывшее дочернее предприятие Farben, сыгравшее ключевую роль в организации производства синтетического каучука в компании. Германн Шмиц, бывший исполнительный директор Farben, стал председателем Rheini Steel и директором берлинского банка. Генрих Бютефиш занял пост директора Ruhr-Chemie. Фриц Гаевский, управляющий Agfa для Farben в военные годы, стал председателем трех немецких химических компаний подряд. Вильгельм Манн и Генрих Хёрляйн, бывшие управляющие Degesch, присоединились к совету директоров Bayer. Кристиан Шнайдер, руководитель топливного производства Освенцима, стал консультантом нескольких европейских химических консорциумов и получал неплохую зарплату. Отто Амброс, избравший место постройки Освенцима, стал председателем Chemie Grünenthal и директором шести самых престижных химических фирм Германии. Макс Ильгнер, который управлял службой технической разведки Farben, стал успешным политическим лоббистом в Бонне[357].

Что касается самого конгломерата: до 1949 года включительно Farben находилась под надзором союзников, а в 1951 году компания официально распалась[358]. Так совпало, что в том же году один из выживших евреев подал первый гражданский иск против компании с требованием репарации за рабский труд, что в итоге вылилось в выплаты 5855 жертвам сумм от 1,25 тыс. до 8,5 тыс. долларов (8,8–60 тыс. долларов на 2015 год).

В результате роспуска Farben появились четыре крупных компании[359]. Bayer практически сразу стала одной из десяти крупнейших фармацевтических компаний мира; Agfa – ведущим производителем фотоаппаратов; BASF выделялась как крупнейшая химическая фирма во всем мире; а Hoechst, научно-химический конгломерат, оказалась одной из самых прибыльных немецких компаний. А кто сможет управлять этими компаниями лучше, чем бывшие директора Farben, освобожденные от наказания за военные преступления? Фриц тер Меер, единственный признанный виновным по двум обвинениям, занял пост всемогущего председателя Bayer[360]. Карл Вурстер стал руководителем BASF и президентом немецкой Ассоциации химической промышленности. А Фридрих Йене, главный инженер Farben, занял пост председателя Hoechst.

Тем, кто добивался справедливости и стремился осудить руководство Farben, было горько это наблюдать. Дюбуа позже очень расстраивался из-за того, что страх американцев и англичан перед Советским Союзом привел к принятию обществом «этих немецких предпринимателей, которые совсем недавно носили серые формы офицеров»[361].

Возвращение директоров Farben к власти придало смелости Капезиусу и его коллегам по СС, их постигло ложное чувство безопасности, уверенность, что для бывших нацистов худшее уже позади. Капезиус перестал каждый день бояться, что ему предъявят обвинения за службу в Освенциме, сосредоточился на бизнесе и на переезде семьи в Германию. Целеустремленность привела к успеху. К 1952 году он заработал достаточно денег, чтобы открыть Косметический институт (Institut für Cosmetologie), современный спа-комплекс в Ройтлингене, небольшом городке неподалеку от Штутгарта. Слоганом института было «Будьте прекрасны с терапией от Капезиуса»[362].

После того, как он написал Фритци обо всех своих достижениях, это укрепило ее веру, что амбициозному мужчине, в которого она когда-то влюбилась, хватило талантов и работоспособности обеспечить себе процветание и в новой Германии. Это лишь вопрос времени, как она говорила друзьям, и скоро семья воссоединится в Западной Германии[363]. По крайней мере она надеялась, что это случится как можно скорее, потому что за грехи известного отца-нациста уже начали расплачиваться дети: 17-летнюю Мелитту исключили из школы машиностроения (Политехнического университета Тимишоары) по «политическим причинам»[364].

Капезиус казался окружающим просто еще одной из множества историй успеха в Гёппингене на фоне экономического бума Германии 1950-х. Виртшафтсвундер (экономическое чудо) той эпохи: доходы и покупательная способность среднестатистического немца практически удвоились. Нация восстанавливала из руин разбомбленные города, разрушенную инфраструктуру. Капезиусу работало на руку негласное правило, которому следовали немцы: не спрашивай, кто чем занимался в годы войны.

К середине 1950-х годов аптека Капезиуса приносила доход в 425 тыс. дойчмарок (более 100 тыс. долларов на тот момент) в год, и в ней работали 15 человек[365]. Он вернулся к любимому хобби – охоте, снимал домик в Австрии и отправлялся на сафари в Африку. Новые друзья в Гёппингене считали его очаровательным, он быстро обрел популярность в светских кругах. Капезиус входил в теннисный, конный, охотничий и даже музыкальный клубы. Он написал петицию в Красный крест, где ссылаясь на соображения гуманности, просил помочь его жене и дочерям уехать из Румынии. Конечно, иногда Красному кресту и удавалось воссоединить семьи, разделенные железным занавесом, но Капезиус рисковать не хотел. Поэтому он вложил неизвестное количество денег в так называемую программу «выкупа семьи» – легальную схему, когда высокопоставленные коммунисты, которым постоянно не хватало денег, за взятки позволяли людям эмигрировать на запад. Он понимал, что процесс может затянуться, но не сомневался, что рано или поздно его родные приедут.

Капезиусу помогало держаться на плаву и некоторое смещение позиции Западной Германии по отношению ко Второй мировой войне. Общественное отношение к военным преступлениям сильно изменилось с тех пор, как Союзники провели ряд судов, плохо кончившихся для некоторых коллег аптекаря. Появились негативные настроения среди обычных немцев, которые считали, что подобные обвинения в военных преступлениях не более чем политическая месть победителей[366]. Американцы с англичанами передали немцам полный контроль над юрисдикцией в мае 1955 года. И одним из первых распоряжений новой власти были освобождены приговоренные менее чем к трем годам заключения (и отбывающие этот срок) бывшие нацисты[367]. С этого момента ответственность за преследование фашистских преступлений по закону лежала исключительно на западногерманских судах и прокурорах. Но многие судьи, служившие Третьему рейху, вернулись на свои места. Ни один судья «народного суда» не был обвинен в преступлениях.

Год спустя немецкий парламент (бундестаг) аннулировал две основные криминальные категории – преступления против человечества и военные преступления, совершенные с целью геноцида, – на которые полагались союзники во время судебных процессов. Бундестаг постановил, что эти законы были изобретены американцами и англичанами постфактум, и никто не должен нести наказание по статьям, не существующим на момент совершения преступления[368]. Первый послевоенный канцлер Германии, Конрад Аденауэр, считал, что интегрировать бывших нацистов в общество лучше, чем не допускать их к жизни в новой Германии. Он включил в свой кабинет некоторых бывших членов НСДАП, в том числе Теодора Оберлендера, сторонника «этнической чистки», который был лишен министерского портфеля в 1960 году после приговора восточногерманским судом к пожизненному заключению за военные преступления[369].

Естественно, все это привело к резкому падению числа расследуемых нацистских преступлений. За четыре года после войны союзники вынесли приговор 4419 нацистам. В 1955 году, когда власть впервые полностью оказалась в руках немцев, был вынесен лишь 21 приговор. Открытых дел становилось все меньше: 2 тыс., 1,95 тыс., а в середине 1950-х – меньше 200[370]. Но проблема заключалась не только в отсутствии новых расследований; даже по тем обвинениям, которые выдвигали в 1950-е годы, в 80 % случаев выносились оправдательные приговоры[371].

Менее серьезное отношение юридической системы к преступлениям нацистов позволило Капезиусу расслабиться. Однако ни он, ни его коллеги, не обвиненные ранее, не подозревали, что ждет их впереди.

В 1956 году Фриц Бауэр, 52-летний юрист, который провел некоторое время в немецком концлагере, после чего его отправили в ссылку и он смог благополучно добраться до Швеции и Дании, был переведен из прокуратуры Брауншвейга во Франкфурт[372]. Бауэр стал первым евреем на должности главного прокурора в послевоенной Германии. Шведский архиепископ Ларс Лилье хорошо знал Бауэра и не сомневался, что тот быстро заявит о себе как о «первом и главном юристе <…> который серьезно отнесся к необходимости систематического преследования и наказания убийц-нацистов»[373].

Хотя Бауэр не делал акцент на том, что он еврей, расследование военных преступлений было для него очень важно. Этот вопрос активно обсуждался немецкими законодательными органами. Вскоре Бауэр обнаружил себя в эпицентре борьбы с коллегами, которые считали сосредоточение на нацистах реакционным и ненужным, а также распространяли слухи, что он нетрадиционной сексуальной ориентации, что на тот момент было незаконно в Германии[374]. Ладислас Фараго, много написавший о Второй мировой войне, так высказывался о Бауэре: «Своим трудом он заработал ярую ненависть бывших нацистов и неонацистов, осуждение тех, кто желал оставить прошлое в прошлом, и скрытую неприязнь некоторых собственных сотрудников. Они относились к нему как к праведному еврею-мстителю, пламенному старому брюзге, который выпускал эмоции там, где надо было сохранять разум»[375].

Бауэр знал, что фрагментарные, сделанные в полсилы и иногда пустые местные расследования не приведут к достойному результату. В некоторых отделениях прокуратуры попросту не хватало людей, что не позволяло тщательно расследовать сложные дела. В некоторых – люди просто не считали нужным этим заниматься, считая подобные дела пережитком. Бауэр боролся за то, чтобы собрать доказательства преступлений в едином центральном офисе и оттуда распределять полноценно расследованные дела по местным прокураторам. И в конце концов, 1 октября 1958 года Министерство юстиции Западной Германии разрешило организовать Центральный офис расследования преступлений национал-социализма в Людвигсбурге[376].

Это казалось безумным и одновременно незначительным бюрократическим шагом. И результат действительно показался не сразу. Но в течение последующих нескольких лет количество расследований увеличилось с 400 до более чем 6 тыс. Одним из дел была постоянно увеличивающаяся в размерах папка с именем «Виктор Капезиус».

Глава 17. «Невинны в глазах Бога»

Бауэр был не единственным, чьи расследования должны были беспокоить Капезиуса и его бывших коллег. Герман Лайнгбайн, бывший заключенный и ассистент врача в Освенциме, поставил цель: добиться справедливого суда над нацистскими преступниками. В лагере он видел все массовые убийства буквально с высоты птичьего полета: из его кабинета открывался вид на вход в первый крематорий, что позволяло видеть, как заключенных загоняли в газовые камеры, а после убийства их трупы растаскивали члены зондеркоманды. В 1952 году Лангбайн стал сооснователем Международного комитета Освенцима (International Auschwitz Committee, IAC), на тот момент самого крупного объединения людей, переживших заключение в концлагере. Он без устали искал свидетелей в более чем 12 странах, брал у них показания, разыскивал скрывающихся нацистов, временами и вовсе походя на шпиона. К концу 1950-х годов он собрал крупнейший в мире частный архив свидетельств преступлений, совершенных в Освенциме. Он хотел судить преступников на чьих руках кровь невинных. Одним из нескольких десятков лиц в списке Лангбайна был Капезиус.

Череда событий свела Лангбайна и прокуроров в 1958 году. Первого марта штутгартский прокурор получил письмо от Адольфа Рёгнера, капо из Освенцима. Рёгнер писал, что Вильгельм Богер, садист, офицер СС, создавший инструмент (назвав его в свою честь), которым заключенных жестоко избивали, жил в Штутгарте, ни от кого не скрываясь, и работал руководителем на фабрике по изготовлению самолетных деталей. В последний раз Богера видели в 1945 году: он сбежал из поезда, везущего его на суд в Польшу.

Прокуроры отнеслись к письму скептически. Рёгнер до этого был арестован несколько раз, давал ложные показания о преступлениях нацистов и на момент отправки письма находился в тюрьме за лжесвидетельство[377]. Поначалу письму не придали значения, потому что главный прокурор считал не только что Рёгнеру нельзя доверять, но что он просто «мстительный психопат». Однако показания все же взяли. Полиция заключила, что детализированное описание Освенцима он почерпнул из огромной домашней библиотеки и попросту жаждал привлечь к себе внимание. Следователи сомневались, есть ли смысл идти по двум другим наводкам Рёгнера: он дал имена эсэсовцев из Освенцима, которые жили в Германии, не скрываясь.

Написал Рёгнер не только штутгартскому прокурору. Он поступил умно и послал письмо Лангбайну и IAC. Когда Лангбайн спросил прокуроров, что принесла его наводка на Богера, они поспешили провести тщательное расследование, чтобы не показаться безразличными к жертвам Холокоста. Лангбайн переживал не только из-за того, что расследование будет вестись в полсилы, но и из-за того, что Богеру станет об этом известно, и он снова скроется от закона.

Летом Лангбайн попытался ускорить процесс, снабдив полицию почти дюжиной показаний. Но арестовали Богера только 8 октября 1958 года. Согласно немецкому закону, когда человека подозревают в серьезном преступлении, и он может попытаться скрыться от закона, прокуроры имеют право заключить подозреваемого под стражу до начала суда. Это относилось и к криминальным процессам[378].

– Я не чувствую за собой вины, иначе я бы бежал, – сказал Богер после ареста.

Его жена рассказала немецкому журналисту, что жила вместе с мужем в Освенциме.

– Не могу поверить, что он делал ужасные вещи, в которых его обвиняют. Как он мог убивать детей? Он же сам отец[379].

Тем временем, Фриц Бауэр получил от франкфуртского журналиста документы, обнаруженные пережившим Освенцим. В документах значились 37 фамилий эсэсовцев, которые убивали тех, кто пытался бежать из лагеря. На основе этих документов Бауэр начал собственное расследование. Он написал заявление в Федеральный суд в Карлсруэ с просьбой дать его команде эксклюзивное право судить всех виновных в преступлениях Освенцима, вне зависимости от того, где в Германии был задержан обвиняемый. Прошение одобрили, и штутгартский файл Богера был передан Бауэру в Франкфурт.

В апреле 1959 года Бауэр заказал арест трех эсэсовских офицеров, служивших под Богером в гестапо: Пери Броада, Клауса Дылевского и Ганса Штарка. Все они проживали в Западной Германии, не скрывая настоящих имен. Расследование нацистских преступлений продолжилось в июне, когда судья в Фрайбурге публично предъявил обвинение в убийстве доктору Йозефу Менгеле[380]. Лангбайн долго этого добивался.

В следующем месяце Бауэру снова пришлось много перемещаться. Двадцать первого июля он арестовал Освальда Кадука, унтер-офицера, которого немецкий еженедельник Der Spiegel назвал «одним из самых грубых, жестоких и бесчеловечных» эсэсовцев в Освенциме[381]. В 1947 году советская армия приговорила Кадука к 25 годам каторги, но в 1956 году его выпустили. Когда Бауэр его нашел, он работал медбратом в больнице в Западном Берлине. В тот же день арестовали двух других нацистов: Франца Гофмана, бывшего главу охраны Освенцима, и Генриха Бишоффа, капо.

Проделанная Лангбайном и Бауэром работа сподвигла многих присоединиться к новым попыткам представить нацистских преступников перед судом. В конце 1959 года Всемирный еврейский конгресс призвал всех переживших Освенцим поделиться своими историями. Бауэр опубликовал письмо в дюжине ведущих международных газет с целью найти больше очевидцев[382]. Вскоре выжившие, желающие поделиться своими историями, завалили письмами как прокуроров, так и IAC.

Задержание бывших нацистов стало громкой новостью в Германии. Богер жил (и позже был арестован) в Штутгарте, где поселился Капезиус после войны. Гёппинген, где располагалась его аптека, был в нескольких минутах от города. Можно представить, как Капезиус забеспокоился в связи с последними событиями. Но настоящий страх поселился в нем после того, как в апреле Бауэр убедил молодых прокуроров Иоахима Кюглера и Георга Фридриха Фогеля начать официальное расследование преступлений Капезиуса. Расследование, как позже признался Кюглер, было «невероятно сложным»[383].

Аптекарь Освенцима узнал об этом летом, когда получил от полиции повестку на допрос[384]. Полицейским казалось, что Капезиус не представлял угрозы. Он жил в открытую и попыток бежать не предпринимал. Потому что повинен он ни в чем не был, по его же словам. Даже друзья были уверены, что у него нет повода для беспокойств[385].

На деле же Капезиус переживал куда больше, чем казалось со стороны. Он обратился к Гансу Эйслеру, другу шурина, с просьбой найти несколько эсэсовцев, служивших в Освенциме, и несколько бывших заключенных, которые работали в аптеке, в надежде, что их речи его оправдают. Капезиус считал, что их показания ему помогут. Эйслер поклялся никому ничего не рассказывать. Капезиус сказал ему, что, если информация всплывет, он будет все отрицать (что в итоге и произошло)[386]. Аптекарь дал Эйслеру внушительную сумму – 50 тыс. дойчмарок (около 12 тыс. долларов, что в четыре раза превышало зарплату среднестатистической работающей семьи в США).

Дела Эйнслера сразу не заладились. Он отправился к Фердинанду Грошу, бывшему заключенному и аптекарю Освенцима, который до войны был клиентом Капезиуса, работая фармацевтом в Тыгру-Муреше. Грош рассказал Лангбайну, что Капезиус «проводил в аптеке часы напролет»[387]. Возможно, этот свидетель, который однажды назвал себя «протеже Капезиуса», обязан ему жизнью[388].

– Я [Эйслера] прогнал, – позже вспоминал Грош. – Случайно ли, специально ли [Капезиус] сохранил мне жизнь – не знаю, но нельзя забывать, что он отправил тысячи людей в газовые камеры, а такое преступление ничем не искупишь[389].

Капезиус посоветовал Эйнслеру пообщаться с более дружелюбными людьми, вроде Штоффелей и Румпов, его друзей, этнических немцев, в доме которых он часто проводил выходные во время службы в Освенциме. Эйслер съездил к Штоффелям и свозил их на охоту в австрийском заповеднике Капезиуса. Эйнслер попросил их «попытаться вспомнить и обязательно записать все, что произошло»[390].

Четвертого декабря 1959 года Виктор Капезиус приехал в свою аптеку, как обычно, за несколько минут до открытия в 9.30 утра. Сначала он не обратил внимания на двух мужчин, которые стояли снаружи. Однако мужчины его буквально тут же окружили и, представившись следователями офиса Бауэра, взяли аптекаря под стражу.

Он был поражен. Как ни странно, арест шести эсэсовцев, служивших с ним в Освенциме, не представлялся ему поводом для беспокойства. Он настолько убедительно отрицал собственное участие в преступлениях, что сам поверил, что судьба Богера и других его не коснется.

Следователи доставили Капезиуса в здание суда в Гёппингене, где его уже ожидали старший судья, доктор А. Трукенмюллер, и прокурор Иоахим Кюглер. Судья сообщил Капезиусу основания для ареста. В их числе было обвинение в том, что он «вместе с эсэсовским доктором Менгеле проводил в Освенциме отборы на платформе и внутри лагеря, а также отвечал за поставку и сохранность смертоносного циклона Б и фенола». Кроме того, суд собирался выяснить, участвовал ли Капезиус в смертельных экспериментах[391].

Капезиус имел право хранить молчание. Кюглер спросил, будет ли он давать показания под присягой, и аптекарь, хоть и не при адвокате, был достаточно самоуверен, чтобы согласиться. Но сказать «да» его заставила не только гордость. Несмотря на то, что это был первый раз, как он публично говорил о времени проведенном в Освенциме, у Капезиуса были годы, чтобы тщательно продумать, что он может рассказать в такой ситуации. Он знал, что его показания сейчас (с некоторыми вариациями правды) станут основой его защиты в суде. Показания были тщательно продуманным и поставленным танцем, позволяющим преуменьшить его роль в лагере смерти, освободить от личной ответственности и смешать ответы с достаточным количеством отрицаний и сомнений в достоверности обвинений.

Сначала Кюглер спрашивал, чем Капезиус занимался до войны, где учился и работал, про Farben/Bayer, про послевоенное заключение у американцев и англичан. Он делал это с целью расслабить Капезиуса. Рассказывая о причислении к Ваффен-СС, он повторил то же, что говорил на процессе денацификации 12 годами ранее: «это было не по моей воле». Шесть недель подготовки СС он, по рассказу, провел, занимаясь лишь «фармацевтической работой, в том числе ознакомился с работой администратора». На то, что его на короткий срок перевели в Дахау, он сказал, что «ничего в лагере не делал», только поставлял медикаменты отрядам Ваффен-СС «когда получал подобный приказ»[392].

Когда речь зашла об Освенциме, отметил, что в 1944 году был назначен там главным аптекарем после смерти предшественника Адольфа Кромера, произошедшей через два месяца после его прибытия; покинул лагерь он к Рождеству 1944 года[393].

Кюглер попросил Капезиуса объяснить, чем именно тот занимался в лагере. Описывая свои аптекарские обязанности, тот подчеркнул, что главной из них было «предоставление медикаментов работающим в лагере эсэсовцам и заключенным». Это означало, что ему часто «приходилось развозить лекарства на машине с платформы Биркенау <…> где уже лежала груда чемоданов и приборов. Там офицер в форме передавал вещи мне»[394]. Иногда он не ездил за вещами сам, а отправлял двух младших офицеров.

Капезиус хватался за любую возможность сказать о себе хорошее:

– Я делал все, что мог, чтобы сотрудникам-заключенным было комфортно. Мне удалось добиться для них больших порций еды, их обеды в тайне готовились на чердаке[395].

Также он рассказал сомнительную повесть: похвастался, что тиф в Освенциме был вылечен именно благодаря ему. И случилось это потому, что доктор Виртс, главный врач, весной 1944 года отправил его в Берлин навестить в Центральном военном госпитале друга, доктора Йозефа Беккера. Виртс, по словам Капезиуса, «приказал привезти в лагерь 70 ампул для лечения тифа», но они с Беккером приписали к приказу три нуля, и Капезиус вернулся с 70 тыс. ампулами.

– За четыре года тиф превратил жизнь в лагере в ад, – говорил Капезиус. – Эпидемия поразила и заключенных. Ампулы распределили между лагерями по мере необходимости… и два месяца спустя болезнь была искоренена[396].

Капезиус знал, что никто не сможет опровергнуть его историю. Виртс и Беккер были мертвы, а документация берлинского военного госпиталя была уничтожена в бомбежке союзниками ближе к концу войны. Однако Капезиус старался избегать чрезмерного количества деталей. Из слушания по денацификации он вынес урок: чем точнее его история, тем проще найти в ней противоречия и ошибки.

Кюглер не собирался спускать Капезиуса с крючка. Он пришел в зал суда, вооруженный огромной стопкой файлов и бумаг. Он вытащил оттуда тоненькую книжку «Я была врачом в Освенциме» Гизеллы Перл, заключенной еврейки, работавшей в лагере на Менгеле. В 1948 году Перл написала книгу, где на 189 страницах подробно рассказала об ужасах менгелевских экспериментов в Освенциме. До войны она работала педиатром в Сигете, Румынии, и в книге несколько раз упомянула Капезиуса. Они познакомились в 1943 году во время его работы на Farben/Bayer: женщина была одним из клиентов компании. Перл и ее семью привезли в Освенцим весной 1944 года, она сразу узнала Капезиуса на платформе. Офицера, стоявшего рядом, она не знала, но вскоре выяснила, что это доктор Менгеле, на кого ей предстояло работать. Капезиус и Менгеле стояли перед длинной очередью новых заключенных. Перл и ее брата отправили направо. Отца отправили налево, прямиком в газовую камеру[397].

Кюглер зачитал отрывок из книги:

– Евреи-врачи, выйти из строя! – приказал доктор Менгеле, главный врач. – Мы делаем больницу.

Я вышла из строя, со мной еще несколько человек. Мы оказались прямо перед доктором Капезиусом, рядом с главным врачом. Я тогда только-только оправлялась после неудавшейся попытки самоубийства. Я была обрита, и грязные тряпки, прикрывающие тело, все же не могли скрыть моего слабого и болезненного состояния. И вдруг – я не могла поверить своим глазам – мелькнуло воспоминание: дом, сын прикладывает подбородок к скрипке, муж с гостем (доктором Капезиусом) внимательно слушают его игру. Эта сцена стояла у меня перед глазами, пока Капезиус разглядывал меня с жестокой улыбкой. Потом все пропало. Когда я очнулась – лежала на полу блока. Мне приказали немедленно явиться к доктору Капезиусу.

Он осмотрел меня с головы до пят и снова улыбнулся, заговорил холодным голосом, смеясь надо мной. Меня это так злило, что я едва понимала сами слова. Но вскоре его голос достиг моего сознания.

– Будешь гинекологом, – рявкнул он. – Об инструментах не беспокойся… их у тебя не будет. Твоя аптечка теперь принадлежит мне, как и твои интересные часы… Да, и документы твои у меня, они тебе не понадобятся. Можешь идти.

Больше я его не видела[398].

Рассказ Перл застал Капезиуса врасплох.

– Не помню этой женщины, доктора Гизеллы Перл, – медленно сказал он, немного помолчав. – Но не хочу говорить, что я ее не знал.

Позже Капезиус попытается очернить репутацию Перл, рассказав журналисту, что «Менгеле нужны были эмбрионы [для исследований] <…> Так что Перл провела много абортов, пока не удалось получить живой эмбрион, с которым можно было работать»[399]. Когда Перл «узнала, что мать и ребенка забирали в исследовательский центр и использовали как подопытных кроликов, после чего обоих увозили в крематорий», она «решила, что больше не допустит беременностей в Освенциме. <…> Ночью, на грязном полу, грязными руками. <…> Сотни преждевременных родов, и никто не знал, каково мне было уничтожать этих малышей, но если бы я этого не делала, и мать, и ребенок были бы жестоко убиты»[400].

Капезиус снова замолчал и попытался вернуть самообладание. Только что сказав, что он не знал Перл, теперь он клялся, что «ничего у нее не отбирал. Я точно знаю, что никогда ничего не забирал у заключенных, к тому же часы для личного пользования». Он все отрицал.

– Я никогда не участвовал в отборе на платформе Биркенау, – утверждал он. – Бывало, что я видел на платформе заключенных, как я уже говорил, когда приезжал за чемоданами. Иногда я оказывался там во время проведения отбора и издалека слышал приказы «налево» и «направо». Но сам я никогда в этом не участвовал[401].

Затем Капезиус изложил главные аргументы защиты: он всеми силами сопротивлялся приказу проводить отбор на платформе Биркенау.

– Да, доктор Виртс сказал, что я тоже должен принимать участие в отборе. Это было, если память мне не изменяет, в конце лета 1944 года. Я помню, он объяснил эту необходимость тем, что все завалены работой, не хватает рук [потому что в лагерь привозили сотни тысяч евреев из Венгрии]. Когда я пояснил доктору Виртсу, что не хочу в этом участвовать, и это не часть моей работы, он разозлился и сказал, что он здесь верховный судья, может в любой момент меня пристрелить и ему ничего не будет. Я не стал настаивать на своем, потому что боялся быть убитым. Отношения у нас были не очень, еще и потому что я не участвовал в пьянках, которые устраивали эсэсовцы. Я ездил со всеми в Брикенау, но мне всегда удавалось улизнуть. Все свое время я посвящал медикаментам[402].

– Доктор Капезиус, мне сложно поверить вашим словам, – ответил Кюглер. – Раньше вы говорили, что чемоданы с медикаментами выдавались офицером в форме. И, раз ваша помощь требовалась на платформе в связи с прибытием огромного количества заключенных, сложно представить, что вам удалось избежать судьбы ваших коллег-врачей. Как вы это объясните?

– Здесь нет противоречия, – поспешил ответить Капезиус. – Некоторых врачей работа в лагере, в том числе обязанность проводить отбор, вгоняла в депрессию, и они начинали много пить. Они были готовы на все ради бутылки шнапса. Вот я и давал им алкоголь в качестве взяток.

– Можете назвать этих врачей?

– Даже одного имени не вспомню. Возможно, доктор Рёде или доктор Менгеле. У кого-то из них была широкая грудная клетка, такой высокий мужчина, просто великан.

(Капезиус в очередной раз противоречил сам себе: позже он сказал, что рост Менгеле составлял 162 см, на 8 см ниже его – это явно не «великан»).

– Как часто вы это делали? – продолжал Кюглер.

– Доктор Виртс только один раз сказал мне участвовать в отборе. Другие врачи часто получали от меня шнапс. Я сделал это [дал алкоголь как взятку], чтобы откупиться от участия в отборе. Сказал доктору о том, что не смогу принять в этом участие и что он должен меня заменить, а если он это сделает, получит от меня бутылку шнапса.

Кюглер сменил тему.

– Циклон Б был как-то связан с вашими обязанностями?

– Нет, – ответил Капезиус без секунды задержки.

Кюглер достал несколько бумаг. Это были показания Игнация Голика, политического заключенного, который был в Освенциме чуть ли не с самого начала. Голик был капо и к приезду Капезиуса давно работал в эсэсовской клинике. По его словам, Капезиус отвечал за сохранность циклона Б (и его содержание в кладовой аптеке), и Голик часто помогал эсэсовцам загружать канистры яда в машину, поставляющую их в газовые камеры.

Создалось впечатление, что Капезиус не раз тренировался отвечать «нет» на этот вопрос, чувствуя, что избежать его не удастся.

– Я не работал с циклоном Б. Более того, я даже не использовал его в целях очистки бараков. Я слышал, что ядовитый газ хранился в бункере. Из рассказов и слухов я со временем узнал, что циклон Б использовался для умерщвления заключенных. <…> Могу сказать только то, что уже сказал: находясь в Освенциме, в 1944 году, я никак не был связан с циклоном Б[403].

Далее Кюглер спросил, что Капезиус скажет в ответ на слова его главного помощника, заключенного Фрица Петера Штрауха. Он тоже рассказал, что ядовитый газ держали в аптеке до и на протяжении октября 1944 года.

– Если Штраух говорит так о событиях до октября 1944 года, он ошибается.

Возможно, предположил он, свидетель перепутал циклон Б с швайнфрутской зеленью, смесью соли, меди и мышьяка, также известной под названием «парижская зелень». В XIX веке ее использовали как краску, пока ее токсичные компоненты не мутировали в то, что в XX веке стали использовать в качестве пестицида. Швайнфрутская зелень хранилась в лагере под присмотром других эсэсовцев на случай необходимости «борьбы с насекомыми»[404]. Возможно, говорил Капезиус, швайнфрутская зелень хранилась в кладовой аптеки, но он не помнил точно.

Кюглер перешел к обвинениям Капезиуса в снабжении врачей препаратами, которые те использовали в смертельных экспериментах. Голик сообщил, что аптекарь предоставлял врачам фенол; главным «клиентом» был Йозеф Клер, глава освенцимского так называемого «отдела дезинфекции». Фенол использовался для убийства заключенных, вводя препарат внутрисердечно. Капезиус утверждал, что имя Клера узнал только недавно из-за этих процессов, и что «во время службы в Освенциме [он] не знал, что заключенным делали инъекции. Сегодня [он] впервые услышал, что заключенным в Освенциме кололи фенол».

Станислав Клодзинский, польский заключенный и врач, описал, как Капезиус снабдил эвипаном доктора Вернера Рёде, использовавшего препарат в неудачном эксперименте, в результате которого погибло четверо заключенных. В ответ Капезиус признал, что Рёде попросил его предоставить им морфий, эвипан и литр кофе.

– Он [Рёде] сказал мне, что хочет провести ряд экспериментов, которые покажут, как можно подать шпиону чашку чая или кофе с подсыпанным снотворным, после чего он быстро с помощью эвипана потеряет сознание на достаточно долгое время (благодаря морфию), чтобы его можно было схватить без сопротивления.

Капезиус признал: «Было очевидно, что доктор Рёде проводил эти эксперименты на заключенных». Но аптекарь утверждал, что тогда «не переживал по этому поводу», потому что дал Рёде небольшое количество морфия и эвипана, и что «кофе и наркотики смешивались не в аптеке». Некоторое время спустя ему стало известно, что один заключенный, грек, скончался от сердечного приступа после того, как выпил эту смесь. Но, как утверждал Капезиус, «нельзя было установить, в чем была причина сердечного приступа»[405].

Опустим, снабжал Капезиус врачей препаратами для экспериментов или нет, что насчет обвинений в том, что он отказывал больным заключенным в лекарствах? Кюглер стал зачитывать показания Людвига Вёрля, немецкого политического диссидента и одного из первых заключенных Освенцима. Вёрль, который работал в офисе главного врача, рассказал: всем было прекрасно известно, что Капезиуса волновало только что ценное можно было найти среди вещей заключенных. Вёрль обвинил Капезиуса в сокрытии обнаруженных там медикаментов и нежелании «тратить» их на заключенных. Доступ к ним имели только эсэсовцы.

Капезиус изобразил удивление.

– Это не так. Лекарства не использовались при лечении больных офицеров, они предназначались только для заключенных лагеря.

– Даже лучшие препараты из найденных мной не доставались эсэсовцам, – будто решив, что ранее сказанное недостаточно правдоподобно, добавил Капезиус[406].

Когда долгое заседание уже подходило к концу, судья спросил аптекаря, есть ли ему что добавить. Тот воспользовался возможностью еще раз отречься от циклона Б.

– В свою защиту хочу добавить следующее: в процессе перед военным судом в Нюрнберге, насколько я помню, главным подсудимым был доктор [Карл] Бранд. Были описаны метод использования циклона Б в газовых камерах и его поставка в лагерь. Из этих данных можно сделать очевидный вывод: эсэсовский аптекарь Освенцима, в частности я, в 1944 году никак не был связан с ядовитым газом. Прошу вас рассмотреть файлы того дела[407].

В итоге после нескольких часов допроса был составлен четырнадцатистраничный (мелким шрифтом) документ «Допрос публичного прокурора», который Капезиус подписал[408].

На следующий день, 5 декабря, двое следователей проводили Капезиуса на скоростной поезд, который отвез аптекаря из Гёппингена в Хаммельсгасскую тюрьму в Франкфурте. Его посадили в камеру с тремя иностранцами.

– Тот, что был постарше, знал тюремную систему вдоль и поперек, он совершал только такие кражи, за которые дают маленький срок, – вспоминал Капезиус.

Он пообщался с этим мужчиной и двумя другими «гангстерами, потому что хотел доказать свою невинность… уйти свободным человеком»[409]. У Капезиуса было мало времени на убеждение соседей по камере в собственной невинности. Через два дня после прибытия в Хаммельсгассе, его отвели на слушание, на котором снова присутствовал прокурор Иоахим Кюглер.

В начале заседания Капезиус сообщил судье, что четырнадцатистраничная декларация, которую он подписал пару дней назад, была зачитана ему «дважды прокурором Кюглером, а также магистратом в Гёппингене, где меня допрашивали. Мои показания представлены без ошибок»[410]. Он снова согласился отвечать на все вопросы и воспользовался возможностью дополнить ответы, данные ранее. Иногда он отвечал более чем резво, иногда вел себя вызывающе. Он снова отрицал прямую вину по всем пунктам, предъявленным Бауэром. Что касается проведения отбора на платформе, здесь Капезиус повторил, что у него не было выбора, в противном случае доктор Виртс угрожал чуть ли не убить его. Но в этот раз Капезиус несколько изменил историю о взятках, которые давал врачам, чьи имена не мог вспомнить, дабы откреститься от участия в отборе. Давая показания в первый раз, Капезиус уверял Кюглера, что «даже одного имени» не вспомнит, «возможно, доктор Рёде или доктор Менгеле».

Каким-то образом, за 72 часа его память улучшилась. Не уклоняясь, он сказал, что его «место на платформе занимал» только один врач – его венгерский друг и коллега доктор Фритц Кляйн[411]. Кляйна казнили за военные преступления в декабре 1945 года. Никакие слова Капезиуса об этом человеке нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. За прошедшие несколько дней Капезиус вспомнил, что ему сообщили в 1946 году разные этнические немцы, которых судили с Кляйном. Именно они рассказали Капезиусу секрет, когда встретили в заключении британцев: пока Кляйн «ожидал смертной казни», он был «счастлив», что «заступничеством в Освенциме он защитил [Капезиуса] от вины». Капезус полагал, это означает, что Кляйн был готов стать его алиби в вопросе отбора на платформе. А как же свидетели, видевшие его возле вагонов? Все они, как сказал Капезиус, «врут»[412].

Когда его снова спросили о циклоне Б, он повторял: «канистры <…> не входили в мои обязанности, ни их охрана, ни их раздача»[413]. На вопрос судьи, хранился ли циклон Б там же, где Капезиус держал аптекарский инвентарь, подсудимый избежал прямого ответа и сказал, что его препараты и инструменты «занимали примерно половину кладовой»[414].

Судья усомнился в неосведомленности Капезиуса относительно содержимого другой половины той же комнаты.

– Исходя из ваших же слов: вы провели в лагере 8–9 месяцев, занимая должность главного аптекаря. Мне сложно представить, что вы за все это время не поинтересовались или каким бы то ни было образом не узнали, что хранится в кладовой рядом с вашим собственным инвентарем.

– Я правда не знаю, что там держали, – ответил Капезиус, довольно неубедительно.

Когда разговор зашел о выдаче доктору Рёде эвипана для смертельного эксперимента, Капезиус придерживался прежней истории, сказав, что дал доктору «не смертельную дозу». Только одна деталь изменилась: он сказал, что «греческий пациент доктора Рёде <…> скончался от инсульта», тогда как двумя днями ранее он говорил о смерти заключенного от сердечного приступа[415].

В заключении, Капезиус воспользовался возможностью еще раз отречься от всех обвинений:

– Я отрицаю свое участие в каких-либо преступлениях во время нахождения в Освенциме в качестве аптекаря.

Хотя на слушании Капезиус выглядел собранным и спокойным, позже он писал, что первые дни после ареста пребывал в «шоке». Его перевели в одиночную камеру и занесли в список возможных самоубийц. Первые недели он описал как «одиночное заключение, одиночные прогулки во дворе, а если не одиночные, то в компании стукачей и шпионов». Заключение со временем «разрушает нервы»[416].

Из тюрьмы Капезиус написал Эйслеру с просьбой «прислать любые письма, хоть сентиментальные, хоть строгие», потому что «невинность человека в глазах Бога в зале суда ничего не значит»[417].

Глава 18. «Банальность зла»

Канун нового 1960 года Капезиус провел в тюремной камере. Но его печальное существование скрашивала надежда, что дело развалится, как произошло 14 лет назад, когда он находился в заключении у американцев. Надежду в него вселяли и нанятые адвокаты, Фритц Штейнакер и Ганс Латернсер, обладающие репутацией хороших защитников военных преступников. Сорокалетний Штейнакер был членом нацистской партии и служил пилотом бомбардировщика. Он был младшим партнером в юридической фирме. Латернсер был легендарным адвокатом, защищавшим на Нюрнбергском процессе верховное командование вермахта и генеральный штаб. Он также был главным адвокатом защиты на суде Макса Ильгнера по делу Farben и представителем генерала Ганса Кессельринга, приказавшего убить партизан в Риме, так что Капезиус не был его самым скандальным клиентом. В 1959 году семья Менгеле тоже связалась с этой парой, чтобы они сопротивлялись обвинениям против бежавшего доктора.

Капезиус был единственным обвиняемым в заключении, который мог позволить себе частную команду адвокатов. Никто, даже его защита, не знал, что деньги на адвокатов появились, благодаря краденным в Освенциме золотым зубам и имуществу заключенных. Штейнакер и Латернсер убедили Капезиуса, что готовы яростно бороться с любыми обвинениями. Но Бауэр не спешил бросать в аптекаря обвинением, за которое тот не понесет должного наказания. К 1960 году перед немецким судом предстало всего семь эсэсовцев, служивших в Освенциме. Прокурорам хвастаться было нечем. В том же году, например, доктор Иоганн Кремер, ведущий дневник в Освенциме, был признан виновным Мюнстерским судом. Однако Кремер провел 10 лет в плену в Польше, и немецкий судья освободил его сразу же после признания виновности, потому что он «уже отсидел» свое. А в случае с одним из самых интересных обвиняемых – им был доктор Карл Клауберг, их с Капезиусом связывали приятельские отношения в Освенциме – дело тянулось так медленно, что Клауберг умер в тюрьме, прежде чем процесс успел начаться.

Бауэр хотел добиться большего своим расследованием, одного обвинения нескольких личностей было недостаточно. Он знал, что управлением Освенцима занималось 7–8 тыс. офицеров, и понимал, что наказание понести может лишь небольшая их часть. Но это могло повлечь серьезные последствия. Бауэр представлял, что если ему удастся найти достаточно нацистов, которым будет предъявлено обвинение, и объединить их дела в один большой процесс, это поможет стране взглянуть темному прошлому в лицо: будет катарсис. Он хотел не только обнародовать имена и лица убийц низшего ранга, но и представить перед судом иерархию СС, создавшую «комплекс Освенцима». Его амбициозной целью было привлечение виновных к ответственности за преступления Холокоста, и чтобы это происходило в немецком суде, с немецкими прокурорами и судьями[418].

Капезиус и его команда давили на популярный в Германии сентимент, что пора бы уже оставить это в прошлом. Аптекарь надеялся, что малый общественный резонанс означает, что расследование Бауэра застынет на месте, не успев дойти до суда. Однако, к ужасу обвиняемого, весной произошло событие, привлекшее внимание всего мира, и вернувшее публике интерес к делам ненаказанных нацистов. Израильский отряд провел тайную операцию, которой позавидовал бы автор шпионского романа-бестселлера. Одиннадцатого мая 1960 года Адольф Эйхман – эсэсовец, ответственный за депортации миллионов евреев в лагеря смерти – закончил смену на фирме Mercedes-Benz в пригороде Буэнос-Айреса, Аргентины. Он сел на автобус и поехал к себе, в скромный домик на улице Гарибальди. Сойдя со ступенек, он не заметил стоящую рядом машину, над двигателем которой возилось двое мужчин, не обратил внимания на машину с тремя пассажирами, припаркованную прямо у автобусной остановки. Не успел он пройти мимо первого автомобиля, как его задняя дверь распахнулась, четверо мужчин схватили его и запихнули внутрь. Это заняло меньше минуты. Прежде чем Эйхмана связали и заткнули ему рот, он успел сказать: «Отдаюсь на волю судьбы»[419].

Команда, действуя невероятно скрытно, перевезла Эйхмана в Израиль, и еврейское государство объявило, что собирается судить его за геноцид и военные преступления. Это был магический момент, зарядивший энергией частных охотников на нацистов, в особенности Симона Визенталя в Вене и Сержа и Беату Кларсфельд в Париже, ускориться в поисках бежавших нацистов вроде доктора Менгеле и коменданта Треблинки Франца Штангля. Внезапно преступления «Окончательного решения» снова оказались в центре внимания.

Никто не знал, что Фриц Бауэр сыграл ключевую роль в обнаружении Эйхмана израильтянами. Еще в сентябре 1957 года он послал тайную телеграмму Иссеру Харелю, главе израильской разведки; Бауэр поделился информацией, которая указывала на то, что нацист скрывался в Аргентине.

– Бауэр сказал, что больше об этом никому не известно, – рассказал Харель. – Он отметил, что не доверяет [немецким] Министерству иностранных дел и посольству в Буэнос-Айресе, что ему не на кого положиться с этой информацией, кроме нас[420].

Бауэр совершил прорыв благодаря немецкому еврею Лотару Герману, который проживал в отдаленном аргентинском городке Коронель-Суаресе. Молодой немец из Буэнос-Айреса, Николас Эйхман, ухаживал за 18-летней дочерью Германа. Основываясь на том, что Эйхман рассказал его дочери, Лотар написал Бауэру письмо, в котором изложил свои подозрения.

Однако израильтяне усомнились в достоверности наводки. В декабре 1959 года, когда арестовали Капезиуса, Бауэр прилетел в Иерусалим, чтобы выразить недовольство лично генеральному прокурору Израиля. Он сообщил, что поступила информация от осведомителя: Эйхман прикрывался именем Рикардо Клемента. Также Бауэр предоставил Моссаду схемы и ключ от его франкфуртского офиса, чтобы те могли в тайне завладеть копиями файлов нацистского преступника. Пять месяцев спустя Эйхмана поймали[421].

Хотя дело Эйхмана и придало сил охотникам на нацистов, многие высокопоставленные немцы по-прежнему противились плану Бауэра провести суд. Надо отметить, что в их числе был 31-летний Гельмут Коль, государственный представитель из Майнца, который впоследствии стал канцлером Германии. Он изложил популярную точку зрения, согласно которой Третий рейх существовал совсем недавно, поэтому было невозможно справедливо судить о поступках индивидов, не поддаваясь гневу и эмоциям.

Бауэр ожидал сопротивления немецких политических лидеров. Но его удивило обилие новых законных препятствий. В 1960 году, когда израильтяне схватили Эйхмана, Бундестаг аннулировал все оставшиеся декреты, выпущенные Союзниками. Это усложнило обвинение нацистов в чем-либо, помимо «предумышленного убийства»[422]. Новые законы означали, что если подсудимый исполнял приказы, ему можно было предъявить только обвинение в пособничестве в убийстве. В новой Германии срок давности не мог превышать 10 лет. Когда закон вступил в силу, в деле агента КГБ, убившего нескольких западных разведчиков в ФРГ, суд постановил, что в тоталитарном государстве в убийстве виновны только члены правительства, отдающие приказы. Поскольку агент КГБ исполнял приказы, поступающие из Москвы, немецкий суд наказал его, как пособника в убийстве, а не как убийцу. Этот прецедент показал, что за преступления Третьего рейха полномерное наказание понесут считанные единицы[423].

Бауэр понимал: чтобы это постановление обойти, он должен доказать, что обвиняемые им эсэсовцы убили кого-то в Освенциме по собственной воле, вне зависимости от приказов сверху. Иначе их можно будет обвинить только в пособничестве.

Весь 1960 год Бауэр и его команда работали, не покладая рук, чтобы составить список обвиняемых, представляющих выборку участвующих в освенцимской машине убийства. Высокопоставленные преступники, идеально подходившие следователям, либо уже умерли, либо были в бегах. Коменданты Рудольф Хёсс и Артур Либехеншель были осуждены и повешены в Польше в 1947 году. Но в апреле удача улыбнулась Бауэру: он разыскал и схватил Штефана Барецки, жестокого блокфюрера СС.

Капезиус и его арестованные коллеги прекрасно знали, что Бауэру нужен список громких фамилий, прежде чем двигаться дальше. В июне 1960 года Капезиус написал восьмистраничное письмо Герхарду Герберу, который короткое время занимал пост второго аптекаря Освенцима; обвиняемый писал о последних новостях и проблемах с прокурорами. Гербер все еще был на свободе, давно воссоединился с семьей и работал в аптеке.

«Они пытаются устроить большой суд над всеми, кто связан с Освенцимом. Вот они и пытаются найти 950 людей по списку. Если кто-то попадет в список подозреваемых, его отвезут в Франкфурт. На данный момент они нашли 26 человек (за два года). Так что, похоже, расследование закончится не скоро. Я – единственный арестованный офицер высокого ранга, служивший в Освенциме. Унтершарфюрер Пери Броад, который тогда управлял допросами, – единственный арестант здесь, посылающий тебе привет, ведь вы знакомы»[424].

Капезиус указал (некоторых – ошибочно) несколько освенцимских врачей, которые «еще были живы, но проживали по неизвестным адресам». Менгеле все еще скрывался в Южной Америке, доктор Бруно Вебер жил под прикрытием в Восточной Германии. Также аптекарь сослался на Хорста Фишера и Вернера Рёде, но Рёде был казнен в 1946 году, а Вебер, который судился и был оправдан, умер в 1956 году из-за проблем с здоровьем.

Капезиус писал Герберу, что «сорок [служивших в Освенциме] человек [уже] повесили: врачей, комендантов, обершарфюреров». Но он уверял, что «стоматологи находятся на свободе», и он даже «общался с доктором Шацом и доктором Франком». Были и хорошие новости: доктор Мюнх «из департамента гигиены живет неподалеку от Мюнхена, и, полностью оправданный, имеет право практиковать в медицине».

Затем Капезиус перешел к судьбам эсэсовцев, работавшим с ним и Гербером в Освенциме: они были прекрасно осведомлены обо всех деяниях в лагере. «Вальтер Берлинер, [Фриц Петер] Штраух и [Пауль] Райхель мертвы. Виртс повесился. Доктор Лоллинг выпил яд». Капезиус добавил: «Унтер-офицер Фрайман и роттенфюрер Добжаньский не найдены».

«Был жив и группенфюрер СС Карл Блуменройтер», – писал Капезиус. Как и он сам, Блуменройтер выучился на аптекаря и был членом Ваффен-СС. Он был главой берлинского медицинского пункта и отвечал за все фармакологические услуги, востребованные в концлагерях, а потому практически непрерывно контактировал с Капезиусом и другими офицерами концлагеря. Когда англичане отпустили Блуменройтера после войны, он перебрался на Черное море, в Грёмиц, где устроился директором аптеки при больнице. Если учесть какую жизнь он себе построил и что у него есть семья, слова Капезиуса совершенно понятны: «он не будет давать показаний в нашу пользу, потому что “ничего не знает”»[425].

Но главной целью письма было не сообщить бывшему коллеге по Освенциму о судьбе других офицеров. Штейнакер и Латернсер предупредили Капезиуса, что тюремная администрация читала все письма, и входящие, и исходящие. Вооруженный этой информацией, Капезиус воспользовался очередной возможностью подкрепить аргументы защиты. Таким образом, он не только в очередной раз указал прокурорам на свою невинность, но и передал Герберу, что сказал властям. Поэтому, когда последнего в конце концов тоже допросили, его история ничем не отличалась от истории аптекаря.

А по поводу обвинений в хранении циклона Б Капезиус жаловался, что эта проблема возникла только из-за показаний его ассистента-заключенного, покойного Фрица Петера Штрауха; в 1949 году Штраух свидетельствовал на суде над Гунтрумом Пфлаумом, эсэсовцем, отвечающим за борьбу с вредителями в Освенциме. Капезиус писал, что Штраух «сказал, что в аптеке использовался циклон Б безо всяких предупреждений. Штраух умер, а [его показания] меня преследуют». Капезиус намекнул Герберу, что это их лучшая защита.

«Я рассказал, что циклон Б не хранился в аптеке, и что мы за ним не следили и мы его не выдавали. И что наша работа вообще не была связана с <…> циклоном Б. <…> Все их слова я опроверг, потому что ничего нашего там никогда не хранилось. Прошу и тебя ответить на этот вопрос».

Капезиус предположил, что когда Гербера будут допрашивать, а этого не избежать, лучше будет сосредоточиться на работе вне Освенцима, а не на том что они делали в лагере.

«Про нас я сказал, что свободное от работы время мы проводили в гостях у Армина Румпа, аптекаря из [города] Освенцима, который переехал из Буковины, из Ватра-Дорны. И что мы с доктором Шацем иногда ездили на ферму Штоффелей; сейчас они живут в Мюнхене».

В письме он похвастался, что отказался признаться в участии в отборах. А когда прокуроры сказали, что у них есть противоречащие этому показания свидетелей, он ответил, что «значит, они просто врут. Мои свидетели легко оспорят их показания».

Капезиус не мог отправить письмо, составленное для собственной выгоды, не пожалев в нем себя. Он жаловался: прокурор Кюглер «подходит ко мне, говорит что бесполезно выставлять себя честным и порядочным человеком, рассказывать, что помогал заключенным при каждой возможности; он сказал, что это здесь ни при чем и никак мне не поможет». Капезиус был расстроен, что Кюглер, узнав о его встрече с докторами Франком и Шацом после войны, стал давить на то, что Капезиус не упомянул этого на допросе. «Он думает, что я что-то скрываю. Что мы, например, поделили между собой украденные золотые зубы».

Капезиус старательно составил письмо, чтобы привлечь внимание Гербера. В конце послания он раскрыл, что прокуроры спрашивали о Гербере на «первом допросе». И добавил: «Единственный компрометирующий момент – период с 1 июля по 15 октября 1944 года, когда проводились депортации из Венгрии, потому что Герман Лангбайн утверждает, что видел таблицу распределения обязанностей, где якобы есть наши имена».

Всю эту информацию он передавал не просто так. Он хотел подорвать авторитет Лангбайна. Капезиус сказал Герберу, что, по его мнению, Лангбайн, «старый коммунист», «убрал своих из списка убитых инъекциями <…> и заменил их евреями».

Затем он попросил о помощи.

«Если тебе что-то об этом известно, обвинительное заявление очень поможет, хоть с ними ничего такого и не произойдет, потому что срок давности убийства истекает 20 июня 1960 года. Но все же, их репутация в Франкфурте будет подорвана».

Письмо Капезиуса спровоцировало команду Бауэра внести Гербера в расследование, но в 1960 году Гербер не был в приоритете. Прокуроры по-прежнему надеялись найти хоть одного офицера высокого ранга, способного привлечь интерес общественности. В ноябре команда Бауэра совершила прорыв, арестовав Роберта Мулку, бывшего оберштурмфюрера, прослужившего правой рукой Рудольфа Хёсса, печально известного коменданта Освенцима. Бауэр нашел Мулку по чистой случайности за несколько месяцев до этого. В начале сентября младший прокурор прочел в одной из франкфуртских газет, что на Олимпийских играх в Западной Германии в соревновании по гребле бронзовую медаль получил некий Рольф Мулка. «Мулка» не похоже на типичную немецкую фамилию, поэтому прокурор решил проверить родственников Рольфа. Его отцом оказался бывший эсэсовец, хозяин импортно-экспортной компании в Гамбурге (два года спустя Рольф Мулка отказался от карьеры, чтобы помогать отцу в суде)[426].

Мулка стал арестантом самого высокого ранга. Но идеальным подсудимым был бы самый высокопоставленный эсэсовец, последний комендант Освенцима, пропавший после войны штурмбанфюрер Рихард Баер. Если он был жив, ему должно было быть 49 лет. Но Баер пропал после войны, и никто не мог напасть на его след. Только в конце 1960-х годов, после того как фотографии Баера были опубликованы в немецких газетах с целью его обнаружить, команде Бауэра удалось сдвинуться с места. Лесничий поместья Отто фон Бисмарка, внук легендарного политика, объединившего Германию в XIX веке, подумал, что его коллега может на самом деле быть Баером. Этот человек жил под именем Карла Ноймана и был довольно замкнутым. Стоило зайти разговору о войне, Нойман ничего о себе не говорил, только о том, что служил поваром у главы люфтваффе Германа Геринга.

В декабре прокурор Иоахим Кюглер отправился в Дассендорф, небольшой городок у именья Бисмарка, и прямо в лесной чаще арестовал Ноймана. После нескольких часов он наконец признал, что и правда является тем самым пропавшим комендантом Освенцима[427]. Арест Баера стал победой для прокуратуры: наконец-то им удалось найти высокопоставленное лицо и сдвинуть процесс с мертвой точки. По забавному стечению обстоятельств, это произошло в годовщину ареста Капезиуса. От его изначальной уверенности не осталось и следа, и убеждение в том, что его дело закроют до конца года, улетучилось.

К началу 1961 года команда Бауэра арестовала 13 бывших эсэсовцев, служивших в Освенциме. Семь отпустили под залог, но Капезиус был в числе тех, кого освобождать не собирались. Весной Бауэр начал подготовку предварительного расследования (нем. Voruntersuchung) – это обязательный процесс в Германии, без которого нельзя составить официальное обвинение. В бумагах, которые он выслал в июле, значилось 24 подозреваемых, в их числе – Капезиус[428]. Команде Бауэра предстояло определить, достаточно ли у них доказательств, чтобы привлечь к суду всех обвиняемых. Тем временем, полиция и следователи продолжали искать эсэсовцев, служивших в Освенциме, надеясь расширить список обвиняемых.

Одиннадцатого апреля Бауэр и его команда (и многие немцы) были прикованы к экранам и газетам, когда суд над Эйхманом наконец начался в Иерусалиме. Обвиняемый в преступлениях против человечества, военных преступлениях и причастности к преступной организации, Эйхман был посажен в специальную (пуленепробиваемую) стеклянную клетку. Речь в свою защиту он произносил необычайно сухо и безэмоционально; рассказал, как с помощью его продуктивной работы поезда отвозили миллионы невинных на смерть. Ханна Арендт, писатель и философ, рожденная в Германии, делала репортаж из зала суда для «New Yorker» и позже написала об этом книгу, получившую признание, назвав холодную и механическую манеру Эйхмана «банальностью зла»[429]. Охотник на нацистов Симон Визенталь сказал: «Теперь мир знает, что такое “убийца за письменным столом”».

Через два дня после начала процесса Капезиус явился в франкфуртский районный суд в сопровождении адвоката Фрица Штейнакера. На этом слушании, 13 апреля, Кюглер попытался добиться от Капезиуса разъяснения некоторых моментов. Первым на повестке дня был циклон Б, который, по утверждению Капезиуса в 1959 году, он не охранял и не распространял. Капезиус начал с того, что повторил свои прежние слова: яд не хранился «в моей аптеке и не находился под моим присмотром. <…> Если свидетели утверждают обратное, они ошибаются»[430]. В ответ на новые улики, указывающие, что он расписался за 20 ящиков отравы, Капезиус внезапно заявил, что это было для комиссии Красного креста, приехавшей в Освенцим, и что в ящиках хранился заменитель овальтина (овальтин – молочный ароматизатор из сахара и сыворотки – прим. переводчика)[431].

Кюглер перешел к отборам; Капезиус знал, что у прокурора множество показаний свидетелей, которые были знакомы с аптекарем задолго до того, как увидели его на платформе в Освенциме. Капезиус повторил, что говорил всегда: «Я ни разу не участвовал в отборе на платформе». Затем добавил новую деталь, которая продемонстрировала тщательную подготовку со стороны Штейнакера: адвокат научил клиента излагать события в наиболее благоприятном для себя свете. Капезиус утверждал, что иногда, когда он оказывался на станции, «вещи заключенных уже успевали оттуда убрать. <…> В таких случаях нам приходилось ждать разрешения увезти багаж. Иногда во время ожидания я разговаривал с знакомыми врачами. Я знал по имени около 3 тыс. еврейских врачей из Румынии благодаря работе на IG Farben».

В несколько несвязном монологе Капезиус в очередной раз описал, как главный врач лагеря назначил его против воли участвовать в отборе, и как его друг, доктор Фритц Кляйн, якобы занял его место на платформе за взятки в виде алкоголя.

Когда Кюглер перешел к обвинениям в снабжении доктора Рёде эвипаном, что привело к смерти заключенных, в словах Капезиуса снова чувствовалась хорошая подготовка адвокатов. Теперь аптекарь утверждал, что Рёде только принес в аптеку кофейные зерна и говорил о «лекарственном рецепте». Но он настаивал на неосведомленности, что «препараты будут использоваться на заключенных»[432]. После ареста в 1959 году он рассказывал другую историю: «Он [доктор Рёде] сказал мне, что хочет провести ряд экспериментов, <…> было очевидно, что доктор Рёде проводил эти эксперименты на заключенных»[433].

В конце слушания Штейнакер – безрезультатно – попросил освободить его клиента под залог в 100 тыс. дойчмарок (25 тыс. долларов). Капезиус надеялся, что хотя бы после этого он наконец выйдет из тюрьмы, где провел почти 1,5 года, но позже отметил, что был «сокрушен» решением судьи, признавшим его склонным к побегу.

Вернувшись в камеру, Капезиус угрюмо продолжил следить за судом над Эйхманом. Немецкая пресса освещала процесс со всех сторон. Одним из основных аргументов против Эйхмана были массовые депортации венгерских евреев в Освенцим весной 1944 года. Показания переживших эти депортации ничего хорошего ни Капезиусу, ни его адвокатам не сулили.

Защита и обвинение Эйхмана изложили аргументы 14 августа 1961 года. В том же месяце Бауэру удалось добиться того, чтобы Хайнц Дюкс – уважаемый судья с идеальной репутацией – выступил в деле следственным судьей. Таким образом, его расследование преступлений Освенцима вошло во вторую фазу. По немецкому закону, когда прокуроры убеждены, что собрали достаточное количество свидетельств, они должны передать все документы независимому судье[434]. Дюксу предстояла тяжелая задача самостоятельно проводить расследование без полиции и прокуроров. Ему пришлось просмотреть более 50 толстых папок с показаниями свидетелей, документами и вещдоками. Не успев закончить это, Дюкс самостоятельно взял сотни интервью у свидетелей[435].

Но не успев с головой погрузиться в дело, как его вызвали двое знакомых судей из Франкфурта. Он вспоминал дальнейшие события: «Они подумали, что моя нагрузка уменьшится, если я откажусь от юрисдикции Франкфуртского областного суда хотя бы в отношении некоторых обвиняемых, коих было невероятное множество. Я приму это решение и могу быть уверен, что судебная администрация меня поддержит в случае чего. Было очевидно, что стояло за их предложением, и это была не забота обо мне, а попытка встать на пути расследования, которое наконец обнародует структуру немецкого лагеря смерти более чем через 15 лет после окончания войны»[436].

Дюкс вежливо, но твердо отказался. Он продемонстрировал особый энтузиазм в новом деле, причем настолько, что адвокат попытался отстранить его за «предвзятость», но безуспешно. Были случаи, когда министр юстиции отказывался помогать в общении со свидетелями за Железным занавесом[437].

Для Капезиуса и его коллег, которые были в центре расследования Бауэра, 1961 год кончился на печальной ноте: 12 декабря трое судей в Иерусалиме признали Эйхмана виновным в совершении военных преступлений и преступлений против человечества. Они постановили, что он перешел черту следования приказам и сыграл одну из ключевых ролей в совершении геноцида. Через три дня на оглашении наказания Эйхман стал первым в 13-летней истории государства Израиля человеком, приговоренным к смертной казни. Хотя в Германии уже не было смертной казни, вести о судьбе Эйхмана ужаснули заключенных по делу Освенцима.

Даже Йозеф Менгеле, скрывающийся в парагвайском тропическом лесу в 10 тыс. км от Франкфурта, сходил с ума от любых новостей о деле Эйхмана. Менгеле вел дневник, пока был в бегах; он подозревал, что это евреи каким-то образом все устроили, чтобы интерес публики вернулся к процессам над нацистами: «Поверить не могу, какую клевету позволяют печатать в немецких журналах. Эти журналы – прямое доказательство того, что в немецком правительстве не осталось ни силы, ни достоинства, раз оно позволяет печатать о себе такие гадости. Политическое вранье побеждает, время и история связаны и порабощены. Все под прикрытием гуманизма и христианства, все говорят о “нашем Боге”. Но за всем этим стоит лишь одно, а именно – ненависть Ветхого Завета ко всему немецкому, то есть героическому и превосходящему все остальное»[438].

Глава 19. «Я ничего не мог поделать»

Капезиус встретил 1962 год в невероятно мрачном настроении. Он провел в тюрьме уже два месяца. Счета накапливались, никто из адвокатов не мог даже предположить, когда Бауэр наконец предъявит официальное обвинение или же объявит, что не обнаружил достаточного количества доказательств, и Капезиус может вернуться домой. Штейнакер и Латернсер были реалистами и часто говорили аптекарю, что второй вариант почти невероятен. Прокурор и его команда потратили на это дело слишком много сил и времени, не говоря уже о том, что после суда над Эйхманом все внимание общественности было направлено прямо на них. Штейнакер говорил, что Капезиуса, скорее всего, будут судить.

С 10 января появилось чувство, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки. В сопровождении Штейнакера Капезиуса отвезли в здание суда в Франкфурте. Согласно немецкому закону, подсудимого допрашивают отдельно: сначала прокурор, затем судья. Настала очередь судьи Хайнца Дюкса.

До начала слушания случилось драматичное событие: Капезиус неожиданно лицом к лицу столкнулся в суде с Йозефом Глюком, одним из обвинителей из числа выживших[439]. Глюк был текстильным мануфактурщиком из Румынии, одним из главных довоенных клиентов Farben. Капезиус сохранил ему жизнь в 1944 году, отправив на правую сторону платформы. В то утро среды в суде жертва и преследователь встретились впервые за 18 лет: один выходил из комнаты для допроса, когда другой туда входил. Позднее очевидцы рассказывали, что Глюк очень оживился и демонстрировал «явные признаки возбуждения». Он воскликнул: «Это Капезиус! Он вообще не изменился! Даже не похудел. Точно говорю, это он!».

Глюка настолько переполняли чувства, что он едва мог говорить. Ухмылка аптекаря показалась ему шрамом. Когда обвиняемого уводили по коридору, Глюк был «настолько ошарашен <…> что разрыдался»[440]. Капезиус же, казалось, не был впечатлен встречей, он хотел лишь поскорее начать слушание. Пока тянулось его досудебное заключение, надежды рушились одна за другой, как и неуместная уверенность, что он каким-то образом избежит обвинительного приговора.

В ответ на каждое обвинение Капезиус просто повторял то же, что говорил раньше, время от времени добавляя свежие детали. Часто он использовал абсолютные категории: «Я никогда не участвовал в отборе на платформе»[441].

Когда судья Дюкс спросил аптекаря о свидетелях, которые идентифицировали его на платформе, его память резко ухудшилась. Об одних он говорил: «Я его не знаю», о других: «Я не помню». Иногда он просто «отрицал» их слова. И предложил свою версию, почему столько людей решили, что видели именно его на платформе: «Полагаю, свидетели могли спутать меня с доктором Кляйном. Он был венгром и говорил по-венгерски лучше меня»[442].

Прослеживалась тщательная подготовка со стороны Штейнакера, когда Капезиус стал развивать идею о том, что он противился Эдуарду Виртсу, приказавшему заниматься отбором. Теперь он утверждал, что с Виртсем не было смысла спорить:

– Я сам человек гражданский. Вся моя военная выучка в Румынии – это всего лишь месяц базовой подготовки. И единственное, что я делал, был аптекарем. Полагаю, что Виртс не считал меня офицером СС[443].

Он добавил новый поворот в историю, чтобы показать, как был раздавлен приказом проводить отбор на платформе. Рассказывал, что, вернувшись в аптеку, поделился с аптекарем-заключенным Юрачеком, что подумывает о дезертирстве[444]. Остановило от этого шага только то, что в тот же день доктор Кляйн пожалел его настолько, что согласился занять его место на платформе. Возможно, Штейнакер сказал Капезиусу, что его предыдущие показания – будто Кляйн заменил его просто за бутылочку шнапса – не очень правдоподобны. Так что теперь аптекарь рассказывал, что предложил Кляйну нечто большее, а именно все свои купоны (нем. Marketenderware), в том числе самые драгоценные – на алкоголь, сигареты и дефицитную еду[445].

Судья Дюкс указал, что слова Капезиуса не сходятся с его предыдущими показаниями. Изначально он и вовсе не упоминал Кляйна, а когда его попросили назвать, какие офицеры его заменили, он ответил: «Даже одного имени не вспомню»[446]. Теперь же он предложил целых два сценария, как и когда он якобы упрашивал Кляйна заменить его на платформе.

Штейнакер был смекалистым адвокатом, он знал что судья и прокурор будут цепляться за все нестыковки. Поэтому он тщательно проработал с Капезиусом все возможные ответы. Обвиняемый, не запинаясь, объяснил, что его предыдущие показания принимать во внимание не надо: он дал их, находясь «в состоянии шока от внезапного ареста, не мог объясниться адекватно». Более того, он сказал судье, что Кюглер обманом заставил его подписать признание под присягой, которое Капезиус не мог прочесть, потому что «не понимает стенографии». «Просто невероятно, что я подписал признание 4 декабря 1959 года», – настаивал Капезиус. Он думал, будто всего лишь «подписывает то, что сказал Кюглер»[447].

– Я не упомянул доктора Кляйна при первой даче показаний, потому что боялся подвергнуть опасности его дочерей в Румынии, – рассказывал Капезиус журналисту позже. – Я назвал его по имени, когда стало известно, что никаких последствий не будет[448].

В ответ на обвинения в присвоении личных ценностей людей, отправленных в газовые камеры, он снова говорил, что все это клевета. Он признал, что 1500 чемоданов были доставлены со станции в его аптеку, но заявил, что единственная личная вещь, которую он забрал себе, были «хорошие кофейные зерна»[449]. Каждая строчка в отчетах, свидетельствующая, что он украл что-либо ценное, была, по его словам, «ошибочной» или «сомнительной». Капезиус вновь уверял, что ничего не знал о хранении в аптеке фенола, которым эсэсовцы убивали заключенных. Якобы ему стало известно об этом только из книг и газет, вышедших после войны[450]. В любом случае, как сказал он судье Дюксу, за фенол отвечал его ассистент, заключенный Фриц Петер Штраух. Штраух, разумеется, был мертв. Этот же аргумент Капезиус использовал, отрицая участие в смертоносном эксперименте доктора Рёде. Эту микстуру «[также] изготавливал Штраух <…> этим занимался Штраух»[451].

Капезиус был уверен, что продемонстрировал потрясающий актерский талант, увиливая от вопросов, искажая факты, прикрываясь провалами в памяти и переводя стрелки на мертвых коллег-эсэсовцев и заключенных ассистентов. Штейнакер же был не очень доволен. Он считал, что Капезиусу все же не удалось адекватно представить версию о том, что вся его деятельность в лагере была не более чем выполнением приказов.

После разговора между адвокатом и подсудимым, состоявшегося 24 января, Капезиус снова оказался перед судьей Дюксом, поразив всех:

– Когда я предстал перед судом в прошлый раз [11 января], я был в скверном состоянии, как физически, так и морально, потому что во время перерыва потерял нить обвинений прокурора Кюглера и не мог предоставить объяснений в здравом уме. Я был вынужден и дальше сопротивляться… и не имел возможности прояснить некоторые важные для моей дальнейшей защиты моменты. Посему я отзываю показания, подписанные мной 11 января 1962 года»[452].

На новом слушании он не только повторил подготовленные адвокатом объяснения всему, от циклона Б и проведения отбора до пособничества медицинским экспериментам, но и заявил (а впоследствии это было использовано его защитой как доказательство), что безоговорочно верил: все, что он делает в Освенциме, это просто исполнение законных приказов руководства. Поскольку Капезиус вырос в доме, где его отец «неустанно провозглашал Германию идеалом, страной, где царят закон и порядок. Поэтому я был уверен, что все происходящее в Освенциме было законно, хоть мне это и казалось жестоким»[453].

– А проведение отбора, отправившее людей на верную смерть? – спросил Дюкс.

– Я не думал, что в Германии такое возможно без должного закона, – повторил Капезиус.

Штейнакер натаскал подзащитного именно по этой стратегии, чтобы избежать вердикта «пожизненное заключение за убийство»; для этого клиент должен был обрисовать все так, будто был лишь куклой в руках настоящих убийц.

– Хочу подчеркнуть, что всегда относился к заключенным евреям дружелюбно. Если посмотрите некоторые показания <…> увидите, там сказано, что я относился к евреям слишком хорошо по сравнению с поляками», – добавил подсудимый[454].

Дюкс еще раз попробовал сбить Капезиуса с выстроенного им курса.

– Что из происходящего в Освенциме соответствовало известному вам закону?

– Душой я всегда противился идее концентрационного лагеря по модели Освенцима. Но я ничего не мог поделать. Между прочим, изо всех сил старался уехать из Освенцима, сопротивлялся приказу проводить отбор на платформе, как уже объяснил.

Капезиус не только надавил на аргумент «следования приказам», но и во время показаний судье Дюксу еще напустил пыли в свидетельства о лагерной службе. Например, он сдвинул дату своего появления в Освенциме на 12 апреля 1944 года. И заявил, что теперь в памяти всплыла «точная дата», когда ему напомнили, что он провел пасхальную неделю 1944 года с матерью и сестрой, хотя все еще был приписан к Дахау. Это была отчаянная попытка стереть почти четыре месяца из своей лагерной карьеры. Если бы ему это удалось, он автоматически избежал любых свидетельских показаний до этой даты.

Иоахим Кюглер не вступил с ним в конфронтацию, хотя в документах суда значилось, что Капезиус служил с «конца 1943 года»[455]. В будущем ему представилось много возможностей опровергнуть ложь Капезиуса относительно дат и сроков. В частных письмах аптекаря из тюрьмы он указывал, что на самом деле не помнит когда был его первый день в Освенциме. Он писал: «Было бы неплохо найти дату смерти Кромера, моего предшественника в Освенциме, потому что все называют разные даты, и некоторые говорят, что он умер еще осенью 1943 года. Мы провели в Варшаве месяц или полтора? Где мы отметили Рождество 1943 года?»[456].

Слушание 24 января завершилось перечислением подсудимым нескольких лиц, которых он надеялся привлечь в качестве свидетелей защиты. В их числе были Штоффели, семейная пара, которых Капезиус часто навещал во время службы в Освенциме, Армин Румп, аптекарь и этнический немец, работающий в городе Освенциме, и Лотта Лилл, медсестра, с которой Капезиус ненадолго покинул лагерь в 1944 году. Кроме того, он назвал Викторию Лей, уроженку Трансильвании, жену покойного эсэсовца Йозефа Беккера. Сама Виктория в Освенциме не была, но могла дать показания, подтверждающие внешнее сходство Капезиуса с Фритцем Кляйном[457].

После слушания обвиняемый вернулся в тюрьму. Прокуроры продолжали выстраивать дело против него, он чувствовал себя совершенно отрезанным от жизни. Его контакты с внешним миром преимущественно ограничивались визитами адвокатов, его усилия привезти в Германию жену и троих дочерей не увенчались успехом.

Тридцать первого мая Капезиус и другие подозреваемые, обнаруженные командой Бауэра, пребывали в мрачном настроении. Верховный суд Израиля отверг последнюю апелляцию Адольфа Эйхмана. За несколько минут до полуночи Эйхмана повесили в тюрьме города Рамла (его прах позже высыпали в море за пределами вод Израиля, чтобы у неонацистов не было возможности превратить его могилу в алтарь).

Через несколько дней новая проблема отвлекла Капезиуса от мыслей об Эйхмане. Фритц Штейнакер позвонил Иоахиму Кюглеру. Он сообщил, что Адольф Рёгнер вымогал у Капезиуса деньги в обмен на предоставление данных о местоположении свидетеля. Рёгнер был капо в Освенциме, имел длинный «послужной список» и судимость за лжесвидетельство, он дал полиции наводку, приведшую к аресту эсэсовца Вильгельма Богера. Прокуроры были уверены, что Рёгнером двигала жажда мести, денег и славы. Теперь Кюглер забеспокоился, что Рёгнер может подобраться к выжившим и использовать тактику преследователя-жертвы, которая хорошо работала для капо в Освенциме, он мог давить на них и вымогать показания, которые можно было бы продать Капезиусу и другим подзащитным. Не теряя времени зря, Кюглер позвонил Рёгнеру и прямо сообщил, что его арестуют, если он немедленно не прекратит активность. Больше Рёгнер с Капезиусом не связывался[458].

Остаток 1962 года прошел для Капезиуса тихо, но мучительно. Терпение было на исходе: он провел в заключении столько времени, а официального обвинения все не представляли. Не удивительно, что он принялся заваливать адвокатов вопросами, когда дело закроют и можно ли этот процесс ускорить. Он посылал письма знакомым, будто не беспокоясь о том, что тюрьма проверяет почту. Шурину он написал: «мою невиновность доказали <…> больше мне здесь делать нечего. Только, пожалуйста, никому об этом не сообщай»[459]. В письме Штоффелям он был неожиданно прямолинеен и описал, что именно они должны сказать, когда их вызовут давать показания. Говоря о себе в третьем лице, он писал: «Доктор Капезиус всегда подчеркивал, что сама атмосфера Освенцима вгоняла его в депрессию, и иногда, когда он ездил забирать чемоданы с медикаментами и видел прибывающий поезд, он отпускал по этому поводу унылые комментарии»[460].

Обвиняемый просил Штоффелей рассказать как они часто навещали его в эсэсовской аптеке, «разговаривали» с ассистентами-заключенными. «У нас сложилось впечатление, что начальник полностью их устраивал. Особенно Штрауха, он постоянно пел ему дифирамбы. Все выглядели накормленными, со всеми всегда хорошо обращались. Он был добр к заключенным».

Капезиус не просто так сказал им упомянуть Штрауха. Во-первых, он был мертв, так что не мог ничего опровергнуть, а во-вторых, это его давние показания связали имя Капезиуса с циклоном Б. Аптекарь напомнил Штоффелям, что они должны расписать его «общительность», или сказать, что они «в долгу перед доктором К.» за то, что он поторопил их уехать из окрестностей Освенцима, прежде чем туда пришла советская армия.

Когда Штоффелей наконец вызвали в суд давать показания, они почти слово в слово повторили хвалебное письмо, которое Капезиус сам о себе составил[461].

Единственные хорошие для Капезиуса новости в конце 1962 года не были связаны с судом. Деньги, вложенные в программу воссоединения семьи, наконец начали окупаться. Его младшей дочери Кристе первой дали разрешение эмигрировать в Западную Германию. Жена и старшие дочери, Мелитта и Ингрид, были в листе ожидания, но их заявления тоже вскоре должны были одобрить. Также он был рад, что средняя дочь, Ингрид, получила диплом биолога в Клужском университете. Это открывало для нее множество дверей в Западной Германии. Но Капезиус не мог не расстраиваться из-за того, что одну из дочерей он увидит впервые, находясь в тюрьме. Тем не менее, он не оставлял надежды, что однажды выйдет на свободу, где его встретит вся семья.

Глава 20. «Ответственные за убийство»

Судья Хайнц Дюкс начал 1963 год вестями о том, что его двухлетнее расследование завершено. Проводя его, Дюкс исписал тысячи страниц показаниями свидетелей Холокоста, проживающих в США, России, Израиле, Бразилии и европейских странах. Этот файл стал одним из крупнейших, когда-либо написанных следственным судьей. Это наконец позволило Бауэру оформить официальное обвинение. Ему не терпелось это сделать, потому что в Германии как раз активно обсуждался вопрос, надо ли продлевать срок давности убийства. На тот момент он составлял 20 лет, из-за чего в 1965 году подсудимые по делам Освенцима могли быть освобождены от ответственности, если Бундестаг не изменит закон. Поскольку на кону стояло все, прокуратура не хотела полагаться на неясное политическое решение[462].

Четвертого апреля офис Фритца Бауэра выпустил давно ожидаемое обвинение. Некоторые эксперты предсказывали, что окончание затянутого на много лет процесса не принесет ожидаемого удовлетворения. Но огромное количество и широкое разнообразие обвинений 24 подсудимых породили документ в 698 страниц, который поверг немцев в шок. На первых 195 страницах прокуроры, полагаясь на нескольких уважаемых историков Третьего рейха, изложили подробную историю Освенцима. Это послужило основой для доказательства важности роли подсудимых в работе этой машины убийства. Показания двухсот с лишним свидетелей обрисовали детали каждого конкретного обвинения. Прокуроры пришли к однозначному решению: обвиняемые были добровольными участниками преступления, делая куда больше, чем требовало «Окончательное решение».

Бауэр надеялся, что это задаст тон общественной дискуссии. За прошедшие 5 лет следователи собрали жутчайшие, шокирующие признания. Ужас газовых камер, к примеру, был передан словами Рихарда Бёка, освенцимского офицера Ваффен-СС: «Я не могу описать, как кричали эти люди. Крики длились 8–10 минут, потом наступала тишина. Через некоторое время назначенные заключенные открывали камеру. Внутри над огромной горой трупов еще висела синяя дымка. Тела так перемешались, что нельзя было сказать, где конечности одного человека, а где – другого. Однажды я заметил, что одна из жертв воткнула указательный палец на несколько сантиметров в глаз другой. Вот сколь ужасными были муки этого умирающего. Мне стало плохо настолько, что чуть не вырвало»[463].

Эта и много других вселяющих ужас и отвращение историй, громкие и конкретные обвинения, однозначно завладели вниманием публики. Подсудимые представляли разношерстную группу. Последний комендант, Рихард Баер, был самым высокопоставленным офицером. Были его адъютант Карл Хёкер и адъютант Рудольфа Хёсса Роберт Мулка. Были глава охраны (капитан Франц Гофман) и два его главных приспешника (Освальд Кадук и Штефан Барецки), эсэсовский врач (Франц Лукас), стоматологи и друзья Капезиуса (Вилли Франк и Вилли Шац), эсэсовские офицеры из гестапо (Вильгельм Богер, Клаус Дылевский, Пери Броад, Иоганн Шоберт, Ганс Штарк), надзиратели (Генрих Бишофф и Бруно Шлаге), медицинские санитары (Йозеф Клер, Эмиль Хантль, Герберт Шерпе, Герхард Нойберт, Ханс Нижвицкий), ответственный за личные вещи заключенных (Артур Брайтвизер) и один капо (Эмиль Беднарек).

Как ни странно, некоторых из них уже признали виновными в ранних процессах. Артура Брайтвизера, например, приговорили к смерти в огромном освенцимском польском процессе 1946 года. В 1948 году наказание сменили на пожизненное заключение, но 11 лет спустя поляки депортировали его в Западную Германию. Он вернулся к гражданской жизни и работал бухгалтером, пока Бауэр не задержал его в 1961 году.

Но бо́льшая часть обвиненных франкфуртскими прокурорами до выхода обвинения успешно избежали наказания и вернулись к довоенным занятиям, не скрываясь. Например, адъютант Карл Хёкер оказался в своем родном городе Энгерсхаузен (Северный Рейн-Вестфалия) и вновь занялся банковским делом. Друзья Капезиуса, Вилли Франк и Вилли Шац, открыли довольно успешные стоматологические клиники в Штутгарте и Ганновере. Доктор Франц Лукас, гинеколог, начал карьеру с чистого лица и устроился помощником врача в Эльмсхорне, затем продвинулся до помощника главврача, и наконец – до главы отдела гинекологии. Больница попросила его отойти от дел после того, как в 1963 году в газетах вышел материал о его службе в Освенциме, но Лукасу удалось учредить успешную частную практику, прежде чем Бауэр наконец его арестовал. Пожалуй, самый вопиющий пример – Эмиль Беднарек: ему невероятным образом удалось получить репарации, как жертве лагеря, прежде чем стало известно, что он сам был садистом капо.

Все они обвинялись в «совершении убийства» высшей степени. Обвинения некоторых были обобщенными, потому что прокурорам не удалось найти конкретную жертву. Эти преступления были частью преступления самого Освенцима. Например, адъютанта Роберта Мулку обозначили единственным виновным в «подготовке и исполнении мер по истреблению», хотя не было ни одного свидетельства, указывающего на то, что он этим занимался. Бауэр знал, что по немецкому закону доказать вину без конкретного обвинения будет сложно. И совет защиты немедленно на это набросился. Адвокат Мулки, например, сказал, что в Германии не существует понятия «функциональной ответственности», и что «если закрыть глаза на все обобщающие, иногда полемические, комментарии в обвинении <…> здесь не найти ни одного конкретного действия, в котором можно обвинить нашего клиента»[464].

Но в других случаях прокурорам удавалось найти имена убитых и связать их с конкретным обвиняемым. Освальда Кадука, например, обвинили в «избиениях заключенных блока № 8 и убийстве через удушье; он клал трость на горло поваленных на пол узников и вставал на нее ногами. Таким образом он убил многих, в числе которых был торговец алмазами Мориц Полакевиц, бывший секретарь Еврейского совета Антверпена»[465].

Семнадцатого июня прокуроры потерпели неудачу: подсудимый с самым громким именем, Рихард Баер, внезапно умер от сердечного приступа в тюрьме. Историк Девин Пендас писал, что смерть Баера «не просто повлекла за собой потерю авторитета для франкфуртских прокуроров; она означала, что суд над иерархией Освенцима будет проходить без главы этой структуры»[466]. Для адвокатов же внезапная смерть Баера стала настоящим подарком. Они поняли, что может возникнуть неясность в том, кто и какие приказы отдавал, то есть, на ком личная ответственность, а кто просто исполнитель. Это было принципиально, потому что по немецким законам приговорить можно было только того исполнителя преступных приказов, который знал о преступности приказов. В противном случае вина ложилась только на высокопоставленного офицера, отдавшего распоряжение[467].

Еще до начала суда прокуратура потерпела новую неудачу. В Германии обвинение – лишь основа, от которой суд может отталкиваться, назначая наказание. Третья уголовная палата франкфуртского районного суда не была убеждена, что все подсудимые должны обвиняться в убийстве, подразумевающем максимальное наказание. В начале лета районный суд изменил обвинения половине из них на пособничество в убийстве. Это означало, что максимальный срок, грозивший им, составлял 10 лет[468].

Совет защиты радостно встретил эти новости. Однако Капезиус и его дорогостоящие адвокаты праздновать не спешили: его обвинением все еще было «убийство». Ему и еще шести подсудимым грозил пожизненный срок. Положение отягощало то, что он был единственным, кому вменяли добровольное участие в смертоносных медицинских экспериментах[469].

На вопрос журналиста о законности обвинения Фриц Бауэр не задумываясь ответил:

– Лично я считаю, что для ответа надо перефразировать вопрос. «Эти люди в Освенциме были там, потому что они – преданные нацисты?» В целом, тем более, когда речь идет об Освенциме, ответ – да. <…> Это было не странное и непонятное преступление, его совершили люди, в основном на тот момент убежденные, что делают правое дело, то есть работают на благо светлого национал-социалистического будущего. Я считаю, что эти люди – преступники, которые вместе с Гитлером и его «Окончательным решением еврейского вопроса» считали, что поступают правильно[470].

Хотя Бауэр не стеснялся выражать свое мнение и был главной движущей силой этого многолетнего процесса, решил не участвовать в суде напрямую. Он назначил четырех молодых (и лучших) юристов из своей команды на должности в суде: Ганса Гроссмана – главным прокурором, к нему приставил Иоахима Кюглера, Герхарда Визе и Георга Фридриха Фогеля. Все они начали карьеру после 1945 года, поэтому их нельзя было обвинить в предвзятом отношении в связи с работой в годы Третьего рейха.

Двадцатого декабря 1963 года, через пять с лишним лет после начала расследования, состоялось первое заседание суда над служащими Освенцима. Жене Капезиуса, Фритци, и их средней дочери Ингрид разрешили переехать в Западную Германию за пару месяцев до этого. Они прибыли как раз к самому началу суда[471].

Глава 21. Скучающие бюрократы

Ожидалось, что суд продлится 20 месяцев. Немцы соорудили в Франкфурте особый зал, Bürgerhaus Gallus, куда вмещались все подсудимые, их адвокаты, прокуроры, судебные работники и судьи; ожидалось, что зал будет набит журналистами и зеваками. Поскольку к началу процесса Bürgerhaus еще не успели достроить, все собирались в ратуше, единственном государственном учреждении, способном вместить такое количество людей.

Заседало трое судей. Ганс Гофмайер, 59-летний мужчина с идеальной репутацией, способный и строгий, был назначен главным судьей. Это произошло после того, как другой юрист, Ганс Форестер, отошел от дела из-за возможного конфликта интересов: члены его семьи пострадали от рук нацистов. Никто не пытался оспорить назначение Гофмайера, хотя он не только служил агентом немецкой разведки, но и был одним из младших судей в нацистских военных судах. Из-за возраста старших судей, чьи квалификации подходили для такого важного дела, невозможно было найти кого-то, чья карьера не развилась в годы Третьего рейха. Гофмайер попытался преуменьшить свою роль в военный период, акцентируя внимание на том, что суд при нацистах был связан по рукам и ногам. «НСДАП и сама организация держали власть над судом в своих руках, они полностью управляли процессом»[472]. Некоторые наблюдатели отметили иронию его высказывания: главный судья оправдывал свои действия тем же, чем собирались подсудимые – просто исполнением приказов.

В газетах Восточной Германии история Гофмайера в Третьем рейхе не сходила с первых страниц. «Neues Deutschland», официальная газета коммунистической партии, несколько раз назвала его «нацистским полевым судьей» и спекулировала, что его назначили на должность, потому что он не будет «глубоко копать»[473]. Также восточнонемецкие СМИ придрались к тому, что среди подсудимых не было ни одного директора I. G. Farben, когда суд должен был стать последним по преступлениям Освенцима. Освещение процесса стало особенно язвительным, когда эксперт предъявил исследование, спонсированное Восточной Германией, о роли Farben в Холокосте, и Гофмайер отказался принять это в качестве доказательства, назвав неуместным[474].

В состав комиссии также были включены районный судья Йозеф Персеке и окружной – Вальтер Хоц (и каждому была готова замена, на случай если один из них заболеет или по другой причине выйдет из строя). В отличие от судов в США и Великобритании, в Германии перекрестный и обычный допросы могут проводить не только адвокат и прокурор, но и судья: как правило в основном он этим и занимается.

Присяжных было шестеро: три домохозяйки, офисный сотрудник, рабочий и торговец углем. Также было трое присяжных, готовых кого-то подменить – все домохозяйки. Было сложно найти профессионалов, готовых посвятить свое время такому длинному делу. В Германии присяжные принимают решение вместе с судьями. Они обсуждают фактические вопросы и воздерживаются от дискуссии, когда речь идет о принятии доказательств или о показаниях свидетелей[475]. В обществе, где все относятся друг к другу с уважением, и где нюансы сложных законов критичны, большинство наблюдателей думали, что судьи возьмут главную роль на себя, а прокуроры почти ничего делать не будут.

Освенцимский суд шел на фоне Холодной войны, напряженной борьбы СССР на востоке и США на западе. Германия находилась в эпицентре. В 1961 году Восточная Германия возвела стену, разделяющую Берлин на две части. За год до начала суда было застрелено рекордное количество (22) жителей Восточной Германии, пытающихся сбежать в Западный Берлин. Напряжение между двумя Германиями было особенно высоко в начале и середине 1960-х годов, каждая сторона готовилась к нападению другой. Еще больше давления в дело об Освенциме добавлял немецкий закон, согласно которому гражданский истец, заинтересованный в судебном преследовании, имел право на собственного адвоката. Адвокатам истцов позволили проводить перекрестный допрос и предоставлять вещественные доказательства.

Первый кризис случился еще до начала суда: Фридрих Карл Кауль, колоритный адвокат из Восточной Германии, запросил представление интересов девяти людей из Западной Германии, потерявших родных в Освенциме. Кауль, от юридических услуг которого отказались нацисты, потому что его мать была еврейкой, был известным на востоке адвокатом, ведущим собственного шоу и автором детективов-бестселлеров. Он, несомненно, собирался использовать каждую возможность переплетения нацистских планов массового уничтожения с финансовыми интересами таких монополий как Farben и СС в Освенциме.

Совет защиты отчаянно сопротивлялся приходу Кауля, отмечая, что его истцы никак не могли доказать, что их родственники погибли от рук кого-то из 22 обвиняемых. Но после продолжительных жарких споров судьи неохотно позволили Каулю участвовать в деле, чтобы не оказаться обвиненными в несправедливости[476]. Вся Западная Германия приготовилась к неизбежной волне пропаганды, запущенной этим процессом.

Суд назначил заседания на понедельник, среду и пятницу, посвятив остальные дни юридическим ходатайствам и административным работам. В первый день обвиняемых было 22. Двоим разрешили не присутствовать из-за слабого здоровья. Шестеро считались главными подсудимыми, им предъявлялись обвинения в предумышленном убийстве. Капезиус был одним из них.

Тем утром, как и каждым утром на протяжении всего судебного процесса, в восемь часов конвой из трех белых «Фольксвагенов» в сопровождении полицейских машин привез подсудимых из Хаммельсгассе к зданию суда. Дорогу от машины до дверей здания некоторые проделали в солнцезащитных очках, кто-то прикрывал лицо сложенной утренней газетой. Капезиус не снял солнцезащитных очков даже на заседании.

Все, по советам адвокатов, надели консервативные темные костюмы, белые рубашки и темные галстуки. Костюмы не отвечали последнему писку моды и не казались дорогими. Ни на ком не было дорогих часов. Ботинки были отполированы, но походили скорее на обувь почтальона или продавца, чем на обувь бизнесмена. Ничто в их внешнем виде не вызывало ассоциаций с богатством, престижем или чувством превосходства. Напротив, обвиняемые выглядели, как простые клерки, которых они и хотели сыграть: обыкновенные, скучные люди, запросто сливающиеся с основной массой на улице.

Адвокаты понимали, когда их клиенты выглядят как скучающие бюрократы, у всех создается впечатление, что у них попросту не было достаточной силы воли для того, чтобы не повиноваться цепи приказов, идущих сверху. Возможно, думали некоторые адвокаты, им даже удастся выставить клиентов полу-жертвами, людьми, которые хотели делать добро, служа родине, но оказались втянуты нацистами в машину убийства, и ничего не могли этому противопоставить. Защитники были уверены, что простые немцы-присяжные хорошо воспримут этот концепт. Таким образом, они могли сообщить всем немцам военного поколения, что лишь меньшинство безумцев было ответственно за ужасы Холокоста, а остальные действовали не по своей воле.

В зале суда подсудимые сели на деревянные скамьи, обычно занимаемые членами городского совета. По правую руку от каждого сидел полицейский. Всем участникам процесса присвоили номер, наглядно продемонстрированный на плакате, повешенным перед каждым. Так свидетели могли идентифицировать и назвать преступника, о котором говорят, по номеру. За ними на высоких окнах висели две огромных доски с чертежами Освенцима и Биркенау.

Журналистов с телекамерами пустили в зал только на 15 минут. Все это время Капезиус не поднимал головы и прикрывал рукой обращенную к камере сторону лица. Бывшие коллеги, смотревшие этот репортаж, например, Роланд Альберт, удивились, что он располнел и казался толще, чем был во время войны. Волосы начали седеть, но он по-прежнему зачесывал их назад.

Было кое-что странное. Некоторые места в зале отвели для семей обвиняемых, многие – для прессы. Шестьдесят мест отвели под ожидаемое количество любопытных зрителей. Полиция даже была готова разгонять пришедших и установила веревочное ограждение длиной в 30 метров, чтобы подготовиться к ожидаемому потоку немцев, заинтересованных в темном периоде своей истории. Но многие места пустовали. Это сподвигло американские газеты выйти на следующий день с заголовками: «Двадцать один обвиняемый на суде за убийство миллионов», и подзаголовками: «Мало интереса со стороны горожан, свободные места в зале суда»[477]. Адвокатов это не удивило. Бо́льшая часть (90 %) писем, которых им высылали, содержала решительное неодобрение суда, считая его лишним наказанием, которое слишком поздно дошло до виновных[478]. Скудный интерес и преобладающее безразличие немецкой публики сохранилось на протяжении всего процесса.

Так началось одно из самых длинных дел в современной немецкой истории; завершился процесс только в апреле 1965 года. К тому моменту суд выслушал показания 359 свидетелей из 19 стран. Почти все они – 211 человек – пережили концлагеря, но 85 оказались бывшими эсэсовцами. Это было очень тяжело для выживших, вынужденных вновь переживать все те ужасные события. На свидетелей давили агрессивные адвокаты, ставя их опыт и память под сомнение. Многие выжившие проделали долгий путь, чтобы попасть в Германию; некоторые посетили страну, породившую Гитлера и «Окончательное решение», впервые. Они увидели своих мучителей впервые за 20 лет, и суд шел на немецком, языке их палачей.

А 85 эсэсовцев, разумеется, с такими проблемами не сталкивались. Они либо ничего не знали, либо ничего не видели, либо ничего не помнили. Они не чувствовали ни стыда, ни вины, и ни разу не продемонстрировали сожаления в содеянном. В попытках избежать свидетельствования против себя, они подчеркивали, что произошедшее в Освенциме кажется ужасным в Германии 1964 года, но тогда их действия соответствовали нацистским законам и декретам. Иногда свидетели-эсэсовцы вели себя так надменно, что даже подсудимым становилось противно от того, что они не были наказаны по закону и гуляли на свободе[479].

Глава 22. «Причин для смеха не было»

Первые пару недель шло ознакомление с уликами и показаниями подсудимых. Для публики это стало возможностью выяснить, что обвиняемые сказали под присягой судьям и прокурорам. Седьмого февраля 1964 года, на 15-й день, показания дал первый свидетель, немецкий профессор. Он объяснил, что собой представляла структура СС[480]. Через неделю доктор Отто Валькен стал первым очевидцем, давшим показания. Он, венский врач, провел в лагере 1,5 года, и все это время вел дневник, сохранившийся после войны.

Показания второго очевидца, Германа Лангбайна, как и ожидалось, задали тон свидетельствам всех, кто говорил после него. Лангбайн оправдал все ожидания. В пятницу, 6 марта, Лангбайн, которому на тот момент шел 52-й год, явился для дачи показаний под присягой. Он занял место: высокий, худой, немного сутулый, и сложил руки в замочек. Все как зачарованные слушали его подробный и неторопливый рассказ о жутких условиях концлагеря, которые были ему, как заключенному и секретарю главврача СС, прекрасно известны.

В какой-то момент прокурор прервал его и спросил, мог ли Лангбайн опознать всех подсудимых. Судья разрешил ему пройтись по рядам обвиняемых, чтобы поближе на них взглянуть. Всем приказали встать. Никто не проронил ни звука, пока Лангбайн пробирался к ним поближе. Некоторые опустили головы и отвели взгляд. Но это не помешало свидетелю воспользоваться моментом. Для него суд был кульминацией тяжелого восемнадцатилетнего труда, сбора улик и стремления привлечь нацистов к ответственности.

Он остановился перед Освальдом Кадуком, рослым сержантом СС, хорошо известным своей жестокостью. Когда Лайнгбайн подошел, Кадук стиснул челюсть.

– Вот мы и встретились снова, – сказал Лангбайн. – И здесь, кто бы мог подумать!

– Да, вы меня знаете, – воскликнул Кадук, – это правда. Но все ваши слова – наглая ложь!

– Было бы здорово, да? – спокойно сказал Лангбайн и продолжил медленное изучение остальных подсудимых.

Он остановился перед Капезиусом. Судья сказал обвиняемому снять солнцезащитные очки. Аптекарь сильно вспотел, настолько, что лоб блестел.

– А вот замечательный доктор Капезиус. Как вы, доктор?

– Я не проводил отборы на платформе, как вы сейчас сказали, – его голос, в отличие от Кадука, заметно дрожал.

– Вы же прекрасно знаете, что проводили.

В зале царила полная тишина, не считая поскрипывания ботинок Лангбайна на деревянном полу и редкого обмена парой фраз с подсудимыми. За 15 минут он идентифицировал восемь обвиняемых и сказал, что все они «ответственны за работу освенцимской фабрики убийств»[481].

Эмоционально сильная конфронтация Лангбайна стала катарсисом для многих выживших, однако со стороны подсудимых она спровоцировала лишь сопротивление. На протяжении последующих 15 месяцев (именно столько продолжался суд) единственной неизменной деталью оставалась преданность эсэсовцев друг другу: никто никого не выдал, и, кроме тех моментов, когда судья задавал прямые вопросы или просил обозначить доводы, никто не пытался оправдать себя.

Вместо этого подсудимые полностью доверили свои судьбы адвокатам. И защитник Капезиуса, Ганс Латернсер, был агрессивнее всех. Фриц Бауэр был уверен: тот факт, что единственными подсудимыми, которым дорогой Латернсер был по карману, были Капезиус и его друзья-стоматологи Вилли Франк и Вилли Шац, не был случайным совпадением. Именно эту троицу он подозревал в краже золотых зубов заключенных из Освенцима, а затем – во встрече в 1947 году и дележке страшной добычи (младший партнер Латернсера, Фритц Штейнакер, представлял интересы Броада и Дылевского).

Многие считали Латернсера «апологетом нацистов», который придерживался «крайне правых взглядов», он соответствовал репутации адвоката, готового на все ради удовлетворения интересов клиента[482]. Он был адвокатом громким и харизматичным, и располагал более интересной стратегией, чем всего лишь «выполнение приказов». Он собирался расшатать свидетелей, ставя под сомнение их воспоминания (потому что все это было очень давно) и уверяя, что на них нельзя положиться, дескать они склонны преувеличивать из-за пережитой травмы. Латернсер пытался подорвать авторитет свидетелей, заявляя, что их показания – плод жажды мести[483]. И показания всех очевидцев из коммунистических стран он называл бессмысленными, потому что они все сговорились выставить Западную Германию в худшем свете[484].

Не удивительно, что Элла Бём, которой Капезиус сохранил жизнь на платформе, и многие другие свидетели были вынуждены принять успокоительное, прежде чем давать показания под присягой. Доктора Эллу Лингенс мучали ночные кошмары неделями до и после дачи показаний[485].

– Нам было тяжело находиться посреди вражеской страны, – вспоминала Бём. – Хотелось плакать от каждого камня, от каждого слова. Мы были как дети после ожога[486].

Латернсер допрашивал ее довольно грубо.

– Мой допрос в зале суда длился больше часа. Латернсер обращался с нами унизительно, заваливал нас запутанными и непонятными вопросами. Когда он попросил меня назвать номер, который мне накололи, а я сказала, что больше не помню его наизусть, он презрительно фыркнул. А следующим утром в газете «Frankfurter Allgemeine» написали, что я вела себя неестественно[487].

Многие наблюдатели заключили, что резкими нападениями на очевидцев Латернсер навешивал на них ярлык жертв против их воли. Проблему усложняло то, что подсудимые всеми силами старались продемонстрировать, что слова свидетелей их совершенно не задевали. Ярким примером является случай, когда Освальд Кадук беззаботно играл с ручкой, пока бывший заключенный описывал в жутких подробностях, как Кадук избивал, а потом убивал заключенных одним выстрелом[488].

Они иногда поглядывали на свидетелей, только так давая понять, что слушают.

– Я видел это, когда смотрел на Богера или Кадука, и еще на Капезиуса с Клером, – вспоминал Генри Ормонд, юрист, представляющий интересы некоторых пострадавших семей. – Особенно во время свидетельских показаний, я не мог избавиться от мысли, что им хотелось сказать: «Зря мы оставили тебя в живых. Надо было и тебя в газовую камеру отправить. Теперь пожинаем плоды». В их лицах не было ни следа сожаления[489].

Капезиусу же, в сравнении с остальными, вполне удавалось казаться невозмутимым. Он, в отличие от всех, время от времени улыбался и смеялся. Он часто улыбался другим подсудимым и своей семье и друзьям, которые пришли его поддержать (29-летняя дочь Мелитта приехала последней, в октябре 1964 года). Улыбка Капезиуса, которую даже многие друзья сочли неуместной, сияла особенно ярко, когда его обвиняли в самых жутких вещах. А когда один из судей задавал ему вопрос, он выглядел отвлеченным, будто только что думал о чем-то совершенно другом. Ему было сложно давать связный ответ, он постоянно дергался.

Никто не мог понять, что послужило причиной такого поведения. Улыбка была способом показать, что он невиновен и поэтому переживать ему не о чем? Или так он высмеивал свидетельства против него? Некоторые подумали, что так он пытается выставить себя неумелым дураком, то есть отдалить себя от образа хладнокровного убийцы-эсэсовца. Даже немецкая пресса в конце концов описала поведение Капезиуса как «странное» и «неуместное». Когда судья Гофмайер задал ему вопрос о предоставлении фенольной кислоты, которую вкалывали в сердце заключенных чтобы их убить, Капезиус попробовал объяснить свое поведение:

– Ваша честь, в прошлый понедельник я находился под давлением. Поэтому на заседании я был немного не в себе, и многие критиковали меня за неустанную улыбку, а я даже не осознавал, что улыбаюсь. Разумеется, причин для смеха у меня не было, и такое поведение я могу объяснить лишь тем, что 4 года провел в одиночной камере. Это, обилие людей на заседании, электрические лампы – все немного меня шокировало, поэтому я не мог сосредоточиться на том, что говорил[490].

Некоторые ему сочувствовали. Уже многие очевидцы дали показания против него, и попытки подорвать их авторитет не увенчались успехом. Элла Бём рассказала о том, как ее привезли в Освенцим и как она узнала Капезиуса на платформе. Ее мать, педиатр, прибыла вместе с ней, она подтвердила, что Капезиус решал, кому идти направо, а кому налево. Доктор Маврикий Бернер, знавший аптекаря по сотрудничеству до войны, рассказал печальную историю, как он обратился к Капезиусу с просьбой спасти его дочерей, но напрасно.

Показания против Капезиуса отличались от таковых против остальных подсудимых. Ни одного обвиняемого жертвы не знали до Освенцима. Но не в случае Капезиуса. Был Йозеф Глюк, важный румынский клиент Farben/Bayer. Он не только рассказал, что Капезиус проводил отбор на платформе в день его прибытия, но и описал несколько других случаев, когда Капезиус и Менгеле отбирали кого из пленников отправить в газовые камеры.

– И делая это, они смеялись, – вспоминал он. – Наверное, им казалось забавным, как дети рыдали, когда их отрывали от матерей[491].

Один за другим очевидцы рассказывали, что знали Капезиуса по его работе на Farben/Bayer, и сразу узнали его на платформе Освенцима. В их числе были: Пауль Пайор, аптекарь-еврей; Адриана Краус, чью мать он отправил в газовую камеру; Сара Небель, семья которой до войны жила в одном с ним доме в Бухаресте; доктор Лайос Шлингер, чью жену Капезиус обрек на смерть; Альберт Эренфельд, клиент Farben, чья семья также оказалась в газовой камере.

Прокурор Иоахим Кюглер объяснил суду, почему их неожиданные показания так важны в этом процессе.

– Уникальность и жуть ситуации Капезиуса не в том, что погибли безымянные массы, а в том, что он внезапно столкнулся с людьми, которых знал либо по работе, либо как приятелей. Они приехали в лагерь, не подозревая что их ждет, увидели знакомое лицо и подумали, что им улыбнулась удача. Ему доверяли. Каким же человеком должен быть доктор Капезиус, чтобы понимая, что те, кого он отправлял налево одним взмахом руки, через пару часов умрут мучительной смертью, со спокойной улыбкой успокаивать их родных, их жен и детей, которых он знал? Сколько в нем должно быть дьявольского садизма, жестокой циничности, чтобы вести себя так, как этот монстр себя вел? А ведь ему, гауптштурмфюреру СС, стоило сказать всего одно слово, стоило лишь махнуть рукой, чтобы сохранить жизнь этих людей, хотя бы нескольких, пусть это ничего и не значило в контексте судеб тысяч и тысяч заключенных[492].

Но не все дающие показания против Капезиуса, знали его до войны. Многие увидели его впервые на платформе в Освенциме. Эрих Кулка, чешский еврей, работавший слесарем в Биркенау, стал свидетелем прибытия множества набитых пленными поездов. Когда его попросили идентифицировать тех, кто на его глазах проводил отбор на платформе, он назвал Богера, Барецки, Кадука и Мулку, а затем указал рукой:

– И мужчина за восемнадцатым номером.

– Вы знаете как его зовут?

– Нет.

Этим мужчиной был Капезиус. Он застыл на месте.

– Суду очень важно знать, уверены ли вы в том, что видели, как номер восемнадцать проводил отбор на платформе, – сказал судья Гофмайер.

– Я часто видел номер восемнадцать. Через него проходили многие мужчины и женщины. Он решал, в какую сторону им идти. Он почти не изменился. Я сразу его узнал[493].

Также показания давали заключенные, работающие в аптеке под началом Капезиуса. Их слова были для него опаснее всего. Вильгельм Прокоп и Ян Сикорский, его доверенные лица, рассказали все и о циклоне Б и о краже вещей узников, в том числе золотых зубов. Обвиняемый вел себя в зале суда очень странно, его реакция на показания очевидцев ставила в тупик как юристов, так и наблюдателей. Например, когда Прокоп сказал, что Капезиус был «хранителем ключей» от кладовой с циклоном Б, аптекарь громко рассмеялся. Прокоп продолжил, описав случай, когда наткнулся на Капезиуса, копавшегося в чемоданах золотых зубов, и как тот пригрозил ему смертью, если кто-то об этом узнает. Подсудимый снова рассмеялся.

– Доктор Капезиус, – строго обратился к нему судья Гофмайер. – Смеяться тут нечему. Это была угроза расправы[494].

Капезиус, казалось, совершенно не был озабочен словами свидетелей, иногда он остро реагировал и на показания против других подсудимых. Один бывший заключенный рассказал, как Освальд Кадук жестоко избил его за пару не застегнутых пуговиц. Когда Гофмайер спросил, узнает ли Кадук свидетеля, тот ответил:

– Ваша честь, он кажется мне знакомым. Но в Освенциме было 17 тыс. заключенных, и за всеми надо было следить, – он признался, что иногда кого-то бил. – Но некоторые падали, стоило мне поднять руку: они притворялись.

Это вызвало у Капезиуса очередной приступ смеха[495]. Однако заголовки газет на следующий день его уже не веселили. Самые жуткие и шокирующие истории продавались и потреблялись лучше всего, как в печати, так и на телевидении. Не удивительно, что почти все немцы, следившие за процессом, всю информацию получали из таблоидов, таких, как «Bild-Zeitung». Пресса безумствовала; на 118-й день процесса в качестве доказательства был представлен жуткий фотоальбом сержанта СС Бернарда Вальтера. Вальтер получал садистское удовольствие, снимая на камеру страдания и смерть заключенных.

Многие наблюдатели назвали такую журналистику «порнографией ужаса», один ученый сказал, что это «сыграло роль в отстранении публики от процесса»[496]. К сожалению, редко представлялась возможность сделать то, что в первую очередь надеялся сделать Бауэр, а именно – поведать новому поколению немцев об ужасах «Окончательного решения», чтобы люди задумались и сами оценили действия военного поколения.

В апреле медбрат-заключенный Людвиг Вёрль рассказал суду, что некий друг Капезиуса предлагал 50 тыс. дойчмарок любому свидетелю, готовому поручиться, что циклон Б не входил в обязанности аптекаря, и на следующий день заголовки кричали: «Взятки на освенцимском суде!»[497]. В июне, показания Яна Сикорского привели к заголовку: «Освенцимкого аптекаря назвали “Джекиллом и Хайдом”»[498]. В том же месяце, после показаний Вильгельма Прокопа, заголовки кричали: «Аптекарь украл золотые зубы» и «История о жуткой краже из концлагеря»[499]. В августе 1964 года вышла статья с заголовком «История Освенцима, написанная кровью»; предпосылкой к публикации стали показания Йозефа Глюка. Он расплакался, вытащив из кармана фотографию погибшего 16-летнего племянника.

– Дети резали себе руки, чтобы кровью написать имена[500].

В том же месяце, после того как доктор Бернер рассказал, как Капезиус отправил его жену и дочерей в газовые камеры, заголовки гласили: «Доктор рассказал, как нацист помог убить его семью»[501]. Через неделю показания давала Магда Сабо, она рассказала, как Капезиус бросал в лицо узникам: «Я Капезиус из Трансильвании. Считайте, что это знакомство с дьяволом»[502]. «Нацист назвал себя дьяволом!» – кричали заголовки на следующий день[503].

Каждый раз, как судья Гофмайер спрашивал, хочет ли подсудимый оправдаться, Капезиус не мог выдавить из себя ничего, кроме безумной теории заговора. В случае с Магдой Сабо, например, он неустанно повторял то, что ему сказал адвокат: все свидетели из восточного блока – участники коммунистического заговора. Капезиус утверждал, что Сабо соврала и была в сговоре с другими очевидцами, и они все договорились его подставить. Тогда Гофмайер строго предупредил его, что «не потерпит» безосновательных намеков на то, что свидетели являются участниками какого-либо заговора[504]. Это не разубедило Капезиуса. Когда Сара Небель рассказала, что была знакома с аптекарем с 1930-х годов, потому что они жили в одном доме в Бухаресте, и что он проводил отбор в день ее прибытия в Освенцим, Капезиус заявил:

– То, что мои соотечественники это повторяют, ничего не значит. В Румынии заговор против меня.

Гофмайер опроверг слова Капезиуса о навеянном коммунистами заговоре:

– Свидетельница прибыла из Израиля[505].

Капезиус огляделся, словно пытаясь понять, как это его так обманули. Латернсер, его адвокат, скорчил гримасу.

Были показания аптекаря Пауля Пайора; он рассказал, что знал Капезиуса по его работе на Farben/Bayer, и что аптекарь проводил отбор на платформе, когда его привезли.

– Доктор Капезиус стоял в 4–5 метрах от меня. Он обратился ко мне по-венгерски, он же отправил меня направо. В этом я уверен абсолютно: такие вещи не забываются.

Гофмайер обратился к Капезиусу:

– В первую очередь нам нужно услышать от вас, проводили вы отбор на платформе или нет. Слова свидетеля звучат более чем убедительно.

– Они только звучат убедительно, – ответил Капезиус и пустился рассказывать, как коммунистическая Румыния его подставила, осудив его заочно еще в 1946 году[506].

Когда очередной свидетель предоставил улику – праздничную открытку, подаренную Капезиусом до войны, – Гофмайер спросил, чей это почерк. Аптекарь подтвердил свою причастность. Несколько дней спустя Капезиус, видимо, вспомнив, что все румыны сговорились против него, передумал и сказал, что это не его почерк.

В других случаях, стандартный ответ Капезиуса – «не помню, чтобы был знаком с кем-то из свидетелей до войны, должно быть, они путают меня с доктором Фрицом Кляйном, он проводил отбор на платформе» – с каждым разом звучал все более избито и нелепо. Когда один из свидетелей рассказал, что за глаза аптекаря называли Mopsel (мопс, толстячок), он этим воспользовался и сказал, что сам полным никогда не был, но это описание подходило доктору Кляйну. На это представитель потерпевших Генри Ормонд сказал, что познакомился с Кляйном на суде в Берген-Бельсене, и что «сложно представить человека, меньше похожего на доктора Кляйна, чем [Капезиус]»[507]. Элла Лингенс, одна из заключенных и ассистенток Менгеле, сказала:

– На тот момент, в 1944 году, доктору Кляйну было столько, сколько доктору Капезиусу сейчас, в 1964. Они были совершенно не похожи. <…> Доктор Кляйн говорил на верхненемецком без акцента. Я даже не знала, что он из Румынии. Они говорили совершенно по-разному. Кляйн говорил без акцента, как если бы его родители говорили по-немецки. В его речи даже слегка слышался швабский диалект. Его трансильванский говор был таким же, как мой венский. Доктор Капезиус же говорил как человек, выросший в Румынии. Он говорил по-немецки с акцентом, как иностранец[508].

Одна из свидетелей, подруга детства Капезиуса, Виктория Лей, попыталась поддержать его алиби, представленное Кляйном, и рассказала, что познакомилась с Кляйном в 1944 году, и он ей признался, что «брал на себя всю неприятную работу аптекаря». Во время допроса Гофмайером она призналась, что ключевые моменты показаний она почерпнула из газетных статей[509].

Капезиусу не удалось предоставить убедительного объяснения, почему офицер его ранга ездил на станцию и сам забирал чемоданы медикаментов, вместо того чтобы предоставить это младшему по званию, особенно если платформа была ему столь неприятна, как он говорил. Когда прокурор показал Капезиусу фотографию процесса отбора, подсудимый отказался признать, что перед ним знакомое зрелище. Судей сбивали с толку его извилистые уклонения от вопроса. Доведенный до точки кипения аптекарь отчаянно всплеснул руками:

– Да откуда мне знать, как это все выглядело![510]

Хоть Капезиус и предпочитал делать вид, что улики и показания свидетелей его не беспокоили, адвокаты знали: его очень раздражало, что пресса выставляла другого обвиняемого, доктора Франца Лукаса, «хорошим немцем». Лукас рассказал, что за пять месяцев 1944 года, проведенных в Освенциме, он «ни разу не ослушался приказа, но делал все, что мог, чтобы найти какую-то лазейку»[511]. Капезиус считал, что заслужил как минимум доброе слово за рассказ об отказе участвовать в отборе. Ему было обидно, что любимцем журналистов стал Лукас. Еще большим унижением было то, что команда Бауэра избрала аптекаря лицом нацистов-расхитителей имущества убитых.

– Капезиус систематически и беспощадно пользовался ситуацией, сложившейся в Освенциме, – говорил прокурор. – Он действовал лишь в своих материальных интересах. Улики демонстрируют, что он виновен в отвратительном преступлении, присваивая себе имущество умерших. Доказательства указывают на то, что Капезиус был лично заинтересован в пребывании в Освенциме и в продолжении работы лагеря смерти, за что он и другие обвиняемые, разделяющие его мнение, могут понести законное наказание. В Освенциме [был] обычай: некоторые эсэсовцы откладывали конфискованные вещи в сторону, как бы для себя на будущее. Но, по словам свидетелей, никто из обвиняемых не участвовал в этом с таким энтузиазмом, такой оперативностью и столь же бессовестно, как Капезиус[512].

Одно дело – быть обвиняемым в убийстве евреев, которые по закону Третьего рейха не считались людьми, и совсем другое – быть публично названным чуть ли не расхитителем могил, думал Капезиус. Но как бы он ни кипел внутри, старался снаружи ничего не показывать. Попытка скрыть эмоции приводила к довольно неловким и неприятным моментам. В июне 1964 года Вильгельм Прокоп поверг заседание в шок, описав как Капезиус «наклонился и принялся копаться в челюстях» в поисках золотых зубов. Это вызвало у Капезиуса громкий приступ смеха и он не остановился, пока Гофмайер не приказал ему «прекратить».

После показаний Прокопа Гофмайер спросил, не хочет ли Капезиус что-нибудь сказать. Уже не улыбаясь, Капезиус встал по стойке смирно и сказал:

– Я никогда не извлекал золотых зубов из челюстей. Один раз я эти челюсти осматривал, но никакого золота там уже не было[513].

Даже Латернсера, казалось, озадачили слова его клиента.

На протяжении всего процесса Капезиус будто витал в облаках и думал о чем-то своем. Находясь в тюрьме, он много читал об Освенциме, делал заметки, предлагал своим адвокатам другие стратегии, и, главным образом, жалел себя. Из его писем можно заключить, что суд не заставил его заглянуть вглубь себя и задуматься о содеянном в лагере; вместо этого Капезиус бесконечно жаловался на все, что его окружало, от одиночества и плохой еды до нехватки секса. Он жаловался, что тюремщики «разрешают получать только одну пятикилограммовую посылку на Рождество, если ты в следственном изоляторе. А тем, кто тут отбывает срок, разрешают съесть полкурицы, торт, когда семья раз в месяц приезжает навестить. В нашем изоляторе раздают в лучшем случае по бутылке газировки из местного автомата. Это должно отвлечь нас от желания сбежать?». Также Капезиус рассказывал, что других обвиняемых по его делу «кормили лучше». Из-за плохого питания Капезиус похудел на 18 кг, из-за чего он «стал почти импотентом» и «больше не желал сексуальных отношений». «Здесь никто не может заниматься сексом с женой или девушкой, и все вынуждены как-то справляться. Но на долго нас не хватит, учитывая постоянное нервное состояние. Это приведет к сексуальным мучениям, или, по крайней мере, к нужде в сексе. <…> Даже в Освенциме был бордель в качестве временной меры»[514].

Также Капезиус был раздражен тем, что он называл «лишениями, невообразимыми даже для одиночной камеры». «Ты здесь один, не с кем поговорить». Он жаловался на «отдаление» от семьи и писал, что «дома многим нужна помощь». Его жена только-только приехала в Западную Германию, он писал: «У моих детей по-прежнему нет отца, они все еще вынуждены учиться, потому что здесь их образование считается неполным. Со всем этим можно было бы разобраться, если бы их отец был на свободе, но их отец в тюрьме. Каково это – иметь отца, который уже скоро выйдет из тюрьмы, <…> потому что против него нет ни одной улики?».

А как же показания очевидцев и вещдоки? «Конечно, чистая совесть успокаивает, но когда узнаешь, как все преувеличивают и врут под присягой, перестаешь понимать мир вокруг. Свидетелей можно назвать ненадежными, но обвиняемый все равно упоминается во всех книгах и в театре, хоть его показания и отвергли в первом вердикте, от подозрений в отправке 1200 детей в газовые камеры не отмыться, потому что scripta manent» (из латинской поговорки: «сказанное забывается, написанное остается»)[515].

Хотя Капезиус был более чем доволен своими адвокатами, он отметил: «Денег и собственности больше нет. Долги накапливаются». В итоге он потратил около 100 тыс. дойчмарок на защиту в суде. Аптекарь радовался, что процесс подходит к концу. Последние события, не связанные с судом, вселили в него надежду, что современные немцы не только готовы, но и рады простить военные преступления. Генрих Бютефиш, химик и директор Farben, приговоренный к 7 годам лишения свободы, без препятствий вернулся в совет директоров крупных немецких химических компаний. Это объединяло его с другими управляющими: все они успешно вернулись к карьере в процветающей немецкой индустрии. Но в конце 1964 года президент Германии вручил Бютефишу самую престижную гражданскую награду, Крест за заслуги перед народом. Вручение Креста судимому военному преступнику не получило в народе резонанса. И хоть Бютефиш некоторое время спустя вернул награду, сам этот прецедент стал для Капезиуса знаком, что, возможно, скоро удача ему улыбнется.

Глава 23. Вердикт

Заключительные аргументы были представлены в суде 7 мая 1965 года. Капезиус, находясь в глубоком отрицании, считал, что его ждет скорое оправдание. К тому времени дела двоих подсудимых, Генриха Бишоффа и Герхарда Нойберта, были вынесены в отдельное производство из-за слабого здоровья обвиняемых. У прокуроров, адвокатов, истцов и юристов на завершение дела 20 подсудимых ушло три месяца. Прокуроры выдвинули сильный заключительный аргумент, обратив внимание не только на то, что Освенцим был главным инструментом убийства в рамках «Окончательного решения», но и на улики, доказывающие вину подсудимых. Фриц Бауэр считал, что суть прошения прокуроров весьма резонна: «В конце суда мы хотим, чтобы подсудимые услышали: “Вы должны были отказаться”»[516]. Резюмируя слова коллег, Генри Орманд назвал Капезиуса «одним из главных упырей»[517].

В июне Ганс Латернсер подвел итоги, чего все подсудимые уже давно ждали. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» назвала его речь «ироничной и оскорбительной, но довольно умной и логичной». Латернсер унизил всех очевидцев, сказав, что полагаться на их воспоминания нельзя, потому что «человеку не по силам» вспомнить столь ужасные события, какими они были на самом деле, кроме того произошли они 20 лет назад. Также он добавил, что существующая мотивация – жажда мести и политическая пропаганда свидетелей из коммунистических стран – должна была заставить всех усомниться в достоверности их показаний[518]. Он продолжал давить на излюбленную тему ложных показаний, отметив, что поскольку почти все свидетели иностранцы, они не могут участвовать в немецком процессе.

Но больше всего внимание публики привлекли извращенные аргументы Латернсера, мол, отбор был не преступлением, а проявлением милосердия. Поскольку Освенцим был лагерем смерти, выжившие были обязаны жизнью тем эсэсовцам, что отобрали их на платформе. По мнению Латернсера, проведение отборов на платформе как раз вставляло палки в колеса Третьего рейха, так как мешало ликвидировать всех евреев: проводившие отбор выбрали жизнь, а не смерть. «Можно сказать, что эти люди спасители тех, кого они отобрали, таким образом помешав планам Гитлера», – заключил он[519].

Партнер Латернсера, Штейнакер, продолжил его речь потоком упреков в сторону суда, мол, весь этот процесс – просто политический фарс и ничего больше. Он пламенно доказывал, что каким бы ужасным это ни казалось, «Окончательное решение» было принято законно по указу архитекторов Третьего рейха. Его клиенты были простыми, непримечательными людьми, которые всего лишь отдавали долг государству.

Шестого августа 1965 года, на 180-й день процесса, подсудимые официально подали прошения (по немецким законам это делается в конце суда, не в начале). Капезиусу удалось представить прошение без присущих ему запинаний и забывчивости. Было видно, что он не раз тренировался произносить свою речь. Он сказал, что стал аптекарем Освенцима по «несчастливой случайности», будучи «румынским офицером, гражданином Румынии, мужем наполовину-еврейки», который «до назначения даже не знал о существовании лагеря».

Некоторые слушатели и журналисты нахмурились после использованного Капезиусом слова «Jüdin», которое в Третьем рейхе было оскорблением для еврейских женщин.

– Ваша честь! Я никого в Освенциме не обидел. Я со всеми обращался вежливо, помогал там где мог, всем кому было нужно. Несколько раз я появлялся на платформе, чтобы забрать оттуда чемоданы медикаментов. Я никогда не проводил отбор, и я не устану это повторять. Как аптекарь, я делал свою работу, насколько это позволяли условия. <…> Я не виновен в преступлениях Освенцима. Умоляю вас меня оправдать[520].

Хотя многие, никак не связанные между собой люди, были убедительны в своих рассказах об участии аптекаря в отборах заключенных, подсудимый понимал, что должен все отрицать. Признание в проведении даже одного отбора подрывало его судьбу так же, как проведение нескольких десятков.

Подсудимые ожидали окончания суда, назначенного на тот же день. Двоих – Вилли Шаца и Пери Броада – отпустили до тех пор под залог. Настало время обсуждения приговора. Большинством в голосовании считались пять и более человек, так как в вынесении участвовали трое судей и шестеро присяжных.

В начале дебатов некоторые присяжные придерживались мнения, что прошло уже слишком много времени, чтобы сейчас полагаться на показания свидетелей, и нельзя основывать наказание только на них. Но судьи указали на документы, подтверждающие показания свидетелей. И, главное, судьи, присяжные и юристы посетили Освенцим 14–16 декабря 1964 года, убедившись в справедливости ранее услышанного. Десять дней спустя они приступили к голосованию по обвинениям против каждого подсудимого. По правилам суда сначала голосовали присяжные, начиная с самого молодого.

Вынесение вердикта назначили на четверг, 19 августа 1965 года. Наблюдатели удивились, что всем удалось договориться за 12 дней – с таким-то количеством обвинений и подсудимых. Зал суда был набит до предела. Вернулись и мировая пресса, и любопытные горожане. Хотя опросы показали, что больше половины немцев за процессом никак не следили, внезапно оказалось, что каждый хочет стать свидетелем исторического события[521]. В 8:30 подсудимых начали пускать в зал. Хёкер и Барецки присоединились к Капезиусу, тоже спрятавшись за солнцезащитными очками. Судьи вошли в зал за несколько минут до начала. Судья Гофмайер объявил, как делал каждый день последние 20 месяцев:

– Судебное заседание по делу Мулки и других объявляется открытым.

Подсудимые поднялись перед судом в последний раз.

Гофмайер объявил, что зачитает краткий вердикт со скамьи. Это было «устное объяснение» полного решения, занимавшего 457 страниц и «включавшего конкретные причины и улики, на которых основывались вынесения вердиктов»[522]. Даже устное зачтение и вынесение вердиктов заняло два дня. Судья начал с объяснения: суд решил, что не был обязан выносить вердикт, имеющий историческое влияние на последствия преступлений Освенцима.

– Несмотря на то, что суд привлек внимание многих, в том числе граждан других стран, и был назван «освенцимским судом», по нашему мнению, это только процесс Мулки и других. То есть, нас беспокоил только один вопрос: виновны эти люди или нет. Суд созвали не для изменения прошлого и не для решения, исполнил ли этот процесс свою роль. Процесс не был политическим или показательным[523].

Затем Гофмайер пояснил непринятие аргумента прокуроров, что все работавшие в Освенциме, являются соучастниками преступления. Если бы можно было назвать подсудимых виновными лишь по принадлежности к СС, процесс «продлился бы всего несколько часов», и тогда суд Западной Германии был бы «немногим лучше законов Освенцима»[524]. Но Гофмайер подчеркнул, что подсудимые не находились в выигрышном положении, не были «незначительными фигурами», потому что они «принимали в убийстве такое же участие, как и те, кто его придумал, сидя за письменным столом».

В вынесении вердикта главный судья отметил тот факт, что показания свидетелей были даны много лет спустя после преступления, и сказал:

– Суд трезво и внимательно изучил показания каждого очевидца и не смог достичь вердикта «виновен» по всем обвинениям.

Он отметил, что суду было сложно убедиться в точности всех показаний, потому что нацисты «замели» следы преступлений, «документы, которые были бы сейчас очень полезными, были уничтожены», а сами подсудимые «не предоставили ни одного доказательства, умалчивали многие детали, и в целом просто врали». Затем он перешел к вердиктам, зачитывая их в порядке нумерации подсудимых в зале суда. Капезиусу предстояло выслушать вердикт 17 подсудимых, прежде чем узнать собственную судьбу. Из всех 15 признали виновными либо по главному обвинению – совершение убийства, либо по менее серьезному – пособничество в совершении убийства. Друга Капезиуса, Вилли Шаца, оправдали. Это наверняка вселило в аптекаря надежду, что суд признает невиновным и его.

Гофмайер обратился к Капезиусу. Для начала он опровергнул слова подсудимого, что тот будучи румыном, не мог полностью осознать вселенские масштабы преступлений, происходящих в Освенциме. Гофмайер описал его поведение на платформе как «жестокое» и «злонамеренное». Позже Капезиус расскажет другу, что не мог поверить, что судья говорил о нем. Суд заключил, что он проводил отборы на платформе, и посему был в ответе за «смерть как минимум 8 тыс. своих земляков, граждан Румынии». А его настойчивое отрицание участия в этом, по мнению суда, только показывало, «он прекрасно знал, что участвовал в программе массового уничтожения» и таким образом «играл ключевую роль в смерти жертв»[525]. Капезиус также был в ответе за совершенные убийства, «потому что занимался утилизацией циклона Б».

Небольшой радостью стало оправдание от обвинений по поводу предоставления фенола для убийства заключенных: суд постановил, что этот эксперимент завершился, когда Капезиус еще не был главным аптекарем. Также Капезиус не понес наказания за избиения заключенных и проведение отборов в женском лагере, хотя показания очевидцев это подтверждали. Но главным было заключение Гофмайера. Суд нашел «тот факт, что подсудимый обогатился имуществом убитых жертв, отвратительным»[526].

Казалось, будто из Капезиуса весь дух вышел. Он опустил плечи, повесил голову и прижал ладони к краю стола, приготовившись слушать дальше. Когда судья закончил говорить, аптекарь не сел; адвокату пришлось его дернуть, после чего он опустился на скамью.

Это утро стало для Капезиуса абсурдным кошмаром. Он не до конца понимал, что происходило, что через 20 лет после окончания войны немецкий суд привлекал его к ответственности за убийства в Освенциме. За прошедшие годы он будто сам уверовал в свою ложь, и считал себя жертвой судьбы и невезения. Он не думал, что понесет наказание по закону, даже когда его арестовали в 1959 году. Теперь, когда на него обрушился поток слов Гофмайера, он не мог понять, почему суд не принимает во внимание его тяжелое положение. Вердикт «виновен» не открыл глаза Капезиусу, показав что преступления прошлого наконец его нагнали. Он только заставил его себя пожалеть. Как и нацисты якобы сделали из него жертву, призвав в Ваффен-СС, так и немецкий суд делал из него жертву теперь, наказывая за преступления, ему не подвластные[527].

Капезиус очнулся, когда Латернсер дернул его пиджак. Судья Гофмайер закончил зачитывать вердикты. Семнадцать подсудимых признали виновными хотя бы по некоторым пунктам. Троих полностью оправдали – Брайтвизера, Шаца и Шоберта. Хотя Капезиус расстроился, Латернсер остался доволен. Его клиент стал одним из семи, судимых за «предумышленное убийство» и признанных виновными лишь в «пособничестве в убийстве».

Гофмайер перешел к наказаниям. Шестеро, признанные виновными в предумышленном убийстве, получили пожизненное заключение (Богер, Кадук, Клер, Гофман, Барецки и Беднарек). Остальные, признанные виновными в пособничестве, получили смягченный приговор, от 3 (доктор Франц Лукас) до 14 (Мулка) лет лишения свободы. Капезиусу дали 9 лет. Он повернулся к Латернсеру, будто не веря, что правильно услышал срок[528].

– Таким образом, Франкфуртский суд объявляет дело закрытым, – объявил судья Гофмайер. – За последние 20 месяцев суду пришлось пережить страдания и пытки, которым подвергали людей, и которые всегда будут рука об руку идти с названием Освенцима. Некоторые из нас еще не скоро смогут взглянуть в счастливые, доверчивые глаза ребенка, не видя за ними пустые, напуганные, вопрошающие глаза детей, которые провели в Освенциме свои последние минуты[529].

Гофмайер поблагодарил присяжных, прокуроров и адвокатов, затем распорядился взять под стражу всех, признанных виновными, и вновь обратился к тем, кому только что вынес вердикт.

– Просим подсудимых встать. Вам был озвучен вердикт. Мой долг как юриста дать вам совет. Можете подать апелляцию, но только на том основании, что вынесенный вердикт нарушает закон, а не на том, что сам вердикт вынесен некорректно. На подачу апелляций дается неделя.

Он стукнул молоточком в последний раз.

– Заседание суда объявляю закрытым.

Фриц Бауэр был очень разочарован вердиктом. Для него это стало очередным примером нежелания Германии посмотреть правде в глаза и признать вину в военных преступлениях. Признание вины в менее серьезных обвинениях, как пособничество в убийстве, было попыткой суда, как он сказал, соответствовать «размытой фантазии, что ответственность за тоталитаризм при нацистах несла маленькая группа людей, а остальные были жертвами, напуганными пешками в их руках, лишенными человеческого лица фигурами, способными на ужасные вещи, которые противоречат самой их природе. Германия не была обществом поддержки нацизма, а напротив, страной, оккупированной врагом. Но это никак не соотносится с исторической реальностью. Они [ «мелкая сошка»] были опасными националистами, империалистами, антисемитами, питающими яркую ненависть к евреям. Без них Гитлера бы не было»[530].

Бауэр видел в этом фатальный порок судебной системы: немцы отказывались применять к нацистам закон 1954 года, запрещающий геноцид и массовые убийства. «Был приказ ликвидировать евреев из управляемой нацистами Европы. Инструментами ликвидации служили Освенцим, Треблинка и другие лагеря. Любой управляющий этой машиной является соучастником убийства <…> [в той же степени, что и] один член банды грабителей виновен в убийстве, не важно, отдал ли он приказ убить, вручил ли убийце револьвер или совершил преступление собственными руками»[531].

В течение недели все подсудимые подали апелляции. По немецкому закону, прокуроры тоже имели право подать апелляцию. Они запросили признать Вилли Шаца виновным и провести еще один суд над Капезиусом, Мулкой, Хёкером, Дылевским, Броадом, Шатрком и Шлаге[532]. Все они, по словам прокуроров, получили слишком мягкое наказание, тогда как их преступления должны были привести к пожизненному заключению.

Прокуроры были не единственными разочарованными. Герман Лангбайн, тогда уже генеральный секретарь другого объединения выживших, Международного комитета концентрационных лагерей в Брюсселе, был в лучшем случае в смятении. Он был рад слышать, что 17 подсудимых признали виновными, но считал, что суд был слишком мягок. Лангбайн удивлялся почему адъютанты лагеря, Хёкер и Мулка, не получили пожизненного заключения. А особенно Лангбайна и других выживших злило то, что Капезиуса осудили только как пособника, а не как убийцу, действующего по своей доброй воле.

– Любой, готовый участвовать в массовом убийстве и пожинать его плоды, очевидно, ничего не имел против этой идеи, – сказал Лангбайн одному журналисту[533].

Многие разделяли мнение Лангбайна. Газеты в Цюрихе, Париже и Лондоне критиковали вынесенные вердикты и подчеркивали, что Капезиус и Мулка слишком легко отделались[534]. «Neues Deutschland» в Восточной Германии писала, что «решение суда – просто насмешка над убитыми в Освенциме»[535]. В следующем году драматург Петер Вайс сделал четырехчасовую постановку собственной пьесы «Дознание», почти полностью основанной на судебных показаниях. Капезиус в пьесе вновь избежал должного наказания.

Он писал семье: «Я утратил уважение мира. Пресса клеймит меня ужасными словами, а в этой мелкой постановке Вайса мне приписали фразу, которую на самом деле произнес [доктор Фритц] Кляйн: “Вы увидитесь уже через час”. Они произносили эти слова со сцены. <…> О суде пишут книги, слово “Освенцим” есть в каждой статье, даже если это не к месту. В многих странах эта охота на ведьм поднимает экономику»[536].

Но печальная известность в некотором роде сыграла Капезиусу на руку. Благодаря обилию любопытных горожан и тех, кто хотел как-то его поддержать, дела его аптеки в Гёппингене пошли в гору[537].

Глава 24. «Это все был просто страшный сон»

Официальное завершение суда не остановило активистов вроде Лангбайна. В сентябре 1964 года он связался с Венским университетом и запросил лишения Капезиуса докторской степени. В университете не знали о том, кто такой Лангбайн, поэтому решили, что будет достаточно отказа в просьбе, чтобы от них отстали. Но, получив отказ, Лангбайн сделал то, что делал всегда после столкновения с неподъемным бюрократическим аппаратом: собрал мощную коалицию и повторил запрос. Среди его союзников были Центр Симона Визенталя, венгерская и румынская ассоциации иммигрантов, несколько видных врачей (бывших заключенных), которые теперь проживали в Израиле, и даже израильский посол в Австрии. В ноябре, к несчастью для Капезиуса, Венский университет аннулировал его докторскую степень[538]. Также Лангбайну удалось аннулировать степени стоматолога Вилли Франка и врача Франца Лукаса.

Суд не только мотивировал Лангбайна и других выживших, но и в целом оказался неожиданно влиятельным событием. Показания некоторых свидетелей привели к обнаружению доктора Хорста Фишера, коллеги Капезиуса по Освенциму, который практиковал в Восточной Германии. Фишера арестовали, осудили и признали виновным, и в 1966 году он стал последним человеком в Германии, казненным с помощью гильотины.

Франкфуртский суд также дал Фрицу Бауэру возможность завершить несколько связанных с ним расследований. С 1966 по 1971 годы Бауэр провел еще три небольших суда по преступлениям Освенцима: он привлек к ответственности несколько главных капо из Освенцима и Моновица. Самым высокопоставленным обвиняемым стал доктор Хорст Шуман, проводивший жестокие стерилизации в женской больнице Освенцима. Шуман бежал от правосудия и скрывался в Гане до ноября 1966 года, пока правительство не выдало его Германии (через полгода после начала процесса его выпустили из тюрьмы из-за «слабого здоровья»; он прожил на свободе ещё 11 лет).

Освенцимский суд снова разжег в обществе многолетний спор, может ли срок давности быть применим к нацистским преступлениям. В Западной Германии в 1945 году ограничением по осуждению за убийство было 20 лет. В 1965 году, когда этот срок должен был истечь, его временно продлили, чтобы можно было вынести вердикт по делам, начатым Бауэром. Но он и многие другие воспользовались историческим судом над Капезиусом и его коллегами-эсэсовцами в качестве прецедента и продолжили яростную борьбу за отмену ограничений привлечения к ответственности за убийства, произошедшие в Третьем рейхе. В 1979 году этот закон наконец вступил в силу.

Капезиус вернулся в тюрьму и принялся работать над апелляцией. Жена и дочки часто его навещали, как и некоторые старые друзья, в том числе Штоффели. Но звонил он чаще всего своим адвокатам, как и во время суда. Капезиус пытался помочь им: пересматривал свое дело, все обвинения, искал причины, по которым можно было бы сказать, что вердикт нарушает закон.

Двадцать четвертого января 1968 года, отсидев чуть меньше 2,5 лет из 9 полагавшихся, Капезиус освободился, пока его апелляция находилась в процессе обработки; это решение Верховного немецкого суда поразило всех. Суд, отметив его устоявшийся аптекарский бизнес и проживающую в Германии семью, решил, что с его стороны не будет попыток побега. Также суд принял аргумент его адвоката, что 4,5 года Капезиус уже провел в заключении с момента ареста до вынесения приговора[539]. За несколько недель до 61-го дня рождения Капезиус покинул тюрьму. Это вызвало гнев и недовольство команды Бауэра, выживших узников и прессы.

Но Капезиус чувствовал себя победителем. Его адвокат, Латернсер, был прав, когда сказал, что он больше не вернется в тюрьму. Конечно, аптекарь предпочел бы увидеть, что вердикт суда в отношении него аннулирован, что он признан невиновным, но все же отсидеть меньше трех лет вместо 9 было приятно. После освобождения Капезиус впервые появился на публике на концерте классической музыки в Гёппингене. Как только он вошел в зал, присутствующие разразились аплодисментами[540].

Фритци, которая всегда чувствовала себя в Германии не в своей тарелке, сначала предложила мужу уехать и начать новую жизнь за границей. Ей не терпелось вернуться домой в Трансильванию, но туда путь был закрыт, так как смертный приговор, вынесенный Капезиусу в его отсутствие, все еще был в силе. И, что не менее важно, Капезиус сам не хотел уезжать из Германии, ставшей ему домом. Он и без того столького лишился и прошел через суд, чтобы сейчас просто собрать вещи и уехать. Теплый прием соседей и внезапная кончина Бауэра в 64 года от сердечного приступа отчасти усилили убеждение Капезиуса, что покидать Германию не стоит.

Но в первую очередь им двигало нежелание снова расставаться с детьми, столько лет проведя в разлуке. Семья медленно пускала корни на западе. Старшая дочь, Мелитта, училась на инженера в Штутгартском техническом университете, куда подавал документы Капезиус после войны (в следующем году она получила диплом механического инженера и переехала в Людвигсбург, где нашла работу на фирме Mann + Hummel). Средняя Ингрид, пока отец был в тюрьме, получила докторскую степень в биологии и естественных науках в одном из древнейших и престижных немецких образовательных учреждений – Университете Эберхарда Карла в Тюбингене. Пока Капезиус привыкал к жизни свободного человека, Ингрид пошла на курсы повышения квалификации (через год после его освобождения она присоединилась к педагогическому составу кафедры биологии Гейдельбергского университета). А младшая, Криста, решила пойти по стопам отца и отучилась на фармацевта (она устроилась в аптеку в Швебиш-Халле, в часе езды от дома родителей).

Дочери тоже хотели остаться все вместе в Германии. В сознательном возрасте они видели отца только в тюрьме и на суде, а теперь, когда он вышел на свободу, у них наконец появилась возможность узнать его поближе[541].

Следующие 17 лет, вплоть до смерти Капезиуса в возрасте 78 лет, 20 марта 1985 года, они с женой вдвоем жили в том самом доме в Гёппингене, который был куплен в начале 1950-х (после Фритци жила там одна до собственной кончины в 1998 году). Пара вернулась к содержанию аптеки и магазина, однако Капезиус, лишенный степени, больше не имел права выдавать лекарства по рецепту.

С годами многие гости замечали, что Фритци будто мучала тоска по дому, а Капезиуса – постоянная нужда оправдываться за военную службу. Хоть он и был свободным человеком, друзья видели, что он находится в плену собственного рассказа об Освенциме.

Румынский поэт Дитер Шлезак, семья которого была знакома с Капезиусом еще до войны, навестил пару в 1978 году. Он писал книгу, основываясь на образе аптекаря, и хотел изучить вопрос получше. Шлезак был удивлен, насколько часто пара путала имена и места и излагала события не так, как они были на самом деле. Позже он писал: «Наиболее в Капезиусе раздражала его нарочито вкрадчивая речь с трансильванским акцентом. Не сомневаюсь, что в лагере он говорил властно, но из-за понижения в ранге – от командира до заключенного – изменил характер, и теперь говорил, как ноющий и сбитый с толку старик. Когда я дал матери послушать запись его голоса, она с удивлением сказала: “Вик был таким умным, а теперь только послушай – он явно тронулся”»[542].

Капезиус часами рассказывал Шлезаку и любому, кто готов был его слушать, что его наказание было промахом правосудия. Но как же все те очевидцы, которые рассказали, что он проводил отбор на платформе и распоряжался циклоном Б?

– Они все иностранцы, им дали взятку, это был заговор. Надо было очернить меня для коммунистической пропаганды <…> Коммунисты помышляли против меня <…> Меня им сдали, и они меня добили![543]

Иногда у него проступали слезы, когда доходил до верха жалости к себе. Фритци отчаянно хотела верить человеку, в которого влюбилась много лет назад в Венском университете, она хотела верить, что он не был способен совершить преступления, в которых обвинялся. Часто она пускалась в споры с мужем. Рассказывала всем, что после суда он «впал в глубокую депрессию». Говорила, что его оправдали бы, если бы он не «путался так часто <…> [те] четыре года в одиночной камере, а потом еще все эти люди, свет в глаза, он испугался и запутался <…> не мог сосредоточиться <…> улыбался, будто думая о чем-то своем»[544].

А как же отбор на платформе?

– Там надо делать все, что тебе приказывают, без пререканий, как и дома, – отвечал Капезиус.

– Да, и ты отказывался проводить «отборы», – добавляла Фритци.

– Именно, – подтверждал Капезиус[545].

Раз ему было там так плохо, как он утверждает, почему бы не запросить перевод на Восточный фронт?

– Я не мог вызваться на фронт, я уже был слишком стар.

А он пытался?

– Нет. Мне сказали, что это не пройдет, потому что мы там не нужны, мы могли быть только в тылу.

Однажды Капезиусу указали, что его друг, Роланд Альберт, подал заявку и был успешно отправлен на передовую.

– Его перевели в ноябре 1944 года, когда все уже было решено.

Конечно, если бы Капезиус запросил перевод тогда, он избежал бы последних трех месяцев в Освенциме.

– Весь этот ужас, – говорила Фритци, – Виктор иногда говорит, что это все был просто страшный сон. Не его сон, а чей-то чужой.

В итоге Капезиус простил себя и оправдал все совершенное старым аргументом: у него не было выбора.

– Разве можно было сбежать? Нет! Никакого дезертирства! Сразу бы схватили и повесили на ближайшем столбе. Один человек не мог ничего сделать. <…> Нельзя было идти против системы. Главное дисциплина. У нас шла война.

Генри Ормонд, представитель некоторых истцов в освенцимском суде, доказал, что в этих словах не было ни капли правды.

– Теперь я должен сказать пару слов об этом мифе, мифе о необходимости следовать приказам высокопоставленных лиц (нем. Befehlsnotstand), который является не более чем исторической фальсификацией. В 1958 году в Людвигсбурге был учрежден Центральный офис расследований преступлений нацистов. Его сотрудники тут же принялись тщательно исследовать этот вопрос, изучать показания свидетелей, которые кочевали с одного слушания на другое, и тщательно проверять найденную информацию. Заметьте: оказалось, что не удалось найти ни одного (повторяю, ни одного!) подтверждения того, что кого-то судили в эсэсовском или обыкновенном суде, не говоря уже о расстреле, повешении или отравлении газом. Проще говоря, если кто-то говорил, что не может участвовать в убийстве, он не нес за это никакого наказания![546]

Это только так кажется, утверждал Капезиус.

– На суде все представили не так, как было в Освенциме.

Эпилог

Десятилетиями освенцимский суд 1963–1965 годов казался лишь незначительной заметкой в немецкой судебной истории. Он почти не отразился на видении историками Холокоста и не заставил задуматься среднего немца. Отчасти дело было в том, что запись самого процесса была на время утрачена, и никто не мог ее изучить. Это было последнее крупное дело, когда стенограмм еще не хранили. Тогда показания каждого свидетеля отдельно записывалось на пленку, передавалось судьям и присяжным на время вынесения приговора. После озвучивания вердикта по плану все документы и записи должны были уничтожить. Но, по до сих пор не известным причинам, судья Гофмайер их не уничтожил, а сохранил в тайнике на 30 лет, до 1995 года. Пленочные записи хранились в подвале офиса общественного прокурора в Франкфурте, где в 1993 году их в плачевном состоянии обнаружили сотрудники местной радиостанции. Это вылилось в двухгодичный проект по оцифровке всех записей.

Материал был открыт общественности в 1995 году. Институт Фрица Бауэра, центр документации, посвященной Холокосту, названный в честь прокурора, взялся за неподъемное дело – расшифровать около 500 часов судебных показаний. Благодаря тому, что показания стали доступны, эксперты-историки Девин Пендас и Ребекка Уитман смогли написать и выпустить научный обзор суда и его последствий в 2006 и 2012 годах; их работы получили широкое признание[547].

В 2011 году немецкий суд приговорил Ивана Демьянюка к пяти годам лишения свободы за убийство 28 тыс. заключенных; Демьянюк был охранником в Собиборе и отличался особым садизмом. Это было громкое дело, обвиняемый был мастером из Огайо, и многие годы боролся, чтобы Германия передала его США. Но юристы знали, что его дело может оказаться куда более значимым, чем суд над очередным нацистом. Как показал франкфуртский процесс, нельзя было обвинить человека в убийстве, если не было улик, указывающих на его связь с убийством конкретного заключенного. Но в деле Демьянюка мюнхенскому прокурору удалось доказать судье, что любой служивший в Собиборе, причастен к массовым умерщвлениям узников, поскольку не участвовать в этом было просто невозможно.

Это решение позволило немецким прокурорам завести десятки расследований преступлений охранников, открыть дела, закрытые ранее ввиду отсутствия возможности доказать вину охранника в смерти конкретного человека. «New York Times» назвал новых прокуроров «поколением внуков» и отметил, что они «имеют менее предвзятый взгляд на совершенные во время войны преступления»[548].

В течение полугода после вынесения приговора Демьянюку Центральный офис расследования нацистских преступлений в Людвигсбурге получил от лагерного музея список из 50 бывших охранников Освенцима. Также его сотрудники обнаружили еще несколько подозреваемых, проживающих за пределами Германии – в США, Австрии, Бразилии, Хорватии и Польше. К сентябрю 2013 года людвигсбургский офис завел (и передал прокурорам) дела на 30 бывших охранников Освенцима, которым на тот момент было уже 86–97 лет.

– По моему мнению, каждый в долгу перед теми, кто пережил эти жуткие вещи, и не имеет права им говорить: «уже прошло достаточно времени, можем закрыть на это глаза», – говорил Курт Шримм, который с 2000 года занимал пост главного прокурора по военным преступлениям нацистов, как когда-то Фриц Бауэр.[549] – Мы считаем, что эта работа, вне зависимости от действий конкретного индивида, делает каждого, кто ее исполнял, причастным к убийству[550].

Шримм дал понять, что старые нацисты Освенцима были главной целью, но не единственной. Он пообещал расширить поиски бывших охранников пяти других лагерей смерти – Белжеца, Хелмно, Майданека, Собибора и Треблинки – а также эсэсовцев, служивших в эскадронах смерти (айнзацгруппах). Твердые шаги в привлечении к ответственности последних оставшихся нацистов получили широкое одобрение. Многие разделяли мнение Эфраима Зуроффа, лучшего охотника на нацистов из Центра Симона Визенталя:

– Это очень важный шаг на пути к правосудию в отношении нацистов. Ничего подобного не происходило уже многие годы[551].

Многие считали, что возрожденный в прокурорах энтузиазм показывал, что немецкая судебная система, десятилетиями не находившая решений по делам бывших нацистов, наконец смогла привлечь к правосудию тех, кто остался.

– Лучше поздно, чем никогда, – заключил Лоуренс Дуглас, правовед Амхерстского колледжа, изучающий преступления фашизма[552].

Первый из новых судов состоялся в 2015 году: он касался дела 95-летнего Оскара Грёнинга, освенцимского бухгалтера. Его признали виновным в пособничестве убийству 300 тыс. человек и приговорили к 4 годам лишения свободы. За последние годы должны были провести еще три освенцимских суда. Один из подсудимых, 93-летний штурмовик, 2 года прослуживший в Освенциме, умер незадолго до начала суда над ним в апреле 2016 года. Дело другого (одного из врачей) закрыли, после слов доктора, что подсудимый слишком болен.

Одно из обвинений дошло все же до суда в 2016 году: дело 94-летнего Райнхольда Ханнинга, эсэсовского охранника[553]. Ханнингу вменяли пособничество в убийстве 170 тыс. людей за те 1,5 года, что он провел в лагере смерти. Первые пару месяцев процесса Ханнинг хранил молчание, но 29 апреля 2016 года наконец заговорил. Он, сидя в инвалидном кресле, обратился к суду слабым голосом:

– Хочу сказать, что меня глубоко беспокоит, что я был частью этой преступной организации. Мне стыдно, что я закрывал глаза на ужасные вещи и не пытался их предотвратить. Я прошу прощения за все. Я глубоко об этом сожалею[554].

Многим выжившим его прошения было недостаточно. В июле его признали виновным и приговорили к 5 годам заключения. Ханнинг, сказавший, что «всю жизнь провел, пытаясь забыть о том времени, [потому что] Освенцим был настоящим кошмаром», не был удивлен, что остаток жизни проведет в тюрьме.

– Я глубоко сожалею, что стал частью преступной организации, погубившей стольких невинных людей, – сказал он. – Я сожалею, что из-за этого были разрушены семьи, и выжившие и их близкие тяжело пострадали[555].

Ханнинг стал первым эсэсовцем, признавшим, что лишь причастностью к этой организации он виновен в смерти огромного количества людей, взявшим на себя ответственность за произошедшее в Освенциме и попросившим за это прощения. Именно этого Виктор Капезиус, ведомый угрызениями совести, и избегал. Он предпочитал умереть, настаивая на собственной невинности. Так он не только не избежал клейма убийцы и расхитителя могил, но и утвердился в глазах многих как аморальный и трусливый человек, не способный взять на себя ответственность за то, что делал в Освенциме. Бесспорно, Капезиус и правда был обыкновенным человеком. Но он, как и многие другие нацисты, был способен на ужасные преступления. В конце концов, предпочтя жизнь в отрицании, он избрал путь труса. И остался с несмываемым позором.

Благодарности

Писать книгу о человеке, старательно скрывавшем почти половину своей жизни, прибегая к лжи и искажению фактов, не так-то просто. В этой книге собраны результаты 2 лет исследований. За это время я изучила огромный архив документов, связанных с Виктором Капезиусом и I. G. Farben, его довоенном работодателе. Я довольна проделанным подробным расследованием, и беру на себя ответственность за достоверность информации и непредвзятое отношение.

Провести это расследование было бы практически невозможно, если бы не помощь многочисленных хороших людей и организаций. Выражаю благодарность Полу Б. Брауну из справочного отдела; Ларри Шокли, специалисту архива, и Рику Пейзеру, руководителю справочных подразделений Национального управления архивов и документации в Вашингтоне; Розмари Лерхль, архивариусу Государственного архива в Мюнхене; Кристиану Климану, архивариусу Гессенского государственного архива в Висбадене, Германии; архивариусам Михаэлю Конену, Берит Вальтер и Свену Девантье из Федерального архива в Кобленце, Германии; доктору Питеру Голе из филиала Федерального архива в Людвигсбурге, Германии; доктору Ливиу-Даниэлю Григореску, главному архивариусу, и Лауре Думитру из отдела научных публикаций Национального архива в Бухаресте, Румынии; Зигрид Брацке из Региональных архивов в Баден-Вюртемберге, Германии; Михаю Куибусу из Национального архива Клужа, Клуж-Напока, Румыния; доктору Иоану Драгану, директору архива Министерства внутренних дел Румынии, Бухарест; Винсенту Слатту, Мемориальный музей холокоста США, Вашингтон; Эмануэлю Московицу, Мемориал Яд Вашем, Иерусалим.

Также благодарю Петера Штроха и Роланда Клостермана, DPA Picture-Alliance, Франкфурт; а также Кэрол А. Лиденхэм, Гуверовский институт Стэнфордского университета, за быстрые ответы и предоставление полезной информации. Я безмерно благодарна доктору Вернеру Ренцу из архива Института Фрица Бауэра во Франкфурте.

Профессор Тюдор Парфитт помог мне так, как я не могла и надеяться. Тина Хампсон проводила в Национальном архиве в Кью в Англии дни напролет, пытаясь найти ранее не обнаруженные документы, хоть что-нибудь о Капезиусе, его службе, времени в британском заключении. Ее тщательное исследование огромного числа записей неоценимо.

Раввин Авраам Купер, заместитель декана Центра Симона Визенталя, поддержал мою идею написать эту работу.

Выражаю особую благодарность моему другу Дэвиду Марвеллу, историку, который специализируется на вопросах Второй мировой войны и Третьего рейха. Дэвид терпеливо отвечал на мои бесчисленные вопросы, помогал сориентироваться в архивных документах и был прекрасным критиком моих первых набросков книги. Именно Дэвид порекомендовал мне обратиться к Илоне Морадоф, которая помогла нам добиться некоторых интервью в Германии.

Фотографии в книге появились благодаря помощи и щедрости нескольких людей, предоставивших их для публикации. Особая благодарность Кристине Шеррер из Studio Hamburg Distribution and Marketing, которая помогла получить права на использование изображений телерадиокомпании Norddeutscher Rundfunk (NDR) и фильма 1964 года Bleiben die Marder unter uns? И отдельное спасибо Габи Шиндлер из Schindlerfoto, Оберурзель.

Я в долгу перед Майклом Хофманном из телерадиокомпании Hessischer Rundfunk (HR Media) во Франкфурте. Он позволил бесплатно использовать множество фотографий, которые помогли проиллюстрировать историю Капезиуса, особенно после войны. Но мы не увидели бы ни одной фотографии без первоначальной исследовательской работы – документального фильма Auschwitz vor Gericht, снятого режиссерами Рольфом Бикелем и Дитрихом Вагнером.

Поскольку многие документы были на немецком, румынском, венгерском и иврите, мне потребовалась помощь команды переводчиков; они работали часами напролет, пытаясь расшифровать временами совершенно неразборчивые старые документы. Благодаря их тяжкому труду нам удалось заполнить пробелы в истории Капезиуса. Отдельную благодарность выражаю Рут Винтер в Израиле, Алексу Ринглебу, Томасу Джасту и Орену Низри в Майами. Я в долгу перед моими хорошими друзьями Кристофером Петерсеном и Энн Фролих, которые дали отзыв на рукопись этой работы. Они находили время, чтобы тщательно изучать рукопись, и благодаря их конструктивной критике книга становилась лучше. Эллен Дуркин, как добросовестный редактор, провела «тонкую настройку» рукописи.

Особая признательность моему издателю Кристоферу Ласселю за неизменный интерес к этому проекту, за быстрый отклик на мою идею написать биографию Виктора Капезиуса. Энтузиазм Кристофера, его издательская мудрость и вовлеченность на каждом этапе работы над книгой – большая редкость в наши дни в издательском мире, я в долгу перед моим издателем.

И, наконец, хочу поблагодарить своего мужа Джеральда Познера. Он всегда поддерживал меня в создании этой книги, я взялась за нее именно благодаря ему. Его вера в меня придавала уверенности в успешном завершении работы над этим проектом. Мы с Джеральдом неразрывно связаны, мы партнеры во всех смыслах этого слова. И уж точно в расследовании истории Виктора Капезиуса. Джеральд – неутомимый исследователь, и его редакторский взгляд всегда сопровождал меня по ходу повествования. Без него этой книги не существовало бы.

Избранная библиография

Книги

Arendt, Hannah. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking, 1964.

Borkin, Joseph. The Crime and Punishment of I. G. Farben. New York: The Free Press, 1978.

Bonhoeffer, Emmi. Auschwitz Trials; Letters from an Eyewitness. Translated by Ursula Stechow. Richmond, VA: John Knox Press, 1967.

Browning, Christopher. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. New York: HarperCollins, 1992.

DuBois, Josiah E. Jr. The Devil’s Chemist: 24 Conspirators of the International Farben Cartel Who Manufacture Wars. Boston: The Beacon Press, 1952.

Ferencz, Benjamin B. Less Than Slaves: Jewish Forced Labor and the Quest for Compensation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

Goran Morris. The Story of Fritz Haber. Norman, OK: University of Oklahoma Press, 1967.

Gross, Rachel and Werner Renz, Der Frankfurter Auschwitz-Prozess (1963–1965), 2 Volumes. Frankfurt: Campus Verlag, 2013.

Hayes, Peter. From Cooperation to Complicity: Degussa in the Third Reich. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Higham, Charles. Trading with the Enemy: The Nazi-American Money Plot 1933–1949. New York: Barnes and Noble Books, 1983.

Hilberg, Raul. The Destruction of the European Jews. Chicago: Quadrangle Books, 1961.

Höss, Rudolf. Commandant of Auschwitz. New York: World Publishing Co, 1960.

Jeffreys, Diarmuid. Hell’s Cartel: IG Farben and the Making of Hitler’s War Machine. New York: Henry Holt and Co., 2008. Kindle Edition.

Kraus, Ota and Erich Kulka, Tovarna na smrt (Death Factory). Prague: Nase Vojsko, 1957.

Langbein, Herman. Der Auschwitz-Prozess. Eine Dokumentation. Frankfurt: Europische Verlagsanstalt, 1965, 2 vols.

Langbein, Herman. People in Auschwitz. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2004.

Laternser, Hans. Die andere Seite im Auschwitz-Prozess 1963/65. Reden eines Verteidigers. Stuttgart: Seewald Verlag, 1966.

Levi, Primo. Survival in Auschwitz. Chicago, IL: BN Publishing, 2007.

Lifton, Robert Jay. The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide. New York: Basic Books, 1986.

Moeller, Robert. War Stories: The Search for a Usable Past in the Federal Republic of Germany. Berkeley: University of California Press, 2001.

Naumann, Bernd (translated by Jean Steinberg). Auschwitz: A Report on the Proceedings Against Robert Karl Ludwig Mulka and Others Before the Court at Frankfurt. New York: Frederick A. Praeger, 1966.

Nyiszli, Miklys. I Was Doctor Mengele’s Assistant. Krakyw, Poland: Frap-Books, 2000.

Pendas, Devin O. The Frankfurt Auschwitz Trial, 1963–1965: Genocide, History, and the Limits of the Law. Boston: Cambridge University Press, 2006).

Posner, Patricia. God’s Bankers: A History of Money and Power at the Vatican. New York: Simon and Schuster, 2015.

Posner, Gerald, and John Ware. Mengele: The Complete Story. New York: McGraw-Hill, 1986.

Renz, Werner. Fritz Bauer und das Versagen der Justiz. Nazi-Prozesse und ihre “Tragudie“. Hamburg: Europische Verlagsanstalt, 2015.

Rückerl, Adalbert. The Investigation of Nazi Crimes, 1945–1978: A Documentation, trans. Derek Rutter. Heidelberg: C. F. Müller, 1979.

Schlesak, Dieter. The Druggist of Auschwitz: A Documentary Novel. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011.

Steinke, Ronen. Fritz Bauer: oder Auschwitz vor Gericht. Gebundene Ausgaben, 2013.

Solonari, Vladimir. Purifying the Nation: Population Exchange and Ethnic Cleansing in Nazi-Allied Romania. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2009.

Taylor, Telford. Sword and Swastika: Generals and the Nazis in the Third Reich. Chicago, IL: Quadrangle Books, 1969.

Wittmann, Rebecca. Beyond Justice: The Auschwitz Trial. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Статьи и периодические издания

«Auschwitz: 60 Year Anniversary – The Role of IG Farben-Bayer». Alliance for Human Research Protection, January 27, 2005.

«Auschwitz Druggist Tagged As Jekyll-Hyde Character». Nevada State Journal (Reno, NV), June 21, 1964.

Bauer, Fritz. «Zu den Naziverbrecher Prozessen». Stirnrne der GeMainde zum Kirchlichen Leben, zur Politik, Wirtschaft and Kultur, Vol 18, 1963.

Bribe Allegations At Auschwitz Trial». The Sydney Morning Herald, Sydney, New South Wales, Australia, April 8, 1964.

«Chemist ‘Stored Gold Teeth». Sydney Morning Herald (Sydney, New South Wales, Australia), June 20, 1964a.

«Doctor Testifies Man He Aided Killed Family». The Fresno Bee Republican, Fresno, CA, August 18, 1964.

«Horror Loot of a Nazi Camp Told». Independent (Long Beach, CA), June 19, 1964.

«’Jekyll-And-Hyde’ Described». Tucson Daily Gazette (Tucson, AZ), June 19, 1964.

«Mass Killer Also Accused of Theft». Tucson Daily Gazette (Tucson, AZ), August 27, 1964.

«Past Notes: SS Orderly Kills 250 Patients». The Guardian (London), January 31, 1995.

«Spectators At War Crimes Trial Call For Lynching Of ‘Child-Killer’». The Lincoln Star (Lincoln, NE), April 7, 1964.

«Summation and Replies of Friedrich Karl Kaul, legal representative of the co-plaintiffs in the German Democratic Republic in the criminal proceedings against Mulka and others before the criminal court at the Provincial Court in Frankfurt-am-Main». Dresden: Verlag Zeit im Bild, 1965.

«Survivor Of Auschwitz Labels Capesius ‘Devil’». The Lincoln Star, Lincoln, NE, August 25, 1964.

Day, Matthew. «SS Documents Discovered Near Auschwitz». The Telegraph, March 23, 1970.

Gutman, Yisrael and Michael Berenbaum. Anatomy of the Auschwitz Death Camp. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998.

Kellerhoff, Sven Felix. «Dokumente zu KZ-Drzten in Auschwitz entdeckt», Die Welt, March 24, 2010.

Martin, Tom. «Nazi Scientist Stripped Me of Motherhood and I Still Need an Apology». Sunday Express (UK), August 17, 2003.

Pendas, Devin O. «’I Didn’t Know What Auschwitz Was’: The Frankfurt Auschwitz Trial and the German Press, 1963–1965». Yale Journal of Law and Humanities 12, 2000.

«Displaying Justice: Nazis on Trial in Postwar Germany». Ph.D. dissertation. University of Chicago, 2000.

Phil, Miller. «Scots Holocaust Victim In Fight for Compensation». Sunday Times (London), December 30, 2001.

Solonari, Vladimir. «The Treatment Of The Jews Of Bukovina By The Soviet And Romanian Administrations In 1940–1944». Holocaust and Modernity, No. 2 (8) 2010.

Wittmann, Rebecca E. «Holocaust On Trial? The Frankfurt Auschwitz Trial In Historical Perspective». thesis submitted for Doctor of Philosophy, Graduate Department of History, University of Toronto, 2001.

«Telling The Story: Survivor Testimony and The Narration Of The Frankfurt Auschwitz Trial». Fritz Stern Dissertation Prize Presentation, November 15, 2002 and reprinted in GHI Bulletin, No. 32, Spring 2003.

«Legitimating the Criminal State: Former Nazi Judges on the Stand at the Frankfurt Auschwitz Trial» Lessons and Legacies VI: New Currents in Holocaust Research, ed. Jeffry Diefendorf. Chicago: Northwestern University Press, Spring 2004.

«The Wheels of Justice Turn Slowly: The Pre-Trial Investigations of the Frankfurt Auschwitz Trial, 1963–1965». Central European History 35, No. 3, 2002.

Zuppi, Alberto L. «Slave Labor in Nuremberg’s I. G. Farben Case: The Lonely Voice of Paul M. Hebert». Louisiana Law Review, Volume 66, Number 2, Winter 2006.

Правительственные публикации

«Elimination of German Resources for War». Hearings before a Subcommittee of the Committee on Military Affairs, United States Senate, 79th Congress, 1st Session, Part X, 1945.

«The Francolor Case in France». Trials of the War Criminals Before the Nuremberg Military Tribunals, Under Council 10, Vol. VIII, Section D, U.S. National Archives.

Trials of War Criminals before the Nuremberg Military Tribunals under Control Council Law No. 10. Washington D.C.: US Government Printing Office, 1949.

World War II Crimes and Prosecutions: Nuremberg Industrialists, Vol 1–2, and the Farben Trial, Vol. 8, U.S. National Archives.

Архивные источники

Национальный архив Румынии, Бухарест, Румыния; Румынский архив клужской области, Клуж-Напока, Румыния; Федеральный архив, Кобленц, Германия; Людвигсбургский архив, Людвигсбург, Германия; Федеральный архив Германии, Берлин; DPA Picture Alliance, Франкфурт; Федеральный уполномоченный по делам безопасности бывшей Германской Демократической Республики (BStU), Берлин; Институт Фрица Бауэра, Франкфурт; Гессианский центральный архив, Висбаден, Германия; Гуверовский институт войны, революции и мира, Стэнфорд, Калифорния; Архивный исследовательский центр Ховарда Готлиба, Бостон; Международный комитет Освенцима, Берлин; Архив военных компенсаций, Байройт, Германия; Офис прокуратуры, Франкфурт; Мюнхенский государственный архив, Мюнхен; Национальный архив, Кью, Англия; Мемориальный музей Холокоста, Вашингтон, округ Колумбия; Национальный архив США, Колледж-Парк, Мэриленд; Яд Вашем, Иерусалим.

Кино и телевидение

183 Tage – Der Auschwitz-Prozess Deutschland, (183 дня – Германия при освенцимском суде), режиссер и автор сценария Януш Кожмински, Jewish Media and Culture Munich, 2014.

Auschwitz vor Gericht (Освенцимкий суд), Рольф Бикелл и Дитрих Вагнер, HR Productions, 2013.

Der Auschwitz-Prozess: Tonbandmitschnitte, Protokolle, Dokumente (Освенцимский суд: записи и документы), составлено Институтом имени Фритца Бауэра. Berlin: Directmedia Publishing, 2004 год.

Fritz Bauer: Gespräche, Interviews und Reden aus den Fernseharchiven 1961–1968 (Фритц Бауэр: беседы, интервью и речи из архивов) два DVD. Berlin: Absolut Medien, 2014.

Kingreen, Monica, Der Auschwitz-Prozess 1963–1965: Geschichte, Bedeutung und Wirkung: Materialien für die pädagogische Arbeit mit CD: Auschwitz-Überlebende sagen aus (Освенцимский суд 1963–1965 годов: история, значимость и эффект: материалы для образования с CD-диском: Пережившие Освенцим все рассказывают). Frankfurt: Fritz Bauer Institut, 2004.

Verdict on Auschwitz: The Frankfurt Auschwitz Trial 1963–1965 (Вердикт Освенциму: освенцимский суд в Франкфурте 1963–1965 годов), документальный фильм Рольфа Бикелла и Дитриха Вагнера, First Run Films, 1993.

Примечания

1

Шоа – катастрофа, бедствие (иврит); используется как замена термину «холокост».

2

Показания Маврикия Бернера на процессе Роберта Мулки, 4 Ks 2/63, Районный суд Франкфурта-на-Майне, показания даны 17 августа 1964 года. См. также показания Маврикия Бернера в документальном фильме «Verdict on Auschwitz: The Frankfurt Auschwitz Trial 1963–1965», Rolf Bickell, Dietrich Wagner, First Run Films, 1993.

До 1965 года немецкие суды не делали ежедневных расшифровок заседаний, как американские и британские суды. В некоторых случаях цитируются показания, приведенные в газетах-современниках, и взятые прямиком из аудиозаписей самих показаний. Также показания свидетелей и обвиняемых, полученные прокурорами до суда, добавляются позже для дополнения информации в суде.

Для общего обзора показаний свидетелей и очевидцев вроде Бернера, см. Rebecca E. Wittmann. Telling The Story: Survivor Testimony And The Narration Of The Frankfurt Auschwitz Trial, Fritz Stern Dissertation Prize Presentation, November 15, 2002, Marquette University Маркетт. См. также письмо Освенцимскому комитету Пауля Гофмана (Берлин), 22 ноября 1950 года, Билефельд. StA b. LG Osnabrück, 4 Ks 2/52, Hauptakten, Vol. II, p. 17R. Аудиозаписи показаний свидетелей, 4Ks 2/63. «Strafsache gegen Mulka…» (Дело против Мулки и других), Гессенский государственный архив, Висбаден, Германия.

3

Бернер цитируется в репортаже: «Doctor Testifies Man He Aided Killed Family», The Fresno Bee Republican (Fresno, CA) August 18, 1964, 31. См. также: показания Маврикия Бернера, Mulka et al., 4 Ks 2/63, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 17 августа 1964 года.

4

Показания Маврикия Бернера, 4Ks 2/63, Гессенский государственный архив. Также «Verdict on Auschwitz: The Frankfurt Auschwitz Trial 1963–1965». Также Бернер цитируется в: «Doctor Testifies Man He Aided Killed Family», The Fresno Bee Republican, 31.

5

Показания доктора Гизелы Бём в: Bernd Naumann (translated by Jean Steinberg), Auschwitz: A Report on the Proceedings Against Robert Karl Ludwig Mulka and Others Before the Court at Frankfurt (New York: Frederick A. Praeger, 1966), 305; 4Ks 2/63, Гессенский государственный архив.

6

Показания Эллы Саломон (урожд. Бём), 4Ks 2/63, Гессенский государственный архив, см. Naumann Auschwitz, 304–330.

7

Показания Эллы Саломон (урожд. Бём), Mulka et al., 4 Ks 2/63, Районный суд Франкфурта-на-Майне, Court, 19 ноября 1964 года.

8

Agfa расшифровывалась как Actien-Gesellschaft für Anilin-Fabrication, то есть «компания по производству анилина», а BASF – как Badische Anilin und Soda Fabrik, то есть «Баденский анилиновый и содовый завод».

9

См. Joseph Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, New York: The Free Press, 1978, 6–7.

10

«Elimination of German Resources for War,» Hearings before a Subcommittee of the Committee on Military Affairs, United States Senate, 79th Congress, 1st Session, Part X, 1945.

11

Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 54, 57–58.

12

Morris Goran, The Story of Fritz Haber, 39.

13

См. Peter Hayes, Industry and Ideology: IG Farben in the Nazi Era.

14

Jeffreys, Hell’s Cartel: IG Farben and the Making of Hitler’s War Machine, Kindle Edition, 170, 172.

15

Письмо Генриха Гаттино, I. G. Farben, доктору Карлу Хаусхоферу, 6 июня 1931 года, World War II Crimes and Prosecutions, U.S. National Archives.

16

Показания Генриха Гаттино, World War II Crimes and Prosecutions: Nuremberg Industrialists, 4833, 1–2, U.S. National Archive.

17

См. Goran, The Story of Fritz Haber, 38–39.

18

См. DuBois, The Devil’s Chemist: 24 Conspirators of the International Farben Cartel Who Manufacture Wars, 264–269.

19

Таблица сотрудников I.G. и офицеров и членов национал-социалистических организаций, World War II Crimes and Prosecutions: Nuremberg Industrialists, 12,042, и таблица руководителей I. G. Farben, World War II Crimes and Prosecutions: Nuremberg Industrialists, 7957, U.S. National Archives.

20

Jeffreys, Hell’s Cartel, 229.

21

Higham, Trading with the Enemy, 133.

22

Для дополнительной информации о Skodawerke см. DuBois, Jr., The Devil’s Chemist, 219–221; Raul Hilberg, The Destruction of the European Jews (Chicago: Quadrangle Books, 1961), 61.

23

Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 98; см. также DuBois, The Devil’s Chemist, 113–115.

24

«The Francolor Case in France,» Trials of the War Criminals Before the Nuremberg Military Tribunals, Under Council 10, Vol. VIII, Section D; see also «Elimination of German Resources for War,» Hearings before a Subcommittee of the Committee on Military Affairs, United States Senate, 79th Congress, 1st Session, Part X, p. 1387, 1945; см. также DuBois, The Devil’s Chemist, 287–298.

25

Higham, Trading with the Enemy, 133.

26

DuBois, The Devil’s Chemist, 143–147.

27

Поляки называли его «Освенцим», немцы – «Аушвиц» (Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 281. Заметки с конференции, организованной Амбросом, тер Меером и Краухом, 6 февраля 1941 года, Trials of the War Criminals Before the Nuremberg Military Tribunals, Under Council 10, Vol. VIII, p. 349–51 (Washington DC: U.S. Government Printing Office); см. также письмо доктора Отто Амброса Фрицу тер Мееру, директору I. G. Farben, насчет помощи СС в строительстве лагеря Farben в Освенциме, 1941 год, приводится в: Telford Taylor, Sword and Swastika: Generals and the Nazis in the Third Reich (Chicago, IL: Quadrangle Books, 1969).

28

Кафедра истории Калифорнийского университета Санта-Барбары приводит таблицу «Historical Dollar-to-Marks Currency Conversion» по ссылке: http://www.history.ucsb.edu/faculty/marcuse/projects/currency.htm#tables

В последний раз рейхсмарку и американский доллар можно было сопоставить в 1941 году, одному доллару равнялось 2,5 рейхсмарки.

29

DuBois, The Devil’s Chemist, 219; см. Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 4591 of 9525.

30

Benjamin B. Ferencz, Less Than Slaves: Jewish Forced Labor and the Quest for Compensation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979), 9–10.

31

Амброс тер Мееру, приводится в DuBois, The Devil’s Chemist, 172.

32

См. Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 4638–4654 of 9525.

33

Ferencz, Less Than Slaves, 15.

34

Приводится в: Jeffreys, Hell’s Cartel, 293.

35

DuBois, The Devil’s Chemist, 179.

36

Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 4898 of 9525.

37

Alberto L. Zuppi, «Slave Labor in Nuremberg’s I. G. Farben Case: e Lonely Voice of Paul M. Hebert,» Louisiana Law Review, Volume 66, Number 2, Winter 2006, 509, n. 57; Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998), 17–18.

38

Jefferys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 4928 of 9525.

39

Ferencz, Less Than Slaves, 24–25.

40

DuBois, The Devil’s Chemist, 223.

41

Когда дело касалось пропитания, условия для евреев были, как правило, хуже, чем для других заключенных; см. DuBois, The Devil’s Chemist, 221.

42

Ferencz, Less Than Slaves, xvii.

43

Lifton, The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide, 187.

44

К. Краух рейхсфюреру СС, 27 июля 1843 года, Nuremberg Trial, Vol. VIII, 532.

45

Primo Levi, Survival in Auschwitz (Chicago, IL: BN Publishing, 2007), 72.

46

По ранним оценкам, погибло около 200 тыс. человек, но оценщики основывались на ошибочных ранних данных исследователей-союзников. См. DuBois, The Devil’s Chemist, 220–221, 224.

47

Naumann, Auschwitz, 22.

48

Расшифровка судебного слушания, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962, Институт Фрица Бауэра, 5, 4; The Military Government of Germany Fragebogen, December 27. 1946, 6 pages, Landesarchiv Baden-Württemberg.

49

Dieter Schlesak, «Fragwürdiger Holocaustworkshop in Siebenbürgen/Hermannstadt», Zeit Online, June 1, 2010.

50

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 58.

51

Письмо Виктора Капезиуса 12 мая 1947 года, см. Spruchkammer des Interniertenlagers 74, Article/Case 895/J/74/1213, раздел о: Klageschrift 2 мая 1947 года, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга, 1–4.

52

The Military Government of Germany Fragebogen, December 27. 1946, 6 pages, Landesarchiv Baden-Württemberg; см. также письмо Виктора Капезиуса, 12 мая 1947 года, см. Spruchkammer des Interniertenlagers 74, Article/Case 895/J/74/1213, раздел о: Klageschrift 2 мая 1947 года, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга, 1.

53

Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», 58.

54

The Military Government of Germany Fragebogen (Questionnaire), December 27. 1946, 6 pages, Landesarchiv Baden-Württemberg.

55

«Statistics of Income for 1934», Part 1, U.S. Treasury Department, Income Tax Unit, Government Printing Office, 1936, 23, 78.

56

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 232, 236.

57

«После получения докторской степени меня приняли 1 февраля 1934 года на позицию менеджера в «Romigrefa» SAR в Бухаресте, компания представляла в Румынии Bayer-Medicamente, и после трехмесячного курса введения в новую специальность меня направили в Леверкузен». Большая часть биографического материала о Капезиусе – это его собственные письма и представления, сделанные во время процесса денацификации в Германии в 1947 году, письмо Виктора Капезиуса, 12 мая 1947 года, см. Spruchkammer des Interniertenlagers 74, Article/Case 895/J/74/1213, раздел о: Klageschrift 2 мая 1947 года, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга, 1–4; представление дела прокурором Иоахимом Кюглером, Mulka et al., 4 Ks 2/63, Франкфурт-на-Майне, 13 мая 1965 года; см. также Dieter Schlesak, The Druggist of Auschwitz: A Documentary Novel (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011).

58

Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», 60–61.

59

Представление дела прокурором Иоахимом Кюглером, Mulka et al., 4 Ks 2/63, Франкфурт-на-Майне, 13 мая 1965 года; см. Также письмо Капезиуса (4 страницы) прокурору, Людвигсбург, 3 января 1947, 1, Архив Баден-Вюртемберга.

60

Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», 61.

61

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 271.

62

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 271.

63

Интервью Роланда Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 235.

64

Интервью Роланда Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 236.

65

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1580 of 5519.

66

Это были доктор Алехандро Бардену (ранее – Ротбарт) и доктор Моритц Шеерер.

Письмо Виктора Капезиуса 12 мая 1947 года, см. Spruchkammer des Interniertenlagers 74, Article/Case 895/J/74/1213, раздел о: Klageschrift 2 мая 1947 года, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга, 1–4.

67

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 61.

68

Naumann, Auschwitz, 22–23.

69

Карл Хайнц Шулери цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, 141–142.

70

Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», 62.

71

Там же.

72

Helge Krempels, «Kreisgruppe Ludwigsburg: In Erinnerung an Melitta Capesius», Siebenbrgische Zeitung, December 3, 2013.

73

Naumann, Auschwitz, 23; см. также Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 60.

74

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 174.

75

Данные расходятся с опубликованными ранее отчетами о Капезиусе на предмет наличия у него эсесовской татуировки. Автор подтверждает это на основе прежде закрытого документа, полученного в соответствии с законом о свободе информации: «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, December 20, 1946, page 8, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено 1 апреля 2016 года, NARA.

76

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 175.

77

Naumann, Auschwitz, 22–23.

78

Роланд Альберт цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 204.

79

Paul Georgescu, «Volksdeutsche in der Waffen-SS», Südostdeutsche Vierteljahreshefe, 53(2), 2004, 117–123.

80

Paul Meskil, Hitler’s Heirs; Where are They Now? (New York: Pyramid Books, 1961), 36.

81

Meskil, Hitler’s Heirs, 36–37.

82

Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998), 6, 8–9.

83

Пять крупных битв, которые привели к возникновению рекордного количества русских военнопленных в первые месяцы войны: Вязьма и Брянск – 512 тыс., Киев – 452 тыс., Смоленск – 300 тыс., Белосток/Минск – 290 тыс., Умань – 103 тыс.

84

Цитируется в: дневник доктора Иоганна Пауля Кремера, 5 сентября 1942 года, The Holocaust Education & Archive Research Team.

85

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 174.

86

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 175.

87

Gerald Posner and John Ware, Mengele: The Complete Story (New York: McGraw-Hill, 1986), 11–13.

88

Лингенс цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 269–70.

89

Пятое сентября 1942 года, запись в дневнике доктора Иоганна Пауля Кремера, The Holocaust Education & Archive Research Team.

90

О том, что Кёниг напивался перед отборами, см.: Herman Langbein, People in Auschwitz (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2004), 353, and Naumann, Auschwitz, 93. О Менгеле на платформе, см.: Posner and Ware, Mengele, 26–27.

91

DuBois, Jr., The Devil’s Chemist, 213.

92

Показания Хёсса, Trial of Major War Criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg 1947, Vol XI, 348.

93

John Cornwell, Hitler’s Pope: The Secret History of Pius XII (New York: Viking, 1999), 281.

94

Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 5161–5183 of 9525.

95

Posner, God’s Bankers: A History of Money and Power at the Vatican (New York: Simon and Schuster, 2015, 91–92.

96

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1259 of 5519.

97

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 84.

98

Matthew Day, «SS Documents Discovered Near Auschwitz», The Telegraph, March 23, 1970.

99

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2862 of 5519.

100

Gutman and Berenbaum, Anatomy of the Auschwitz Death Camp, 382.

101

Там же, первое фото – диаграмма Аушвица-I.

102

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung (допрос публичным прокурором), Районный суд, Гёппинген, Виктор Капезиус перед старшим судьей доктором Туркенмюллером, 14 страниц, 4 Js 444/59, 4 декабря 1959 года, институт Фрица Бауэра, 6; см. также цитату Капезиуса в: Dieter Schlesak, The Druggist of Auschwitz: A Documentary Novel (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011), Kindle Edition, 1220 of 5519.

103

Naumann, Auschwitz, 191.

104

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 6.

105

Ян Сикорский, показания под присягой на освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 19 июня 1964 года.

106

Naumann, Auschwitz, 191.

107

Ян Сикорский, показания под присягой на освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 19 июня 1964 года; цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz: A Documentary Novel, 1287–1293 of 5519.

108

Информация о росте и весе Капезиуса взята из его анкеты (Frageboden) 27 декабря 1946 года. 6 страниц, Архив Баден-Вюртемберга.

109

Людвиг Вёрль цитируется в: «Spectators At War Crimes Trial Call For Lynching Of ‘Child-Killer». The Lincoln Star (Lincoln, NE), April 7, 1964, 2.

110

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1245 of 5119.

111

Сикорский цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1488 of 5119.

112

Документы защиты Капезиуса на освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне 19 июня 1964 года, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 191 of 5519.

113

The SD, Sicherheitsdienst, охранная полиция.

114

Показания Вильгельма Прокопа, взятые из Гессенского архива; цитируется в: Naumann, Auschwitz, 190.

115

Капезиус цитируется в: Dieter Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1245 of 5119.

116

Показания Сикорского, взятые из Гессенского архива; цитируется в: Naumann, Auschwitz, 191–192.

117

Вёрль был награжден после войны медалью праведника Израильским музеем Холокоста Яд-Вашем. Людвиг Вёрль цитируется в: The Bridgeport Telegram (Bridgeport, CT), April 7, 1964, 11; Йозеф Клер цитируется в: Pittsburg Post-Gazette (Pittsburg, PA), April 7, 1964; также Клер цитируется в: Kingsport News (Kingsport, TN), January 31, 1963, 23, и в: «Past Notes: SS Orderly Kills 250 Patients», The Guardian (London), January 31, 1995, T3.

118

Показания Яна Сикорского под присягой на освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 19 июня 1964 года.

119

Сикорский цитирует Капезиуса под присягой на освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 19 июня 1964 года; см. также показания Прокопа, цитируются в: The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1928 of 5519.

120

Допрос Капезиуса прокурором, Франкфурт-на-Майне, 7 декабря 1959 года, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1314 of 5519.

121

Хотя после войны память его подводила, он утверждал, что хранилище циклона Б было «секретным», и он «не мог» сказать, сколько конкретно его у них было. Виктор Капезиус на допросе в процессе расследования, 7 декабря 1959 года, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1311 of 5519.

122

Показания Яна Сикорского под присягой на освенцимском суде, District Court, Frankfurt-am-Main, June 19, 1964, 4Ks 2/63, Гессенский архив.

123

Показания Фейкиля Владислава, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 156.

124

Людвиг Вёрль цитируется в: «Bribe Allegations At Auschwitz Trial», The Sydney Morning Herald (Sydney, New South Wales, Australia), April 8, 1964, 3.

125

Показания Тадеуша Шевчика, цитируются в: Naumann, Auschwitz, 225.

126

Peter Hayes, From Cooperation to Complicity: Degussa in the Third Reich (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 298.

127

Показания Здислава Миколайского, цитируются в: Naumann, Auschwitz, 253.

128

Интервью Клера в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1054 of 5519.

129

Показания Пайсиковича в освенцимском суде, Mulka et al, 4Ks 2/63, Frankfurt-am-Main, August 6, 1964.

130

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 861 of 5519.

131

Показания Вильгельма Прокопа в суде, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 189.

132

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1190 of 5519.

133

Там же, 1174 of 5519.

134

Miklys Nyiszli, I Was Doctor Mengele’s Assistant (Krakyw, Poland: Frap-Books, 2000), 88.

135

Герман Лангбайн, показания в суде, Франкфурт-на-Майне, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Democrat and Chronicle (Rochester, NY), March 7, 1964, 1. See also Miklys Nyiszli, I Was Doctor Mengele’s Assistant (Krakyw, Poland: Frap-Books, 2000), 90–92.

136

Miklys Nyiszli, I Was Doctor Mengele’s Assistant (Krakyw, Poland: Frap-Books, 2000), 92.

137

Там же.

138

DuBois, The Devil’s Chemist, 221.

139

Прокоп цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1916–1926 of 5519.

140

Показания Вильгельма Прокопа в суде, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 190.

141

Капезиус и Рёде цитируются в: Naumann, Auschwitz, 68–69; см. также Фейкиль Владислав, 155.

142

Капезиус цитируется в: Naumann, Auschwitz, 69.

143

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 356 of 5519.

144

Интервью Роланда Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1637 of 5519.

145

Показания Яна Сикорского в суде, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 193.

146

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2299 of 5519.

147

Naumann, Auschwitz, 124.

148

Показания Эриха Кулки в суде, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 125.

149

Показания Германа Лангбайна, освенцимский суд, Франкфурт, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Frankfurt-am-Main, June 3, 1964, 58, см. 4Ks 2/63, Гессенский архив; Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 821 of 5519.

150

Täter Helfer Trittbrettfahrer: NS-Belastete aus dem östlichen Württemberg Vol. 3, «Der Apotheker Dr. Victor Capesius und die Selektionen in Auschwitz-Birkenau» Dr. Werner Renz, (Reutlingen: Wolfgang Proske Verlag, 2014), 67.

151

Raphael Gross, Werner Renz, Sybille Steinbacher, Devin O Pendas and Johannes Schmidt, Der Frankfurter Auschwitz-Proses (1963–1965): kommentierte Quellenedition (Frankfurt: Campus Verlag, 2013).

152

Raphael Gross, et al., Der Frankfurter Auschwitz-Prozess; показания Пайора цитируются в: Naumann, Auschwitz, 301.

153

Краус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 600 of 5519.

154

Показания Сары Небель цитируются в: Naumann, Auschwitz, 263.

155

См. показания Сары Небель в: «Verdict on Auschwitz: The Frankfurt Auschwitz Trial 1963–1965», документальный фильм Рольфа Бикелла и Дитриха Вагнера, First Run Films, 1993; показания Сары Небель цитируются в: Naumann, Auschwitz, 263.

156

Показания Лайоса Шлингера, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 243.

157

Показания Лайоса Шлингера цитируется в: Naumann, Auschwitz, 242–243.

158

Там же, 243; см. также: Peter Weiss, The Investigation: Oratorio in 11 Cantos (London: Marion Boyars, 1996), 18–19.

159

Raphael Gross, Werner Renz, Sybille Steinbacher, Devin O Pendas and Johannes Schmidt, Der Frankfurter Auschwitz-Proses (1963–1965): Kommentierte Quellenedition (Frankfurt: Campus Verlag, 2013), 475.

160

Там же, 475–476.

161

Там же, 476.

162

Ян Сикорский цитируется в: «Auschwitz Druggist Tagged As Jekyll-Hyde Character», Nevada State Journal (Reno, NV), June 21, 1964, 13; см. также: «Jekyll-And-Hyde’ Described», Tucson Daily Gazette (Tucson, AZ), June 19, 1964, 12.

163

Там же, 579, 610 of 5519.

164

К моменту дачи показаний Элла Бём вышла замуж, поэтому она фигурирует как Элла Саломон.

165

Саломон (урожд. Бём) цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 717 of 5519.

166

Показания Йозефа Глюка, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Nauman, Auschwitz, 217–218.

167

Показания Йозефа Глюка цитируются в: Naumann, Auschwitz, 218; Ota Kraus and Erich Kulka, «Tovarna na smrt» (Death Factory), (Prague: Nase vojsko, 1957), 200.

168

Показания Йозефа Глюка, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 217; см. также письмо Глюка Лангбайну, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2255–2266 of 5519.

169

Показания Магды Сабо цитируются в: Naumann, Auschwitz, 222.

170

«Survivor Of Auschwitz Labels Capesius ‘Devil,’» The Lincoln Star (Lincoln, NE), August 25, 1964, 19; «Death Camp Defendant Was ‘Devil,’» The Troy Record (Troy, NY), August 25, 1964, 17; показания Магды Сабо цитируются в: Naumann, Auschwitz, 223.

171

«Nazi Called Self The Devil, Witness Says», Democrat and Chronicle (Rochester, NY), August 25, 1964, 9; показания Магды Сабо цитируются в: Naumann, Auschwitz, 223.

172

Ховен цитируется в: «Auschwitz: 60 Year Anniversary – The Role of IG Farben-Bayer», Alliance for Human Research Protection, January 27, 2005.

173

Об экспериментах Farben см. DuBois, The Devil’s Chemist, 207–227.

174

Jeffreys, Hell’s Cartel, 327.

175

DuBois, Jr., The Devil’s Chemist, 125–126.

176

Jeffreys, Hell’s Cartel, 327.

177

Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 5252 of 9525.

178

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 22.

179

Представление дела прокурором Иоахимом Кюглером, Франкфуртский процесс, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Landgericht Frankfurt am Main, May 13, 1965.

180

Robert Lifton, The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide, (New York: Basic Books, 1986).

181

Показания Виктора Капезиуса, расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 15 страниц, 4 Js 444/59, 10 января 1962 года, Институт Фрица Бауэра, 13–14.

182

Phil Miller, «Scots Holocaust Victim In Fight for Compensation», Sunday Times (London), December 30, 2001, Section Home News; Tom Martin, «Nazi Scientist Stripped Me of Motherhood and I Still Need an Apology», Sunday Express (UK), August 17, 2003, 49.

183

Rudolf Höss, Commandant of Auschwitz (New York: World Publishing Co, 1960), 175–176; Gerald L. Posner and John Ware, Mengele: The Complete Story (Kindle Edition), New York: Cooper Square Press, 6328.

184

Хёсс цитируется в: Allan Hall, «My Beautiful Auschwitz Childhood», The Daily Mail, June 16, 2015.

185

Posner and Ware, Mengele, Kindle Edition, 726–733.

186

Там же, 714.

187

Интервью Роланда Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 236.

188

Op. Cit., Posner and Ware, Mengele, Kindle Edition, 822–823.

189

Бём цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 275.

190

Posner and Ware, Mengele, Kindle Edition, 1322.

191

Naumann, Auschwitz, 334.

192

Фабрицию не нравился новый дом в Бескидах, он считал жизнь там «ссылкой» из родной Румынии. Overview of The Foreign Organization of the Nazi Party, «The Nazi Foreign Organization and the German Minorities (‘Ethnic Groups’)», Chapter IV, United Nations publication, undated, 8485; см. также: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2435, 2695 of 5519.

193

Показания доктора Фритца Кляйна в суде в Берген-Бельсене 1945 года, расшифровка из архивов Яд-Вашем.

194

Dampf-Kraft-Wagen был немецким производителем автомобилей и мотоциклов, впоследствии перешедшим к Audi. Показания Ганса Штоффеля в: Naumann, Auschwitz, 334.

195

Интервью Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 65.

196

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1497–1498 of 5519.

197

Показания Здислава Миколайского, 4Ks 2/63, Гессенский архив, приводится в: Naumann, Auschwitz, 252.

198

Показания Ганса Штоффеля, 4Ks 2/63, Гессенский архив; цитируется в: Naumann, Auschwitz, 334; отрывок дневника Капезиуса приводится в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2021–2043.

199

Показания Хильдегарды Штоффель в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2488 of 5519, также в: Naumann, Auschwitz, 335.

200

Показания Ганса Штоффеля в: 4Ks 2/63, Гессенский архив, цит. в: Naumann, Auschwitz, 334.

201

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2043, 2463 of 5519.

202

Naumann, Auschwitz, 334.

203

Перевод «Дорна-Варты», Geschichte der Juden in der Bukowina, (История евреев в Буковине) Edited by: Dr. Hugo Gold, Written by: Prof. Dr. H. Sternberg, Tel-Aviv, Published in Tel Aviv, 1962; Vladimir Solonari, The Treatment Of The Jews Of Bukovina By The Soviet And Romanian Administrations In 1940–1944, Holocaust and Modernity, No. 2(8), 2010, 152–158; см. Vladimir Solonari, Purifying the Nation: Population Exchange and Ethnic Cleansing in Nazi-Allied Romania (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2009).

204

Capesius in Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1696 of 5519.

205

Sternberg, Geschichte der Juden in der Bukowina.

206

Заметки Капезиуса цитируются в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2048.

207

Государственный музей Аушвиц-Биркенау, Освенцим, «Дневник Пауля Кремера».

208

Либуса Бредер цитируется в: «Auschwitz: Inside» The Nazi State, Corruption: Episode 4, PBS, 2005.

209

Грёнинг цитируется в: «Auschwitz: Inside» The Nazi State, Corruption: Episode 4, PBS, 2005.

210

Показания Конрада Моргена под присягой на освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 1964 год.

211

Показания Герхарда Вибека, освенцимский суд, дело против Мулки и других, 4Ks 2/63, Франкфурт-на-Майне, 1964 год.

212

Nyiszli, I Was Mengele’s Assistant.

213

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 785 of 5519.

214

Интервью Роланда в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 178.

215

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 591 of 5519.

216

Показания Прокопа цитируются в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1543–1544 of 5519.

217

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1466 of 5519.

218

Показания Германа Лангбайна, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Landgericht Frankfurt am Main, June 3, 1964, 62, см. 4Ks 2/63, Гессенский архив.

219

Письмо Гроша Лангбайну, 21 ноября 1962 года, представлено на освенцимском суде, Mulka et al., 4 Ks 2/63, Landgericht Frankfurt am Main.

220

Вёрль цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 174.

221

Показания Тадеуша Шевчика в: Naumann, Auschwitz, 225; см. также цитату Тадеуша Шевчика в: «Mass Killer Also Accused of Theft», Tucson Daily Gazette (Tucson, AZ), August 27, 1964, 36.; см.: Langbein, People in Auschwitz, цитаты из показаний Шевчика, 348–349.

222

Langbein, People in Auschwitz, 350–351.

223

Показания Прокопа, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1544–1550 of 5519.

224

Показания Вильгельма Прокопа, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 190.

225

Jeffreys, Hell’s Cartel: IG Farben and the Making of Hitler’s War Machine, 339.

226

См. Richard H. Levy, The Bombing of Auschwitz Revisited: A Critical Analysis (New York, St. Martins Press, 2000); William D. Rubinstein The Myth of Rescue (London: Routledge, 1997).

227

После войны Капезиус утверждал, что уезжал в отпуск на 4 недели, хотя на самом деле отпуск составлял 3. Он преувеличил время, проведенное вне лагеря, потому что так его можно было обвинить в меньшем количестве преступлений. Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962 года, предоставлено Институтом Фрица Бауэра, 5, 6.

228

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965, 64; Письмо Виктора Капезиуса, 12 мая 1947 года, см. Spruchkammer des Interniertenlagers 74, Article/Case 895/J/74/1213, раздел о Klageschrift 2 мая 1947 года, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга, 2.

229

The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 4506 of 5519.

230

Капезиус цитируется в: Schlesak, Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 31; см. Robert Karl Ludwig Mulka and Others Before the Court at Frankfurt.

231

Интервью Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 4491 of 5519.

232

Капезиус Штоффелю, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 136–138.

233

Langbein, People in Auschwitz, 409–11; Schlesak, Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 97.

234

Капезиус, расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962 года, Институт Фрица Бауэра, 5, 7–8.

235

Рузвельт цитируется в: Higham, Trading with the Enemy, 211.

236

Согласно показаниям Миклоша Нисли в: Nyiszli, I Was Doctor Mengele’s Assistants.

237

Posner, God’s Bankers, 131.

238

Яков Габай в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1498 of 5519.

239

Tadeusz Iwaszko, Hefte von Auschwitz 16 (Auschwitz: Verlag Staatliches Auschwitz-Museum, 1978), 71.

240

Показания Здислава Миколайского в: Naumann, Auschwitz, 252.

241

Капезиус в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1488 of 5519.

242

Показания Капезиуса, расшифровка, Районный суд, Франкфурт-на-Майне, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 15 страниц, 4 Js 444/59, 10 января 1962, Институт Фрица Бауэра, 9–10.

243

Капезиус в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1466 of 5519; Прокоп в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1498 of 5519.

244

Вильгельм Прокоп цитируется в: «Chemist ‘Stored Gold Teeth’» Sydney Morning Herald (Sydney, New South Wales, Australia), 20 июня 1964 года, 3; и см. показания Прокопа в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1550–1552 of 5519.

245

Показания Яна Сикорского под присягой в освенцимском суде, Районный суд Франкфурта-на-Майне, 19 июня 1964 года, см. в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1498 of 5519.

246

Там же.

247

Показания Вильгельма Прокопа цитируются в: Naumann, Auschwitz, 190–191 и в: Langbein, People in Auschwitz, 349–351; Вильгельм Прокоп цитируется в: «Chemist ‘Stored Gold Teeth’» Sydney Morning Herald (Sydney, New South Wales, Australia), 20 июня 1964 года, 3; также Прокоп в: «Horror Loot of a Nazi Camp Told», Independent (Long Beach, CA), 19 июня 1964 года, 15; Прокоп в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1515 of 5519.

248

Даниэль Бард цитируется в: «Eichmann Accused Anew at Nazi Crimes Trials», The Cincinnati Enquirer (Cincinnati, OH), 18 августа 1954 года, 17.

249

Trials of War Criminals before the Nuremberg Military Tribunals under Control Council Law No. 10 (Washington D.C.: US Government Printing Office), 1949, Vol. 5, 445.

250

Пузына цитируется в: Posner and Ware, Mengele, 58.

251

Сикорский цитируется в: «Auschwitz Druggist Tagged as Jekyll-Hyde Character», Nevada State Journal (Reno, Nevada), June 21, 1964, 13.

252

Сикорский цитируется в: The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1507 of 5519.

253

Капезиус пишет Штоффелям письмо из тюрьмы в третьем лице, приводится в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, 139.

254

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 3.

255

Там же; см. также Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962 года, Институт Фрица Бауэра, 5, 6.

256

Письменное заявление Виктора Капезиуса от 22 августа 1946 года включено в «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено 1 апреля 2016 по запросу автора, NARA.

257

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 4976 of 5519.

258

Jeffreys, Hell’s Cartel, Kindle Edition, 5455 of 9525.

259

Там же, 342.

260

Армия США провела собственную операцию в штаб-квартире Farben.

261

Jeffreys, Hell’s Cartel, 355.

262

Там же, 350–351.

263

Письменное заявление Виктора Капезиуса от 22 августа 1946 года включено в «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено 1 апреля 2016 года по запросу автора, NARA.

264

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 352.

265

Информация о Капезиусе и его британском заключении получена на основе его ответов в детальных опросниках от американских и немецких властей во время процедуры денацификации в 1946 и 1947 годах, из судебного разбирательства по Освенциму в 1964 году во Франкфурте и, наконец, из его послевоенных интервью. С целью поиска каких-либо британских или военных документальных подтверждений его задержания автор обратился в Национальный центр архивов и документации в Кью, Великобритания. Были исследованы следующие документы первых послевоенных лет, но записей о Капезиусе в них не обнаружено: Home Office (HO) 215, Internment, UK and abroad, conditions etc. and release and in some cases repatriation; HO 214, Personal case files, specifically by B3 division, on enemy aliens who were interned in WW2; Foreign Office (FO) 1039/874, Control Commission (British element) WE, Schleswig-Holstein 1946; FO 1006/309, Conditions in Schleswig-Holstein; FO 1039/930, Monthly reports, Schleswig-Holstein, 1946–47; FO 1051/6755, Inspection reports, Schleswig-Holstein; FO 208/4661, MOD, Auschwitz POW section – interrogations by London District Cage of enemy POWs. June 1945–Oct 1946; FO 939/32, German POWs – administration 1946–47; FO 1024/75, Control Commission, prisoners’ personal records 1946–1954; FO 938/78, Allegations of starvation in internment camps; FO 939/444, Correspondence of Control Commission in Germany 1945–47; FO 939/23, War criminals – 1945–47; CO 537/132 Repatriation of German POWs, and; FO 945/453 Repatriation of German POWs in British hands outside the UK 1946–47.

266

Simon Rees, «German POWs and the Art of Survival», Military History, July 2007.

267

«A German POW Remember», Epping Forest District Museum, contributed on December 5, 2005, Article ID A7564548.

268

Handbook for the Military Government in Germany: Prior to Defeat or Surrender, Supreme Headquarters, Allied Expeditionary Force, Office of the Chief of Staff, 385 pages, U.S. Army Military History Institute, p. 90.

269

См. Merritt, Richard L. Democracy Imposed: U.S. Occupation Policy and the German Public, 1945–1949 (Yale University Press, 1995).

270

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 66.

271

Там же, 64.

272

Заметки Капезиуса, сделанные в заключении в 1964 году, Франкфурт, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2332 of 5519.

273

Авторский обзор архива прокурорского расследования в ходе Бельзенского суда над военными преступниками, Vol II, Evidence for Kraft.

274

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2332 of 5519.

275

Текст обвинения, составленный прокурором Иоахимом Кюглером в ходе Франкфуртского процесса об Освенциме, Mulka et al., 4 Ks 2/63, Landgericht Frankfurt am Main, May 13, 1965; однако Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1377, 2557 of 5519, указывает дату освобождения британцами 23 мая, а не 20 мая, как у франкфуртского прокурора. Сам же Капезиус в прокурорском допросе назвал обобщенно, что это было где-то в июне 1946 года, Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 4. Документы, представленные в деле по денацификации Капезиуса 1947 года, подтверждают, что его выпустили на свободу 25 мая.

276

Письменное заявление Виктора Капезиуса от 22 августа 1946 года, включено в «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, maintained in Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено 1 апреля 2016 года по запросу автора, NARA.

277

Письменное заявление Виктора Капезиуса от 22 августа 1946 года, включено в «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено 1 апреля 2016 года по запросу автора, NARA.

278

Автор впервые получил доступ к документам судебного расследования в Клуж-Напока на 112 страницах из Национального архива министерства внутренних дел, Бухарест. В суде были представлены свидетельские показания против обвиняемых, большая часть которых отсутствовала на процессе. Капезиус не был представлен защитой.

279

16 ноября 1964 года, показания Марианны Адам, урожд. Вилльнер, 4Ks 2/63, Гессенский архив.

280

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 66.

281

Фредерика Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 343.

282

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 4. См. Представление дела прокурором Иоахимом Кюглером, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Франкфурт-на-Майне, 13 мая 1965 года.

283

Meldebogen, Штутгарт, 4 июня 1946 года, 2 страницы, из архива Баден-Вюртемберга.

284

Там же.

285

Для примера см. письма в поддержку Виктора Капезиуса в процессе денацификации, 30–39 Spruchkammer, 37/40644 в: Sachen, «Capesius, Viktor», Landesarchiv Baden-Württemberg.

286

Капезиус пишет Штоффелям о себе в третьем лице, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, 139.

287

Presentation of the case against the defendants by the prosecutor Joachim Kügler, Frankfurt Auschwitz Trial, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Landgericht Frankfurt am Main, May 13, 1965.

288

«War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

289

The Auschwitz Trial. Tape Recordings, Protocols and documents on the DVD-ROM, from the collection of The Fritz Bauer Institute, Direct Media Publishing GmbH, 2nd revised edition, Berlin 2005, S. 3535.

290

«War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

291

CI Arrest Report, «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», p. 8, рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

292

Письменное заявление Виктора Капезиуса от 22 августа 1946 года, включено в «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

293

Письмо Виртса цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 353.

294

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 260.

295

Интервью Роланда Альберта в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 238–239.

296

Jeffreys, Hell’s Cartel, 350.

297

Posner, God’s Bankers, Simon & Schuster. Kindle Edition, 592–593.

298

Письмо Капезиуса Штоффелям, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, 139.

299

Дело номер 31G-6632–452. «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, December 20, 1946, maintained in Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

300

«3–3 Work Sheet», «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», p. 17, рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

301

Рапорт об аресте, «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», p. 10, рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

302

Военное правительство Германии, Fragebogen, «War Crimes Central Suspect and Witness Enclosure», Headquarters, Civilian Internment Enclosure, APO 205, US Army, page 9, December 20, 1946, Dossier 76950, May 17, 1951, Subject, «Capesius, Victor Ernst», pp. 2–3, рассекречено по запросу автора 1 апреля 2016 года, NARA.

303

Там же.

304

Там же, 5–6.

305

Письмо Капезиуса Штоффелям, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, 139.

306

Meldebogen, Штутгарт, 24 декабря 1946 года, 2 страницы, архив Баден-Вюртемберга.

307

Frageboden Виктора Капезиуса, 27 декабря 1946 года, часть D, вопрос 29, архив Баден-Вюртемберга.

308

Все ссылки на письмо Капезиуса относятся к его четырехстраничному рукописному письму прокурору Людвигсбурга от 3 января 1947 года, Архив Баден-Вюртемберга.

309

Например, письма в поддержку заявления Виктора Капезиуса о денацификации, pp. 30–39 of Spruchkammer, 37/40644, In Sachen, «Capesius, Viktor», Архив Баден-Вюртемберга.

310

Письмо Карла Хайнца Шулери, 17 декабря 1946 года, 1 страница, и письмо Ментцеля и Брауна, 11 февраля 1947 года, 1 страница, из архива Баден-Вюртемберга.

311

Klageschrift, Spruchkammer, Interniertenlager 74, 2 мая 1947 года, Людвигсбург-Оссвайль, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга.

312

Там же.

313

В основе этого утверждения лежит факт, что правительства Румынии и Германии пришли к согласию о сохранении румынского гражданства всем этническим немцам. Уже это не позволяло ему вступить в более элитные подразделения СС. Прокламация от 17 ноября 1943 года. См. флаер Volks-Deutsche, Архив Баден-Вюртемберга.

314

Письмо Виктора Капезиуса от 12 мая 1947 года, см. Spruchkammer des Interniertenlagers 74, Article/Case 895/J/74/1213, раздел о: Klageschrift 2 мая 1947 года, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга, p. 1–4.

315

Там же.

316

Кох называет доктора Алехандро Барденау директором-евреем, у которого были хорошие отношения с Капезиусом. Eidesstattliche Erklarung, 12 мая 1947 года, от доктора Г. Коха, 1 страница, Архив Баден-Вюртемберга.

317

Протокол, Lager 74, 895/J/74/1213, Виктор Эрнст Капезиус, 22 мая 1947 года, Судьи: доктор Гофман, Кляйн, Криг, Бехтле и Мюллер, 3 страницы, Архив Баден-Вюртемберга.

318

Spruch, Lager 74, 895/J/74/1213, May 22, 1947, Судьи: доктор Гофман, Кляйн, Криг, Бехтле и Мюллер, 2 страницы, Архив Баден-Вюртемберга.

319

Spruch, подтвержденное свидетельство, 30 июня 1947 года, капитан Джон Д. Остин, 1 страница, Архив Баден-Вюртемберга.

320

Справка об освобождении (Entlassungsschein), Министерство политического освобождения в Вюртемберг-Баден, Lagr. 74, 1 страница, Архив Баден-Вюртемберга; см. также: Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 4.

321

Ray Salvatore Jennings, «The Road Ahead: Lessons in Nation Building from Japan, Germany and Afghanistan for Postwar Iraq», United States Institute of Peace, Washington D.C., April 2003, 14.

322

Andornung, Ministerim für politsche Befreiung Württemberg-Baden, Int. Lag. 74, Ludwigsburg-Ossweil, In dem Verharen gegen Viktor Ernst Capesius, August 1, 1947, Архив Баден-Вюртемберга.

323

Полная расшифровка судебного разбирательства на английском языке, Vol VII, Нюрнбергского процесса, доступна онлайн: https://web.archive.org/web/20130601070552/ http://www.mazal.org/archive/nmt/07/NMT07-C001.htm

324

Kevin Jon Heller, The Nuremberg Military Tribunals and the Origins of International Criminal Law (Oxford, UK: Oxford University Press, 2011), 35.

325

Ранкин цитируется в: Congressional Record, November 28, 1947, 10938; Heller, The Nuremberg Military Tribunals and the Origins of International Criminal Law, 35.

326

Тейлор цитируется в: Jeffreys, Hell’s Cartel, 194.

327

Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 137. Двадцать три человека были на скамье подсудимых в день начала суда, поскольку Макс Брюгеман, руководитель юридической службы компании, был освобожден по состоянию здоровья. См. Суд над IG Farben.

328

The United States of America vs. Carl Krauch et al., US Military Tribunal Nuremberg, Judgment of 30 July 1948, http://werle.rewi.hu-berlin.de/IGFarbenCase.pdf.

Судьи: Гровер Шейк, бывший судья Верховного суда штата Индиана; Джеймс Моррис, судья Верховного суда штата Северная Дакота; Пол Хеберт, декан юридической школы Университета Луизианы. Кларенс Меррелл, известный адвокат из Индианы, была выбрана запасным судьей на случай, если кто-либо из троих судей не сможет завершить процесс по какой-либо причине.

329

Тейлор цитируется в: Scott Christianson, Fatal Airs: The Deadly History and Apocalyptic Future of Lethal Gases (New York: Praeger Press, 2010), 70.

330

Минскофф цитируется в: Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 141.

331

Моррис цитируется в: DuBois, The Devil’s Chemist, 82.

332

Показания доктора Ганса Брауса об Амбросе, DuBois, The Devil’s Chemist, 169.

333

Фриц тер Меер цитируется в: DuBois, The Devil’s Chemist, 156.

334

Там же, 157.

335

Кристиан Шнайдер цитируется в: DuBois, The Devil’s Chemist, 162.

336

DuBois, The Devil’s Chemist, 163.

337

Показания Бютефиша цитируются в: DuBois, The Devil’s Chemist, 164–166.

338

Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 145–146.

339

Там же, 148.

340

DuBois, The Devil’s Chemist, 219.

341

Strafprozeß-Vollmacht (Доверенность Капезиуса Рудольфу Пандеру), Seidenstrasse 36, Stuttgart, 8 сентября 1947 года, Архив Баден-Вюртемберга.

342

Rudolf Pander, interrogation report (отчет о допросе), December 7, 1945, Military Intelligence Center USFET, CI–IIR/35, RG 165, Entry (P) 179C, Box 738 (Location: 390: 35/15/01), pp. 5–6, NARA.

343

Презентация дела Виктора Капезиуса доктором Рудольфом Пандером, Aktenzeichen 37/40644, 3 страниц, 7 октября 1947 года, Архив Баден-Вюртемберга.

344

Протокол, Aktenzeichen 37/40644, Виктор Эрнст Капезиус, 9 октября 1947 года, судьи Палмер, Ройсс, Шлипф, Цайсс, Энтеманн, 3 страницы, Архив Баден-Вюртемберга.

345

Spruch, Aktenzeichen 37/40644, Виктор Эрнст Капезиус, 9 октября 1947 года, судьи Палмер, Ройсс, Шлипф, Цайсс, Энтеманн, 3 страницы, Архив Баден-Вюртемберга.

346

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 4.

347

Там же, 5.

348

Через 5 месяцев после вынесения вердикта судья П. М. Херберт выразил несогласие с решением суда в отношении рабского труда и массового убийства. Он считал, что большинство подсудимых виновны по этим пунктам. См.: The IG Farben Trial, The United States of America vs. Carl Krauch et al., US Military Tribunal Nuremberg, Judgment of 30 July 1948, 168, http://werle.rewi.hu-berlin.de/IGFarbenCase.pdf. Также: Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 155.

349

Trials of the War Criminals Before the Nuremberg Military Tribunals, Under Council 10, Vol. VIII, 1134–36, 1153–1167, 1186–87.

350

Дюбуа цитируется в: Jon Heller and Gerry Simpson, The Hidden Histories of War Crimes Trials (Oxford: Oxford University Press, 2013), 186.

351

Данные Капезиуса об имуществе и доходах в Fragebogen, анкете Военного правительства Германии, секция H, 27 декабря 1946, 6 страниц, Архив Баден-Вюртемберга.

352

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1961 of 5519.

353

Рейхсмарки были заменены на дойчмарки в 1948 году.

354

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 5.

355

Ladislas Farago, Aftermath: Martin Bormann and the Fourth Reich (New York: Simon & Schuster, 1974), 20–21.

356

Фриц тер Меер цитируется в: Farago, Aftermath, 20.

357

См. Jeffreys, Hell’s Cartel, 407–408.

358

Borkin, The Crime and Punishment of I. G. Farben, 157–161.

359

Также выделились девять более мелких компаний, в том числе Agfa, Kalle, Cassella, и Huels.

360

См. Jeffreys, Hell’s Cartel, 407–408.

361

DuBois, The Devil’s Chemist, 359.

362

Peter Schneider, «Der Anwalt Des Bösen; Fritz Steinacker Hat Sein Leben Lang Die Schlimmsten Nazi-Verbrecher Verteidigt. Ist Er Stolz Auf Seine Erfolge?» Die Zeit, October 29, 2009, 26–33; Wolfgang Messner, «Man hat nichts getan, man hat nichts gewusst; Zwei Reporter erinnern sich an den Auschwitz-Prozess, vierzig Jahre nach der Urteilsverkündung», Stuttgarter Zeitung, August 15, 2005, 3.

363

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 66.

364

Helge Krempels, «Kreisgruppe Ludwigsburg: In Erinnerung an Melitta Capesius», Siebenbürgische Zeitung, December 3, 2013.

365

Hans Nogly, «Die Mörder sind wie du und ich», Stern, No. 10, 1965. 66. Сразу после ареста Капезиус заявил, что у него было 12 сотрудников, см. Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 5.

366

Devin O. Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 1963–1965: Genocide, History, and the Limits of the Law (Cambridge: Cambridge University Press, 2006), 11–12.

367

Ingo Müller, Furchtbare Juristen, (Munich: 1987), 242.

368

Karl Heinz Seifert and Dieter Hömig, eds., Grundgesetz für die Bundesrepublik Deutschland: Tachenkommentar, 4th Edition (Baden-Baden: Nomos Verlag, 1991), 200–202, 464–468.

369

Оберлендер покинул должность в 1960 году, после того как в Восточной Германии его приговорили к смерти за военные преступления в ходе Второй мировой войны.

370

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 15.

371

«С 1950 по 1962 западные немцы проводили расследования по 30 000 бывших нацистов, обвинены 12 846, отданы под суд 5426, оправданы 4027… И лишь 155 из осужденных – за убийства». Rebecca Wittmann, Beyond Justice: The Auschwitz Trial (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), Kindle Edition, 178 of 3837.

372

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 52, n. 121.

373

Лилье цитируется в: Farago, Aftermath, 317.

374

Farago, Aftermath, 318; Ofer Aderet. Secret Life of the German Judge Who Brought the Mossad to Eichmann, Hareetz, October 18, 2014.

375

Там же, Farago, 319.

376

Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 354 of 3837.

377

Там же, 639 of 3837; Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 26–27.

378

Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 482 of 3837.

379

Богер цитируется в: «Verdict on Auschwitz: The Frankfurt Auschwitz Trial 1963–1965», документальный фильм Рольфа Бикелла и Дитриха Вагнера, First Run Films, 1993.

380

Posner and Ware, Mengele, Kindle Edition, 2601 of 7525.

381

«Holocaust: Der Judenmord bewegt die Deutschen», Der Spiegel, May 1979.

382

Wittmann. Beyond Justice, Kindle Edition, 791–793 of 3837.

383

Предварительные наблюдения по делу Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut Frankfurt, und dem Staatlichen Museum Auschwitz-Birkenau, The First Frankfurt Auschwitz Trial, 995».

384

Расшифровка судебных слушаний в окружном суде Гёппингена, Виктор Капезиус лично перед судьей доктором Трюкенмюллером, 5 страниц, 4 декабря 1959 года, Register Gs. 385/59, Fritz Bauer Institut.

385

Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2557 of 5519.

386

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 95.

387

Письмо Гроша Лангбайну от 21 ноября 1962 года было обнародовано на Франкфуртском процессе, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Landgericht Frankfurt am Main.

388

Там же.

389

Письмо Фердинанда Гроша Герману Лангбайну от 21 ноября 1962 года, репринт в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1413 of 5519.

390

Показания Штоффеля цитируются по: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 167–168.

391

Предварительные наблюдения по делу Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut Frankfurt, und dem Staatlichen Museum Auschwitz-Birkenau, The First Frankfurt Auschwitz Trial, 51».

392

Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 1–2.

393

Там же, 3, 5.

394

Там же, 7.

395

Там же, 8.

396

Там же, 7.

397

Там же, 8, цит. Dr. Gisella Perl, I Was A Doctor in Auschwitz (New York: International Universities Press, 1948), 13–17.

398

Perl, I Was a Doctor in Auschwitz, 16–17.

399

Интервью Капезиуса в: Schlesak, Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 371.

400

Nadine Brozan, «Out of Death, A Zest for Life», New York Times, November 15, 1982.

401

Цит.: Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 9.

402

Там же.

403

Там же, 10.

404

Там же, 8.

405

Там же, 12.

406

Там же, 11.

407

Там же, 14.

408

До 1965 года досудебные допросы в Германии не записывались дословно, служащие суда составляли резюме, свидетель его подписывал. Rebecca Elizabeth Wittmann, «Holocaust On Trial? The Frankfurt Auschwitz Trial In Historical Perspective», thesis submitted for Doctor of Philosophy, Graduate Department of History, University of Toronto, 2001, p. 49.

409

Личные письма Капезиуса цитируются в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 157–158.

410

Расшифровка судебных слушаний в окружном суде Гёппингена, Виктор Капезиус лично перед судьей д-ром Трюкенмюллером, 5 страница, 4 декабря 1959 года, дополнительное освещение слушаний 7 декабря 1959 года в окружном суде Court Clerk Leonhardt, Register Gs. 385/59, 4 декабря 1959 года, 3, Институт Фрица Бауэра.

411

Там же, 1–2.

412

Ebd., Bd. 48, BI. 8.61 O sowie Bd. 60, BI. 11.115 und DVD-ROM, S. 3.566.

413

Цит.: Расшифровка судебных слушаний в окружном суде Гёппингена, Виктор Капезиус лично перед судьей д-ром Трюкенмюллером, 5 стр., 4 декабря 1959 года, Register Gs. 385/59, 3, Fritz Bauer Institut.

414

Там же, 3.

415

Там же, 4.

416

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 170.

417

Письмо Капезиуса Эйслеру приводится в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2008 of 5519.

418

Täter Helfer Trittbrettfahrer: NS-Belastete aus dem östlichen Württemberg, Vol. 3, «Der Apotheker Dr. Victor Capesius und die Selektionen in Auschwitz-Birkenau» Dr. Werner Renz, (Reutlingen: Wolfgang Proske Verlag, 2014), 65–66.

419

Posner and Ware, Mengele, Hardcover Edition, 140.

420

Интервью Иссера Хареля в: Gerald Posner and John Ware, August 1985, reported in Posner and Ware, Mengele, Kindle Edition, 2750 of 7525.

421

Posner and Ware, Mengele, Kindle Edition, 2757–2761, 2761–2769, 2791–2794 of 7525. ‘Ofer Aderet. Secret Life of the German Judge Who Brought the Mossad to Eichmann, Hareetz, October 18, 2014.

422

«The Judiciary and Nazi Crimes in Postwar Germany», by Henry Friedlander, Museum of Tolerance Wiesenthal Learning Center, Annual 1, Chapter 2.

423

Völkermord als Strafsache, Werner Renz, http://www.fritz-bauerinstitut.de/texte/essay/0800_renz.htm

424

Письмо Виктора Капезиуса Герхарду Герберу, июнь 1960 года, представленное в качестве улики на освенцимском суде, Mulka et al, 4 Ks 2/63, Районный суд Франкфурта-на-Майне.

425

См. Ernst Klee, Auschwitz. Täter, Gehilfen und Opfer und was aus ihnen wurde. Ein Personenlexikon (S. Fischer Verlag, Frankfurt, 2013).

426

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 265.

427

Vermerk, Kügler (December 21, 1960), FFSTA HA 4 KS 2/63, Bd. 4,Bl. 659–663, cited in Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 48, n 105.

428

Wittmann, «Holocaust On Trial?», p. 111.

429

Hannah Arendt. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking, 1964.

430

Расшифровка слушания, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед старшим судьей Оппером, 3 страницы, Register 931 Gs. 2240/61, April 13, 1961, 2, Институт Фрица Бауэра.

431

Там же, 1–2.

432

Там же, 2–3.

433

Цит.: Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 12.

434

Бауэр предпринял первую попытку открыть досудебную проверку 12 июля 1961 года. Освенцимское расследование перешло во вторую стадию 9 августа 1961 года, когда суд официально начал процесс проверки. Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 503 of 3837.

435

Christa Piotroski, «Die Unfähigkeit zur Sühne: Vor 25 Jahren Urteilsverkündung im ‘Auschwitz’Prozeß’ in Frankfurt», Weltspiegel, August 19, 1990; Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 492 of 3837.

436

Дюкс цитируется в: Guy Walters, Hunting Evil: The Nazi War Criminals Who Escaped and the Quest to Bring Them to Justice (New York: Broadway Books, 2010), 313.

437

Walters, Hunting Evil, 313–314.

438

Posner and Ware, Mengele: The Complete Story (Kindle Edition), 3086–3090.

439

В документах датой конфронтации указано 11 января 1962 года, но подпись клерка показывает, что на самом деле обсуждение проходило 10 января. Vermerk UR IV, Дюкс, 4 Js 444/59, 11129, Note, 2 страницы, Институт Фрица Бауэра.

440

Vermerk UR IV, Дюкс, 4 Js 444/59, 11129, Note, 2 страницы, Институт Фрица Бауэра.

441

Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 15 страниц, 4 Js 444/59, 10 января 1962 года, Институт Фрица Бауэра, 1, 4.

442

Там же, 8–10.

443

Там же, 4.

444

Там же, 3.

445

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 154.

446

Цит.: Staatsanwaltschaftliche Vernehmung, 10.

447

Цит.: Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом Хайнцом Дюксом, 15 страниц, 4 Js 444/59, 10 января 1962 года, 6.

448

Интервью Капезиуса в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 155.

449

Цит.: Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 15 страниц, 4 Js 444/59, 10 января 1962 года, 5.

450

Там же, 11.

451

Там же, 14.

452

Декларация Капезиуса в: Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962 года, Институт Фрица Бауэра, 5, 1.

453

Там же, 5, 3. Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 1576 of 5519.

454

Декларация Капезиуса в: Расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962 года, Институт Фрица Бауэра. 5, 4.

455

Предварительные наблюдения по делу Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut Frankfurt, und dem Staatlichen Museum Auschwitz-Birkenau, The First Frankfurt Auschwitz Trial, 1001».

456

Письмо Капезиуса цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 158.

457

Цит.: расшифровка, Районный суд, Франкфурт, Виктор Капезиус перед магистратом судьей Хайнцом Дюксом, 8 страниц, 4 Js 444/59, 24 января 1962 года, 5, 7.

458

Vermerk, Kügler (June 27, 1962), FFStA HA 4Ks 2/63 Bd. 8, Bl. 1547.

459

Капезиус Эйслеру, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 133.

460

Капезиус Штоффелю, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 136.

461

См. показания Штоффеля, 7 января 1965 года, Mulka et al., 4 Ks 2/63, Франуфурт-на-Майне.

462

Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 569–621 of 3837.

463

Acklageschrift, FFStA 4 Ks 2/63, 273–274, Bundesarchiv.

464

Герберт Эрнст Мюллер цитируется в: Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 117.

465

Acklageschrift, FFStA 4 Ks 2/63, 35, Bundesarchiv.

466

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 49.

467

Секция 47 Воинского устава, цитируется в: Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 119.

468

Обвинения уменьшили для: Брейтвизера, Франка, Хантля, Хёкера, Лукаса, Мулки, Шаца, Шерпе, Шлаге, Шоберта и Штарка.

469

Acklageschrift, FFStA 4 Ks 2/63, 46–48, Bundesarchiv.

470

Бауэр цитируется в: Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 763 of 3837.

471

Судили двадцать из двадцати двух обвиняемых. Баер скончался в июне, а Нижвецкого отпустили из-за слабого здоровья.

472

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 229–230, 270.

473

«Prozeß gegen SS-Henker von Auschwitz», Neues Deutschland, December 21, 1963, 1, 10.

474

Pendas, Devin O. (2000) «I didn’t know what Auschwitz was»: The Frankfurt Auschwitz Trial and the German Press, 1963–1965», Yale Journal of Law & the Humanities: Vol. 12: I. 2, Article 4, 425.

475

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 86.

476

Там же, 123–130.

477

«21 on Trial for Murder of Millions», The Bridgeport Post (Bridgeport, CT), December 20, 1963, p. 60.

478

Arthur Miller, «Facing Up to Murder of Millions», St. Louis Post-Dispatch (St. Louis, Missouri), March 22, 1964, p. 80.

479

Rebecca Wittmann, «Legitimizing the Criminal State: Former Nazi Judges and the Distortion of Justice at the Frankfurt Auschwitz Trial, 1963–1965», Diefendorf, ed., Lessons and Legacies, VI, 352–372; см. также: Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 123–30.

480

Прокуратура прибегла к помощи десяти историков в качестве судебных экспертов, четверо из них были научными сотрудниками: Гельмут Краусник, Ганс-Адольф Якобсен, Ганс Буххайм, Мартин Бросцат. Информация, предоставленная историками, была использована в написании книги Anatomy of the SS State («Анатомия эсэсовского государства») в 1968 году, первого исторического исследования СС, основанного на судебных записях. См. Предварительные заметки по делу Mulka et al., 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut».

481

Эпизод с Лангбайном в суде полностью описывается в: «Nazis Rage in Dramatic Confrontation», Democrat and Chronicle (Rochester, NY), March 7, 1964, 1; см. также: «Points Out His Auschwitz Captors», The Kansas City Times, March 7, 1964. 1.

482

Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 2167 of 3837.

483

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 216.

484

Латернсер обвиняет свидетеля, Эрвина Ольшувку, в коммунизме и сговоре с Лангбайном. Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 164, 188–90.

485

Предварительные наблюдения, Mulka et al., 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut».

486

Элла Саломон (урожд. Бём) цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 8.

487

Элла Саломон (урожд. Бём), 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 8–9.

488

«Defendant at Auschwitz Trial Displays Indifference to Murder Charges», Jewish Telegraphic Agency, May 12, 1964.

489

Henry Ormond, «Plädoyer im Auschwitz-Prozeß», Sonderreihe aus Gestern und Heute 7(1965), 41.

490

См. показания Капезиуса, цитируются в: Naumann, Auschwitz, 72; дело против Мулки и других, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut Frankfurt, und dem Staatlichen Museum Auschwitz-Birkenau, The First Frankfurt Auschwitz Trial, 963».

491

Mulka et al., 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut Frankfurt, und dem Staatlichen Museum Auschwitz-Birkenau, The First Frankfurt Auschwitz Trial, Vol VII and Vol VIII, 1095».

492

Речь Иоахима Кюглера на 162-й день суда (24 мая 1965 года), 4Ks 2/63, Гессенский архив.

493

Показания Кулки, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 125.

494

Показания Прокопа и слова Гофмайера в: 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 190.

495

Показания Кадука, 4Ks 2/63, Гессенский архив, цитируется в: Naumann, Auschwitz, 201–202.

496

Wittmann, «Holocaust On Trial?», p. 11.

497

Людвиг Вёрль цитируется в: «Bribe Allegations At Auschwitz Trial», The Sydney Morning Herald (Sydney, New South Wales, Australia), April 8, 1964, 3.

498

«Auschwitz Druggist Tagged as Jekyll-Hyde Character», Associated Press, Nevada State Journal (Reno), June 21, 1964, 13.

499

Chemist ‘Stored Gold Teeth’ Sydney Morning Herald (Sydney, New South Wales, Australia), June 20, 1964, 3; «Horror Loot of a Nazi Camp Told», Independent (Long Beach, CA), June 19, 1964, 15.

500

«Auschwitz Story Written in Blood», Detroit Free Press, August 27, 1964, 14.

501

«Doctor Testifies Nazi He Aided Killed Family», UPI wire service, The Fresno Bee (Fresno, CA), August 18, 1964, 31.

502

«Nazi Called Self The Devil, Witness Says», Democrat and Chronicle (Rochester, NY), August 25, 1964, 9; показания Магды Сабо цитируются в: Naumann, Auschwitz, 223.

503

«Nazi Called Self The Devil, Witness Says», Associated Press, Democrat and Chronicle (Rochester, NY), August 25, 1964, 9.

504

Гофмайер, 4Ks 2/63, Гессенский архив, и в: Naumann, Auschwitz, 224.

505

Дело против Мулки и других, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut», 1145–1154.

506

Капезиус, Пайор и Гофмайер в: Naumann, Auschwitz, 300–301.

507

Ормонд цитируется в: Naumann, Auschwitz, 73.

508

Доктор Элла Лингенс, Mulka et al., 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut», 2743.

509

Показания Виктории Лей, 4Ks 2/63, Hessisches Staatsarchiv, приводится в: Naumann, Auschwitz, 344–346.

510

Показания Капезиуса цитируются в: Naumann, Auschwitz, 73.

511

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 2162; «‘Auschwitz Trial’ Enters Sixth Week; Says Archbishop Said to Obey Orders», The Wisconsin Jewish Chronicle (Milwaukee, WI), January 31, 1964, 1.

512

Начало процесса, Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut, 1243; 4Ks 2/63, Hessisches Staatsarchiv».

513

О смехе Капезиуса см.: «Horror Loot of a Nazi Camp Told», Independent (Long Beach, CA), June 19, 1964, 15; testimony at Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut, 1321».

514

Заметки Капезиуса от 20 мая 1964 года, цитируются в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 187.

515

Заметки Капезиуса от неизвестной даты, цитируются в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 251.

516

Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 754–759 of 3837.

517

Naumann, Auschwitz, 388.

518

Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 216.

519

Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut, 1601».

520

Показания Капезиуса в: Naumann, Auschwitz, 409–10.

521

1964 DIVO-Institute, цитируется в: Pendas, The Frankfurt Auschwitz Trial, 216.

522

Первые 80 страниц излагали историю Освенцима, сокращенная версия (195 страниц) была включена прокурорами в оригинальное обвинение. Вердикт по делу Mulka et al., 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut».

Для полной цитаты см. 4 Ks 2/63, «Das Urteil im Frankfurter Auschwitz-Prozess» (Auschwitz Trial Judgment), Lanclgericht Frankfurt am Main, August 1965.

523

4 Ks 2/63, «Das Urteil im Frankfurter Auschwitz-Prozess», August 1965; August 19, 1965, 182nd Session, in Verdict in Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente, T10–11; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut»; слова Гофмайера в: Naumann, Auschwitz, 414–415.

524

Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut; see 4 Ks 2/63, «Das Urteil im Frankfurter Auschwitz-Prozess», August 1965.

525

Rückerl, Investigation of Nazi Crimes, 64–66.

526

Mulka et al, 4 Ks 2/63. DVD ROM «Der Auschwitz Prozess: Tonbandmitschnitte Protokolle, Dokumente; Herausgegeben vom Fritz Bauer Institut; см. также Naumann, Auschwitz, 424».

527

См. Schlesak, Druggist of Auschwitz.

528

«Former Guards at Auschwitz Get Life Terms», St. Louis Post-Dispatch (St. Louis, MO), August 19, 1965, 24.

529

Резюме дела Гофмайером, 4 Ks 2/63, «Das Urteil im Frankfurter Auschwitz-Prozess», August 1965, указано в: Naumann, Auschwitz, 425.

530

Fritz Bauer, «Im Namen des Volkes: Die strafrechtliche Bewaltigung der Vergangenheit», In Helmut Hammerschmidt, ed. Zwanzig Jahre danach: Eine Deutsche Bilanz, 1945–1965 (Munich: Desch Verlag, 1965), 301–302, 307.

531

Там же, 307–308.

532

«Prosecutors Ask for New Trial of 8 in Nazi Death Camp Trial», The Bridgeport Post (Bridgeport, CT), August 25, 1965.

533

Bulletin des Comité International des Camps, No. 10 (September 15, 1965), 4.

534

Wittmann, Beyond Justice, Kindle Edition, 3020–3036 of 3837.

535

Dr. K. «Das Urteil von Frankfurt», Neues Deutschland, August 20, 1965.

536

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2832 of 5519.

537

Sybille Bedford, «Auschwitz – Did A Nation Learn From the Millions of Deaths», The Courier-Journal (Lexington, KY), March 14, 1965, Section 1, 8.

538

Letter, Attention: Nazi Criminal Victor Capesius Auschwitz, from E. Brand, File 0.33, page 8; Letter, Dr. Y. Martin to Mr. Braner, Yad Vashem, re Victor Capesius, July 11, 1965; Letter, Mr. Brand to A. L. Kobobi, re Victor Capesius, August 11, 1965, written on 21.11.65; Letter, Emmanuel Brand re Langbein and Ambassador to Austria, November 19, 1965; Collection of Archival Documents Regarding Victor Capesius, Yad Vashem.

539

«Nazi Convicted of Auschwitz Murders, Released After Three Years of Prison», Jewish Telegraph Agency, January 25, 1968; «Nazi Free on Appeal», The Kansas City Times (Kansas City, MO), January 24, 1968, 70.

540

Karen Schnebeck, «Neue Ausstellung zum 25-Jahr-Jubiläum; Jüdisches Museum in Göppingen», Stuttgarter Zeitung, April 28, 2016, 22.

541

Мелитта Капезиус ушла из Mann + Hummel в 1992 году и позже стала председателем самой крупной ассоциации трансильванских саксов в Германии, культурной организации этнических немцев из Румынии. Ее мать Фредерика была активной участницей группы. Мелитта скончалась в 2013 году. Ингрид Эссигман-Капезиус стала профессором биологии Гейбельбергского университета в 1980 году и занимала эту должность 20 лет. Ее научные работы публиковались и пользовались популярностью. Криста Эйсер – единственная дочь, полностью сменившая фамилию – работала аптекарем и ушла на пенсию в 2014 году. Автор вышла на контакт с Ингрид и Кристой, но обе отказались от интервью и какого-либо сотрудничества. Однако отказываясь, Ингрид дала несколько комментариев, в том числе, что «все, что было сказано в прошлом, извратили до лжи». Она рассказала, что в Клуже, где они с сестрами выросли, «царила гармония между разными этническими группами». Ингрид добавила, что «он сам ни за что не отправился бы туда [в Освенцим]. Он хотел помогать людям». Один из ближайших ассистентов ее отца, чьего имени она не могла вспомнить (она имела в виду Фрица Петера Штрауха), был евреем и, как она сказала, стал бы свидетелем доброты ее отца, если бы не скончался до начала процесса.

542

Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 23.

543

Там же, 123.

544

Фридерика Капезиус цитируется в: Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Kindle Edition, 2832 of 5519.

545

Там же, 143.

546

Henry Ormond quote in Schlesak, The Druggist of Auschwitz, Hardcover Edition, 227–28.

547

Pendas, Wittmann, «The Frankfurt Auschwitz Trial».

548

Melissa Eddy, «Chasing Death Camp Guards With New Tools», The New York Times, May 5, 2014.

549

Kharunya Paramaguru, «70 Years Later, German Prosecutors to Hold Nazi Death-Camp Guards to Account», TIME, April 16, 2013.

550

Melissa Eddy, «Germany Sends 30 Death Camp Cases to Local Prosecutors», The New York Times, September 3, 2013.

551

Там же.

552

Eliza Gray, «The Last Nazi Trials», TIME.

553

Там же.

554

Philip Oltermann, «Ex-Auschwitz Guard Talks of Shame During Trial Over Mass Killings», The Guardian, April 26, 2016.

555

Melanie Hall, «Former Auschwitz Guard Convicted in one of Germany’s Last Holocaust Trials», The Telegraph, June 17, 2016.

Content

Патрисия Познер
Аптекарь Освенцима. Неизвестная история Виктора Капезиуса

Введение

Предисловие автора

Глава 1. «Дядя-аптекарь»

Глава 2. Связь с фирмой Farben

Глава 3. Объединение «Освенцим»

Глава 4. Выход Капезиуса

Глава 5. Добро пожаловать в Освенцим

Глава 6. Аптека

Глава 7. «Знакомство с дьяволом»

Глава 8. «Яд Bayer»

Глава 9. Запах

Глава 10. Венгерские евреи

Глава 11. Золотые зубы

Глава 12. Приближение конца

Глава 13. «Арестован автоматически»

Глава 14. «Какое преступление я совершил?»

Глава 15. Никто ничего не знал

Глава 16. Новое начало

Глава 17. «Невинны в глазах Бога»

Глава 18. «Банальность зла»

Глава 19. «Я ничего не мог поделать»

Глава 20. «Ответственные за убийство»

Глава 21. Скучающие бюрократы

Глава 22. «Причин для смеха не было»

Глава 23. Вердикт

Глава 24. «Это все был просто страшный сон»

Эпилог

Благодарности

Избранная библиография

Примечания