Джаред Тэйлор. ЛИЦОМ К ЛИЦУ С РАСОЙ

Москва, 2016

Фонд «New Century»

Оуктон, Вирджиния, США

ББК 572

УДК 87.7 Т11

Тейлор, Джаред. Лицом к лицу с расой. Приложение к серии «Библиотека расовой мысли» / Перевод с англ. С.Ю. Петров. Предисловие В.Б. Авдеев. — М.: Белые альвы, 2016. — 248 с.

ISBN 978-5-91464-160-0

ISBN 978-0-9838910-2-4 © Фонд «New Century», 2014.

© Петров С.Ю., перевод, 2016.

© Авдеев В.Б., предисловие, 2016.

ISBN 978-5-91464-160-0 © Белые альвы, 2016.

Подписано в печать 22.06.2016. Формат 84 x 60 / 16

Печать офсетная. Печ. л. 15,5. Заказ № 77

Корректор И. Лешкевич; верстка В. Санкин

Издательство «Белые альвы»

109542, Москва, а/я 44, Светлане Николаевне Удаловой

Тел./факс (499) 235-8797 E-mail: lebedy@gmail.com

Интернет-магазин: shop.influx.ru

Отпечатано в типографии «ЕВСТИ»

Другие книги издательства «New Century»

«Настоящая американская дилемма: раса, иммиграция и будущее Америки», под ред. Джареда Тэйлора, 1998 г. (Jared Taylor, Ed., The Real American Dilemma: Race, Immigration, and the Future of America, 1998).

«Раса и время: расовая ересь 21 века» под ред. Джорджа МакДаниела, 2003 г. (George McDaniel, Ed., A Race Against Time: Racial Heresies for the 21st Century, 2003).

Майкл Левин, «Какое значение имеют расы: важность расовых отличий», 2005 г. (Michael Levin, Why Race Matters: Race Differences and What They Mean, 2005).

Карлтон Путнам, «Раса и здравый смысл: американский взгляд», 2006 г. (Carleton Putnam, Race and Reason: A Yankee View, 2006).

Сэмьюэл Т. Френсис, «Избранные труды по расологии», 2007 г. (Samuel T. Francis, Essential Writings on Race, 2007).

Стивен Фэррон, «Вымысел позитивной дискриминации: многообразие, важность личности и прочая ложь», второе издание, 2010 г. (Steven Farron, The Affirmative Action Hoax: Diversity, the Importance of Character, and Other Lies (Second Edition), 2010).

Джаред Тэйлор, «Белая идентичность: расовое сознание в 21 веке», 2011 г. (Jared Taylor, White Identity: Racial Consciousness in the 21st Century, 2011).

Джаред Тэйлор, «Вымощенное благими намерениями: Провал межрасовых отношений в современной Америке, электронное издание 2014 г., на основе издания Carroll & Graf, 1992 г. (Jared Taylor, Paved With Good Intentions: The Failure of Race Relations in Contemporary America (20th Anniversary Kindle Edition, 2014, based on First Carroll & Graf Edition, 1992)

Ежедневные публикации в Интернете: «Американское возрождение» (American Renaissance) www.amren.com

ВладимирАВДЕЕВ. СИТУАЦИОННАЯ РАСОЛОГИЯ ДЖАРЕДА ТЭЙЛОРА

«Твой жребий — бремя белых!

Править тупою толпой

То дьяволов, то детей…»

Редьярд Киплинг

Имя Джареда Тэйлора уже достаточно хорошо известно российскому читателю, интересующемуся расовым вопросом. Можно с большой степенью уверенности утверждать, что он является тяжеловесом номер один в современной американской расологии, интеллектуалом и политическим философом, к мнению которого прислушиваются представители всех рас, проживающих на территории США и всех политических лагерей, представленных на идеологическом небосклоне. Это, безусловно, результат его прекрасного образования, большого жизненного опыта, выдающихся организаторских способностей, чутья и знания человеческой природы, а также беспристрастности и академизма в изложении. Джареда Тэйлора волнует судьба Америки, что обеспечивает ему известный иммунитет. По словам ученого, его предки поселились в Новом Свете триста пятьдесят лет назад. И потому у него есть все основания высказывать свою точку зрения на расовый вопрос.

Стоит отметить, что именно благодаря усилиям автора этих строк увидели свет русскоязычные варианты монографии автора «Белое самосознание» (2014) и сборника статей под его редакцией «Гонка со временем: Расовые ереси в XXI столетии» (2016), также опубликована его первая русскоязычная подробная биография и видеоролики с его лекциями по актуальным вопросам.

Новая книга «Лицом к лицу с расой», предлагаемая читателю, это уже третье знакомство с идеями Джареда Тэйлора, который является искренним другом России. В марте 2015 г. он посетил нашу страну, выступив с лекциями по центральным и кабельным каналам телевидения. Главная мысль его выступлений сводилась к тому, что Россия не должна повторить участь современной Америки, которую буквально захлестнули расовые противоречия. К его предостережениям следует прислушаться, так как, на наш взгляд, в современной РФ не сформирована вразумительная национальная политика.

Уникальность данной книги состоит в том, что все предыдущие были основаны на фактах, почерпнутых из социологии, политологии, культурологии, антропологии, психологии, генетики и неврологии, гарантируя таким образом их автору защиту от обвинений в расизме. Но по его собственным словам расовую проблему невозможно изучать посредством одних только цифр, ибо сама раса — это живая субстанция, поддающаяся всем видам анализа. Поэтому в этой книге Тэйлор сфокусировал внимание читателей на личных впечатлениях и переживаниях простых белых американцев, попавших в сложные жизненные ситуации, которые буквально сорвали с них шоры политической корректности и привели к констатации изменившейся расовой ситуации, выковав белое самосознание. По описанию эмоциональной напряженности и ужасах, пережитых героями этой книги, это похоже на разновидность партизанской войны. Когда нет правил войны и каждый сам за себя; когда цивилизационные рамки, защищавшие белого человека только из-за его цвета кожи, уже перестали действовать; когда всюду властвует слепой биологический инстинкт выживания как среди врагов, так и среди друзей; когда царит закон джунглей, только теперь закон каменных джунглей. Данное новое явление в современной американской действительности можно квалифицировать как ситуационную расологию. «То, что когда-то было и могло бы по сей день быть сияющим форпостом Западной Цивилизации, превратилось в убежище для несовместимых и конкурирующих между собой рас и культур, включая самые примитивные. История учит нас, что цивилизацию могут поддерживать и развивать только биологические наследники тех, кто ее создал. Заменяя расовый фонд, лежащий в основании цивилизации, месивом из афроазиатов и метисов, мы играем с огнем, ставя на кон собственное будущее. Перспективы страны приводят в ужас любого американца, воспитанного до 1960-х годов прошлого столетия», свидетельствует автор.

Показывая судьбы реальных людей, Джаред Тэйлор стремится охватить все стороны современной американской жизни, показывая специфику расовых конфликтов на работе, в армии, в системе здравоохранения, высшего и специального образования, юриспруденции, деятельности общественных организаций и политике. «Цветной расизм» давно укоренился в американской повседневной жизни, а посредством идеалов мультикультурализма ныне легализованы уже всевозможные формы ментальных и сексуальных извращений, которые еще несколько десятилетий назад были вне закона. США — это страна законников и законоведов, но нормы закона здесь теперь трактуются избирательно и почти всегда в ущерб белым. Если суд рассматривает очевидную виновность гражданина с небелым цветом кожи, он по собственному усмотрению может отклонить рассмотрение показаний свидетелей, данные экспертиз и даже данные фото- и видеорегистрации. По мнению Тэйлора, даже выборы Барака Обамы были фальсифицированы посредством хитроумных технологий голосования, так как существует солидарность «цветных рас» против белых. Раса основателей США сегодня оказалась пораженной в правах, а те, кто не имеет никакого отношения к ее истории, всеми правдами и неправдами стремятся завоевать себе всё большие права и льготы, откровенно паразитируя на теле общества. Именно поэтому экономическая и социальная модель США становится всё более бесперспективной и идеологически менее привлекательной. «Расовый хаос автоматически ведет к распаду во всех областях жизни и лишает Америку исторической значимости», считает американский ученый. Исчезли не только сами ценности созидателей белого мира, но даже теоретическое представление о них.

Джаред Тэйлор хорошо знает законы исторического развития и потому его предостережения России — это аргументированное объяснение опасностей интернационализма. Факт остается фактом: русские как создатели самой крупной в мировой истории Империи сегодня являются также самой крупной разделенной нацией. Это наша своеобразная плата за альтруизм при объединении народов в рамках единого государства. Кажется, что многие сцены из книги американского автора буквально списаны с судеб русских людей, оказавшихся с распадом СССР в бывших союзных республиках. И, как справедливо подчеркивал классик английской литературы Редьярд Киплинг, вне зависимости от географии белому человеку всюду суждено нести одно и то же бремя — цивилизационной миссии.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я изучаю расы и межрасовые отношения более 25 лет. Под словом «изучаю» я подразумеваю, что большая часть из того, что я знаю, почерпнута скорее из чтения и изучения литературы, а не из личного опыта. И, как хороший студент, всякого рода историям я предпочитаю статистику. Из статистики я знаю, например, что у латиноамериканцев вероятность вступления в молодёжную банду в 19 раз выше, чем у белых, или что 72 процента чёрных детей рождаются вне брака. А разные «истории из жизни» я отвергаю, как недостоверные.

Но, обнаружив в этой коллекции на тему взаимоотношений рас истории от первого лица, я понял, что, без них картина была бы неполной.

Статистика — не реальность. Это один из способов понимания реальности. Знать, что средний IQ чёрного значительно ниже IQ белого, интересно, но какой в этом знании прок? Как живут чёрные? Как воспринимают этот мир? Что думают о белых? Статистика суха и абстрактна, действительность же мы воспринимаем всеми доступными нам чувствами. Только те, кому довелось почувствовать действительность вживую, понимают сполна что значит раса.

В Америке расы во многом разнятся друг от друга так же, как разнятся национальности. Некоторое представление об этих различиях дают нам традиционные СМИ, но они фильтруют свои сообщения сквозь эгалитаристские представления, и сглаживают острые углы из опасения кого-то обидеть. Действительность слишком сурова, она слишком противоречит ортодоксальным взглядам, чтобы «Нью-Йорк Таймс» или даже «Фокс Ньюз» о ней могли честно сообщать. Они могут представить только санированную картину своей страны потому что большинство белых устраивается в этой жизни так, чтобы иметь как можно меньше общего с чёрными и латиносами.

Нижеследующие истории были написаны обычными американцами, познавшими тонкости рас отнюдь не посредством штудирования расологической литературы и расовой статистики. Как пишет один из авторов, «ни одно расовое образование не даёт таких полных и достоверных впечатлений, как совместное проведение времени с чёрными». Изначально большинство авторов имели общепринятые взгляды на основе равенства и братства, но действительность разрушила эти взгляды. Эти истории слишком правдивы для того, чтобы быть опубликованными в каком-нибудь «мэйнстримном» издании, и потому они сильнее и убедительнее любой из сотен статей о расовых исследованиях, написанных мною в тихом рабочем кабинете.

Каждая история заставляет взглянуть на известные факты по-новому, при этом, некоторые из них просто выдающиеся. Единственная женщина-автор, внёсшая вклад в написание этой книги, Трейси Эйбел, написала поразительный рассказ о том, как её почти поглотила почти сектантская атмосфера поклонения культу многообразия в одной некоммерческой организации, нещадно её эксплуатировавшей. Её рассказ свидетельствует о том, что дольше всех цепляются за свои иллюзии те, кто больше всех страдает от расового унижения.

Неизгладимое впечатление производят две статьи, написанные заключёнными, вынужденных существовать в принудительных условиях самой тесной и неприглядной расовой интеграции. На самом деле, каждый заключённый молит бога о том, чтобы его переместили в отдельное помещение, но их принесли в жертву идеалам интеграции, которые едва ли кто-то всерьёз пытался претворить в жизнь. Федеральные судьи вынуждают преступников жить в условиях, граничащих с бесчеловечностью, а постоянно растущее число небелых надсмотрщиков усугубляет тюремное существование, превращая его в страшный сон.

Некоторые из этих историй проливают свет на вопросы, не касающиеся напрямую взаимоотношений рас. Тюремный рассказ Говарда Лэйси описывает так называемую «административную сегрегацию», — новое название одиночного заключения. А Том Дилбергер рассказывает, как благодаря высокому моральному духу и настоящим товарищеским отношениям стало возможно построение прочных человеческих связей, и про то, как позитивная дискриминация свела на нет его профессию. Рэй Батц пошёл в пожарные ещё до того, как туда стали набирать по половым и расовым предпочтениям и стал свидетелем того, как это навредило его работе. А рассказ Дэниела Аттилы о том, каково было работать в 1990-х вагоновожатым в Нью-Йоркском метрополитене, интересен, но и одновременно заполняет сердце болью.

Многим из нас чужда и неведома Америка, представленная в этой книге, — выбивающая из душевного равновесия и вгоняющая в смятение. Но, всё же, демографические тенденции неустанно превращают чуждое и незнакомое в уже обыденное и легко узнаваемое. Всё явственнее государственные школы, в которые, дорогой читатель, ходят твои дети, напоминают загоны для скота.

Одно повествование из этого собрания не из США. Гедалья Браун от первого лица рассказывает о том, как в ЮАР происходил переход власти от белых в руки чёрных. Вполне вероятно, что это ожидает и нашу страну, поскольку белые постепенно становятся меньшинством, а другие этнические группы устанавливают нам свои культурные нормы.

Соединённые Штаты переживают трагедию огромного масштаба. То, что когда-то было, и могло бы по сей день быть сияющим форпостом Западной Цивилизации, превратилось в убежище для несовместимых и конкурирующих между собой рас и культур, включая самые примитивные. У нас всё ещё остаются некоторые гражданские свободы и развитая экономика, но надолго ли этого хватит?

История учит нас, что цивилизацию могут поддерживать и развивать только биологические наследники тех, кто её создал. Заменяя европейский расовый фонд, лежащий в основании цивилизации, месивом из афроазиатов и метисов, мы играем с огнём, ставя на кон собственное будущее. Перспективы страны приводят в ужас любого американца, воспитанного до 1960-х годов прошлого столетия.

Эта книга — живое свидетельство того процесса, который уже происходит в Америке. Если сейчас ничего не предпринять, то на её страницах можно разглядеть то, во что превратится наша страна в недалёком будущем.

Джаред Тэйлор

Оукленд, Вирджиния

4 августа 2014 года.

МЕСТО РАБОТЫ

1. Расплата за идеализм

Белая женщина, которая хотела изменить мир

Трейси Эйбел

Я выросла в белом пригороде, населённом семьями среднего класса. Образование моё, от начальной школы до колледжа, также прошло исключительно среди белых детей из семей средних слоёв общества. Как и многие другие, я была воспитана в духе того, что «все созданы равными» и что людей следует судить не по цвету их кожи, а по качествам характера. Мне с детства внушалась слепая вера в «расовый дальтонизм» и в достоинства многообразия.

Моя мать медработник, а отец работал в Управлении городского транспорта Нью-Йорка. Оба — убеждённые демократы, люди, проработавшие всю жизнь, и на изучение культуры и политики времени особо не имевшие. Всё, что они рассказывали мне о политике, было то, что Демократическая партия была за рабочих, а республиканцы за богатых. Мать меня учила никогда никого не судить, и относиться ко всем одинаково по-доброму, особенно к тем, кому повезло меньше, чем мне. Она говорила мне, что дискриминация — это плохо, и что ко всем людям нужно относиться одинаково.

Я имею степень бакалавра социологии. Я помню, что все мои преподаватели были белыми и очень либеральными. Серьёзные рассуждения о расе я впервые услышала вколледже. В них до нас постоянно доносились две основные идеи — расовое многообразие жизненно необходимо, и белые виноваты перед чёрными. Все мои сокурсники получили воспитание в том же духе, что и я, и потому наши юные мозги были свежатиной, которой лакомились наши преподаватели. Из колледжа я вышла законченным расовым либералом.

Поэтому, как многие другие белые девушки из среднего класса пригорода Нью-Йорка, я решила служить отверженным и угнетённым. Я знала, что достойно жить на свою зарплату никогда не смогу, но эта жертва будет стоить того удовлетворения и морального превосходства, которое я буду испытывать над своими друзьями-бизнесменами. Подобно городской Джейн Гудолл, я отправлюсь в джунгли гетто и буду защищать благородные души от привилегий и высокомерия злых белых. Я искренне считала, что возмещу ущерб, причинённый ужасными поступками моих предков.

Первой работой, которую я, став взрослой, получила, была в дневном центре приюта для жертв домашнего насилия на Стэйтен-Айленде, в Нью-Йорке. Этот центр входил в сеть организаций, управляемую крупным благотворительным фондом «Сэйф Хорайзон».

Там у меня произошла первая реальная встреча с чёрными и латиноамериканцами. Моими руководителями были чёрные и латиноамериканцы. Женщины, поступавшие в центр, были чёрные и латиноамериканки (белые женщины туда никогда не поступали). Я же была одной из немногих белых во всём районе. Я чувствовала, что должна дать понять этим женщинам и их детям, что белые люди им не враги. Я считала, что, если у меня получится убедить их смотреть на меня как на доброго человека, а не как на «белую», то я смогу помочь им воспринимать весь мир позитивнее. Я была убеждена, что во мне не было ничего такого, чего можно было бы опасаться, а моё великодушие будет, конечно же, всеми замечено и оценено по достоинству.

Попадавшим туда женщинам не нужно было доказывать, что они подверглись насилию; от них просто требовалось предоставить рапорт из полиции, в котором было их заявление о том, что они подверглись насилию. Позднее, беседуя с матерями, я выяснила, что всё, что им нужно сделать, чтобы попасть в приют, это зайти в участок и заявить, что на них напали. До того, как я попала на эту работу, я бы никогда представить себе не могла, что можно лгать о том, что на тебя совершено нападение.

Женщинам можно бесплатно пребывать в приюте в течение трёх месяцев, а затем их дела подаются на рассмотрение для продления. Дальше, для получения разрешения на дальнейшее пребывание в приюте, им нужно казаться испуганными или рассказать болееменее связную историю. В нескольких случаях женщины жульничали и им удавалось оставаться в приюте в течение почти двух лет. Большинство въезжали в квартиры, некоторым удавалось заполучить комнатки с общей кухней и холлом.

Моя работа в дневном приюте заключалась в том, чтобы следить за детьми, в то время как матери устраивали свои жизни. Я также помогала устраивать их детей в местные школы, так как они проживали в совершенно новом районе и, как предполагалось, никому не говорили о своём местопребывании из страха, что злоумышленники их разыщут.

Я целиком отдавалась детям, многие из которых, подобно ихматерям, подверглись жестокому насилию.

Я считала, что те женщины, которые не работали, не ходили в школу и ничем, кроме того, что заводили много детей, не занимались, окажутся хорошими специалистками по воспитанию детей. Мне думалось, что особенно латиноамериканки, которые, казалось бы, поголовно имеют многочисленное потомство и для кого расплод является главной жизненной установкой, могли бы обучить американок новым методам по уходу за детьми, что было бы неплохим вкладом во всё наше общество.

Однако, меня ужаснуло то, как чёрные, так и латиноамериканские мамаши обыкновенно оставляли своих детей лежать в грязных подгузниках, из которых сочился кал. Поздно ночью они ходили на сеансы взрослых фильмов ужасов вместе с детьми, которым было меньше 10 лет. Они позволяли детям играть на улицах с оживлённым движением, нимало не беспокоясь об их безопасности. Свои квартиры они замусорили коробками от пиццы, банками из-под колы, грязной одеждой и перевёрнутой мебелью.

Я была шокирована, но не сдавалась. Я стала оставаться сверхурочно после того, как моя смена кончалась, занимаясь детьми так, как если бы это были мои собственные дети. Я мыла их запревшие от поноса тела и убирала их загаженные квартиры. Я сидела с больными детьми в то время, как их мамаши ходили покупать пиво и сигареты на деньги WIC (Women, Infants and Children, — «женщины, младенцы и дети», — программа помощи женщинам, младенцам и детям до пяти лет из семей с недостаточным доходом, — перев.), готовясь к свиданию с очередным альфонсом из гетто. Я устраивала дни рождений для детей и ходила в школу решать их проблемы вместо их матерей, потому что тех нельзя было тревожить. Такой самоотверженностью я не снискала себе ни уважения, ни должной оценки. Матери назвали меня «белой нищенкой» и «белой сучкой», в то время, как я трудилась, выполняя за них их же обязанности.

Я обращала внимание на расовые различия. В целом латиноамериканки были опрятнее и спокойнее чёрных. Они жили в среднем по более низким стандартам, чем у белых, но в среднем выше, чем у чёрных. Многие из них презирали чёрных, с которыми они вступали в вынужденный контакт. Латиноамериканки находились там главным образом из-за бесплатного жилья и постоянно выискивали дополнительные льготы. Они сильно гордились своей этнической принадлежностью и, если что-то было им не по нраву, например, им в чём-то отказывали или просили заплатить за то, что, по их мнению, должно быть бесплатным, немедленно преисполнялись гневом против белых. В этих случаях свои мысли они выражали невнятно и невразумительно, но из их речей можно было догадаться, что они считали, что Америка им должна всё, в чём они нуждаются.

Даже наиболее разумные и дружелюбные женщины и сотрудники постоянно объясняли свои жизненные невзгоды фразой «Меня угнетают белые». Я обнаружила, что многие чёрные и латиноамериканцы искренне верят в эту установку, независимо от уровня своего дохода и статуса.

Я никогда не жаловалась и выполняла свои обязанности профессионально и с рвением. Тем не менее, по службе меня не продвигали, а отзывы сотрудников и содержавшихся в приюте женщин обо мне были более, чем скупые. У меня сложилось такое впечатление, что ключом к приобретению авторитета и продвижениям по службе в этом обществе является умение тусоваться и неформально общаться, а тяжкий труд не приветствуется и презирается. Когда я предлагала новые планы по работе, сотрудники их отвергали, ведь тогда бы им пришлось работать, что они делали лишь тогда, когда их заставляли.

На меня жаловались приютские женщины. Некоторые говорили, что я высокомерна и показываю своё превосходство: «Она думает, что она лучше нас, потому что училась в колледже!». Директор-негритянка, сказала мне, что я не имею права щеголять своим привилегированным образованием. Например, ношение футболки с названием моего колледжа было сочтено оскорбительным.

Я попадала в затруднения в тех ситуациях, когда я рассчитывала на то, что женщины будут соблюдать правила пользования дневным детским садом. С 15:00 до 17:00 туда приводили детей всех возрастов для того, чтобы мамаши могли справляться с домашней работой (у руководства, однако, хватало мозгов, чтобы понимать, что они не умеют и не станут этим заниматься). Если они не занимались домашними хлопотами или не приносили уведомление о том, что они устроились на работу, то они, должны были заботиться о своих детях самостоятельно. Но, фактически, матери всегда сваливали детей в дневной сад, чтобы можно было встречаться с ухажёрами. Этим обманом занимались все, но я пыталась придерживаться инструкций.

Как-то я в последнюю минуту отказала одной женщине взять её детей. Она пошла к директору и нажаловалась на меня. Меня вызвали в кабинет директора, где эта женщина сказала: «Вы не хотите брать моих детей, потому что Вы думаете, что Вы лучше нас». Разумеется, директор встала на её сторону, отчитала меня перед нею и отменила моё решение. Мошенничество матери сработало, а я должна была взять её детей на весь день.

Я считала, что наша программа была направлена на то, чтобы помочь женщинам стать хорошими матерями своим детям, а не сдавать их при любой возможности в дневной садик. Отчитав меня за то, что я следовала инструкциям и пыталась предотвратить обман, директор обвинила меня в расизме и добавила: «Мы существуем для матерей, а не для детей».

В тот день я ушла домой в слезах. Меня поразили две вещи; я не могла понять, почему они считают, что я расистка; и для каких бы целей ни предназначался приют, интересы детей должны быть на первом месте. После почти двух лет работы в приюте я решила поискать другую работу, и перешла в административный офис на Манхэттене.

Я нашла работу в другой благотворительной организации, «Проджект Стритворк», которой тоже управлял фонд «Сэйф Хорайзон». Это был амбулаторный центр в Гарлеме для молодых людей с улицы до 24 лет. Большинство наших клиентов составляли местные подростки, многие из которых не работали, были наркоманами, и по этой причине пребывали в постоянной безысходности. Они состояли в уличных бандах, были проститутками и бродяжничали. В «Стритворк» давали приют, консультировали, кормили, давали возможность искупаться, посидеть в музыкальной комнате, в компьютерной, предоставляли элементарную медицинскую помощь, и даже иглоукалывание и медитацию. Центр также служил неофициальным убежищем для нелегальных иммигрантов и всякого рода преступников, скрывающихся от полиции.

Все программы «Сэйф Хорайзона» финансируются муниципалитетом, а также из государственных, федеральных и частных фондов. В «Стритворк» я, в том числе, занималась координацией и подготовкой данных и отчётов, что предполагало ведение статистики. Чуть ли не каждый месяц мой руководитель вносил изменения в мои отчёты, увеличивая число обслуживаемых, чтобы получить больше средств из фондов.

Сама внешность руководителя «Стритворка» должна была служить предостережением при прохождении собеседования, но все разумные предосторожности были вытравлены во мне годами идеологической обработки. Это был грузный негр с масляными дредами. И, вероятно, гомосексуалист. На его столе на видном месте стояла огромная деревянная скульптура члена. В конце собеседования он сказал мне: «Именно потому, что ты симпатичная белая девушка, ты не впишешься в коллектив «Стритворка», пока не переспишь с кем-нибудь из сотрудников». Я посмеялась, подумав, что это такая своеобразная шутка.

Девиз «Стритворка» — «У нас непредвзятая среда». При этом, каждую среду все 75 сотрудников были обязаны собираться и рассказывать о своих проблемах. На этих обязательных еженедельных восьмидесятичасовых сеансах мы должны были выкладывать собственную личную жизнь перед сослуживцами. Эти сеансы выключали нас из рабочего процесса на весь день, и устраивались в ущерб оказанию помощи нуждающимся детям. Почти на каждой такой встрече, какой-нибудь чёрный сотрудник, — а таких было подавляющее большинство, — без явной причины выражал свой гнев белому сотруднику. Если белые люди не выражали достаточной угодливости и почтительности чёрным, то это рассматривалось как оскорбление.

Белого заставляли стоя выслушивать вымышленные обвинения в оскорблениях. Я была свидетельницей того, как белые вставали на колени перед неграми и просили прощения за рабство, за белое превосходство, за чёрных, содержавшихся в тюрьме, за плохое состояние районов, в которых проживают негры, за СПИД и употребление наркотиков в их среде, и прочее. Очень часто белых сотрудниц коллектив сердитых негров и латиносов доводил до слёз. Когда белый сотрудник унижался в достаточной степени, очистительный эффект достигался, и тогда объявлялось временное перемирие. Негодующего чёрного сотрудника хвалили, его гнев поощрялся, а униженного и забитого белого работника переводили на испытательный срок и, в виде акта наивысшего великодушия, позволяли остаться на работе. Такие сеансы проводили социальные работники, но часто их проводили сами сотрудники, а социальные работники просто наблюдали.

Мне вменялось обязательное посещение этих сеансов, на которых внимание иногда уделялось и мне. Сильно надо мной при всех не издевались, но ненависть к белым чётко направлялась и на меня.

Расовая политика проводилась очень строго. Нам запретили праздновать День Колумба, потому что Колумб был «расистом, ставившим своей целью геноцид». Вместо этого мы должны были отмечать День Мартина Лютера Кинга и месячник истории чёрных. Фактически, в День Кинга я должна была сверхурочно выполнять неоплачиваемую работу.

Я помню, как единственного белого гетеросексуала, уволили за то, что он после работы во время сеанса самоуничижения перед сотрудниками в баре сказал, что «чёрная раса создана для танца». Вероятно, у белого не было права говорить что-либо о расе, даже если это было лестное утверждение. Этого белого парня обвинили в краже и уволили. Все сотрудники знали, что он был не виноват в краже, но он был белым и по той фразе было ясно, что он расист, а этого было достаточно для его увольнения.

Иногда нас заставляли участвовать на «курсах чуткости и многообразия» и на этих курсах нас разделяли на группы по сексуальной ориентации. В них были гетеросексуалы, геи, би, транссексуалы и лица неопределённого пола. «Неопределённого пола» — это лица, выбирающие какому полу им хочется сегодня принадлежать. Они предпочитают называться не «он», не «она», а нейтральным «оно» (в оригинале ze, зи, английское личное местоимение-неологизм третьего лица единственного числа неопределённого рода, — перев.). С понедельника такое лицо Бренда, а в следующий месяц Бренда может стать Карлосом. Затем снова через неделю Карлос становится Брендой, и если ты по ошибке называешь её Карлосом, то за дискриминацию рискуешь потерять работу. В лучшем случае тебя пошлют на специальные «курсы чуткости». У нас было восьмеро таких лиц-«зи», равно поделённых на биологических мужчин и женщин.

Мнение сотрудников было таковым: страна наводнена проповедующими христианство белыми фанатиками, гетеросексуальным «скотом», и всё, что подрывает такое мироустройство, следует поддерживать. Гетеросексуальный мир белых — мягкотелый, невежественный, не созидательный, непривлекательный, нравственно отталкивающий, и должен быть уничтожен. Поэтому, для того, чтобы превратить гетеросексуала во что-то другое, оказывалось усиленное давление, включавшее психологическое побуждение. Одна белая замужняя женщина среднего возраста, мать несовершеннолетних детей, вышла из группы гетеросексуалов и вступила в группу бисексуалов. Этот поступок вызвал взрыв бурных аплодисментов, а её чествование продлилось целый день.

Мы бесплатно раздавали презервативы и устраивали семинары безопасного секса и СПИД-консультации, а также предоставляли психологическую поддержку детям, перенесшим сексуальное насилие, и проституткам. При этом, сотрудники использовали деньги благотворителей для устройства походов детей в Нью-Йоркский музей секса, в котором пропагандируются все мыслимые формы половой распущенности и дегенерации.

На работе царила гнетущая сексуальная атмосфера. Мне на почту постоянно приходили порнографические письма, к моему рабочему столу подходили мужчины и отпускали грязные комментарии о моём теле. После очередного такого грязного замечания мне сказали: «В другом месте это было бы сочтено сексуальным домогательством, но это — «Стритворк!». Гомосексуалисты в подробностях описывали свои сексуальные приключения предыдущей ночью. Мужчины на работе всё время демонстрировали женщинам свои гениталии, и никто никому не жаловался и никуда об этом не сообщал.

В «Стритворке» проводилась политика ненасилия, но, вместе с этим, мы помогали скрываться отъявленным преступникам. Даже когда сотрудники знали, что этот человек насиловал, грабил или даже покушался на убийство, они прятали его оружие, снабжали его ложным алиби и всячески затрудняли полицейские расследования, не позволяя «белому дьяволу» настичь ещё одного «прекрасного чёрного парня».

Во время выборов 2008 года «Стритворк» делал всё возможное, чтобы регистрировать уличную молодёжь и собирать их голоса Бараку Обаме. Этот процесс включал в себя раздачу бесплатных карточек на метро, продовольственных ваучеров в «МакДональдс» и других подарков, получаемых от благотворительных организаций. Но ведь, пытаться влиять на выборы противозаконно для некоммерческой организации! (в том числе и так избирали в демократической Америке негра Обаму. Ничем не лучше наших раздачи гречки, устройства каруселей с голосами и других способов подкупа избирателей и предвыборных подлогов, — перев.).

Все стандартные правила этикета и профессионализма считались «белыми». Взамен них руководство «Стритворка» рассматривало устроение вечеринок с наркотиками и алкоголем и секс среди сотрудников важной составляющей рабочей атмосферы. Сотрудников, не принимавших участия в этих оргиях, бойкотировали и, в конце концов, те оказывались перед Дэйвидом Нишем, гомосексуалистом, вице-президентом и ведущим менеджером ежедневной деятельности «Стритворка». Обвинив такого работника в том, что он «некомандный игрок», его либо выгоняли, либо разными способами вынуждали уходить.

Все расовые аспекты в «Стритворке» были поставлены с ног на голову. Однажды прямо перед нашим зданием застрелили шесть человек. На следующий день на работе я сказала, что Гарлем опасное место. За это мне вынесли устный выговор и сказали «заткнуться», потому что мои слова отразились бы на невинном имидже Гарлема и чёрных. Когда я приобрела дом на Стэйтен-Айленде, меня вызвали к мистеру Нишу для объяснений. В «Стритворке» считали Стэйтен-Айленд рассадником расизма, поскольку 75 % жителей там были белыми. Сотрудники также сказали, что для небелых это место опасно потому что там на них непременно нападут.

Это, конечно, было правдой с точностью до наоборот. На гарлемских улицах я со своими светлыми волосами, голубыми глазами и белой кожей превратилась в аппетитную приманку. Меня материли, запугивали, а из проезжавших мимо машин и из окон домов в меня летели бутылки из-под пива. Однажды я остановилась завязать шнурки, и в этот момент из жилого дома в меня кинули десятифунтовую гантель. Она упала в нескольких сантиметрах от меня, отбив кусок тротуара. Однажды меня окружила группа негритянских девочек, всерьёз намеревавшихся убить «снежинку», попавшую в их район. Я трёх метров не могла пройти без нелепых сексуальных комментариев и угроз, выкрикиваемых сопровождавшими меня неграми от станции метро до входа в офис «Стритворка».

В наш офис регулярно поступали телефонные звонки от разъярённых негров, грозившихся «добраться до этой белой суки». Когда я подходила к телефону, то слышала: «Ты та белая сука? Я до тебя доберусь!!!». В окнах домов, в витринах магазинов и на автомобилях часто можно видеть лозунг «Сохраняй Гарлем чёрным». Полагаю, что целью звонков было заставить меня убраться с работы.

Конечно же, когда я довела это до сведения моего руководства, мне было сказано заткнуться, и что я прохожу через то, что проходят чёрные и латиносы в белых районах. Большая часть моих жалоб руководству или обращений за помощью влекла за собой внеочередное направление на «курсы чуткости», на которых меня унижали и называли расисткойфанатиком и что я подвергаюсь воздействию своих врождённых белых расистских наклонностей. Однажды меня вызвали в офис старшего менеджера, — 50-летнего негра, — который сказал мне, что я живу в пузыре, и чтобы разбить этот пузырь я должна прочесть книгу о «белом превосходстве».

Проект «Стритворк» использовал благотворительные фонды для того, чтобы приглашать членов партии «Новые чёрные пантеры» для проведения бесед с нашими молодыми клиентами. Я должна была изображать радость ожидания, хотя предстоящее посещение всегда приводило меня в смятение, потому что я отнюдь не чувствовала себя в безопасности, поскольку «пантеры» подводили ребят к мысли, что они должны нападать на белых или, по крайней мере, не выказывать уважения любому нечёрному на своём пути. В «Стритворке» считали, что для клиентов это хорошо, потому что это придаёт им гордости и вдохновляет их колотить белых, а не друг друга.

Но, зачем? Зачем, спросите вы, белый человек пошёл работать на такую работу?

Сложный вопрос. Для меня ответ был таков: я пошла работать в эту сферу потому что я хотела что-то изменить. Я хотела помочь страждущим и считала, что поступаю правильно.

Я думаю, что есть белые, которым нравится среда гетто и которые считают, что унижение белых — это просто ещё один интересный аспект их новой, полной приключений жизни. Конечно, людей в этом направлении толкает массовая культура. Некоторые белые из пригородов поклоняются чёрным и рассматривают их мир гетто как лабораторию для развития творчества. Поп-музыка, кино, спортивные соревнования и телевидение ориентируются в основном на чёрных, а белым детям внушается, что всё белое ущербно. Я помню, как мои белые друзья из юношества, да и нынешние тоже, критикуя что-то, говорили: «Это так характерно для белых». Молодёжи из пригородов кажется, что они упускают что-то в этой жизни, в то время, как могли бы вести крутую и модную жизнь среди чёрных в гетто.

Удивительно, но белые в таких ситуациях принимают унижение, при этом гордясь своей работой и думая, что они улучшают мир. Из-за этого чрезвычайно мощного ощущения вины за «белое превосходство», многие белые думают, что они справедливо получают это унижение. Такое самобичевание приводит к изощрённой форме культурного самоубийства и неспособности защитить собственные интересы.

Одной из тех, кто на сеансах по средам подвергался публичным оскорблениям, была привлекательная белая девушка, у которой был жених-актёр. Она продолжала приезжать на работу даже после нападок и многонедельного бойкотирования. Вероятно, она не нуждалась в работе на полную ставку, ей просто нравилось бывать там. Ей нравились многозначительные переглядывания с гарлемскими неграми и она успела переспать с некоторыми коллегами из числа негров и латинос. Разумеется, это хранилось в секрете от её симпатичного белого жениха, актёра мыльных опер, который был бы завидным уловом для многих женщин.

Следует добавить, что «Стритворк» — это что-то вроде секты. Он пытался участвовать в каждом аспекте нашей личной жизни. Менеджеры задавали тон и всячески заставляли нас поверить в то, что нам очень повезло с такой замечательной работой, на которой нас так любят и клиенты, и коллеги, и руководители. Мы с презрением относились к посторонним и думали, что быть «внутри» это самое важное в жизни. Все в «Стритворке» считали свою организацию самодостаточным, мультикультурным и мультисексуальным раем и образцом для остального мира. Нам постоянно внушалось и вменялось жить в узких рамках догм «Стритворка».

Личная жизнь каждого сотрудника была очень переплетена с личной жизнью друг друга. Почти каждый день после работы мы ходили на «час счастья», и каждые выходные мы посещали разного рода вечеринки и мероприятия — всегда вместе. Мы давали друг другу советы по всем житейским вопросам и личным проблемам, — и всегда эти советы процеживались сквозь сито либерализма, многообразия и мультикультурализма. К примеру, когда я приобрела дом на СтейтенАйленде, мне сказали, что чтобы лучше понять тяжёлое положение чёрного, я должна пожить в скверной квартире в плохом районе. Я встречалась с музыкантом, который иногда уезжал на гастроли. Мои «друзья» посоветовали мне изменять ему как можно чаще, чтобы не беспокоиться о том, что он занимается тем же самым.

На самом деле, именно мой молодой человек, чуждый этому мирку, и начал менять мои взгляды. Это был очень умный белый юноша, бросивший школу в восьмом классе. С 18 лет он путешествовал по миру с фортепьянными концертами. Он был свободен от тех множественных слоёв идеологической обработки, которые накладываются на среднего белого в школе, колледже и на работе. У него даже была книга Джареда Тэйлора «Вымощенное благими намерениями». Чтобы понять каким сумасшедшим домом является «Стритворк», я должна была встретить его, человека вне общепринятой системы.

Он знал, что все на моей работе именовали его «тот белый мальчик, с которым ты ходишь». Он написал письмо одному из моих сотрудников, — одному из тех, кто больше всех ненавидел белых, — начинавшееся словами «Чёрному бою». Не из попытки обидеть, он попросту показал лицемерие и двойные стандарты того, что подавалось как «непредвзятость», когда белых хулят каждым словом, а фразу «чёрный мальчик» рассматривают как сильнейшее оскорбление (словом boy, бой, т. е., мальчик, назывались слуги-туземцы на Востоке, а также негры-рабы в США, прислуживавшие по хозяйству. В современной Америке слово «бой» в отношении негра считается ужасным оскорблением, — перев.). Мой парень также объяснил мне, что в «Стритворке» никому никогда по-настоящему не помогают выкарабкаться из беды, несмотря на все мои усилия. Всё, чему я там явилась свидетелем, было тотальное злоупотребление системой и полное отсутствие благодарности.

Моё отношение к работе стало меняться. Я начала возражать против сексуального домогательства. Я положила конец тому, чтобы «Стритворк» лез в мою личную жизнь. Это превратило меня визгоя на работе, а то, что я встречалась с «белым мальчиком», продолжало вызывать немалую тревогу. Те, кого я считала своими друзьями, теперь смотрели на меня, как на отверженную, только потому что я не поддерживала политики презрительного отношения к белым, проводимой «Стритворком». Мои предложения по улучшению работы игнорировались, а на должность, которую когда-то обещали мне, выдвигались совершенно некомпетентные люди. Тот самый грузный пожилой негр, проводивший со мной собеседование при приёме на работу, вызвал меня в свой кабинет и сказал, что он обеспокоен и разочарован. Он пообещал мне весьма существенное продвижение по службе, если я выйду из своего «пузыря» и «вернусь в загон».

В общем, я подала заявление на увольнение. Мне тотчас позвонил вице-президент Дэйвид Ниш и попросил меня вернуться кое-что обсудить. Он сказал, что сильно за меня волнуется, и что моё счастье и успех являются предметом его беспокойства. Мой молодой человек согласился с тем, что я должна пойти на встречу, — кто знает, может быть, мне предложат долгожданное повышение!

По дороге в Гарлем мы составили список унижений и оскорблений, которые мне пришлось перенести. Я думала, что если мистер Ниш действительно так печётся обо мне, то приложит усилия, чтобы исправить эти нарушения.

Когда я приехала, я был потрясена тем, что меня встретила такая огромная «группа реагирования». Они в первую очередь сказали, чтобы я вернулась обратно к машине и сказала ждавшему меня парню, чтобы он ехал домой. Когда я вернулась, то увидела, что в руках у каждого сотрудника было по копии письма с обращением к «Чёрному бою», посланное моим парнем. В точности, как он и предсказал, они использовали это письмо, для того чтобы заклеймить его опасным фанатиком. Я был шокирована тем, что все, находившиеся в помещении, включая вице-президента, кричали на меня, размахивая личной корреспонденцией.

Вслед за этим они стали лгать и утверждать, что мой друг писал письмо за письмом разным людям в «Стритворке». Они откровенно пытались возложить на меня вину, лживо заявляя, что он писал подобные письма всем сотрудникам, мешая им выполнять общую «миссию».

Я представила список унижений, но они отказали по каждому его пункту, заявив, что это обычное дело и такое может произойти на любой работе.

Затем, Дэйвид Ниш сказал, что с его 30-летним опытом наблюдения насилия в семье он видел явные признаки. Он спросил меня, бил ли меня когда-нибудь мой молодой человек и не гневался ли он на меня. Я сказала, что он никогда меня не бил, но очень гневался на то, как со мной обращаются в «Стритворке». «Вот! Вот! Это первый шаг к насилию! — сказал он. — Уверен, что, если он ещё не начал вас бить, то это не заставит себя ждать!».

Беседа длилась не меньше часа. Он говорил мне: «Вы находитесь в серьёзной опасности», в то время, как остальная часть «группы реагирования» смотрела и одобрительно жестикулировала. «Мы вас любим, — продолжал он, — вы так долго у нас проработали. Этот парень, с которым вы встречаетесь, ведь вы же с ним знакомы несколько месяцев. Разве вы всё о нём знаете? Мы видим признаки. Видеть признаки — это наша профессия. Мы видим, как вы изменились. Вы заметили, что ваши коллеги не разговаривали с вами столько времени? Это вызвано тем, что им жаль ту, прежнюю Трейси, которую этот ваш новый ухажёр пытается убить. Вы что, хотите, чтобы он вас убил?»

Они представили мне моего друга психически больным и опасным фанатиком, от которого я должна была уйти. Его взгляды отличались от тех, которые имели люди, окружавшие меня. Он маргинал.

Стоя перед этой массой «авторитетных людей», уверявших меня в том, что все они на моей стороне, я почувствовала себя бессильной к сопротивлению, и сочла за глупость не согласиться с ними. В конце концов, они убедили меня в том, что мне угрожает большая опасность.

Оглядываясь назад, я ужасаюсь и изумляюсь, как после этого промывания мозгов, я согласилась позвонить моему парню, порвать с ним и отказать ему от дома, в котором мы вместе жили. Несколько человек слушали наш разговор, делая в записях пометки, чтобы удостовериться, что разрыв был окончательным. Сразу после этого мистер Ниш послал меня выполнять мои обязанности на моей прежней работе.

Я работала, а меня трясло от того, через что мне опять пришлось пройти. Мистер Ниш договорился, чтобы меня приняли в приют для жертв домашнего насилия. Он позвонил моим родителям и друзьям, чтобы рассказать им, как он спас меня от моего сумасшедшего друга. Затем он вызвал меня в свой кабинет и предложил вызвать полицию, чтобы они поехали ко мне домой и удостоверились, что мой друг съехал. Он даже загадочно и зловеще предложил послать «ещё кое-кого, не полицейских», чтобы вышвырнуть его, на что я ответила, что в этом нет необходимости.

Окончив работу в этот неожиданно полный рабочий день, я села в такси и поехала в свой «теперь безопасный дом». В автомобиле меня внезапно поразила жестокая абсурдность всей ситуации. Чем дальше я отъезжала от работы, тем более прояснялась моя голова. Я попросила водителя изменить маршрут и заехать за моим парнем, а потом отвезти нас обоих в дом на Стэйтен-Айленде. Телефонный звонок его озадачил, но он ждал меня, желая поговорить со мной начистоту. В тот же вечер я оставила мистеру Нишу сообщение о том, что не вернусь на работу. На следующе утро он позвонил мне домой, но я не ответила.

Сообщения он не оставил.

После этого я оказалась полностью изолированной ото всех, с кем я общалась в «Стритворке». У меня нет сомнений в том, что обо мне распространили информацию, что меня следует избегать, и словно испарились все те, кто уверял меня, что они заботятся обо мне и называли себя моими друзьями на всю жизнь.

Поначалу я не могла взять в толк, почему вицепрезидент такой важной некоммерческой организации как «Сэйф Хорайзон», да и другие высокие руководители, зашли так удивительно далеко, чтобы держать меня под контролем. Я предположила, что они это сделали отчасти потому что им была невыносима мысль о том, что кому-то мог не понравиться их прекрасный, либеральный рай, которые, как они считают, построили для себя. В глазах тех, кто видит их насквозь, это понижает их чувство превосходства.

Уже потом я услышала от кого-то из сотрудников «Сэйф Хорайзона», что после того, как я ушла, в «Стритворке» на несколько месяцев наступил кризис, потому что никто не знал, как выполнять мою работу и даже работу тех, за кого я работала.

Оказалось, что весь этот сумасшедший дом для гомосексуалистов, транссексуалов, лиц неопределённого пола, негров-чернорабочих, антиамерикански настроенных латиносов со скудными навыками говорения, и неисправимых бандитов, организованный согласно всем принципам многообразия и мультикультурализма, не мог должным образом функционировать без белой рабыни, выполнявшей всю работу. Я выяснила, что мне приходилось выполнять работу десятерых человек, проводивших рабочее время в увеселении, уклонении от работы и крадя из комнаты, в которую люди приносили пожертвования.

Когда-то я считала, что мои межрасовые столкновения уникальны и необычны для тех мест, в которых мне пришлось работать. Но, с тех пор я слышала множество историй подобных моей, может быть, не настолько удручающих. Все белые работали с кротостью принимая как должное всё, что с ними происходило, как издержки прогресса на пути к новому миру и новой реальности.

Например, моего отца после 20 лет в Управлении городского транспорта Нью-Йорка вынудили уйти на пенсию, потому что его подчинённого-негра потребовалось продвинуть на одну из самых высоких должностей в компании. Отец однажды услышал, как тот сказал на встрече руководителей, что «в компании слишком много соли, а я добавлю перца», имея в виду белых и чёрных. Политика персонала решительно изменилась в пользу чёрных. Белым стало сложнее получить продвижение по службе, а для моего отца условия на рабочем месте стали просто невыносимыми.

Моя сестра работает в крупной медицинской страховой компании, услугами которой пользуется большинство нью-йоркцев. Она — одна из секретарш у чёрного генерального директора. Она — единственная белая в офисе, где её оставили затем, чтобы выполнять всю ту работу, которую другие не сделают.

Её чёрные коллеги являются на работу на два часа позже, обедают лишний час и почти ежедневно уходят с работы на час-два раньше.

Прошлой зимой, в день, когда была сильная метель, на работу в офис никто не пришёл, а босс отругал мою сестру за то, что она пришла на работу с 30-минутным опозданием.

Совсем недавно её сослуживица-негритянка две недели не являлась на работу. Когда она наконец появилась, она сказала начальнику, что её ребёнок лежал при смерти в больнице. В тот же день выяснилось, что она выдумала эту историю, чтобы просто отдохнуть. Этой чёрной добавили зарплату и поставили начальницей моей сестры.

На своей новой работе в отделении скорой помощи, где я помогаю врачам принимать пациентов, я вижу то же, на что я обратила внимание ещё тогда, когда работала в «Сэйф Хорайзоне» и «Стритворке». Доктора тратят уйму времени на нищих, незастрахованных латиноамериканских детей, у которых проблемы со здоровьем не серьёзнее содранных коленей, головной боли или поноса. Врачи приходят в бешенство, когда им приходится выписывать аспирин и лейкопластыри невежественным мексиканцам. По этому поводу у них даже есть поговорка: «Латиносы прибывают в неотложку танцуя, а белых привозят на носилках».

Все, кто работает с неграми и латиносами, знают о них всю правду. Впрочем, те, кто не работают, так или иначе тоже знают. Но пропагандистская машина всегда работает так, чтобы всё показать наоборот. Спустя некоторое время после того, как я ушла из «Стритворка», «Сэйф Хорайзон» выпустил телевизионный клип государственной службы о насилии в семье (его можно найти на канале YouTube, если в поисковике напечатать safehorizon trailer — трейлер «Сэйф Хорайзона», — перев.). Избиваемая женщина на экране отдалённо похожа на меня, а её муж-злодей — белый, очень напоминает моего парня. Возможно, это совпадение, но, возможно, и нет. Бедная белая женщина за помощью и защитой идёт к своим чёрным коллегам!

Работая в «Сэйф Хорайзоне», я собрала статистику по лицам, проходившим через приют. В 92 % случаях насилие было совершено чёрными мужчинами, в 7 % латиноамериканцами, и меньше чем 1 % насилия в семье был совершён белыми. Но, «Сэйф Хорайзон» предпочёл изобразить злого белого мужчину и беспомощную белую женщину и спасающих её благородных чёрных.

Впервые эта статья была опубликована на сайте «Американское возрождение» в сентябре 2010 года.

2. Зона саботажа

Точка невозврата в юридической конторе

Джон Ингрэм

Не будет преувеличением сказать, что для многих белых общение с чёрными и латиноамериканцами даётся дозированно. Позитивный взгляд белых на «многообразие» сформирован эпизодическим общением с небелыми, зачастую в условиях белого большинства. Я тоже жил по такому же регламенту всего несколько лет назад. Я был консервативным «расовым дальтоником» и мне нравились Ньют Гингрич и Джек Кемп. Я считал, что для решения расовой проблемы нужен свободный рынок и «высшие ценности», хотя я уже начинал освобождаться от иллюзий.

Но, с тех пор всё изменилось. После юридического института я получил работу в отделе по гражданским делам в юридическом управлении самого большого района города с пригородами. Это управление занимается городскими судебными процессами. К примеру, если вас собьёт патрульная машина, и вы решили предъявить им иск, мы этот случай берём в производство. Новых юристов распределяли в разные места города, и я попал в район с наименьшим числом белых жителей — менее 29 %.

О предыдущих адвокатах ходили неясные слухи. Говорили, что они, отказались от этого назначения по соображениям «безопасности», но мне такое назначение казалось смелым приключением в неизведанном мире. Подобно британскому первопроходцу, я отправлюсь туда, куда другие боялись сунуться.

Что в этом может быть опасного?!!

Ответы на этот вопрос начинались с поездки в офис в метро. Как только утренний поезд отъезжал от центра города, я часто оказывался единственным белым в переполненном вагоне. Не раз я съёжившись сидел на скамье, а какой-нибудь негр по соседству вопил: «Я убью этого белого мудака!». Вероятно, подобные выпады адресовались мне, но иногда мне так не казалось. Не обращая на меня никакого внимания, чёрные, бормотали себе под нос что-то про убийство белого.

Однажды прямо в вагоне здоровенный темнокожий мужчина, на котором из одежды были подгузник и сандалии Nike, закурил косяк, обдав меня сладковатым кокаиновым дымком. Дымок был настолько едким и густым, что, видимо, не только я почувствовал опасность, исходившую от этого неуравновешенного типа. Взволновались даже чёрные. Кто-то крикнул: «Эй, люди, этот придурок курит крэк!».

В другой раз, около восьми утра, я наблюдал, как латиноамериканка шлёпала своих детишек, одновременно отпивая из жестяной банки, завёрнутой в тёмный пакет. Я стоял достаточно близко и услышал от неё сильный запах пива. Я с укором взглянул на неё. «Кто ты вообще такой? Полицейский?» — завопила она. Уверен, что, если бы я даже и был полицейским, это бы ничего не изменило.

Дорога от станции метро до офиса была не менее ужасной. Тротуары были замусорены куриными костями, использованными тут же на месте презервативами и даже грязными подгузниками. Из закутков несло мочой. Из стоящих на перекрёстках автомобилей неслись звуки рэпа. Рэп иногда сменяли звуки сальсы и меренги, доносившихся из машин латиноамериканцев с гигантскими колонками, которые больше бы подошли концертным залам. Чтобы спрятаться от грохота и вернуться к цивилизации, я включал Баха на своём плеере.

Наивно было бы полагать, что двери юридической конторы надёжно защищали от всего этого кошмара, но он проникал, как ветви вьющихся растений в джунглях проникают в заброшенное здание.

Так называемый «техперсонал» состоял полностью из чёрных и латиноамериканцев. У дверей конторы сидела чёрная гаитянка, почти не говорившая на английском, свои мысли выражавшая непостижимыми младенческими криками и стонами. Вроде бы, она торговала канцтоварами, но к своей работе она проявляла мало усердия. Разок я подошёл к ней и попросил рассказать о какой-то ручке. Она сказала: «Не-е-е-е-ет!

Не купай эта. Я панимай, да. Ы-ы, ы-ы. Купай эта».

Канцтовары я стал покупать в другом месте.

Шум был невыносим. Из радиоприёмников на столе неслись зычные звуки ритм-энд-блюза. Звуки сирен и автомобильной сигнализации, казалось, никогда не заткнутся. Работники в офисе вопили и бегали друг за другом как дети в садике. Это выглядело как невинная забава, но всё это было очень шумно и происходило безостановочно. Невозможно представить себе, чтобы белые люди так вели себя на службе.

Любимым занятием работников в офисе была выпивка. Один работник африканец, назову его Зевсом, безуспешно пытаясь перебить запах перегара, спрыскивал себя одеколоном. Этот тип был знаменит своими чудачествами и тем, что ему постоянно удавалось избежать работы. Как-то Зевс вошёл в мой кабинет в расстёгнутой до пупка рубашке. От него сильно несло водкой. Беседа началась пристойно, но в процессе разговора, он беспричинно рассердился на то, что я его не уважаю. Он возбудился и, несмотря на хлипкое телосложение, вполне мог бы напасть на меня.

Зевс был родом откуда-то из Африки, — точно не помню откуда именно. Иногда при разговоре он издавал щёлкающие звуки, и это напоминало мне фильмы «Нэйшенл Джиографик» об африканцах, в которых рассказывают про щёлкающие звуки их языков. Он получил предупреждение о «недопустимом» поведении в отношении женщин, — подробностей я не слышал, — а одна женщина-юрист просила, чтобы Зевсу не позволяли заходить в её кабинет.

В вестибюле у приёмного стола сидел молодой латиноамериканец, одетый в майку без рукавов, тренировочные штаны и безупречные белые кроссовки. Когда я проходил мимо, он начинал громко хвастаться тем, как они побили «этих долбаных белых мальчиков» на гандболе. Интересно, что бы произошло, если бы белый сотрудник хвастался тем, как он побил «этих долбаных смуглых мальчиков».

Однажды я копировал что-то на ксероксе, а он приблизился ко мне сзади и сказал, «Йоу, йоу, поторопись». Я повернулся, чтобы посмотреть на говорившего. Он продолжал: «Да, ты меня слышал.

Именно так, йоу».

Латиносы говорят «йоу». Это междометие распространено в разнородном мире небелых в большом городе. Впрочем, не все латиноамериканцы говорят, как чёрные, а только те, кто хочет выглядеть как крутой «гангстер». Видимо, этот парень, пытаясь выразить своего рода солидарность всех меньшинств против белых, хотел сказать: «Йоу, я цветной и я угнетён. Я знаю, с чем приходится сталкиваться чёрным, и я знаю, кто наш враг».

Учить его хорошим манерам было бессмысленно.

Люди, которые сами грубы, от других в отношении себя требовали изысканного обращения. Как-то пожилая чёрная женщина стукнула меня кулаком по спине за то, что я задел её, проходя мимо. Я из числа тех, кто сразу же просит прощения, но в тот раз я не успел открыть рта для извинений. Она, видимо, увидела во мне очередного высокомерного белого, которому следует срочно указать на его место: «Что, нельзя сказать «извините»?».

Одна штатная работница-латиноамерика, которая, как я понял, была пуэрториканкой, почти никогда не была замечена за выполнением работы. Эта девушка с тёмно-фиолетовой кожей весь день невыносимо громко болтала с другими сотрудниками на испанском. Всем она кричала «Мира! Мира!» («смотри!» или «эй!»), и от неё постоянно несло спиртным. Я слышал, что она принимала сильные наркотики посреди рабочего дня, и я не имел оснований не верить этим слухам.

Одежда в офисе носилась исключительно свободного покроя. Время от времени издавались внутриофисные меморандумы, запрещавшие штату приходить на работу в банданах, но через какое-то время банданы возвращались, а за ними шли футболки с надписью «Африканская гордость». Один сотрудник, поставленный на приёмную стойку, носил обмундирование в стиле негритянского националистического движения «Нация ислама», в которое входили ботинки военного образца и кепку с короткими полями. Один латиноамериканец всё время носил фуфайки-безрукавки.

Как и во многих офисах, штатные сотрудники часто сказывались больными, но негры и латиноамериканцы пропускали работу особенно часто. Они также, несмотря на все усилия руководства, уходили с работы пораньше. У входной двери стоял электронный считыватель ладони. Это ультрасовременное устройство различало отпечатки рук, и сотрудникам приходилось отмечаться. По приходе и уходе они прикладывали ладони к этому мудрёному аппарату. Считыватель записывал время прихода и ухода вточности так же, как табельный таймер, с одной существенной разницей: его нельзя было обмануть, если другой работник попытается отбиться за отсутствующего.

Однако, работники обходили его, выскакивая через заднюю дверь; они отбивались в положенное время, но в рабочее время отсутствовали на работе. На задней двери стояла сигнализация, которая, как предполагалось, будет препятствовать запрещённому оставлению рабочего места, но работники наловчились скручивать газету и подпирать ею косяк, и дверь полностью уже не закрывалась. Всем, кто входил через эту дверь, чтобы, как предполагалось, «соблюсти» правило отмечания на работе, нужно было лишь осторожно придерживать дверную защёлку. Мне не хотелось вызывать злость чёрного и латиноамериканского персонала, и потому я этому не препятствовал.

Другие меморандумы, выпускавшиеся главой нашего офиса, касались чистоты на рабочем месте. Работникам нравилось приносить с собой завтраки и поедать их за рабочими столами. Но, по правилам устройства, читающего ладони, завтрак, считался нерабочим временем. Приём еды был серьёзным препятствием к работе; любой работник проигнорирует тебя или откажет в любой просьбе, если приблизиться к нему во время кормёжки, вне зависимости от времени суток. После еды из огромной чашки из стиролового пенопласта вся поверхность стола и пола была усыпана крошками. Это способствовало появлению мышей, бегавших по всему офису. Временами их трупики находили под столами. По утрам я иногда находил на своём столе мышиный помёт, похожий на зерновые отруби.

Офисная документация всегда находилась в ужасном состоянии. Открываешь любую папку и из неё высыпается смятая кучка факсимильных сообщений. И всё. Я по почерку узнавал одного темнокожего штатного сотрудника, — почерк малого ребёнка. Иногда в папках лежали туристические брошюры или обёртки из-под еды. Сам шкаф для папок пребывал в кошмарном кавардаке, папки лежали не на своих местах, не по алфавиту, многие документы зачастую вовсе отсутствовали.

Работники спали прямо за столом. Они просто клали голову на стол и погружались в продолжительный здоровый сон. Одна женщина подкладывала под голову открытую Библию, возможно, полагая, что таким образом она погружается в глубокую молитву.

В туалете мыла и горячей воды не было. Чтобы добыть воду, нужно было нажать на кнопку над раковиной, которая выдавала трёхсекундный поток холодной воды, которого, конечно, никогда ни на что не хватало. Чтобы вымыть руки, нужно было подолгу держать кнопку нажатой. По-видимому, так же, как и считыватель ладони, это было вынужденной мерой; если бы вода подавалась из обычного крана, его бы никогда не закрывали.

Иногда в туалете были бумажные полотенца! Но чаще всего их не было. Некоторые приносили с собой в офис мыло в небольших пластиковых контейнерах и полотенце, и перед походом в туалет брали их с собой. Ума не приложу, что было причиной нехватки мыла и полотенец — завхоз ли экономил, или работники уносили их домой.

Некоторые юристы были белыми, но главным юрисконсультом была чёрная, которая, — это было само собой понятно, — занималаэто положениеиз расовых соображений. Рассказывали, что она может заснуть во время заседаний с судьями по урегулированию дел. Она не скупилась на похвалы чёрным юристам, но не могла толком запомнить имён белых юристов, — моего, в частности. Заодно она была связана с группой по гражданским правам, часто предъявлявшей иски городу по поводу расизма и дискриминации. Несмотря на акцент, по-моему, карибский, она не упускала случая напомнить нам, что она «чёрная американка», вне зависимости от того, что это означало.

Один адвокат, который, как я понял, был помесью доминиканского негра с латиносом, носил причёску «а-ля Боб Марли», — косички у него свисали до пояса. На его столе лежали романы про «чёрную власть», а сам он любил поговорить об огнестрельном оружии. Ногти у него были покрыты блеском, а под ними была грязь. Думаю, что такая комбинация была по крайней мере странная.

В мои должностные обязанности входили контакты с другими городскими управлениями. Обычно я осуществлял это по телефону. Одна из тех, с кем я контактировал, назову её Опал, была совершенно никчёмной работницей. По телефону казалось, что она нетрезвая, но, возможно, так казалось из-за её сильного, — вероятно, ямайского, — акцента. А, возможно, и то и другое. В любом случае понять её я не мог. Когда я звонил к ней по телефону, она отвечала «Таопа». И пока я не допёр, что так она говорила «Это Опал», времени прошло немало.

Её способность избегать выполнения любой просьбы, исходящей от меня, просто поражала. Как и многие чёрные, она всегда находилась в состоянии повышенной готовности отказать в том, что можно было бы истолковать как покушение на круг её обязанностей. «Та не моя работа», — это то, что я от неё обычно слышал.

Однако, я не мог не заметить, что когда ей звонила чёрная, то процесс шёл намного легче. «Эй, девочка, — начался разговор, а в конце: — Теперь-то в нормально, теперь нормально», хитрый смех, и, наверняка, выполненная просьба.

При возникновении малейшей трудности или препятствия чёрные сотрудники просто прекращали выполнять задание. Если они, к примеру, не находят названия улицы в компьютерной базе данных, они никогда не пробуют написать иначе, даже если введённое ими название содержит орфографическую ошибку. Если на другом конце провода не отвечают, задание считается выполненным. Перезвона ожидать не следует. Работа, которая, как ты думаешь, выполняется полным ходом, давно предана забвению. Когда, в конце концов, начинаешь разбираться, то в оправдание выдвигается любая глупость. Им и в голову не приходит, что у проблемы могут существовать другие способы решения.

Их можно, однако, заставить сделать что-то срочное. Но, иногда они могут решительно отказаться от выполнения просьбы, даже той, которая является частью их работы. «Йоу, мэн, посмотри на то», — сказал Зевс, указывая на стопки папок на своём столе, когда я обратился к нему с какой-то просьбой. «Теперь, что ты хочешь от меня, мэн?». В его кабинете висело единственное украшение: — скрюченный истощённый негритянский ребёнок, а рядом с ним стервятник. Заголовок гласил: «Я — человек». Я думаю, что я понимаю выбор Зевса. Его большая голова на щуплом теле чем-то смахивала на ребёнка на картине.

Негритянки норовят отфутболить тебя даже раньше, чем ты успеешь открыть рот. Я подходил к их столам и учтиво ждал пока они закончат болтать по телефону: «Да ты что! Да что ты, подруга!». Заметив меня, тщетно пытающегося привлечь их внимание, они тотчас мрачнели и окатывали меня негодованием: «Чего хотел?» или «У тебя проблемы?»

Эти люди знают, что у них нет причин волноваться по поводу любой жалобы, которую я мог бы направить вышестоящему начальству. Они знают, что их места им гарантированы. Кроме того, мне кажется, что у них поднимается настроение, когда белый человек расстраивается и злится. Ты на их территории, и они это знают. Любая возлагаемая на них работа выполняется ими крайне редко. Работа их никогда не интересует, и гордости за выполняемую работу они не испытывают. Дух захватывает от того, как мало их интересует то, что происходит в «белом» мире. Они не делают более того, чтобы отвязаться от проблемы. Просящий о чём-то белый — не более, чем назойливая муха, от которой надо отмахнуться.

Телефонные разговоры с чёрными и латиноамериканцами могут доходить до фантасмагорий. Как-то я позвонил в отделение агентства в одной из школ. Казалось бы, от школьного учреждения можно ожидать хотя бы того, что с тобой будут разговаривать внятно, соблюдая надлежащую грамматику, и будет хотя бы минимальное понимание предмета разговора.

После множественных звонков мне ответила негритянка. Когда я обратился с просьбой, она дала номер телефона. У меня имелся неудачный опыт, когда меня таким образом обманывали. Я спросил, зачем мне этот номер. «Не имею понятия», — сказала она. Я спросил что-то ещё. «Ничего не знаю», ответила она. «А вы можете найти кого-то, кто знает? — спросил я. «Подожди», — сказала она.

Я прождал 10 минут. После этого на линии возник женский голос с латиноамериканским акцентом и продиктовал мне тот же номер. Я сказал, что я считал, что их офис «второстепенный офис» нашего, но, по-моему, она просто не поняла что это значит. Затем она сказала, что не знакома с функциями офиса, в котором она сидела на телефоне: «Нам этого никто не говорил, сэр».

На этот звонок хотя бы ответили. Обычно по указанным номерам никуда нельзя было дозвониться. По ним можно было звонить и звонить, — тебе всё равно никто не отвечал. Иногда на том конце их просто сбрасывали или включался автоответчик. Если записанный голос негритянки желал тебе «хорошего дня», то в том, что тебе не перезвонят, можно быть уверенным.

Если чёрных часто трудно понять, то латиноамериканцы иногда вообще не говорят на английском. Я столкнулся с одним таким, работавшим водителем на полную ставку у какого-то мелкого чиновника агентства. Меня поражало как он может быть хорошим водителем, если он не в состоянии прочесть дорожные знаки, не говоря уже о том, как такой мелкой сошке, каким был его босс, достался личный шофёр! Один латиноамериканец, правда, говорил на некотором подобии английского языка, с поразительно сильным и мало понятным акцентом. Это был директор школы. По новостям в бедственном положении городских школ неизменно винят «белый расизм».

В таком месте, как мой офис, можно было бы ожидать, что белые должны относиться друг к другу, как два исследователя, вдруг встретившиеся в дебрях джунглей. Но, белых в офисе для установления чувства общности было крайне мало. Там работал юристперс, индус, китаец и ливанец. Все они были заняты работой, но, вероятно, как и я, были встревожены тем, что они наблюдали, однако, как и я, никогда не допускали расовых высказываний. Другие белые, видимо, имели собственную этническую идентификацию, как, например, то ли еврей, то ли итальянец, который сам им слегка симпатизировал, шептался с ними и всегда вставал на их защиту. А другим белым хотелось заработать очки перед чёрной уличной шпаной. Одна белая женщина показывала свою фотографию с выпускного вечера каких-то негров. Ещё один был женат на латиноамериканке.

Что касается обычных, «неэтнических» белых, типа меня, то во всём офисе таких была ещё парочка. Но, о той ситуации, в которой мы оказались, ни один из нас никогда не заговаривал. Это было слишком опасно. Белые, работавшие в других местах, говорили о нашем офисе «Там просто сумасшедшие», но расового вопроса никогда не поднимали. С белыми было намного легче общаться, на них можно было, как правило, рассчитывать, что они выполнят свою работу, но никогда я не видел малейшего намёка на сострадание, не говоря уже о солидарности.

Чёрные, разумеется, друг другу были братьями и сёстрами, хотя в офисе были расцветки кожи всех рас. Многие из работников были неустановленного расового происхождения. Расового напряжения между латиносами и неграми я не замечал. Их объединяла буро-чёрная солидарность против белых.

Я продержался год. Это был ад, и к нему я не был готов. Для свежего выпускника юридического института это было далеко не то, к чему он с таким рвением готовился все годы учёбы. Я работал в пунктах продажи фастфуда на Среднем Западе, которые были более профессиональными, чем эта юридическая контора. На этой работе я узнал, что большего врага, чем белый человек, на свете не бывает. Давление, которое я испытывал на рабочем месте, выжало из меня не одно ведро пота.

Руководство ничего не собирались исправлять. Видимо, поняв всю бесполезность, они решили не обращать внимания на выходки «меньшинств», так что, жаловаться было бессмысленно. Если кого-то и могли обвинить в некомпетентности, то только юристов, но не обслуживающих работников.

Я хотел бросить эту работу, но я обязан был отработать три года. Единственное, что я мог сделать, — это подать просьбу, чтобы меня перевели в другой отдел или район. Я так и поступил, но мою просьбу отклонили. Я обратился с жалобой на отказ в более высокую инстанцию, где пожелали узнать о причинах моего столь сильного желания покинуть это место работы. Я изложил некоторые факты. Мне сказали, что причины серьёзные и попросили более подробных объяснений, но из опасения, что это в конечном счёте обернётся против меня, я не пожелал рассказывать более того, что изложил ранее. В конце концов, я получил перевод в район, гуще населённый белыми людьми, без необходимости сообщать подробности.

В новом офисе тоже были небелые, — в частности, негритянки, ощущавшие, что право не работать было даровано имсвыше, — но белых там было больше половины. После моего прежнего места работы чистота в конторе и компетентность в работе воспринимались, как что-то новое и необычное. Чтобы достичь этой поразительной разницы, было достаточно белого большинства. Словосочетание «юридическая практика» наполнилось смыслом, а не звучало насмешкой, как в старом офисе.

Я вспоминаю два этих места работы, как своеобразную американскую притчу. Пока в стране достаточно белых, чтобы устанавливать в ней белые стандарты и придавать ей белый характер, даже несмотря на некоторый небелый элемент, мы ещё имеем шанс остаться страной Первого Мира.

За точкой невозврата непременно наступят джунгли.

Моя первая работа после юридического института дала мне опыт, который я вряд ли когда-нибудь забуду. Я вспоминаю о ней каждый раз, когда слышу, как белые нормально воспринимают возможность остаться в меньшинстве в Америке, и называют все опасения по этому поводу «расистской паранойей».

Джон Ингрэм, 33 года, недавно переехал вместе с женой в пригород Нью-Йорка, где продолжает успешно трудиться на юридической ниве. Эта статья впервые была опубликована в августовском выпуске «Американского возрождения» за 2006 г.

3. Ад на колёсах

Работа вагоновожатым в поезде Нью-Йоркского метрополитена это поездка в Сердце тьмы

Дэниэл Аттила

Родился я в Венгрии, откуда в 1982 году убежал в восемнадцатилетнем возрасте. В 1984 году, намереваясь стать художником, я переехал в Нью-Йорк, но через почти десять лет бесплодных усилий я понял, что никогда не смогу им стать. В 1993 г., к тому времени четыре года работая в качестве вагоновожатого в поездах нью-йоркского метрополитена, я поступил в университет города Нью-Йорка. Мало ещё какая работа может так близко познакомить недавнего иммигранта с реальностью многорасовости. Под улицами Нью-Йорка я видел и делал то, что мало кто из белых когда-нибудь сделает или увидит. Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться.

Вагоновожатые управляют дверями поездов, объявляют станции, дают информацию пассажирам и наблюдают за безопасностью людей на поездах и платформах. Большую часть времени они проводят в маленьком отсеке, или кабинке, в среднем вагоне поезда. Во многих городах, где есть метрополитен, в поезде находится только машинист, но Нью-Йорк место сложное. Один человек в поезде не спасёт систему перевозок от хаоса и насилия.

Совмещение работы в подземке с посещением занятий в колледже, конечно, не ахти какая американская мечта, но платят вагоновожатым неплохо.

Начальная зарплата составляет 30–40,000 долларов в год, а в течение трёх лет можно достичь и 40–50,000 долларов в год. Если вагоновожатый стал машинистом поезда, то, в зависимости от сверхурочного времени, зарплата может достигать 50–70,000 долларов в год. Такие высокие зарплаты существуют благодаря монополии Управления городского транспорта. В профсоюзе, в деятельность которого не в силах вмешаться ни один политик, если он желает строить свою карьеру в Нью-Йорке, состоят в основном чёрные работники. Даже в далёких 1930-х, всемогущее Управление выживало в депрессии, не уволив ни одного работника.

Для допуска к работе я пошёл сдавать экзамен государственной службы, проводившийся в средней школе в Чайна-тауне. Когда я пришёл туда в первый раз, я обнаружил, что я там единственный белый. Из более, чем 40 человек, сдающих экзамен, за исключением одной индуски, сидевшей передо мной, все остальные были исключительно чёрные. «Странно, почему я здесь один белый?», — спрашивал я себя. «Разве белым американцам не хочется работать за 40–60,000 долларов в год на работе, на которой даже среднего образования не требуется?».

Ответ на этот вопрос последовал немедленно. Негр, сидевший передо мной, обернулся и взглянул на меня чудовищным, кипевшим от ненависти взглядом. С этим взглядом в последующие годы я буду очень часто сталкиваться.

Тест на экзамене был на удивление лёгок. Ребёнок старше шести лет мог бы шутя его сдать. Я до сих пор помню один из вопросов, забыть такое невозможно:

«Если Вы ведёте автобус и обнаружили, что сзади к автобусу прицепился ребёнок и едет снаружи, то какими будут Ваши действия?

a) Резко заторможу, затем надавлю на газ, и буду повторять эти действия до тех пока ребёнок не слетит и не извлечёт урок из своих действий;

b) Сделаю вид, что не заметил ребёнка и продолжу движение;

c) Остановлю автобус и лично удостоверюсь в том, что ребёнок слез.

В качестве заданийна тесте нам нужно было на карте найти разные месте в городе, например, Эмпайр Стэйт Билдинг, Бруклинский мост и здание ООН. Это то же самое, как если бы парижанина попросили найти на карте Эйфелеву башню. Я с успехом сдал экзамен и поздравил себя за то, что устроился наконец в стране, в которой так легко найти хорошо оплачиваемую работу.

Прямо с начала программы обучения на курсах в Управлении городского транспорта я начал знакомиться с реальностью расовой проблемы в Америке. В нашем классе был огромный негр, который завёл себе привычку больно задевать меня при каждой возможности. Я чувствовал, что делал он это намеренно, пытаясь задеть меня больнее, чем при случайном столкновении, но так, чтобы это не выглядело, как нападение.

На курсах было около 80 человек, из которых белых было человек шесть. Большую часть курса проводил пожилой ветеран городского транспорта, рассказывавший нам весёлые истории из жизни работников городского транспорта. Он нам говорил, что следует бдительно следить за нападениями пассажиров. «На каждого из вас будут плевать», — повторял он, — «Я вам это гарантирую». После теории, длившейся около четырёх недель, мы проводили две недели на поездах, работая под надзором опытных вожатых. Прямо в первый же день здоровенный негр, стоявший на платформе, попытался ударить меня кулаком в лицо, когда я высунулся из окошка для того, чтобы обозреть платформу. Рука у него была толще обеих моих ног. Мой старший вагоновожатый сказал мне, что на этой работе это обычное, хотя и опасное явление.

Тогда же, в период практики я явился свидетелем ужасного происшествия в восточной части НьюЙорка, в Бруклине. В вагон ворвалась орава чёрных тинейджеров и напала на спокойно сидевшего в вагоне чёрного парня. За считанные секунды они превратили его тело в кровавое месиво, а затем столь же быстро выскочили из вагона. Состояние парня было плачевным. Мы старались говорить с ним, спросили нужна ли ему медицинская помощь, нужно ли вызвать полицию. Он сказал, что ему ничего не нужно. Мы стали спрашивать его о нападении. Оказалось, что он ехал устраиваться на работу, а банда его знакомых тинейджеров не хотела, чтобы он работал.

После практики мне присвоили квалификацию вагоновожатого и я начал работать самостоятельно. Вскоре случилось то, о чём предупреждал наш преподаватель-ветеран. Я работал на поезде «D» в Бронксе. На платформе прямо напротив своего окошка я увидел большую группу негров. Я инстинктивно почувствовал угрозу, но по правилам вагоновожатый перед закрытием дверей должен выглянуть из окошка, чтобы оглядеть платформу в обоих направлениях. Выбора у меня не было. Я открыл окошко. Как только я это сделал, один из негров плюнул мне в глаза. На мне были защитные очки, но часть слюны попала мне на кожу. По правилам вагоновожатому положено носить защитные очки в первую очередь для защиты от нападений пассажиров.

В течение всех четырёх лет моей работы вагоновожатым чёрные и латинос, прячась за столбами и плакатами, на удивление метко плевали в меня. Иногда в меня летели предметы, меня пытались ударить, в мой адрес кричали гадости и просто что-то выкрикивали.

Однажды негр в возрасте около тридцати лет бросил прямо мне в лицо большую стеклянную бутылку.

Я успел закрыть окно, и бутылка разбилась, с такой силой, что кусок стекла воткнулся в окно моей кабинки, и торчал там до конца рейса. Когда мы прибыли на конечную станцию, я подошёл к контролёру-негру и, не в силах сдержать эмоции, спросил: «Что я должен делать, если во время работы на меня напали, а нападение было опасным для жизни?». Он ответил: «Если тебя ранили, то ты даёшь сигнал, чтобы вызвать полицию и амбуланс». «А, если не ранен? — спросил я, — а что, если меня хотели убить, а мне просто повезло?». «Тогда, нет проблем, — ответил контролёр, — Продолжай работу».

В другой раз, когда я работал на поезде «D» в Бронксе, мальчик из толпы учеников-школьников очень метко попал мне в лицо тяжёлым камнем. Я инстинктивно вытянул руку, чтобы защититься, но получил травму достаточно сильную для того, чтобы обратиться за медицинской помощью. В больнице медсестра рассказала мне, что за несколько часов до меня к ним обратился водитель автобуса, на которого также напали и травмировали. Его просто осмотрели и отпустили.

В «школьные часы», сразу после обеда, школьники едут домой из государственных школ. Шумные ученики, среди которых ни одного белого или даже азиата, обычно дружно громят вагоны. Они бьют окна, срывают аварийный тормоз, режут сиденья, и вырывают электрические переключатели. Если поездная бригада была не в состоянии провести починку на месте, мы освобождали поезд от пассажиров и отправляли его на ремонт в депо. Когда мы освобождали поезд, негры и латинос из пассажиров угрожали нам насилием, обвиняя нас в том, что мы намеренно вывели поезд из строя, чтобы «пораньше поехать домой».

С окончанием рабочего дня мои мучения не заканчивались. Поездка домой была такой же пыткой как и сама работа. В поздние часы, когда я обычно ехал домой, в поезде обычно было мало простого трудового люда. Из вагона в вагон шатались стайки юношей. Они заскакивали на сиденья, задирая друг друга и пассажиров. По дороге домой я часто, как на работе, запирался в кабинке вагоновожатого.

Однажды вечером я возвращался после работы домой и поднимался по ступенькам наверх, выходя со станции метро. В этот момент в обратном направлении, внутрь метро, бегом спускался высокий негр и налетел на меня. Он был одет в какое-то рваньё и вообще выглядел как бомж. В руках у него была коробка китайской еды, которая, когда он налетел на меня, выпала из его рук. Ужин его был безвозвратно утрачен. Но, хотя коллизия произошла исключительно по его вине, угрожая и ужасно сквернословя он стал требовать от меня деньги. Я огляделся, чтобы посмотреть есть ли кто-то ещё в этот момент на станции — не, то что можно было бы ожидать помощи от белых в подобной ситуации, — но вокруг никого не было.

Не помню, сколько времени мы проспорили, мне показалось, что прошла вечность. Мне пришлось употребить всю свою энергию, чтобы он не накинулся на меня. Мне наконец удалось вырваться и убежать домой. Добравшись до дома, я обессиленный упал на пол и расплакался так, как в последний раз я плакал маленьким мальчиком. Меня сломал не этот конкретный инцидент, нападения и унижения, произошедшие со мной до него, — побои, плевки, оскорбления и моя полная неспособность этому противостоять, — сложились вместе и заставили меня тогда по-детски расплакаться. А превышение самообороны стоило бы мне работы.

Новые горизонты

Моя работа предоставляла мне возможность увидеть такие места в Нью-Йорке, которые белые видят редко. Соединенные Штаты — единственная страна, никогда не подвергавшаяся нападению, но в ней есть места, которые выглядят так, как будто по ним прокатилась война. В этой, когда-то привлекательной столице есть районы размером с город, похожие на Сталинград или Йокогаму после ковровой бомбардировки.

Благодаря этой работе я познакомился с чёрными, которых я бы иначе никогда не узнал. Казалось, поведение наших пассажиров никогда не расстраивало моих темнокожих коллег. Они не боялись работать в опасных районах. Одной из причин было то, что, хотя там и было небезопасно, они не рисковали тем, что на них будут нападать с той же частотой и серьёзностью, не говоря уже о том, что на них нападут из расистских побуждений.

В свободные от работы часы чёрные часто устраивали в грязных, душных, подземных комнатках для отдыха маленькие посиделки. Там дешёвыми магазинными кексами и фаст-фудом они праздновали дни рождения и Кванзу. Нечёрных в таких случаях выставляли из комнаты. По мнению негров, сегрегация; большинство черных полагало, что сегрегация лучше, чем интеграция.

Чёрных также возмущал тот факт, что в школах не учат, что Иисус Христос и древние египтяне были неграми. Пламенные дискуссии на подобные темы велись чуть ли не каждый день. Я также узнал, что, если в районах проживания негров что-то не так, то это вина белых. Мои коллеги считали, что рабство вызвало незаконность и зависимость от благосостояния, и что правительство просто отказывается тратить деньги на районы, где они живут. «Когда они соберут деньги и очистят Бронкс, Бруклин и верхний Манхэттен?», — вопрошали они.

Белые никогда не участвовали в подобных дебатах, предпочитая излагать своё мнение на стенах туалетов для транспортных работников. Наряду с такими умеренными надписями, как «Сделай для своей страны доброе дело, убей либерала!», встречались и резкие заявления типа «Убей всех ниггеров!». Работа под землёй, наверное, портила всех.

В дополнение к прессингу на работе, я сталкивался с атмосферой против белых в Университете города Нью-Йорка. Одной из многих, настроенных против белых была в общем-то неглупая преподавательница английского языка по имени Ханна Роджерс. После ряда лекций, пышущих злобой против белых, профессор Роджерс произнесла небольшую речь примерно следующего содержания:

В начале, до того, как сюда прибыли белые, цветные народы, когда-то владевшие этой землей, жили здесь мирно, в добрососедстве друг с другом, в гармонии с природой и с животными. Потом приплыли европейцы, стали убивать людей и животных, и разрушать природу. Однако, сегодня цветные начинают осваивать ту землю, которая принадлежит им, и настанет день, когда поднимутся массы цветных, и белые, поработившие все расы, будут уничтожены. Земля будет возвращена тем, кому она принадлежит, чтобы они вернулись к мирной жизни в гармонии друг с другом и природой.

«Я лишь надеюсь, — сказала она в заключение, — что, когда придёт тот день, хороших белых пощадят».

Я был до глубины души оскорблён и потрясён, но я узнал нечто, о чём я никогда не подозревал. Я всегда думал, что «либералы» такие потому что они живут в белых гетто и не понимают того, что происходит за границей мест их проживания. Но, это не так. Во всяком случае, некоторые из них верят, что гражданская война уже не за горами и они возлагают на неё надежды, приветствуют её и рассчитывают извлечь из неё выгоду. Восточный Нью-Йорк

Летом 1993 г. со мной произошёл, наверное, самый страшный случай в моей карьере в Управлении по транспорту, во время моей работы на линии «А», одной из линий, проходящих по самому ужасному району города, Восточному Нью-Йорку в Бруклине. Я не помню ни одного дня, чтобы на меня там не напали или просто словесно не оскорбили.

В один из жарких дней, открывая двери на станции «Ральф-Авеню», я услышал звуки, похожие на выстрелы. Звучали они намного тише, чем в кино, и я сначала подумал, что это просто какой-то шум, доносящийся из оборудования. Однако, я слегка напрягся, когда увидел несколько чёрных в масках на лицах, выскочивших из последнего вагона, которые взбежали по ступенькам вверх и исчезли.

Была однозначно понятно, — что-то случилось в последнем вагоне, и по инструкции вагоновожатый должен был пойти туда и выяснить что произошло. Опытный вагоновожатый в такой ситуации никуда бы не пошёл невзирая ни на какие инструкции, но я был неопытным вагоновожатым. Сделав объявление пассажирам, собравшись с нервами и, стараясь выглядеть хладнокровным, я направился к последнему вагону.

У каждой двери стояли люди и издавали недовольные крики по поводу задержки. Дойдя до последнего вагона, я увидел лежавшего на полу человека с окровавленными ногами. По рации я сообщил машинисту поезда о происшествии и отправился обратно к своему месту. Машинист по громкой связи попросил пассажиров покинуть поезд, а я, перед закрытием всех дверей, должен был пойти и проверить, что все вагоны освобождены, и дожидаться прибытия полиции.

На станции я был единственным белым. По мере того, как пассажиры освобождали вагоны, они выходили на платформу и вставали в неровный ряд вдоль состава. Я шёл по узкому проходу между поездом и толпой. Я прошёл три вагона, оставалось пройти ещё два, чтобы достичь того места, из которого я мог бы закрыть все двери поезда. Мне нужно было пройти все десять вагонов, чтобы удостовериться, что в них не остались пассажиры. Я чувствовал, что мне не удастся добраться до головы состава, и я лишь надеялся дойти до своей кабинки.

Я шёл, а люди подходили всё ближе и ближе к поезду, постепенно сужая проход, пока он не стал настолько узким, что я не мог пройти по нему никого не задев. «Кого подстрелили, чёрного или белого? — доносилось до меня. Из толпы ко мне тянулись руки, кто-то даже пытался зацепить меня кулаком. Когда я подходил к третьему вагону, меня стукнули в плечо. Тут я отчётливо понял, что меня здесь вполне могут линчевать до прибытия полиции.

Сердце моё колотилось, я забежал в вагон и побежал по нему, пытаясь достичь своего места. Меня уже не интересовали пассажиры, оставшиеся в вагонах; я просто бежал. Оставалось пробежать ещё два вагона, каждый отделённый парой тяжёлых, стальных медленно открывающихся дверей. Я открывал их со всей силы. Мне казалось, что толпа гонится за мной по поезду. Наконец, я достиг своего места и, без объявлений и обзора платформы, запихал ключ и нажал на кнопки, закрывающие двери. Загорелись лампочки индикатора, что означало, что половина дверей не закрылась. Их держали люди. Когда это происходит, вагоновожатый обычно открывает их снова, чтобы впустить или выпустить пассажиров, но я не стал этого делать. После нескольких напряжённых минут борьбы с механизмом запора дверей, толпа отпустила двери, и они, наконец, закрылись.

Около получаса я просидел запертый в своей кабинке, пока не прибыла полиция. «Кого вы видели в масках?» — спросил чёрный следователь в штатском. Я не хотел отвечать, опасаясь, что упоминание о чёрных могло создать проблемы. Но, наверное, для него такое отношение со стороны белых было не новым, потому что он спокойно и понимающе сказал, «Это были чёрные, верно?». Он сам себе утвердительно кивнул головой, и что-то записал на листке бумаги.

Сопровождаемые полицейским автомобилем, мы медленно въезжали в ремонтное депо, а я размышлял над этим происшествием. Мне подумалось о том, что либералы без устали твердят о том, что 99 процентов чёрных, живущих в этих районах, «трудолюбивы и законопослушны», и лишь ничтожный один процент всё портит.

Возможно, я сужу предвзято, но среди сотен людей на той платформе, готовых линчевать меня, я не заметил ни одного трудолюбивого и законопослушного.

Тем же летом в районе аэропорта Кеннеди случилось ещё одно происшествие. Я услышал звук, похожий на взрыв. Я вышел посмотреть, но не обнаружил ничего, что могло бы его вызвать, хотя звук, как мне показалось, прозвучал где-то поблизости. Затем, когда мы въезжали на следующую станцию, мне передали по рации, что лобовое стекло кабины негритянки-машиниста моего состава разбито камнем размером с голову ребёнка, брошенным откуда-то с территории аэропорта. Тогда я понял, что то, что я услышал, было звуком, произведённым ещё одним камнем, разбившегося между двух вагонов. Он просто не попал в мою кабинку. Любым из этих камней можно было бы легко убить человека. Негритянкемашинисту повезло остаться в живых.

Невероятно, но я проработал в метрополитене ещё два года, и только летом 1995 г. я ушёл с этой адской службы. Теперь я проживаю на частной охраняемой территории на Манхэттене. В метро я езжу только в случае крайней необходимости.

Дэниэл Аттила — студент-третьекурсник в Колумбийском университете. Эта статья впервые была опубликована в январском выпуске «Американского возрождения» за 1997 г.

ПРОФЕССИИ

4. Негры и монтаж высотных конструкций

Во что превратила профессию позитивная дискриминация

Том Дилбергер

В конце 1960-х, я вернулся из Вьетнама и пошёл обратно по своей специальности монтажника металлоконструкций в высотных зданиях. Я был членом профсоюза монтажников. Мы занимались монтажом стальных конструкций для многоэтажных зданий. Я участвовал в строительстве многих небоскрёбов на Манхэттене, изменивших силуэт города.

Родился я ещё до беби-бума, в 1943 году. Моя трудовая деятельность началась задолго до введения позитивной дискриминации. Меня учили люди, работавшие ещё в тридцатых годах. От них я впитал самые высокие стандарты в работе. Меня научили тому, что не может быть никакого оправдания низкопробной работе. Но, мне довелось, к сожалению, вживую наблюдать как всё с тех пор изменялось. Себя я считаю патриотом Америки и, будучи белым человеком, мне хочется рассказать, что сделали пониженные стандарты с моей профессией.

Когда я вернулся из Вьетнама, на первом собрании моего профсоюза обсуждался главный вопрос — пускать ли негров в профсоюз. Все ветераны, включая руководство профсоюза, выступали против того, чтобы чёрные состояли в профсоюзе. А вся молодёжь вовсе не возражала. Как ветеран войны во Вьетнаме, я думал, что для негра, со многими из которых я служил, погибнуть было так же несправедливо, как и для любого другого человека. Дискуссии по этому вопросу были горячие, но профсоюз стоял на своём и к специальности чёрных не подпускал. Однако, в начале 1970-х точку в дискуссиях поставило судебное постановление. Судьи решили, что негров можно допустить к ученическим экзаменам по всем монтажным специальностям.

Тогда в профсоюзе монтажников допускалось членство по трудовой династии, то есть, если отец или другой близкий родственник состоят в профсоюзе, то сыну или племяннику тоже можно попробовать себя в работе. При этом, членство в местном профсоюзе не гарантировалось. Всё равно нужно было пройти ученические экзамены и соответствовать требованиям на работе. Но, это не значило, что, если у кого-то нет родственников в этой профессии, то у него нет возможности в неё попасть. Достаточно было пройти экзамен и, при успешном его прохождении, можно было вступить в профсоюз.

В те времена ученические экзамены были сложными. Они состояли из трёх частей, — физические, интеллектуальные и психологические, — и провал на любом этапе означал непригодность. Экзамен устраивался раз в три года, и, если человек не сдавал в один год, нужно было ждать следующего экзамена. Было также возрастное ограничение, — 29 лет. Если возраст не подходил, то можно было попробовать себя в другой специальности.

Хотя в профсоюзе чёрных не было, он не был исключительно для белых. Примерно на 60 процентов он состоял из белых, остальные его члены были индейцы.

Индейцы тоже сдавали те же самые экзамены на пригодность к работе, что и остальные.

Когда негры в первый раз пришли сдавать экзамен, они все завалились — буквально все. Можно представить себе, как смеялись ветераны профсоюза. Однако очередное постановление суда заставило их умерить смех. Судья постановил, что, хотя экзамен проводился под наблюдением государственных чиновников, и результаты были неудовлетворительными, тем не менее, чёрным должна была быть предоставлена другая возможность вступления в профсоюз. Для каждой специальности были предусмотрены подобные планы. План по нашей специальности назывался «стажёрской программой». По ней проходили только чёрные, и без возрастных ограничений. Чёрные могли сдавать ученический экзамен, как правило, провалить его, но по «стажёрской программе» они проходили.

У профсоюза имелась причина для того, чтобы проводить ученический экзамен: его устраивали для отсеивания людей, не способных выполнять работу. Но экзамен тоже был не самым лучшим критерием, — были те, кто его сдавал, но такая работа была далеко не д л я каждого. Представьте себе, что это за работа, — возводить металлоконструкцию! По мере роста конструкции, когда очередной швеллер устанавливается на монтажную колонну, в воздухе встречаются два стальных конца. На высоте незакреплённые стенами рамы колеблются на сильном ветре. Чтобы зафиксировать швеллер на монтажной колонне, монтажник должен находиться на верху колонны, высота которой может превышать 30 этажей. Работу понять не сложно, но проще она от этого не становится. Работа грязная, тяжёлая и опасная, и для её выполнения требуется очень мотивированный работник. В этой работе нет двусмысленностей. Ежедневная реальность этой работы поражает делающего её человека как обухом по голове. Он либо может делать её, либо нет. Многих с этой специальности никто не гонит, они сами с неё с готовностью уходят, даже члены трудовых династий. В монтажных бригадах есть менее сложные работы, но те, кто способны на такую работу, остаются в ней надолго.

Когда чёрные стали попадать на эту специальность, было с самого начала понятно, что они не способны выполнять эту работу. Они были настолько неспособны её выполнять, что многие уходили сразу же. Обычно, было сразу видно, что человек к этой работе не подходит. Ему оплачивали два часа работы и выгоняли, но даже здесь для негров условия были иными. В течение всего дня они находились на уровне пониже с пожилыми рабочими в инструментальных бригадах и их увольняли только, когда они спускались со здания на землю в конце рабочего дня. Вскоре стало вовсе невозможно уволить любого неподходящего работника, разве что самого никудышного. Суды обязали составлять из чёрных определенный процент трудовых ресурсов, особенно если это касалось государственных рабочих мест.

Чтобы понять какой урон профессии несёт с собой принудительное проталкивание не подходящих для неё людей, важно кое-что рассказать о самой работе. У бригады монтажников есть свой бригадир, как правило, весьма энергичный человек, и ещё рабочие, владеющие четырьмя различными специальностями. Стропальщик, или прицепщик, непосредственно стропит тросами или стропами балку, швеллер или монтажную колонну и т. п., которые потом поднимаются подъёмным краном к монтажникам для установки наверху. Стропальщик должен знать все характеристики используемых строп и тросов, чтобы не ошибиться в выборе снасти для определённого веса. Он также неформально управляет технологическим процессом, определяя последовательность поднимаемых для монтажа частей. Вслед за этим, специальный человек направляет поднимаемый швеллер с земли с помощью верёвочного каната. Если поднимаемый швеллер, или балка, зацепляется за другой, уже установленный, то он должен дать об этом сигнал крановщику (который не является монтажником), чтобы тот ослабил натяжку троса, чтобы тот, кто на канате, смог освободить зацепившийся конец. Затем он вновь направляет поднимаемую наверх часть. Канат обычно направляет самый молодой рабочий в бригаде и его готовят на монтажника. Он должен быть в превосходной форме, так как он может в любой момент понадобится наверху у монтажников. Сигнальщик обычно подаёт сигналы крановщику. Это могут быть просто специальные жесты, но может использоваться и «телефон», укреплённый в кабине крановщика. От сигнальщика требуется постоянная внимательность, так как в любой момент может произойти что-то неожиданное. Хороший сигнальщик может спасти жизнь, а плохой, или просто невнимательный, может спровоцировать любую проблему. Обычно сигнальщик — старейший и самый опытный член бригады и почитается за мудреца.

Монтажники находятся на самом верху здания. Я считаю монтаж металлоконструкций чем-то вроде искусства, а сама работа считается самой опасной и ответственной. Для выполнения такой работы, наряду с большой силой и проворством, требуется особое соединение умственных и физических способностей. От монтажника требуется не только умение справляться с большим объёмом работы и с непредсказуемыми движениями мотающегося в воздухе швеллера, но и быть готовым в любой момент взлететь на монтажную колонну, высота которой может превышать 30 футов, с 20-килограммовым поясом монтажника на бёдрах. Помимо прочего оборудования и инструментов, в поясе монтажника находятся всякого рода болты и штифты разной длины и диаметра, с помощью которых монтажник закрепляет стальную деталь. При монтажных работах требуется определённый физический тип. Монтажник может быть накачанным здоровяком, но если он всей своей массой слишком сильно приложит силу, то толку от него будет столько же, сколько от человека с лишним весом. Монтажники всегда работают по двое, и у них должна быть полная уверенность друг в друге. Сработавшиеся пары могут годами работать вместе. Этой работой может заниматься далеко не всякий. Достигший успеха монтажник стальных конструкций, даже если он уйдёт на менее ответственную работу, получает уважение, которого не удостаиваются другие.

Для монтажника металлоконструкций существует возрастное ограничение. Наступает время, когда организм уже не выдерживает ритма работы, и может подвести. Человек всё знает по работе, но реакция уже не та. Есть монтажники и за шестьдесят, но таких не много. Я знал одного такого, — любителя ходьбы. После работы он шёл по Бруклинскому мосту семь миль домой, из Бруклина на Манхэттен.

Собственно, монтажники работают под руководством бригадира. Если это толковый бригадир, то у него и в бригаде подбираются толковые рабочие, переходящие с объекта на объект одной бригадой. Если они работают слаженно, то бригадиру даже не нужно их особо контролировать. Хорошая бригада способна функционировать почти полностью самостоятельно.

За монтажниками-высотниками идут монтажникисболчиватели. Сболчиванием конструкций обычно занимаются те, которые раньше работали высотниками, или по каким-либо причинам не смогли работать на высоте. Они приходят после высотников и болтами закрепляют установленные ими конструкции. Как правило, молодые и сильные на этой работе не нужны, но бывают и исключения. Иногда в месте соединения монтажной колонны с балкой требуется затянуть до сотни болтов, которые затягивают специальным тяжёлым пневмомолотком. У этой бригады может быть много подручных учеников, поскольку им требуется постоянное снабжение болтами и инструментами.

Самые плохие ученики готовят кофе.

И, наконец, за ними приходит бригада доводчиков. Эти занимаются сваркой крупных болтов, зачищают погрешности и занимаются мелкими изменениями, которые возникли во время работы. Эта работа намного проще и не требует того темпа, который нужен в работе высотников и сболчивателей.

Тем, кто никогда не слышал раньше про такие профсоюзы, по этому рассказу поймёт, что подобная организация представляет собой нечто вроде братства. Когда ты годами работаешь с людьми, ты можешь рассчитывать на них не только при выполнении работы, но им ты можешь доверить собственную жизнь. С такими людьми устанавливаются очень близкие отношения.

Настоящие монтажники любят свою работу. Видеть, как вырастает гигант, к сложнейшему процессу постройки которого ты имеешь непосредственное отношение, вселяет огромное удовлетворение в душу.

Когда к нам стали приходить негры, я был ещё молодым начинающим монтажником-высотником. Эта работа требует предельного внимания. Когда ты работаешь на высоте 40 этажей, просто нет времени думать о том, чем занимается негр в бригаде доводчиков внизу. Хотя я и был наслышан о тотальной неспособности чёрных работать, мне никогда не доводилось видеть их в работе. Они, видимо, инстинктивно понимали, что не сумеют работать в бригаде высотников. Пока я не стал работать бригадиром, я не подозревал о том, какой ущерб они нанесли всей отрасли.

Сложно объяснить по какой именно причине они не могут выполнять работы по подъёму конструкций на высоту. Высоты они не боятся. Они могут ходить по металлической конструкции очень высоко над землёй, правда медленно. Быстро работать они не могут.

Чёрные затрудняются при выборе оснастки в использовании строп и тросов для подъёма стальных частей наверх. Стропление является неотъемлемой частью монтажа деталей на нужных местах конструкции. Монтажники должны быть знакомы с разными характеристиками стальных тросов, и с тем как использовать трос определённого размера, чтобы получить от него по максимуму. По какой-то причине негры этого не понимают.

То же и с вязанием узлов. Все монтажники знают, как сращивать тросы или стропы. Не знаю почему чёрные не могут этого освоить. У них не сильно развита способность предугадать о последствиях своих действий в следующий момент. По мере увеличения срока работы, качество их работы не растёт (впрочем, в бригаде высотников опыт работы у них не набирается потому что там они не задерживаются).

И, наконец, негры не читают чертежи. Поэтому, даже после многих лет работы, в бригадиры негры выбиваются очень редко. Освоить специальность без умения читать чертежи невозможно. Когда я преподавал чтение чертежей на ученических курсах, то меня прекрасно понимали все белые и индейцы, но чёрные этой науки никогда не постигали. Когда я служил в армии, я как-то пытался обучить одного чёрного читать карту и пользоваться компасом. Но, то ли я был плохим учителем, то ли он был нерадивым студентом, но научить его этому несложному знанию мне не удалось.

Однако нельзя сказать, что чёрные вообще не умеют работать. Есть отдельные, очень редкие исключения, которые только подтверждают правило. На своём веку я встретил только одного чёрного, который выполнял работу как положено. В работе он был безупречен во всём. К сожалению, он погиб в 1980 г. Упал с высоты и разбился насмерть. Причин никто не знает.

Когда у меня была первая бригада сболчивателей, в ней было два негра. Очень скоро выяснилось, что работать они не умеют. Запускался начальный этап работы на 50-этажном объекте на Манхэттене, и я не мог допустить, чтобы мы не успевали с выполнением работы из-за того, что кто-то свою часть работы не тянет. Я попросил профсоюзного организатора что-то придумать, поскольку я намеревался от них избавиться. Он сказал мне, что через пару дней он переведёт их в бригаду доводчиков, — эта работа попроще и менее ответственная, — а вместо них мне дали двух приличных парней.

Говорят, что чёрные ленивы. Я же считаю, что это не лень. Чёрные останавливаются на уровне ребёнка.

Если бригадир даёт задание и уходит, они садятся и ничего не делают, потому что за ними никто не смотрит. Они, видимо, не понимают, что, когда бригадир вернётся, он увидит, что работа не сделана. Когда они видят, что бригадир возвращается, они начинают придумывать глупейшие отговорки почему они не сделали работу. Поэтому бригадир не рискует ставить двух негров в паре. Обычно их ставят в паре с белым или индейцем, но индейцы наотрез отказываются работать с чёрными. Если индейца попытаться насильно заставить работать с негром, он может даже всё бросить и уйти с работы. В такой паре белому или индейцу приходится самому думать и выполнять большую часть работы.

Я знаю, что это противоречит общепринятому мнению, но я не считаю, что негры какие-то особо сильные и выносливые. Мне могут не поверить, но чёрный обессиливает быстрее белого или индейца.

Перед уходом на пенсию я был бригадиром бригады доводчиков. Мы занимались мелким монтажом швеллеров. Работа была более, чем лёгкая и мои люди работали без отдыха. Негр, работавший в моей бригаде, подошёл ко мне и сказал, что надо отдыхать после установки каждого швеллера. Во время перерыва на кофе он назвал меня надсмотрщиком за рабами. Я сказал ему, что если бы он был рабом, а я его хозяином, то мне бы пришлось уйти с этой работы и искать нам обоим пропитание, поскольку на него он не нарабатывал. Сейчас за такие слова можно лишиться работы.

Есть с чёрными и другие проблемы. Они могут опаздывать на работу, могут не иметь нужных инструментов и обмундирования. Когда я работал прорабом, по утрам я иногда находился внизу, наблюдая как в начале восьмого, — наша работа начинается рано, — монтажники разгружают с грузовиков стальные конструкции. А негры в это время только подтягивались со всех концов на работу. Причём, такое было не только у монтажников, а во всех специальностях.

Отговорки просто невероятны: «Я дал свой будильник другу, а он забыл позвонить и разбудить меня, и я поэтому опоздал». «Я ехал в метро, а меня задержал полицейский и оштрафовал за то, что я курил. Он меня не отпустил и не дал мне сойти на моей станции, а мне потом пришлось ждать обратного поезда и поэтому я опоздал». Придумывают смерти родственников, а потом забывают и придумывают новые смерти тех же самых родственников.

Также у чёрных своё на уме, как правило, нехорошее. У меня работал чёрный парень, и прилично работал. Он неплохо крутил болты, вовремя приходил на работу и выполнял все задания, которые ему давали. Вдруг, как гром среди ясного неба, он грабит точку быстрого питания. Получил пять лет. Что хорошего он принёс профессиональному братству?

Рабочие коллективы по определённым контрактам (обычно городского, штатного или федерального значений) обязуют набирать определённый процент нацменьшинств. Также, по многим проектам выделяют ряд контрактов для подрядчиков-нацменов. Это значит, что для получения большего количества контрактов для нацменов создаются подставные компании. Я видел, как одна такая исключительно чёрная компания получила контракт, напортачила работу и с треском вылетела с объекта.

То, что чёрные не способны выполнять сложную работу, для моей профессии обернулось неожиданным последствием. В силу своих неспособностей они начинают трудовую деятельность не с высотного монтажа, а в бригадах сболчивателей и доводчиков, — с работы, которую традиционно выполняют пожилые рабочие. Если это госпредприятие, то там в обязательном порядке требуется поставить определённое количество чёрных на какую-нибудь работу. Негры, во избежание крупного ущерба в работе, обычно ставятся на совсем уж щадящие и наименее ответственные позиции, а пожилым рабочим, зачастую предпенсионного возраста, приходится выполнять работу молодых. Можно представить, как дурно это воздействует на рабочий процесс. Одним лишь своим присутствием чёрные сбивают налаженный темп и ритм работы.

Суды также предписывают устраивать, наряду с неграми, женщин. Конечно, женщина слабее мужчины, особенно, в верхней части тела. Тем более, для такой нелёгкой работы. Но в нашей несчастной стране это не имеет значения. Они нужны в этой профессии и точка!

Это породило невообразимые проблемы на работе.

Самое любопытное то, что 90 процентов приходящих на работу женщин чёрные, добавляя физическую слабость ко всем вышеописанным проблемам. Эта совершенно неквалифицированная часть рабочих не в состоянии выполнять никакой работы, кроме самой лёгкой.

Когда женщины только начали приходить к нам на работу, одна попала ко мне. Я работал тогда бригадиром сболчивателей и просил, чтобы мне прислали ученика. Мы набирали квалифицированных специалистов, поэтому им в помощь нужен был ученик. Профсоюз прислал мне женщину. Она стала мне говорить, что будет готовить кофе. Я сказал ей, что кто готовит кофе решаю я. У меня уже был ученик, который готовил кофе и менять я ничего не намеревался. Я послал её выполнять обычную ученическую работу, а она ушла с этажа и сказала руководителю работ, что я к ней приставал. Я сказал, что это чушь, а он поставил её к доводчикам. Я думал, что её выгонят, но это не случилось. Её оставили и проблемы продолжались. Последнее, что я о ней слышал, было то, что она погибла, но не на работе.

Однажды я спросил у одного пожилого ветерана, работавшего во время войны на Бруклинской военной верфи, какие работы там выполняли женщины. Он рассказал мне, что они были неплохими сварщицами (сварка несложная работа). Однако, для того, чтобы проводить сварку в требуемых местах, мужчинам приходилось сооружать им леса и подмости. Ситуация с женщинами на работе тогда во многом повторяла нынешнюю.

Наша работа всегда была опасной. На этой работе я сам получал травмы. В 1980 году обрушился кусок пола, на котором я стоял. Я упал на Хьюстон-стрит на Манхэттене с высоты 35 футов и сломал руку. Через три с половиной месяца лечения я вернулся на работу, к неудовольствию моего адвоката, который требовал, чтобы я не выходил на работу всё то время, которое длилось моё дело, то есть, четыре года. Я получил коекакие деньги, но по сравнению с тем, сколько бы я мог получить за четыре года, это были мелочи. Однако я не собирался отдыхать весь этот срок.

Женщины и негры опасных работ не выполняют и их никогда не ставят на ответственные работы, на которых от них зависит жизнь человека, потому и травм чаще всего они не получают. Стали появляться новые правила техники безопасности, направленные на снижение многих рисков, но травм, как и раньше, много, и в основном травмируются белые. Вы спросите почему? Потому что экзамены для монтажников крайне смягчили и упростили для того, чтобы создать видимость того, что негры и женщины их сдают. Получается, что, сдав экзамен, плохие белые мужчины идут в профессию и выполняют самую опасную работу, на которой без травм не обойтись.

Конец братства

Монтаж стальных конструкций — прекрасная работа для того, кто ей полностью отдаётся. Удовлетворение от выполнения сложнейших задач является источником невероятных эмоций. Связи, устанавливаемые с людьми, которым ты доверяешь, длятся всю оставшуюся жизнь. Потому-то члены профсоюза называют друг друга братьями, а во времена трудовых династий, монтажники зачастую были прямыми родственниками.

Вероятно, самой большой трагедией для чёрных в профессии монтажа высотных конструкций стало то, что они так и не стали частью братства. Они фактически установили для себя сегрегацию, которая мешает им принимать полное участие во всех аспектах специальности. В профсоюзе они организовали для себя отдельное подразделение. Они отвергают любую инициативу братства, исходящую от членов, в том числе и от меня, которые поначалу относились к ним дружелюбно. Дружбу наших братьев-индейцев они тоже отвергли. Происходило это из-за того, что они были искусственно внедрены в работу, к которой они совершенно не приспособлены. Спустя столько лет, они остались такими же случайными и сторонними участниками рабочего процесса, как и тогда, когда они к нам только начали приходить. За всё это время ни один чёрный не был избран ни на одну должность в комитет местного профсоюза.

У многих из них чувство обиды на работу и на белых. По-моему, они встают в позу, чтобы скрыть отсутствие способности к коллективной работе. Не представляю каково это по жизни — постоянно ходить и выискивать кто тебя не любит, при этом особо не погружаясь в работу. От этой работы так много можно получить для себя лично, но нужно постараться, чтобы это получить.

Эмоции в работе монтажника невероятные, но, ключом к их получению является работа. Если человек не будет всецело отдаваться работе, то он навсегда останется лишь сторонним наблюдателем. Всё, что его будет интересовать — это деньги, но не работа. Для него работа — это только деньги и только деньги. Чёрных допустили к работе, с которой они не в силах справляться, но и они тоже сделали свой выбор. Они выбрали позицию сторонних наблюдателей и от этого только потеряли.

Когда начиналась положительная дискриминация, никто и не представлял, что она выйдет за пределы производства. Многие белые воротнички полагали, что интеграция на производстве это нормально. Они считали, что на такой работе больше нужны мышцы, а не мозг, и не задумывались о том, что придёт и их очередь.

Теперь же все вдруг поняли что происходит. Мы, белые люди, должны объединиться, чтобы покончить с чумой положительной дискриминации. Не знаю, как это должно произойти, но я уверен в том, что в мышлении американцев слом произошёл. Народ сыт по горло этим абсурдом. Постепенно, здравый смысл должен вернуться на рабочие места, а потом уже и во всё общество.

Опубликовано в июньском выпуске «Американского возрождения» за 2006 год.

5. Борьба с «дискриминацией», а не с пожарами

Личные наблюдения последствий положительной дискриминации

Рэй Бэтц

За положительную дискриминацию всегда платится высокая цена. Пониженные нормативы, работа плохого качества, ужасная дисциплина, финансовые и материальные потери. В пожарном деле это ещё и потери человеческих жизней.

Я поступил в отдел пожарной охраны Сан-Франциско в 1966 году ещё до начала введения положительной дискриминации. Меня приписали к пожарной машине № 36 и буквально через пару недель после окончания пожарного колледжа я выехал на свой первый пожар. В двух кварталах от 47-й пожарной станции горел жилой дом, в котором было квартир шесть-восемь.

Наверняка люди с 47-й станции оказались там раньше нас, выбили двери и начали заливать огонь водой.

Разумеется, когда мы прибыли и начали разворачиваться, 47-я была уже там. Они находились у двери горящей квартиры, но из-за высокой температуры не могли проникнуть за парадную дверь, хотя вода из сопла била на максимуме. Когда мы вбежали по лестнице, затаскивая рулоны шланга наверх, кто-то закричал:

«Там пара стариков! На улице их нет!».

Эд, ветеран с 20-летним стажем, которому поручили меня, новичка, взял меня за руку и спокойно сказал: «Пошли, парень». Я бросил шланг, и мы выбежали из коридора на наружную лестницу, имевшей доступ к чёрному ходу каждой квартиры. Из-под двери квартиры сочился дым. Несколькими ударами Эд разбил панель рядом с ручкой двери, просунул руку внутрь, отпер замок, и мы зашли через входную дверь в глубине веранды.

Ослеплённые густым дымом, мы подползли на коленках к двум телам, находившимся без сознания. Эд погрузил одного из них мне на плечо, схватил второго сам, и мы понесли их к машине скорой помощи, которая немедленно отвезла их в больницу. Эд сказал мне: «Хорошее начало, новичок», и мы вернулись к работе.

Через пару часов, когда мы вернулись на станцию, я чистил оборудование и, прокручивая выезд в голове, вспоминал как гладко всё прошло, как каждый из нас приложил свою силу, ум и опыт, чтобы сделать то, что нужно было сделать, — без колебаний и без команд.

К сожалению, сегодня такое происходит не часто.

Недавно мы беседовали с одним специалистом по расследованию поджогов, и он сказал мне, что, приезжая на пожар, он часто наблюдает неэффективность, трусость и неуверенность, исходящие, главным образом, от цветных, женщин и работников, взятых пожарными без учёта их способностей. По работе в отделе по расследованию пожаров он разъезжает по всему городу, и он рассказал, что пожары, которые в прошлом тушились быстро и эффективно, теперь становятся неконтролируемыми и начинают вызывать немалую тревогу.

Что же происходит с бесперебойной работой станции, на которой я начал работу почти 30 лет назад? Почему такие люди, как Эд, с которым я тушил свой первый пожар, заменяются слишком уж большим числом бездельников, тупиц и женщин, которые не в состоянии поднять собственный вес, не говоря уже о том, чтобы вытащить кого-то из пламени? Вода весит восемь фунтов с третью на галлон. Так она всегда весила и будет весить. Зачем же нанимают малорослых и худосочных, не способных тянуть заполненный водой шланг, а в лифте, рассчитанном на шестерых, перевешивают все весовые ограничения, когда надо затащить наверх 50-футовую деревянную лестницу, весящую более четырёхсот фунтов?

Как я должен подчиняться чёрному лейтенанту, нанятого по чёрной квоте, который во время пожара идёт на парковку искать свой «Ниссан-Патрол», хотя должен искать валидол? Какие оценки на вступительном экзамене должен был получить нанятый по чёрной квоте работник, когда в рапорте о получении телесных повреждений он пишет: «Прыгал с окна и растнул ладошка», подразумевая растянутую лодыжку? Какой IQ у другого, нанятого по квоте негра, написавшего в рапорте о пожаре: «В дверях нас встретил покойник»? А, как быть с негром, нанятым по квоте положительной дискриминации, который уверенно заявил, что объяснит латиноамериканке на испанском причину пожара на кухне, сказал ей: «Эль плито паламалос»?

Смертельный исход одного пожара явился прямым следствием политики положительной дискриминации. Неопытный чёрный лейтенант, нанятый по квоте, не распознал признаки угрозы возвратной тяги (то есть, взрыва). Восьмеро пожарных бросились на пол, чтобы укрыться от высокой температуры (позже её оценили в 2000 градусов), но, как было отмечено в рапорте судмедэксперта, этот человек продолжал стоять и не использовал должным образом своё защитное обмундирование. Крик пожарного, выбившего дверь, лечь на пол, наряду с жуткой тишиной, предшествующей взрыву, пролетел мимо ушей этого неудачника, снесённого во весь рост взрывом. Положительная дискриминация убила его в буквальном смысле.

У этого случая был горький эпилог. Как принято в таких случаях, засвидетельствовать своё почтение павшему товарищу на похороны пришли сотни пожарных со всего района. Масса людей заполнила ряды и заднюю часть церкви. Бывший президент Ассоциации чёрных пожарных Сан-Франциско, четырежды получивший служебные повышения только потому, что он чернокожий, не упустил возможности, чтобы не завести для собравшихся проповедь о расизме. И о чудо — никто не вышел!!!

Цель и задача нашей службы

Цель и задача нашей службы — защита собственности от пожара и спасение жизней, но судьи и прочие невыборные чиновники решили, что наём, основанный на расовых и половых предпочтениях, более важен, чем огнеборчество. Ради многообразия понижены силовые и интеллектуальные нормативы. Цена этого оказалась высока.

Отдел пожарной охраны Сан-Франциско запустил свою первую программу найма на основе расовых предпочтений в 1970 г., всего спустя шесть лет после введения Закона о гражданских правах 1964 г., который, по идее, исключал расовый признак при приёме на работу. Исторически так сложилось, что городские власти запрещали работать пожарными только женщинам, латиноамериканцы работали в пожаротушении в течение многих десятилетий. Чёрных и азиатов начали брать в середине 1950-х, но их число не удовлетворяло этнических счетоводов. Тогда, как и сейчас, выдвигалось обвинение в том, что устройство «по блату» явилось причиной преобладания на пожарных станциях ирландцев, итальянцев и немцев.

Пытаясь исправить эту якобы недоработку, городские власти учредили некую должность под названием «техник по пожарной безопасности» (Fire Safety Technician (FST). Американское Министерство труда проявило к ней пристальный интерес, поскольку, если эта должность окажется успешной, она станет образцовой для пожарных станций по всей стране. В условиях занятия этой должности было лишь одно ограничение, — в ней участвовали только небелые, — это принципиально! При этом, претендентов на эту должность освобождали от стандартных экзаменов государственной службы.

Экзамен, который я сдавал в 1965 году, проводился примерно с 1950 г. По объёму и сложности он был почти идентичен вступительному экзамену, который я сдавал в 1959 г., когда поступал в Университет штата в Сан-Франциско. «Блат» никогда не был проблемой для цветных; азиаты просто не шли на экзамен, а чёрные на нём всегда проваливались.

После отбраковки по грамотности и полицейским записям, в первой группе из 99 претендентов на должность техника осталось всего 23. В ней было 17 чёрных, один самоанец, один араб, два латиноамериканца и два азиата. У оставшихся имелось нечистое криминальное прошлое, но на это закрыли глаза. Отец одного кандидата был врачом, у другого высокопоставленным госслужащим, а у двоих родители были крупными землевладельцами. Некоторые из этих «нечистых» кандидатов были выпускниками Калифорнийского университета в Беркли и университета СанФранциско.

Замысел состоял в следующем: техник по пожарной безопасности проходит специальную подготовку, которая доведёт его до уровня тех, кто сдал экзамен государственной службы, а затем их расставят по должностям как полноценных пожарных. Через год им придётся сдавать следующий экзамен, чтобы засвидетельствовать их пригодность к дальнейшей работе на пожарной станции. Теперь, спустя более 20 лет, экзамен всё же стало нужным сдавать.

Что же получилось с этими полноправными кандидатами? Через три года самоанец уехал на Самоа, оставив неоплаченную ссуду от Кредитного союза пожарных больше, чем на 10,000 долларов. Когда араб не понял содержания телефонного сообщения о возможном сердечном приступе, его послали в колледж изучать английский. Это настолько его расстроило, что он предъявил иск пожарной станции и городским властям, и получил пенсию по потере трудоспособности, наступившей вследствие эмоциональных перегрузок. Один из латиносов просто сбежал с дежурства, а другойумерна дежурстве отпередозировки героина. Шестеро негров были уволены или временно отстранены за употребление алкоголя и наркотиков.

Те же, кто остался на работе, особого рвения к ней не проявляли. Начальные ступени карьеры, к которым стремится новоиспечённый пожарный, — это лейтенант, специалист по расследованию поджогов или инспектор пожарной безопасности (он инспектирует здания на предмет наличия потенциальных пожароопасных факторов). К началу 1980-х стало ясно, что ни один из этих техников по пожарной безопасности и не думал готовиться к сложным экзаменам, которые нужно было сдавать, чтобы попасть на эти должности, но тут их закосневшая карьера получила неожиданный шанс. Бюро Пожарной безопасности, которое лихорадило от кадровой текучки, перестановок и уходов на пенсию, вдруг стало остро нуждаться в инспекторах.

Раньше стать инспектором можно было единственным способом, — получив высокие баллы на экзамене Бюро пожарной безопасности. Изучая инструкции и строительные нормы и правила пожарные проводят месяцы и даже годы, чтобы сдать экзамен. И мотивы для этого серьёзные. Инспекторам платят на 20 процентов больше, чем обычным пожарным, они не работают по ночам и не рискуют жизнью, туша пожары.

На этот раз в инспекторы набирали по-другому. Экзамен, как критерий, был отвергнут, а выбор был основан на трудовом стаже добровольно вызвавшихся на эту должность. Это был шанс, который выпадает раз в жизни для лёгкого продвижения, и шанс этот был не для белых. Все 10 новых инспекторов, квалифицированные без экзаменов, были цветными, — шестеро чёрных и азиат по программе техников, и ещё трое других чёрных с меньшим стажем работы. Когда белые волонтёры с большим, чем у прошедших конкурс, стажем поинтересовались, куда делись их анкеты, руководитель пожарной безопасности ответил, что они «не того цвета».

Большую часть своего рабочего времени инспекторы пожарной безопасности проводят вне своего офиса, как предполагалось, инспектируя здания. В 1987 г. в отделе пожарной охраны стало известно, что, в то время, как все наивно полагали, что азиат был на дежурстве, он работал в конторе по недвижимости своей матери, а некоторые чёрные сняли дом, куда сбегали с работы. Азиат и, как минимум, один из чёрных никогда не инспектировали ни одного из 600 зданий, назначенных им на год, и подавали ложные рапорты об инспектировании. Один утверждал, что проинспектировал 200 зданий за один день, в то время, как обычное дневное число у добросовестного инспектора не превышает пятнадцати.

К концу 1987 г. скандал получил очень широкую огласку, игнорировать его было невозможно, и отдел с неохотой взялся за внутреннее расследование. Политкорректность восторжествовала: против азиата и чёрного не было принято никаких мер, но вынесли выговор их белому руководителю за то, что он должным образом ими не руководил.

В начале 1988 г. запятнанные, несмотря на их официальную реабилитацию, чёрный и азиат, заявили, что обнаружили свастику в офисе. Расовые лоббисты и либеральные СМИ распустили из этого случая мерзкую вонь. По их словам, выходило, в отделе царил расизм. Эти двое подали иск на три миллиона долларов в возмещение «морального ущерба». Двое других инспекторов, сидевшихв том же офисе (один из них был евреем), говорили всем, что это происшествие было специально сфальсифицировано, но их никто не слушал.

С большой помпой пригласили ФБР, которое, в конечном счёте, и выявило обман. СМИ внезапно умолкли, а инспекторы отозвали свой иск на 3 миллиона. Через два месяца чёрного повысили до лейтенанта. Азиат пробыл в неоплачиваемом отпуске по болезни до середины 1992 г. Таковы были результаты первой попытки отдела принимать на работу, основываясь на расовых предпочтениях.

Женщины на пожарной станции

Хотя в начале 1970-х чёрные шумно требовали особого к себе отношения, женщин до 1987 г. в пожарные не брали. К 1995 году, вследствие радикально упрощённых нормативов по физподготовке и реакции, власти Сан-Франциско наняли женщин-пожарных больше, чем во всех остальных городах страны. Случаи физической слабости и, — скажем так, — робости на пожарах стали притчами во языцех. Когда из горящего здания выбегают крысы и тараканы, многие дамы находят беспрецедентные причины, чтобы к ним присоединиться.

Например, на одни пожаре несколько женщинпожарных выпустили весь воздух из своих переносных самоспасателей. Это означало, что им нужно было выйти с объекта, чтобы получить новый баллон. На другом женщины самостоятельно решили пройти вдоль шланга от гидранта до пожарной машины и от неё к зданию, что было совершенно не нужно, в то время как остальная часть команды была занята тушением пожара водой внутри помещения. Ещё на одном пожаре женщина, которая только что поднялась по 50-футовой лестницена крышу, объявила, что она «обезвожена», и спустилась обратно вниз, чтобы попить.

Я помню, как в начале 1990-х на работу взяли первую азиатку. Эту новость разместили в СМИ на первых полосах! В одной газете её назвали Джеки Робинсон с пожарной станции Сан-Франциско, которая победила этого старого дьявола, — расовый барьер. Её первым пожаром был тлеющий диван и стена позади него, с которым можно было бы справиться пятигаллонным переносным насосом. Первый же пожар показал истинное положение вещей. Когда она и ее команда возвратились на станцию, все уселись за кофе и, по заведённому обычаю, стали обсуждать работу на пожаре. А в это время она сидела одна, чуть не плача, и, постанывая от пережитого, вопрошала себя какого лешего она выбрала эту работу.

На следующем пожаре она была в составе команды первой машины, прибывшей в небольшой отель, в котором горело несколько комнат. Беря во внимание эмоциональную слабость нашей азиатско-американской героини, командир поставил её на наименее опасную позицию. Команда сквозь парадную дверь ворвалась внутрь, а она в это время должна была соединить один конец 100-футового шланга к пожарному гидранту в подъезде. Команда стоит, держит шланг, направив его в комнату, охваченную огнём, и ждёт. Комната начала наполняться жаром и пожарным пришлось присесть в проёме, чтобы не получить ожоги, а воды всё не было. «Дайте воду! Где, чёрт побери, вода?» кричали они по коридору нашей пожарной.

Вода так и не пришла. Стало настолько жарко, что пожарные выскочили из здания, едва успев спасти от огня шланг. Женщина стояла снаружи, рассматривая инструмент и расправляя шланги. Ребята, естественно, спросили почему она не дала им воду. Она сказала, что на тренинге ей было сказано, что если в помещении температура сильно повышается, то следует просто уйти из этого помещения. Вот, она и ушла, оставив команду в эпицентре пожара, даже не подсоединив шланг к воде.

К счастью, из пожарных её убрали и поставили на должность пожарного инспектора. Эта работа более престижная, не предполагает ночных дежурств, опасностей, да и оплачивается на 10 процентов больше. Правда, должность эта получается после месяцев интенсивной подготовки и успешной сдачи экзаменов.

Ей, однако, экзаменов сдавать не пришлось.

Некоторые женщины просто слишком слабы для того, чтобы поднять даже 24-футовую лестницу, одну из легчайших из используемых у нас. Местная испаноязычная телекомпания приехала к нам на день, чтобы снять первую в городе латиноамериканку-пожарного во время её обязательных ежедневных тренировок. Им пришлось вежливо извиниться и уехать после того, как она несколько раз уронила лестницу себе на голову. После этого её командир осторожно предложил ей походить в тренажёрный зал, а она обвинила его в сексизме и подала на него письменную жалобу.

В настоящее время эта дама занимает четвёртую сверху должность в пожарной службе Сан-Франциско, на которую она попала по приказу чёрного политкорректного руководителя службы. Она руководит тренировочными программами многообразия в пожарной службе Сан-Франциско. Её стремительный взлёт через четыре ступеньки, — от «лейтенанта» (должность, которую она получила в качестве подарка по квоте политики положительной дискриминации) до заместителя руководителя — был беспрецедентным. Ей потребовалось всего восемь лет, чтобы занять столь высокую должность. В учреждении с полутора тысячью работников на такую высоту попадают лет через двадцать безупречной службы и только по конкурсу.

Очевидно, на службе ей приходится выдерживать сильный эмоциональный прессинг. Дважды её задерживала полиция за вождение в нетрезвом виде. Оба раза она была в форме пожарного офицера за рулём служебного автомобиля отдела пожарной охраны. За первый раз вождения в нетрезвом виде на дежурстве обычно накладывается штраф 60 дней без оплаты; за второй, как всем известно, полномочия прекращаются. До сих пор этот образец, вдохновляющий каждую женщину, взятая с улицы на работу и вознесённая далеко за пределы своих знаний и опыта, никакого наказания не понесла.

Чин, наделяемый не по силам, ставит женщинкомандиров в неприглядные ситуации. Пожарная команда, которой командовала женщина-лейтенант, первой прибыла на пожар на пожарной машине. Горела комната над гаражом. По стандартной практике пожарной службы Сан-Франциско, положено отдать приказ команде поднять шланги по входной лестнице, выбить дверь и потушить пожар. Эта женщина трусливо оценила ситуацию и изменила принятую тактику. Она приказала команде «Вернитесь, там слишком жарко!» и велела разбить струёй воды стёкла в окнах гостиной. Она наивно полагала, что вода волшебным способом найдет дорогу к огню. Однако, этого не случилось. Стёкла не разбились.

Командир второй прибывшей команды знал что делать. Они оттеснили её в сторону, отобрали у неё шланг, взбежали вверх по лестнице, выбили дверь и потушили пожар. Сбитая с толку женщина поступила вполне ожидаемо. Она подала жалобу в офис комиссии по равным возможностям в сфере занятости, в которой она утверждала, что грубая команда, отобрав у неё шланг и туша пожар, допустила сексистские высказывания. На станции после пожара она, думая, что её никто не видит, сидела размазывая по лицу слёзы, бормоча что-то под нос и стукая себя кулачком по лицу. На ежегодном благотворительном соревновании блюд с острыми пряностями, устраиваемом пожарным отделом Сан-Франциско, одна группа поваров хотела взять её приказ «Вернитесь, там слишком жарко!» в качестве девиза, но, убоявшись очередной жалобы в комиссию, от этой идеи отказалась.

Была ещё одна командирша, которая была настолько низкорослая, что не могла зафиксировать в открытом положении верхнюю дверцу в отсеке переносных самоспасателей. Дверца падала ей на голову, которую, к счастью, защищал шлем, мешая ей снять свой самоспасатель со стеллажа. Прохожие заметили её затруднение и начали хихикать и отпускать колкости в её адрес. Это причинило настолько огромное страдание, что она оставила попытку извлечь прибор, обошла машину с другой стороны, потихоньку села на подножке и, наверное, подумала, что ото всех спряталась. В тушении пожара в тот день она участия не принимала.

Подобные женщины работают пожарными только потому, что физические нормативы упрощены настолько, что фактически стали бессмысленными.

По одному из них от кандидата требуется вертикально поставить 24-футовую деревянную лестницу. Чтобы облегчить задание для нового «многообразного» поколения пожарных, основание лестницы нужно упереть к металлическому шарниру, укрепляемому на земле. И никого не волнует, что никаких металлических шарниров на тротуарах перед зданиями в СанФранциско нет.

По другому нормативу требуется протащить тряпичный манекен весом 40 фунтов по полированному цементному полу и вытащить его за дверь. Разумеется, средний человек, эвакуируемый из горящего здания, весит несравненно больше 40 фунтов, и может, наверное, захотеть, чтобы его несли, а не волочили. Если волочение и возможно, то только по мокрому ковровому покрытию.

Когда я говорю женщинам про нормативы на экзаменах в доженскую эпоху, которые сдавали почти 30 лет назад, их глаза лезут на лоб; ещё ни одна, с кем я разговаривал, не сказала, что смогла бы их сдать. Новые недонормативы касаются и мужчин, так что, теперь у нас есть недопожарные обоих полов.

Однажды бывшего мэра Нью-Йорка Эда Коха репортёры спросили о расовом и половом многообразии в отделе пожаротушения в его городе. Он ответил, что его больше интересует, смогут ли из горящего здания вытащить мэра, весящего 200 фунтов. Пожарной службой Сан-Франциско, однако, управляют люди, которые думают так же как Глория Стейнем, сказавшая в одном телевизионном интервью, что ей безразлично достаточно ли сильна женщина, выносящая из горящего здания человека на плечах. Надо думать, ей бы понравилось если бы её волочила запятки по лестницеженщина, стукая её светлой головой о каждую ступеньку.

Лучшие женщины в пожарном деле — главным образом лесбиянки. У нас есть группа спортивных, коммуникабельных, не дающих себя в обиду дам, которые, по крайней мере, стремятся выполнять работу на приличном уровне, не скуля, не уклоняясь от работы, и не подавая идиотские иски сексуального плана. Они не настолько сильны, как мужчины, которые были до введения политики положительной дискриминации, но лямку они тянут.

Конечно, и среди лесбиянок есть исключения. Была у нас одна такая, — мерзкая, хмурая и, скорее всего, социопатка. В прессе с ней носились как с первым космонавтом! Ещё бы! Первая женщина и первая лесбиянка, которая непременно должна стать командиром. Обычно, чтобы добраться до этой должности, для пожарного требуется лет 10–12 лет, но на отдел давили и срок для неё пришлось сократить до двух лет.

Она подала на пожарную службу в суд, заявив, что её сексуально домогались на 20 из 25 пожарных станций, на которых она проработала. Судьи проигнорировали свидетельство более, чем 40 свидетелей, опровергавших её заявления, и присудили ей триста тысяч долларов в погашение морального ущерба. К счастью, теперь она находится в поисках работы, поскольку одним из условий судебного решения было то, что она уйдёт со службы. У нее был такой дурной нрав, что даже лесбиянки в отделе называли ее «горе-лесбой» и самой мерзкой из тех, с кем им приходилось сталкиваться.

Расовая и половая озабоченность, которая теперь повсеместно проникает в службу, оказалась выдающимся искушением для нацменов и женщин, работающими пожарными. Теперь ониувлечённо подают в суды, жаждая финансовых вознаграждений. Журнал «Плейбой», на столе в общежитии — сексуальное домогательство, кушаешь арбуз — расовая дискриминация, равно как и требование к пожарному инспекторунацмену приходить вовремя на работу. Задаёшь реальные вопросы «координатору», проводящему семинар «многообразия», — расовый шантаж.

За прошедшее десятилетие в комиссию по равным возможностям в сфере занятости поступили сотни жалоб. Согласно рекомендациям комиссии, должен быть исследован каждый случай. А каждое расследование занимает недели, и стоит пожарной службе почти 20000 долларов. Большую часть времени занимают десяток-полтора дел, по которым расследования продолжаются. Эти ужасные затраты выели бюджет противопожарной службы настолько, что у отдела не осталось средств для закупки амуниции и специальной защитной обуви.

Для тех, кто на каждом шагу выискивает расизм, некоторые расследования обернулись прекрасным способом обогащения. В конце 1980-х четверо чёрных из учебной группы, состоявшей из 30 человек, постоянно получали отличные баллы на еженедельных письменных тестах, хотя на практических занятиях все тесты проваливали. Расследование показало, что чёрный инструктор загодя давал им вопросы предстоящего теста. Когда это было пресечено, баллы этих чёрных резко упали. Ни преподавателю, ни этим четырем мошенникам не вынесли даже выговора.

И вот, спустя несколько лет после окончания ими курса обучения, прозвучал финальный аккорд. Все четверо дружно подали жалобу в комиссию по равным возможностям на точто их незаконнозаклеймили «мошенниками». Суд разрешился в их пользу, а город СанФранциско выплатил каждому из них 35000 долларов.

Я привёл всего несколько жалких исходов политики положительной дискриминации. Пожилым ветеранам пожарной службы становилось плохо, когда я пытался заговорить с ними о том, что произошло с той сплочённой, блестящей службой, на который они раньше служили, и меня просили просто прекратить разговор.

Нельзя сказать точно, как часто это происходит, но наём по расовой или половой квоте, несомненно оборачивается тем, что гибнут те, кто погибнуть не должен и горят объекты, которые гореть не должны. Это — цена, которую все отделы пожарной охраны платят за приём на работу на основании расовых принципов, понижающих стандарты и нормативы, поощряющих некомпетентность, закрывающих глаза на нарушения и разрушающих мораль.

В 1996 г., после 30 лет службы в пожарной службе Сан-Франциско, мистер Бэтц вышел на пенсию. Его отец, дядя и брат деда тоже служили пожарными в СанФранциско. Эта статья была напечатана в сентябрьском выпуске «Американского возрождения» за 1998 год.

ОБРАЗОВАНИЕ

6. Дайте слово белому преподавателю

Каково обучать чёрных студентов?

Кристофер Джексон

Вспоминаю глупый анекдот, грубо объясняющий взаимоотношения чёрных и белых в сегодняшней Америке:

— Как называется белый, окружённый двадцатью неграми?

— Тренер.

— Как называется белый, окружённый тысячью негров?

— Надзиратель.

Я бы добавил в этот анекдот ещё строчку:

— А как называется белый, окружённый тридцатью чёрными?

— Преподаватель.

До недавнего времени я преподавал в одном из юго-восточных штатов в средней школе с преимущественно чёрными учениками. Я пошёл на эту работу потому что не особо задумывался о расах, и школы для чёрных не особо требовательны. Мне предложили эту работу, и я оказался в «сердце тьмы». Только, с одним отличием, это сердце тьмы было не в Африке, а в Америке.

Чёрных было примерно раз в пять больше белых, латиносов не было вообще. В некоторых классах белых не было вообще, или почти не было, потому что белых учеников забрали в классы для одарённых детей или углубленного изучения предметов, а я преподавал обычный уровень. У нас были чёрные преподаватели, но в основном преподавательский состав был белым.

Большинство чёрных учеников было из местного района. Особо они не путешествовали, и я думаю, что у чёрных есть разница в диалектах и в образе действий в зависимости от региона. Впрочем, наверное, мои заключения в основном основывались на наблюдении негров-южан.

Масс-медиа даёт некоторое представление о том, что происходит в чёрных школах, но лишь некоторое. Используемые журналистами фразы, типа «хаотичное образование», «плохие условия обучения», «недостаточная дисциплина» не в полной мере описывают обстановку. Я же расскажу то, что я наблюдаю в каждодневном контакте с чёрными детьми.

Шум

Большинству белых не известно каково это, — находиться в месте, где много негров. Первое впечатление — шок. Мои студенты слишком шумные. Общепринятые приличия белого человека им знакомы очень отдалённо. Нет ничего особенного в том, что тебе в лицо одновременно кричат что-то пять человек. Вместо того, чтобы успокоиться и дождаться пока уляжется шум, и потом выразить свою мысль, — очевидное для самого бестолкового белого ученика, — да, ничего подобного! Чёрные ученики просто перекрикивают друг друга.

Попытки их успокоить обычно ничем не оканчиваются, для этого особо неподходящими являются белые женщины. Однажды я присутствовал на занятии одной такой женщины и наблюдал, как она попросила детей утихомириться. Они просто стали вопить ещё громче, так, чтобы своими голосами заглушить её.

Мои чёрные ученики повторяют множество раз одно и то же — всё громче и громче. Можно подумать, что у них всех синдром Туретта. Видимо, они просто не понимают, что нужно просто дождаться своей очереди говорить. Им что-то приходит в голову, и они должны тотчас этим громко поделиться. Я проводил обсуждение по теме правительства, и вдруг меня прервали: «Нам надо больше демократов! Клинтон хорошая!». Казалось бы, ученик был удовлетворён своим внезапным порывом, но, спустя пару минут, он опять упивался воплями: «Клинтон хорошая!».

Тот, кто оказывается в окружении молодых негров, никогда не отанется без регулярной порции рэпа. Чёрные часто придумывают собственные джинглы. Совершенно нормально видеть, как 15 негритят развязно расхаживают по классу, дёргая плечами и совершая тазом возвратно-поступательные движения, резко выкрикивая 15 совершенно разных куплетов на одном и том же грубом, скрежещущем диалекте. Слова почти неизменно содержали незрелое бахвальство: «У кого с блестящим ободком, у кого блестящие кроссовки, у кого во рту блестящий гриль (золотая или серебряная зубная бижутерия, — перев.)?» Обычно такие рэперы-любители заканчивают свои песни неистовым заявлением, — самыми грубыми и невообразимыми словами, — о том, что все женщины являются его сексуальными поклонницами. В месте, где требовалось произнесение непотребного слова, ученик просто заменял его стоном: «Она сосёт мой ы-ы-ы-м-м-м (продолжительный стон), она е*ёт мой ы-ы-ы-м-м-м, она облизывает мой ы-ы-ы-м-м-м».

Многие рэп-стихи грубы, но некоторые просто невозможно понять. Совсем недавно появился популярный рэп «Набей татуху». Несколько недель я слушал эту романтическую лирику, доносящуюся из сотен чёрных ртов. Ниже привожу избранное:

На-на-набей татуху.

По этой линии набей татуху.

Нью-Йорк, набей татуху.

На-на-набей татуху.

Рэп — одно из самых дегенеративных явлений, возникших в нашей стране. Очень прискорбно, что он инфицировал столь много белых в таких массовых масштабах.

Негритянки очень любят танцевать — белые назвали бы этот стиль вращательным. Танцуют они везде, — в коридоре, в классе, на стульях, рядом со стульями, под стульями, — везде. Как-то мне позвонили на сотовый и мне пришлось выйти из класса. Меня не было около двух минут. Когда я вернулся, чёрные девочки выстроившись в линию перед доской, бились в танцевальных конвульсиях к вящему удовольствию мальчиков.

Многие негры, особенно негритянки, чрезвычайно толстые. Некоторые из них настолько толсты, что мне пришлось устроить для них специальное размещение, чтобы приспособить их туши. Это не значит, что среди белых нет толстяков, — конечно, есть, — но не в таких количествах. Многих негритянок попросту не волнуют их габариты. Среди белых есть немало аноректиков, но, я даже не слышал, чтобы чёрные страдали анорексией.

— Чёрные женщины крупные, мистерДжексон, — объясняли мне мои студенты.

— В чёрном сообществе, наверное, нормально иметь лишнего веса? — спросил я.

Две толстые девушки начинают танцевать прямо напротив моего стола:

— Знаете, мальчикам не хватает сочных персиков, мистер Джексон.

Фразой «сочные персики» негры обозначают задницу.

Негры — самые прямолинейные люди, которых я встречал. «Эта майка страшная. Ты, парень, ублюдок. У тебя толстые губы». В отличие от белых, осторожно обходящих расовую тему, они могут высказываться по этому поводу беспощадно. Однажды мне понадобилось передать что-то в офис. Я спросил своих учеников кто желает сходить и, вдруг, в воздух взвились три десятка рук. Моим студентам нравилось выходить с занятий, расслабиться, погулять хотя бы несколько минут, вдали от глаз белого «надзирателя». Я выбрал одного светлокожего мальчика. Один очень темнокожий был вне себя от ярости: «Почему вы выбрали полукровку?». И тут же ещё с полдесятка ртов начали кричать «Он полукровка!».

В течение многих десятилетий страна сочувственно относилась к плохой успеваемости чёрных и есть отчего. Почему-то никто не задумывается над тем, что чёрные приходят в школу с серьёзным изъяном, который, впрочем, возник не по их вине. Негры осваивают дома особый диалект, эбоникс, который сейчас выделяется чуть ли не в особый язык. Негры не просто произносят слова не так; у них часто неанглийская грамматика. Если он спрашивает «Где ванная?» (Where is the bathroom?), то он говорит: «Где ванная?» (Whar da badroom be?), что грамматически является эквивалентом английской невопросительной фразы «Где ванная» (Where the bathroom is). (В английском языке фразы Where is the bathroom? и Where the bathroom is, — с другим порядком слов и без вопросительного знака, — являются двумя разными типами предложений; первое вопросительное, второе повествовательное, — перев.). И так они говорят в школе. А, как они говорят, так они и пишут, — в сочинениях, заданиях, изложениях.

Правда, у некоторых белых тоже имеется подобный изъян. Они говорят на особом, сложно воспроизводимом «сельском» диалекте. Например, если такому белому хочется выпить колы, он говорит «я собираюсь дай мне кока-колу». Чтобы правильно говорить и писать «селянам» приходится переучивать английский. Но, всё дело в том, что большинство белых избавляются от этого изъяна и выучиваются говорить правильно, а многие чёрные так и не достигают желаемого результата.

Большинству чёрных, которых мне довелось учить, просто нет дела до учёбы. Я преподавал историю, и очень часто ученики мне говорили, что им не хочется делать уроки, что им не нравится история, потому что это история белых людей. Конечно, по истории «многообразия» повар-негр у ковбоя внёс неоценимый вклад в освоении Запада, но чёрным детям это всё же казалось недостаточно достоверным. Я развёл руками и решил задать им проект о реальном историческом чёрном персонаже, Маркусе Гарви. Разумеется, о нём они никогда не слышали. Я им дал задание исследовать предмет, но результатов я так и не дождался. Им было всё равно, и делать они ничего не желали.

Преподавая неграм, очень скоро узнаёшь, что и как именно они думают о правительстве белых. Однажды я дал им задание за 25 минут написать об одной мере, которую правительство, по их мнению, должно принять, чтобы улучшить Америку. Я давал это задание в трёх классах, всего приблизительно сотне учеников, из которых около 80 были неграми. Мои немногочисленные белые ученики склонялись в основном к «консервативным» взглядам. У них звучало лейтмотивом: «На неработающих членах общества нужно экономить». Почти каждый чёрный написал на тему: «Нам нужно больше услуг органов государственного обеспечения».

У моих учеников имелось самое отдалённое представление о том, кто оплачивает эти государственные службы. Им она виделась волшебной свинкойкопилкой, которая никогда не опустевает. Одна негритянка убеждала класс в том, что нужно увеличить масштабы социального обеспечения. Я пытаться объяснить, что для того, чтобы это обеспечение существовало, облагаются дополнительными налогами живые люди. «Да, пусть белые платят, — наконец сказала она, — Они такие жадные».

Я спросил: «Многие чёрные зарабатывают больше 50000 долларов в год, ты и у своих бы тоже забрала».

Ответом было: «Это полукровки». И весь класс согласился. Продолжать дискуссию было бессмысленно.

Многие чёрные девушки с немалым энтузиазмом относятся к жизни максимально на пособие. В день профориентации одна девочка рассказывала всему классу, что родит много детей и будет получать от государства «кругленькие суммы». Ни у кого в классе не возникло возражений по такому выбору профессии.

Во время классных дискуссий могут обнаружиться поразительные вещи. Мы обсуждали преступления, которые совершались вслед за ураганом «Катрина», и я вспомнил о случае изнасилования молодой девушки в ванной «Супердома». Большинство учеников согласилось с тем, что преступление было ужасным, но, некоторые, как оказалось, восприняли его достаточно легкомысленно. Чёрный мальчик, не подняв руки, выдал: «В этом ничего особенного нет. Они думали, что умрут, и решили позабавиться, ну, вы поняли что я имею в виду?». Несколько кудрявых чёрных голов вокруг понимающе закивали, соглашаясь с этим мнением.

Наш начальник отдела однажды попросил всех учителей провести письменный опрос учеников по следующей теме: «Думаешь ли ты, что можно нарушить закон ради получения значительной выгоды?». К тому времени я уже некоторое время преподавал и ответами удивлён не был, однако, моя молодая и очень либеральная белая коллега была ошеломлена. Самым распространённым ответом было «Да». Как сказал один ученик, «Чтобы получить зелень».

Есть среди чёрных поразительная одинаковость, которую с трудом сыщешь среди белых. Им нравится одна музыка, — рэп. Они одинаково голосуют за одну и ту же партию, — демократов. Танцуют они все одинаково, говорят одинаково, и одинаково громко разговаривают, и удивительно одинаково проваливают все экзамены. Встречаются, конечно, исключения, но редко.

Белые разные. Одним нравится музыка в стиле кантри, другим хэви-метал, третьим поп-музыка, а кому-то, упаси бог, нравится рэп. У белых есть различные ассоциации, группы, разные идеологии. Есть спортсмены, ботаны, стиляги и модники. А чёрные — все просто чёрные, и они очень быстро дают знать всем остальным чёрным о том, что кто-то из них отклонился от нормы.

Кто-то может возразить, что среди чёрных есть групповые различия, и белому просто сложно их обнаружить. Я приложил немало усилий, чтобы их отыскать, и, насколько я могу судить, одеваются, говорят и думают они совершенно одинаково. Конечно, у них есть соперничающие группировки, но особо эти группы между собой ничем не отличаются. У негров нет таких отчётливых различий, как белые «ботаны», «стиляги» или, например, «готы».

Как выглядит мир в глазах негров

Негры дружно сходятся на одном — все вокруг расисты и всё вокруг расистское. Этот посыл либерализма они впитали полностью. «Ты опять не сделал домашнюю работу? — Нет, она расистская». «Почему у тебя неуд по экзамену? — Экзамен расистский».

Мы изучали главу по британским философам, и первое, что отметили мои ученики по поводу Бентама, Хоббса и Локе было то, что они все белые. «А где чёрные философы?» — кричали они. Я пытался втолковать им, что в Британии в XVIII веке не было чёрных. Можно догадаться что они мне ответили:

«Это расизм!».

Один ученик обвинил меня в том, что я намеренно завалил его на экзамене из-за того, что я не люблю чёрных.

— Ты правда думаешь, что я ненавижу чёрных?

— Да.

— Я что-то сделал, чтобы ты так подумал? Как тебе это пришло в голову?

— Просто, я знаю.

— Зачем ты так говоришь?

Он ухмыльнулся, взглянул в сторону окна и всосал сквозь зубы воздух. Вероятно, это их местная привычка, но, я часто замечал, как чёрные всасывают сквозь зубы воздух, как бы демонстрируя презрение или враждебность.

Иначе, как сквозь стёкла собственного цвета кожи, мои студенты мир не воспринимают. У меня в одном классе был немецкий школьник по обмену. Однажды он показал несколько слайдов в презентации Пауэрпоинт», — достопримечательности Германии и несколько школьных и семейных фотографий. Во время просмотра чёрные ученики выкрикивали «А где чёрные?!». Слегка раздраженный немец несколько раз пытался объяснить, что в том месте, где он живёт в Германии, чёрных нет. Ученики ему не верили. Я рассказал им, что Германия — это Европа, там живут белые, а чёрные живут в Африке. Тем не менее, они сказали, что немецкий мальчик расист и умышленно не желает общаться с чёрными.

Свои собственные расовые особенности остро интересуют чёрных. Я узнал, например, что у некоторых чёрных «хорошие волосы». Хорошие волосы — это чёрный сленг, обозначающий волосы чёрно-белого гибрида. Такие волосы менее курчавы и, поэтому, их легче укладывать, и такие волосы считаются более привлекательными.

Если у чёрного кожа посветлее, то этот факт становится предметом его гордости. Как-то я услышал, как ругались два чёрных ученика, громко выкрикивая оскорбления друг другу из одногоуглакомнаты в другой. Один, очень чёрный и худой, другой посветлее и толстый.

Очень чёрный крикнул: «Ты жирный, Ридарио!».

Ридарио ухмыльнулся и, не удостоив своего обидчика взглядом, ответил: «Хочешь быть побелее?».

Они могут ругаться таким образом, — повторяя одно и то же оскорбление, — очень долго.

Мои чёрные ученики очень сильно презирают латиноамериканских иммигрантов. Они позволяют себе настолько грубые высказывания в их адрес, что нам даже настоятельно советуют не заводить в классе разговор об иммиграции, чтобы директор или кто-то со стороны не дай бог не услышал.

Белые, конечно, «расисты», но нас они, по крайней мере, воспринимают как американцев. Но, мексиканцев они таковыми не считают. У чёрных некое, не обязательно враждебное, отношение к белым людям. Они знают, как ведут себя белые, разумеется, им понятно, что белые умнее и имеют больше организаторских и творческих способностей. В то же время они, видимо, подозревают, что, говоря о равенстве, белые просто притворяются, что это всё обман, облегчающий им управление чёрными. Чёрные хотят кусок американского пирога побольше. Я убеждён, что, если бы от них это зависело, то они бы оставили белым намного меньше того, что белые добывают себе сейчас. Меньше, но что-то бы оставили. Но, мексиканцам они бы не дали ничего.

Насчёт чёрных мальчиков и белых девочек: никто, наверное, этого не замечает, и не говорит об этом, но ясно, как божий день — чёрные мальчики одержимы белыми девочками. Белые родители чувствовали бы себя намного лучше, если бы им удалось удержать своих дочерей подальше от чёрных школ. Неоднократно я был свидетелем следующей сцены. Чёрный мальчик не спеша подходит к белой девочке. Телодвижения нахальные, но не особо угрожающие, — это больше манера перемещаться, но не угроза. И вот, шаркая и перемещаясь из стороны в сторону, он спрашивает белую девочку: «Когда ты со мной пойдёшь гулять?»

Ответы обычно бывают двух типов. Более уверенная белая девочка вспыхивает, отворачивается от чёрного и громко говорит: «Я не хочу с тобой ходить!». Более скромная смотрит себе на ноги и что-то вежливо бормочет, но в итоге говорит «нет». В ответ чёрный мальчик говорит всегда одинаково: «Ты расистка». Многие белые девочки — слишком многие — фактически испытывают чувство вины из-за того, что они не хотят встречаться с чёрными. Большинство белых девочек в моей школе избегают чёрных, но есть такие, особенно уже пристрастившиеся к наркотикам, которые связываются с ними.

Есть ещё нечто поразительное у чёрных. У них нет романтизма, нет влюблённости. Мужчину и женщину сводит вместе секс, — простой чистый секс, — и в этом есть грубая правда. Конечно, и среди белых достаточно много дегенератов, но всё же у многих моих белых учеников я наблюдал способность к настоящей нежности и преданности. И как раз эти эмоции напрочь отсутствуют у чёрных, особенно у мальчиков.

Чёрные школы жестоки и безжалостны, и те немногочисленные белые, которые слишком бедны, чтобы выбрать себе учебное заведение получше, попадают в этот безжалостный шторм. Уровень насилия поражает, но, не тем, что оно происходит, а той атмосферой, в которой оно происходит. Чёрные могут улыбаться, выказывая совершенное удовольствие хорошо проводимым временем, но, в следующий момент они вдруг уже дерутся. Это очень странно. Совсем недавно я шёл по коридору, а передо мной шла группа чёрных мальчиков. Ни с того ни с сего они начали драться прямо в коридоре.

Обида у чёрных вспыхивает чрезвычайно быстро. Я случайно задел своим ботинком белую кроссовку чёрного ученика. Он немедленно подскочил ко мне, показывая всем своим видом, что готов на меня напасть. Я вышел из класса и вызвал охранника, чтобы тот отвёл его к директору. В общем-то, ученикам не свойственно физически угрожать преподавателю, но они весьма быстро вступают в драку между собой даже по менее значительным поводам.

Настоящими жертвами являются несчастные белые, попавшие в это. Они постоянно подвергаются опасности, при этом, страдает их успеваемость. Особо страдают физически слабые белые, главным образом от мелких проявлений насилия. Они получают тумаки в раздевалке. Но, серьёзное насилие белые приберегают друг для друга.

Среди моих учеников процветают беспорядочные половые связи, что тоже влечёт за собой насилие. Чёрные девочки жестоко дерутся из-за мальчиков. Нередко можно видеть двух девочек буквально выдирающих друг другу волосы, а между ними стоит полицейский и пытается их разнять. А чёрный мальчик, изза которого бьются девочки, стоит, в стороне и ухмыляясь наслаждается шоу, виновником которого он стал. Почему-то мальчики дрались из-за девочек крайне редко.

Также у чёрных не редкость незапланированная беременность, хотя по многим чёрным девушкам из-за их полноты нельзя сказать точно беременны ли они. Не могу сказать сколько из них делало аборты, но, когда у них рождался ребёнок, в школе они обычно оставались, а их родители заботились о ребёнке.

В школе детские ясли не предусмотрены.

Помимо постоянных полицейских патрулей, верным признаком чёрной школы являются аппараты по продаже напитков, закованные в металлическую клетку, — забор на цепи, — устанавливаемые в большинстве чёрных школ для защиты торговых автоматов. Клетка сооружается вокруг автомата и даже покрывает его сверху. Чтобы обслужить автомат, сервисным работникам приходится открывать калитку в передней части клетки. Компаниям невыгодно воздвигать такие защитные сооружения вокруг каждого автомата, потому что это дорого, некрасиво и это раздражает, но чёрные ученики так часто разбивают незащищённые аппараты, что строительство клеток выходит дешевле, чем постоянный ремонт аппаратов. Ходили слухи, что, до того, как появились клетки, чёрные переворачивали аппараты в надежде, что оттуда выпадут деньги.

В чёрных школах везде охранники — у нас было по одному в каждом коридоре. Они также присутствовали на занятиях наиболее неуправляемых классов и сопровождали учеников в офис. Они работали безоружными, но функционировали в непосредственном контакте с тремя полицейскими, находившимися на постоянном дежурстве.

В негородских чёрных школах тоже есть охрана, но, как правило, они безопаснее. Одна из причин состоит в том, что учеников в них меньше. Преимущественно чёрная школа с 300 учеников более безопасна, чем преимущественно чёрная школа с 2000 учеников. Кроме того, ученики в негородских районах, как чёрные, так и белые, растут вместе и знают друг друга, по крайней мере в лицо.

В школе, в которой я работал, активно торговали наркотиками. Наркотики приносили неплохие деньги и, кроме этого, это давало мальчикам власть над девочками, подсевшими на наркотики. Девочка-наркоманка, — чёрная или белая, — становится игрушкой в руках любого, кто может достать для неё наркотики.

Один из моих студентов был всем известным торговцем наркотиками. Ему было 19 лет и он учился в одиннадцатом классе. Однажды он получил на экзамене 3 балла из 100. С 13 лет его сажали четырежды, а в школе он сидел за партой рядом с хрупкой белой Кэролайн.

Я спросил его однажды: «Зачем ты ходишь в школу?». Он не ответил. Он просто ухмыльнулся, взглянул в сторону окна и всосал сквозь зубы воздух. Его друг Йидариус объяснил: «Он получает зелень и получает девочек».

— Что такое зелень? — спросил я, — Деньги или наркота?

— И то, и то, — ответил Йидариус и улыбнулся.

Из другого конца класса раздался голос очень толстого негра: «Мы получаем обеды, мистер Джексон! Мы должны получать завтраки и обеды!». Он имел в виду бесплатную еду, которую ежедневно получали ученики из бедных семей.

— Ниггер, мы знаем, что тебе нравится получать эти завтраки! — ответил ему другой ученик.

Кому-то из читателей может показаться, что я изобразил здесь бессердечную карикатуру на чёрных студентов. В конце концов, согласно официальным данным около 85 процентов из них всё же оканчивают среднюю школу. Знали бы вы, скольким из этих окончивших просто натягивают оценки до удовлетворительного. Их переводят из класса в класс, им наконец выдают аттестаты, но только потому что на учителей оказывается давление. Такая практика экономична, школа и учителя не теряют реноме. Многих из таких учеников следовало бы проваливать на экзаменах и не давать аттестаты, но тогда, под весом всей этой массы рухнула бы вся общественная система.

Каково, после получения такого жизненного опыта, спросите вы, моё отношение к неграм? Я вконец утратил к ним всякое сочувствие. Они сами себе строят такую реальность.

Сбылись мечты интеграционистов — негры учатся в одном классе с белыми учениками, едят одинаковые с ними обеды, ходят в те же уборные и слушают тех же учителей. Но, при этом, чёрные массово проваливаются на тех экзаменах, которые белые сдают.

В отношении белых, слишком долго проработавших с неграми, рождается к ним ужасное чувство, — чувство, подобное отвращению. Один мой знакомый учитель бросил питаться в фаст-фуде, и вовсе не по медицинским соображениям. В районе, где он живёт, большинство работников фаст-фуда чёрные. Ему, как он сказал, хватает чёрных на работе. Это, конечно, крайний случай, но годы разочарований и безысходности берут своё. Многие из моих белых коллег с разным опытом работы имели схожее отношение.

Учителя никому не рассказывают одной своей профессиональной тайны — к чёрным нельзя применить традиционные методики обучения, применимые к белым. Не стоит ли усомниться в постулатах энвайронменталистской теории о решающей роли окружающей среды в формировании личности? Да, нисколько! Именно по этой причине внедряются бесчисленные и бессмысленные инновации, которые, как предполагается, доводят негров до уровня белых.

Решение проблемы — больше многообразия, или, если конкретнее, — больше реформ. Реформы — слово в образовании почти священное. Проводить реформы можно миллион раз и миллион раз можно их проваливать. И поэтому либералы продолжают пересматривать учебный план и методы преподавания. Например, учителям говорят, что чёрным нужны практические инструкции и больше работы в группах. Учителям говорят, что чёрные более успешны в устных заданиях, и учить их посредством чтения нельзя. При этом, имеется в виду то, что у них есть определённые характеристики, которые требуют иных методов преподавания.

Белые учились по определённым методикам в течение многих веков. Однако, такие методики просто не работают на чёрных. Разумеется, это ясно свидетельствует о значительных расовых отличиях между белыми и чёрными, но, стоит только завести об этом разговор, как самые оголтелые либеральные учителя парируют тем, что расово обусловленные методы преподавания происходят из неких уникальных и неопределимых культурных особенностей, свойственных чёрным. И именно поэтому должны измениться школы и должна измениться Америка. Но, во что они изменятся? Как превратить квантовую физику в практическую инструкцию или работу в группах? Этого не знает никто, но продолжать изменяться надо, пока не изыщется тот метод, который будет работать.

Конечно, государственная школа изменилась с тех пор, как вы, уважаемый читатель, сами были учеником. Моя знакомая преподаёт в начальной школе. Она рассказывает, что каждую неделю ученики получают очередной урок многообразия, спускаемый из кабинета какого-нибудь чиновника в Вашингтоне или в столице штата. Она показала мне материал на неделю: огромный плакат размером с сорокадвухдюймовый экран телевизора. На нём была изображена образцовомногообразная группа — инвалид, мусульманин, еврей, мальчик, похожий на девочку, бедный, богатый, смуглый, менее смуглый, жёлтый, и т. д. — сидят за столом, весело смеются и выполняют некое задание. К плакату прилагается список вопросов, которые учитель должен задавать детям. Один из вопросов звучит следующим образом: «Эти дети, конечно, выглядят по-разному, но они выглядят счастливыми. Можешь ли ты сказать, кто на картинке американец?»

Какой-нибудь восьмилетний карапуз, мозг которого ещё не выела мудрость многообразия, ткнёт пальцем в белого мальчика, похожего на него самого: «Вот этот!». Но, у учительницы есть ещё и список ответов, предусмотрительно напечатанный рядом с вопросами. «Нет, Билли, все эти дети американцы. Они все такие же американцы, как и ты».

Детям выдают завтраки, а плакат вешается на стену, а на следующей неделе рядом повесят новый. И так происходит в большинстве белых школ для детей из семей среднего класса.

Учителя начальной школы обожают книжку «Все цвета расы» лауреата всех премий Арнольда Адоффа. Оттуда они с особым удовольствием зачитывают малым детям следующие строчки:

«Мама шоколадная,

Папа мой ванильный,

А я даже ладнее, —

У меня цвет стильный.

Я пахну по-другому

Для любви большой.

Чёрный слишком чёрный,

Белый цвет плохой.

Я хочу, чтоб все на свете

Были цвета золотого.

Запомни, раньше, до того, как люди стали мигрировать и смешиваться, все они были одним народом одного цвета и одной расы. Из того, что было до меня, цвета сливаются в то, что будет после меня. Все цвета!».

Преподавание, как профессия

После всего написанного мною, может показаться странным, но мой опыт научил меня ценить мою профессию. С ней можно жить на уровне среднего класса, и она даёт возможность по-настоящему менять жизни детей. В нашем сегодняшнем раздробленном мире у детей зачастую очень мало возможности общаться со взрослыми, — даже с собственными родителями, — а моя профессия предоставляет возможность взаимодействия между учителем и учеником.

Возможность выстраивания продуктивных отношений между учителем и любознательным учеником — это тоже часть моей профессии. Мы допоздна оставались в классе с группойучеников для всевозможных обсуждений и просто для того, чтобы поиграть в шахматы. Мы уходили только тогда, когда приходил сторож и выгонял нас. Я, — пожилой учитель, передающий юному поколению историю и культуру, триумфы и поражения. Я иногда воображал себя Тиртеем, спартанским поэтом, учившим юношей чести и верности. Но, никогда у меня не было такой душевной близости с чёрными учениками, и я никогда не слышал о таковой у других учителей.

Преподавание может быть весёлым. Сколько радости может вызывать разыгрывание исторических битв на простой чёрной доске для мела. Как продуктивно можно обучать детей героизму и освобождать их от либеральных предвзятостей. На многих детях отпечатались эти уроки, но, то, что отлично получалось с белыми, то неизменно не удавалось с чёрными.

Есть такие дети, внешний вид которых отогревает сердце. Дети из рабочих семей, приёмные дети, часто избиваемые в семье, — почти ангелы. При виде таких детей, — отказников современного мира, — в сердце разливается нежность. Во многих белых учениках присутствует некий дух невинности. Они способны испытывать стыд и смущаться.

Сколько я ни пробовал, я не мог привить чёрным хотя бы малейшую симпатию ни к Бетховену, ни к «Маршу к морю» Шермана, ни к Тиртею, ни к Освальду Шпенглеру, ни даже к таким либералам, как Джон Роулз, ни даже к своей собственной истории. Ничего, из того, чему я их учил, не вызывало в них ни малейшего интереса. Когда такое длится из года в год, из учителя вытравливается душа, в нём умирает энтузиазм и он, опустив виновато голову, идёт искать гауссову кривую в Интернете.

С чёрными учениками никогда не удаётся установить душевной близости во время занятий. Такие неудачи убеждают в том, что душевная близость — форма родства, не могущая возникнуть у душ неродственных. Чёрные, даже не желая того, уничтожают самые возвышенные душевные переживания, — будь то вера в равенство всех людей, невинность твоей дочери или состояние подъездов.

В прошлом году я прочёл в уборной школы надпись «Е**ть белых!». В полуметре от надписи была намалёвана небольшая свастика. Эта надпись — символ бесплодности интеграции. Ни один ребёнок в таких условиях не обучится ничему светлому. Не расизм и не бедность создали такие условия. Такие условия создали дремучие белые либералы. Мне всё чаще вспоминается высказывание Ницше: «Я называю животное, — род, индивидуум, — испорченным, когда оно теряет свои инстинкты, когда оно выбирает, когда оно предпочитает то, что ему вредно».

Часто от поборников равенства можно слышать, что не имеет значения какой цвет кожи будет преобладать в будущей Америке, главное сохранить наши ценности, ведь мы «передовая нация». Даже если бы мы были готовы передать свою страну чужакам, которые бы «сохранили наши ценности», с чёрными бы этого не получилось.

Национальный совет по социологии, ведущий орган по социологическому образованию в Соединённых Штатах, заставляет учителей насаждать ученикам такие ценности, как равенство возможностей, прав собственности и демократическую форму правления.

Даже если бы учителя и смогли внушить белым эту бесхребетную идеологию, либерализм всё равно обречён, поскольку большинство цветных, кроме освоения элементарных основ, никак не восприимчиво к образованию любого вида. Многие мои ученики просто функционально неграмотны. Невозможно заставить их думать о таких абстракциях, как права собственности или демократическое государство. Они не видят чуть дальше того факта, что живут в большом доме и «их имеют в виду». Конечно, есть среди белых, такие, которые существуют от одного приёма пищи до другого, так же, как есть отдельные восприимчивые чёрные, которые могут самостоятельно достичь высот, но это исключения, а общество в основном не учитывает исключений внутри себя.

Однажды я спросил своих о том, что они думают о конституции.

— Она белая! — произнёс развалившийся на стуле чёрный. Класс взорвался хохотом. И я взорвался вместе с ними, — как кипящий помпейский вулкан на полчища варваров, рыскающих по дворцовым площадям Рима. Моя страна, которую я люблю, моя работа, которую я люблю, мой народ, который я люблю, — погружаются в темень невежества с каждым днём всё глубже.

Я читал книгу белой эмигрантки из Родезии, ездившей в Зимбабве несколько лет назад. Путешествуя с сопровождающим, она остановилась у магазина на шоссе. У окна автомобиля возник мужчина-негр.

— Работа, босс, (я) хороши работай, босс, — умолял он, — Ви давай работа?

— Что случилось с твоей прежней работой? — спросила белая эмигрантка.

Негр ответил с прямолинейностью, свойственной его расе:

— Ми вигнали белих. Работа болше нет. Ви давай работа.

На каком-то этапе мои ученики понимают то же самое. Однажды я задал вопрос чёрным скучающе пялившимся на меня:

— Что бы случилось, если бы все белые люди исчезли завтра из Америки?

— Мы бы всё сразу прое*али, — крикнул чёрный, как смоль парень. Остальные чёрные ученики прыснули со смеху.

У меня были ученики, затруднявшиеся при выполнении задания. Когда я к ним подходил, они говорили мне: «Я не могу справиться с этим заданием, мистер Джексон, я ведь чёрный».

Дело в том, что люди не всегда рациональны. В интересах негров, чтобы в Зимбабве жили белые, но они выгоняют их и в стране начинается голод. Большинство белых не задумывается о том, что чёрные американцы когда-нибудь сделают что-то подобное иррациональное. Они видят улыбающихся чёрных по телевизору, им показывают, как они борются с белыми злодеями за белые ценности. Но настоящий чёрный не в телевизоре. Вы подсознательно прижимаете кошелёк ближе к телу, когда видите чёрного на улице, запираете автомобиль как только завидите шатающегося вдоль тротуара в штанах, сползающих до колен.

Те, у кого есть дети, предпочтут домик поменьше, но в белом районе, роскошному дому рядом с чёрной школой. На старой машине в такую школу детей возить намного лучше, чем на отделанном драгоценностями новеньком автомобиле.

На одном собрании с родителями у меня едва не разбилось сердце: девочка умоляла родителей забрать её из нашей школы. Родители же её убеждали, что её страхи беспочвенны и не обоснованы. Если вы любите своего ребёнка, покажите ему, что вы к нему не безразличны. Не весёлыми каникулами и не машиной, — обеспечьте ей безопасное и счастливое детство.

Подарите ей белую школу.

Конечно, даже самые белые школы пронизаны либерализмом. Но, есть только один способ образовать ваших детей так, чтобы он не отравлял их ум. Если есть возможность, обучайте ваших детей дома. Обучите их сами.

Сейчас Мистер Джексон преподаёт в школе, в которой обучаются преимущественно белые дети. Эта статья была напечатана в июльском выпуске «Американского возрождения» за 2009 год.

7. Многообразие в армии

Серьёзные проблемы под покровом показухи

Дункан Хэнджест

В первые месяцы 1991 года вооружённые силы Соединенных Штатов уничтожили иракскую армию. Спустя несколько недель воздушных налетов и всего три дня наземного боя, американским солдатам оставалось только упаковать рюкзаки и начать готовиться к победному параду. Армия совершила тяжёлый подъем от провала во Вьетнаме до триумфа «Бури в пустыне».

Во время войны во Вьетнаме армия страдала от трёх главных недостатков: плохо обученных сержантов, наркотиков и расовых трений. Победа в Заливе как бы говорила американской общественности о том, что эти недостатки не были неистребимы, и два из них действительно были устранены. После Вьетнама армия запустила интенсивную программу подготовки сержантов, обучение по которой, по мере продвижения по карьерной лестнице, становится более жёстким. Также военные немало вложили материальных средств в методы обнаружения наркотиков, и все военнослужащие, включая высокопоставленных офицеров, были выборочно проверены на наркотики. Для борьбы с пагубными пристрастиями были приглашены высококлассные специалисты. Однако, последний недостаток, — расовые трения, — был устранён лишь отчасти.

Интеграция 1960-х оказалась мифом, но последним оплотом расового смешения остаются вооружённые силы. Серьёзная проблема при этом прячется под тонким слоем показухи. Политики и учёные мужи, вторя гневу политкорректной рати, не пускают женщин на передовую, а молодых солдат к активным гомосексуалистам, но по-прежнему никто даже не заикается о расовых проблемах в армии. Несмотря на такие расштампованные голливудские образы, как Глори, чёрные в армии часто в лучшем случае представляют из себя среднюю полезность, а в худшем становятся тяжким бременем для службы. Расовая проблема остаётся вне центра всеобщего внимания, при этом, в любой момент от этой проблемы может пострадать боеспособность американской армии.

Небелые в вооружённых силах являются источником трёх проблем. Первая — это недисциплинированность солдата и боевой единицы. Раньше целые чёрные полки имели кошмарные проблемы с дисциплиной, а сейчас отдельные чёрные служащие часто ведут себя не лучшим образом. Вторая проблема — чёрные и белые иногда думают и ведут себя по-разному. Устранение этой разницы обходится очень дорого и никогда не приносит успеха. При этом, расовое разделение подтачивает боевой дух. И, третья, — дополнительная, — проблема заключается в том, что у других небелых в войсках тоже возникают трения. Растущее число расовых и религиозных меньшинств может спровоцировать возникновение уникальных, ранее никогда не встречавшихся проблем.

Вооружённые силы были официально десегрегированы президентом Трумэном в 1948 году, но отдельные полки реально не переформировывались вплоть до первого года войны в Корее. Катализатором этого явились весьма плачевные боевые результаты в чёрных боевых единицах. Большинство служащих с опытом Второй мировой войны демобилизовались, а в армию зачастую приходили призывники с самых низов общества. Дисциплина была слабая. Оперативнотактическая группа Смит, первая наземная боевая единица, которая должна была войти в боевой контакт с северными корейцами, была немедленно и начисто истреблена. Белые полки были слабы, но чёрные были ещё хуже. Когда читаешь о Корейской войне, постоянно встречаешь эпизоды, описывающие чёрные боевые единицы, которые под огнем не могли удерживать позиции.

Полностью укомплектованный чёрными 24-й пехотный полк стал печально известен своими бегствами с поля боя. Полк воевал настолько ужасно, что, по словам Макса Гастингса в «Корейской войне», генерал Уолтон Х. Уокер, командующий наземными войсками в Корее, сказал, что 24-ю можно использовать в качестве заставы, защищённой минными растяжками, для отражения атак коммунистов. Когда 24-ый побежал, то пришлось оказывать необходимую поддержку запасному полку позади фронта для того, чтобы удержать сопротивление (стр. 81). Ещё один полностью чёрный 3-й батальон 9-го пехотного полка показала себя просто позорно в августовских боях 1951. «3/9 фактически не сделал ничего. В единственной попытке атаковать они потерпели жалкую неудачу, а их командир был пьян» (Т.Р. Ференбах, «Эта Война», стр. 359).

После катастрофы августовских боёв в армии провели десегрегацию боевых единиц. В каждой роте негры стали теперь составлять около десяти процентов, а по отделениям раскидали по одному-два негра. Это значило, что ни в одном полку не должно допускаться малодушие, но «социальные проблемы, конечно же, остались» (Т.Р. Ференбах, «Эта Война», стр. 359).

Война во Вьетнаме оказалась критической точкой в межрасовых отношениях среди военных. К 1971 году конфликты имели место везде, где были размещены солдаты. Роберт Хайнл-младший так описал этот кризис в «Журнале вооружённых сил» от 7 июня 1971 года в статье под названием «Коллапс в вооружённыхсилах»:

«Расовые конфликты (большая часть которых провоцируется молодыми чёрными военнослужащими) оказываются губительными во всех сферах военной службы. На недавней конференции высокопоставленных военных генерал Уэстморленд и другие высокопоставленные генералы заслушали доклад по Германии, в котором говорилось о том, что во многих подразделениях белые солдаты боятся по ночам войти в казармы из страха засад чёрных «головорезов». В отчёте приводятся слова одного солдата, несущего службу в Западной Германии, что он «намного больше страшится нападения на него чёрных солдат, нежели нападения русских».

В других отчётах говорится о нападениях на армейские заграждения и военную полицию при перевозках заключённых из тюрем для освобождения чёрных заключённых, и офицеров, на которых публично нападают чёрные солдаты. Расовая проблема поразила базы в Аугсбурге, Крайльсхайме и Хохенфельсе. В прошлом году в Хохенфельсе произошло убийство командира на расовой почве, одно из немногих, зарегистрированных со времён Вьетнама. Прошлой осенью в Ульме белый сержант пристрелил чёрного солдата, наставившего на двух невооружённых белых офицеров заряженное оружие 45-го калибра.

По свидетельству журнала «Форчун» в разных местах в ночное время суток на младших офицеров совершаются нападения во время проверок ими казарм, в которых расквартированы чёрные военнослужащие. В районе казарм Келли-Хилл на полигоне Беннинг в Джорджии неоднократно в ночное время совершались нападения на белых солдат.

Один солдат с горечью сказал: «Возможно, днём Келли-Хилл и принадлежит командованию, но по ночам он переходит в руки чёрных».

Даже отделённые казармы женских армейских корпусов оказались поражены межрасовыми конфликтами. В этом году в одном отделении женского армейского корпуса на Западном побережье чёрные женщины-военнослужащие, находившиеся на дежурстве по казармам, использовали в своих интересах оказанное доверие и совершили акты вандализма в незапертых комнатах, в которых проживали их белые сослуживицы. Они уничтожили одежду, выпотрошили тумбочки и опрокинули всю мебель своих белых сестёр по ратному делу.

В июле 1969 г. в печать попали военно-морские силы в Кемп-Лежёне, в Северной Каролине, никогда раньше в межрасовых трениях не замечавшиеся. От 30 до 50 чёрных моряков приняли участие в массовых драках, в одной из которых одному капралу проломили череп, а ещё 145 белых моряков попали в лазарет. В том же году в Ньюпорте, на морской станции на Род-Айленде, чёрные убили молодого белого офицера, а в марте 1971 г. Национальный морской медицинский центр в г. Вифезда в штате Мериленд, недалеко от Вашингтона, был охвачен межрасовыми столкновениями. Столкновения были настолько серьёзными, что на базе пришлось закрыть мужской клуб.

Сегодня, расовая напряжённость в армии, можно сказать, терпима. Армия, состоящая из добровольцев, имеет стандарты, позволяющие избавляются от дурно зарекомендовавших себя военнослужащих, и уже не являетсяполем битвы, которым она когда-то была.

В конце 1990-х серьёзную проблему представляли чёрные и латиноамериканские банды. В Киллине, штат Техас, (недалеко от Форт-Худа) бандиты представляли опасность для гражданских лиц. Армии пришлось приложить нешуточные усилия для искоренения банд. В 2007 году Юридический отдел Национального уголовного разведывательного центра опубликовал отчёт почти обо всех уличных небелых бандах:

«[Их] присутствие было документально зафиксировано на военных объектах, как внутри страны, так и за её пределами. Члены банд служили во всех родах войск и в разных званиях вооружённых сил, но чаще всего они имели самые низкие звания. Чаще всего члены банд проходили службу в армии США, резервистами и в Национальной гвардии, поскольку это самые крупные воинские формирования, служба в них предполагает неполную мобилизацию и система отбора кандидатов для службы в этих родах войск не так строга, как в других.

В отчёте упоминался случай, когда в 1996 г. белые экстремисты из вооружённых сил убили чёрную пару. Однако, после тщательного расследования, власти пришли к заключению, что «в армии не было замечено активизации экстремистской деятельности», и что «бандитская активность в районе размещения армейских подразделений распространена несравненно шире экстремистской, и представляет значительную проблему для безопасности многих солдат».

Вероятно, самая большая проблема с неграми в армии сегодня — это отсутствие у них способностей, даже несмотря на проходимые тесты на соответствие службе в вооруженных силах, отсеивающие из негров значительно больший процент кандидатов, чем из белых. Ещё до службы в боевых войсках я заметил, что чёрные очень медленно осваивают сложные навыки, необходимые для ведения современного боя. Однажды я ехал пассажиром в военном автобусе и случайно услышал разговор группы чёрных солдат. Они обсуждали близкую для всех них тему — повторное прохождение обучения. Если новичок не сдаёт норматив, например, сборку-разборку автомата или работу с радиостанцией, его убирают из отделения для повторного прохождения обучения. Но, мне никогда не доводилось слышать, чтобы белые солдаты вместе обсуждали постыдное переучивание на тренингах.

Чёрные также не сдают довольно сложный армейский учебно-полевой курс артиллерии, причём, результаты ужасающие. Статистика не публикуется, но, когда я начал изучать тёмный лес артиллерийского дела на базовых офицерских курсах в Форт-Силле, я был удивлён тем, что все негры в моём взводе, начинавшие вместе со мной, вылетели за неуспеваемость или были оставлены на вторичное прохождение курса. А со мной закончили негры, завалившие предыдущий курс и оставленные на вторичное его прохождение. И это не 18-летние зелёные молокососы! Чтобы туда попасть, надо иметь диплом колледжа и пройти предварительное обучение.

Это отсутствие способностей создаёт массу проблем. Одному лейтенанту-негру, который служил под моим командованием в США, понадобились услуги специального коуча, чтобы научиться справляться с бюджетом. Хотя он был выпускником колледжа, он не мог взять в толк как оплачивать счета. Он зарабатывал достаточно денег, но управлять своими финансами он был не в состоянии. На работу ему звонили кредиторы, и положение его на службе было более, чем незавидным.

Когда я служил в Корее, майор-негр, под командованием которого я находился, вёл вверенных ему солдат из казарм. Он отдал приказания по сотовому телефону, а сам проводил оставшееся время за просмотром фильмов. Это отсутствие прямого командования привело к бедственному положению. В офисе оборудование было изношенным, потолочные плиты сгнили или просто отсутствовали, там, где их не было, с потолка свисали провода, столы были покрыты пылью и мусором. Такая замызганная рабочая атмосфера распространялась и на остальных военнослужащих. Капитаны были деморализованы, новоприбывшие лейтенанты не проходили обучения. Сержанты трудились в поте лица чтобы поддержать стандарты. Поскольку никакого плана боевого обучения не было, солдат заставляли заниматься бессмысленными мелкими работами, например, их заставляли подстригать траву у почтового отделения базы.

Когда я впервые прибыл в Ирак, моим коллегой по ночным дежурствам был чёрный с более, чем двадцатилетним опытом службы. Ему поставили диагноз остановки дыхания во сне, и во время сна ему требовался специальный дыхательный прибор. В таком состоянии невозможно находиться в районе боевых действий, но крупные негры внушительны физически, и часто их назначают на такие участки только за это. Перед отправкой в Ирак он проходил комиссию, где его, естественно, забраковали. Он поднял скандал и подрался с врачом. Ему разрешили.

Во время ночных дежурств он составлял обычные отчёты и выполнял обычную административную работу. Утром, на основании его отчётов, я делал свою часть работы, но той информации, что мне была нужна, полностью он не давал. По этой причине мне начали делать замечания по службе. На каждом совещании на пересменках стали разгораться нешуточные споры.

Однажды он обиделся на меня, когда я заметил, что, когда выстреливается артиллерийский снаряд и расходуется определённое количество порохового запала, то для его пополнения нам нужно заказывать как новый снаряд, так и его запал. В ответ он оскорбил меня и напомнил, что я не столь «опытен», как он. Но, я не отступил, и, наконец, допустив элементарнейшую ошибку в споре, он сам себя загнал в угол. Я злобно спросил его понимает ли он вообще, чем он тут занимается. Не в силах ответить, он выскочил из палатки.

В тот же день его комиссовали из Ирака по медицинским показаниям, потому что его машинка для дыхания «сломалась». Позже один военнослужащий сказал мне, что этот офицер брал у него в тот день отвёртку. Так или иначе, моё подразделение никогда больше не получало взысканий по службе.

Тот случай с чёрным офицером послужил началом моего расового пробуждения. Он стал первым в длинной веренице чёрных, которых я повидал в Ираке, которые внезапно обнаруживали у себя стенокардию, затруднения с дыханием и прочие «заболевания», которые снаружи не сразу заметишь. Я не врач, и судить, насколько их жалобы были обоснованы, не могу, но у меня всегда, было инстинктивное ощущение, что все эти внезапные расстройства были симуляцией для того, чтобы получить возможность уехать пораньше домой. Не многие, находясь на войне, желают оставаться на передовой подолгу, ещё меньше хотят возвращаться на неё вновь, но, белые, в основном, уходили со службы лишь тогда, когда они с честью выполняли все свои боевые задачи.

В Ираке меня не раз поражала неспособность многих негров с высшими офицерскими званиями обдумывать проблемы. Однажды я просил поддержку с воздуха района, из которого повстанцы часто обстреливали из миномётов американские базы. Негрофицер отказался предоставить поддержку с воздуха, предложив для уничтожения миномётов разместить снайперов в деревьях. Ирак — выжженная пустыня. Деревья там, если и есть, то, главным образом, это специально поливаемые финиковые пальмы. Снайперов они не выдержат. Тот офицер старательно и храбро нёс службу, но его глупость про снайперов по сей день меня поражает. Плохая работа с личным составом оборачивается потерей возможностей. Мне потребовалось несколько часов, чтобы получить поддержку истребителя-бомбардировщика. Бесценное время было потрачено впустую, а жизни солдат подверглись необоснованной опасности.

Таким же образом в Ираке, мне пришлось охлаждать напряжённость в отношениях между белым подполковником авиации Национальной гвардии и чёрным прапорщиком. Белый полковник был ветераном Вьетнама. Ещё свежи были у него не самые тёплые воспоминания о поведении чёрных со времён своего призыва. А прапорщик был совершенно бесполезным. Мне удалось достаточно просто решить проблему. Я держал их порознь. Чёрному я не давал вообще никакой работы, и он проводил часы бодрствования играя в видеоигры.

Однажды я встретил майора-негра, который был настолько поражён стандартным номером на бампере транспортного средства боевой единицы, что пятиминутное техобслуживание превратилось в послеобеденный марафон. В чём же была проблема? Каждая боевая единица получает определённый номер. Он нанесён на переднем и заднем бамперах в соответствии со стандартным номиналом, по которому каждое транспортное средство оказывается относящимся к определённому отделению. Например, 1-300 IN K-6 означало рота Кило, 1-й батальон, транспортная единица Инфантерии № 300. У различных боевых единиц есть слегка отличные стандарты нумерации, но их не трудно вычислить любому, но не тому чёрному майору, впавшему в прострацию.

Он был действующим офицером и его неспособность понять очевидное распространилась в более важные сферы. Вскоре, замедлил свои функции, а в некоторых местах даже остановил свою деятельность штаб батальонного уровня. Рядовыми процедурами, такими, как, например, координированием комендантской службы и артиллерийскими стрельбами стало сложно управлять. В конечном счёте нормально уже ничего не функционировало. Если у головы, под началом которого находится 500 человек, нет мозгов для выполнения ежедневных заданий, а командир не пользуется необходимым для выполнения его приказов уважением, служба идёт под откос. Люди становятся вечно недовольными и начинают доставлять неприятности. Во время ряда учебных маневров артиллерийские снаряды 155-миллиметрового калибра упали на опасно близком расстоянии от наблюдателей. Младшие офицеры дали ему кличку Жертва аборта. Его потихому убрали, но так, что это не помешало ему продвигаться по службе.

Не все чёрные и прочие небелые были такими дезорганизаторами работы. Многие были просто чудесными солдатами. Но, то, что я видел, было то, что причиной почти каждой крупной проблемы, несчастного случая или скандала, свидетелем которых я являлся на службе, был чёрный либо латиноамериканец.

Чёрные офицеры служат часто не удовлетворительно, но они, по крайней мере, не совершают преступления, распространённые среди молодых чёрных военнослужащих. В качестве комвзвода в мирное время, я всегда был в курсе проводимых расследований изнасилований. Подозреваемые неизменно были негры. Белые напивались и хулиганили, но я никогда не слышал, чтобы белые насиловали. Благодаря этим расследованиям я узнал новый для себя термин; «паровозик». Он означает групповое изнасилование, совершаемое мужчинами, выстраивающимися в ряд, в ожидании своей очереди. Этот термин — сугубо чёрный сленг.

Один чёрный солдат, служивший в моём взводе, хорошо нёс службу и старался, но у него за плечами был тяжёлый «багаж». Его забрали в военную полицию за вождение в нетрезвом виде, и мне пришлось выдавать ему всё боевое оружие заново. Он сказал, что оно было у него похищено, но я подозреваю, что он его просто продал. Однако, службу свою он нёс хорошо, и я старался ему помочь, когда его таскали в гражданский суд по делу об изнасиловании. Мы даже освободили его от отправки на неделю раньше его сослуживцев, чтобы дать ему возможность присутствовать на судебных заседаниях.

В день суда, чтобы оказать поддержку своему, в суд прибыли сержант его взвода и командир расчёта, одетые с иголочки. Судья сообщил командирам, что подозреваемый не явился ни на одно из предварительных заседаний суда, и что его намерены арестовать. Куда он ходил, когда мы его отпускали, мы не знали, но в суд он не приходил. Его командиру пришлось начать заполнять бумаги для того, чтобы уволить его из армии.

Иногда негры-офицеры и командиры тоже совершают ошибки своих младших по чину братьев. В армии вынуждены были покрывать серьёзный скандал, связанный с групповым изнасилованием, когда группа негров-офицеров из 10-й горнострелковой дивизии насиловала и снимала на видео изнасилование нескольких женщины-военнослужащих. Офицеры были выпускниками курса обучения для чёрных, и они привели своих жертв в качестве развлечения на встречу однокурсников. Это было сразу после скандала в Тэйлхуке в 1991 г., так что все негативные публикации в прессе и расовый аспект были быстро потушены высшим генералитетом. Негры-офицеры были уволены и сокрытие этого случая было настолько мощным, что я так и не смог найти упоминаний его в Интернете. Я сам узнал об этом факте от двух ветеранов службы, которые даже не были знакомы друг с другом, и вообще были из разных военных структур.

Однако, о сексуальном скандале 1997 года на испытательном полигоне в Абердине, в котором участвовали чёрные сержанты-инструкторы, склонявшие к сексу женщин-новобранцев стало широко известно. В тот же год военнослужащий высшего ранга, сержант-майор армии Джин Маккинни, попал под военный суд за то, что шесть женщин обвинили его в принуждении ксексу. С него, первого негра, получившего такой чин, были сняты обвинения в сексуальном домогательстве, но он был осуждён за воспрепятствование осуществлению правосудия.

В вооружённых силах расовые криминальные проблемы такие же самые, что и на гражданке. Однако, армия занимается серьёзными вещами, а необходимость решать уголовные проблемы требует затрат ресурсов.

На суд Маккинни были потрачены огромные усилия.

Можно было бы ожидать, что в свободном обществе, «разоблачители» смогли бы привлечь внимание к проблеме некомпетентности чёрных, но из-за проводимой повсеместно «равных возможностей» такое случается редко. Последствия снижения рейтинга «равных возможностей» оказываются хуже, чем снижение результатов ежегодных проверок меткой стрельбы на стрельбище. В аттестации каждого командира есть пункт о том, проводит ли он в жизнь положительную дискриминацию. Если галочки в этом пункте не будет, то на карьере такого офицера могут поставить жирный крест.

Чёрные знают это, а некоторых из них даже одолевает немалое искушение обвинить кого-нибудь в «расизме». Один капитан роты снабжения рассказывал мне, как едва избежал серьёзной взбучки после того, как негритянка-старшина обвинила его в том, что он назвал её и её подчинённых «обезьянами». Её подразделение обслуживало склад в Ираке, за который он нёс ответственность. По его словам, склад находился в кошмарном состоянии, а обвинение в якобы оскорблении, как он считает, было использовано для прикрытия безобразий. Хода этому делу не дали только потому, что скапитаном был солдат-негр, который присутствовал при всех событиях и свидетельствовал в пользу своего патрона. После этого случая капитан контактировал с чёрными работниками исключительно через этого чёрного подчинённого. Как он сказал, ему «больше не нужен этот головняк».

В нашей «всё более и более многообразной» армии есть ещё одна проблема. Многие небелые не просто не прилагают особых стараний на службе, но и, что хуже всего, могут проявлять к своим белым больше враждебности, чем к врагу. Кореец-выпускник Уэст-Пойнта сделал всё возможное, чтобы перевестись из Ирака на гарнизонную службу под Сеулом, где занял мульти-культурную должность директора «по работе с населением». Мы остались воевать в Ираке, а он на деньги налогоплательщиков устроился на бессмысленную работу по многообразию в Корее.

Но, есть проблемы похуже этой. В начале иракской войны 101-я авиабригада чуть не осталась без командира. Свежеобращённый в ислам негр-американец Хасан Карим Акбар убил двух офицеров и ранил комбрига. В другом инциденте штаб-сержант Альберто Б. Мартинес, приписанный в Тикрит в Ираке, вкатил гранату в комнату, которая взорвалась и убила двух офицеров. Суд над ним завис в юридических дебрях [примечание редактора: армейские обвинители требовали для Мартинеса смертного приговора, в 2006 он признал себя виновным в убийстве в обмен на пожизненное заключение. Военные опротестовали соглашение о признании вины и против Мартинеса в 2008 г. судебное преследование было возобновлено. Он был оправдан. Прокуратура подозревает, что за оправдание голосовали те члены суда присяжных, которыевыступалипротив смертной казни].

Небелые доставляют неприятности и другого рода. Имелись серьёзные основания подозревать в шпионаже мусульманские части войск в Гуантанамо на Кубе. С выпускника Уэст-Пойнта, мусульманского капеллана, капитана Джеймса Йи все обвинения были сняты, но поначалу оснований для его ареста оказалось достаточно. Наряду с капитаном Йи было арестовано несколько арабов. За шпионаж их не осудили, но они были осуждены за меньшие, но также серьёзные нарушения.

Шпионаж весьма трудно доказать. Сообщники могут убежать в свои страны, свидетелей могут убить, а отпечатки пальцев, ДНК и прочие вещественные доказательства можно легко объяснить. Иногда контрразведка добывает доказательства, но суд их не принимает. Поэтому, чаще всего привлечь к суду шпионов становится возможным только когда их ловят с поличным, когда улик имеется в изобилии и когда их можно предъявить в суде.

Сейчас Америка ведёт войны в странах третьего мира, и политика внедрения представителей народов стран третьего мира в вооруженных силах опасна. Возможность руководить авиаударами или отдавать приказы пехоте, предоставляемая сомалийскому, курдскому, лаосскому или хмонгскому «беженцу» — это только вопрос времени. Подобно римлянам, уничтоженным своими наёмниками-германцами, американская армия полна своего чужеродного подрывного элемента.

В прошлом политика многообразия уже была повёрнута против нас. В начале ХХ в., во время филиппинско-американской войны, в одной крайне недисциплинированной, 24-й пехотной дивизии, состоявшей полностью из негров, появился предатель по имени Дэйвид Фэйджен. Он оставил американские позиции, перешёл на сторону филиппинцев и стал служить у них в звании капитана. Филиппинские повстанцы предлагали то же самое всем неграм-дезертирам. Капитан Фэйджен был не единственным чёрным предателем, но всё же таких было немного, так как филиппинцы и чёрные мало совместимы. Если бы война велась в Африке, то ситуация, вероятно, была бы иной. Но, всё же, случай Фэйджена понизил планку межрасового доверия, и даже вызвал известную истерию в прессе. После ряда военных неудач американцев один журналист пришёл к заключению, что успехи филиппинцев явились результатом, «действий американских дезертиров, которые были прекрасно знакомы с армейскими порядками».

Основа успеха военных операций зиждется на доверии, а многообразие разрушает всякое доверие. Всё, что требуется от солдата в многообразных группах, это присесть на корточки, не пытаться ни с кем устанавливать дружеские отношения и пытаться выжить. Вместо того, чтобы быстро начать с совместного действия, американским солдатам нужно потратить время на то, чтобы заработать взаимное доверие. Некоторые высокопоставленные негры-офицеры не вполне уверены, что их белые подчиненные их не взорвут; над базой передового развёртывания, укомплектованной исключительно мускулистыми голубоглазыми светловолосыми мужчинами с автоматами наперевес как из воздуха возникают призраки Реконструкции и Джима Кроу.

И точно так же, белые солдаты не вполне могут доверять чёрным офицерам, поскольку многих из них ставят в тупик простейшие задачи и затягивают всякого рода грешки и страсти. Зачастую негры-военнослужащие оказываются бывшими уголовниками, которых гнобили в белых районах их родного города.

Вместо того чтобы работать над проблемами, заниматься тактическими упражнениями или дополнительным образованием, солдатам приходится тратить время на снятие напряженных отношений в межрасовом общении, которые вряд ли бы возникли, если бы не политика многообразия. Отчуждение, боевой посттравматический синдром, употребление наркотиков и другие психические проблемы, которые обычно диагностируют у ветеранов со времён Вьетнама, по крайней мере, отчасти связаны с этим отсутствием доверия.

Нежелание признать провал десегрегации может повлиять на стратегические тренды даже на высшем уровне. В британской газете «Телеграф» за 8 августа 2003 г. привела слова из речи Кондолизы Райс:

«Как и многие из вас, я выросла в среде доморощенного терроризма 1960-х. Я помню взрывы церкви в Бирмингеме в 1963 г., потому что одна маленькая девочка, погибшая там, была моей подружкой», — сказала она.

«Чёрные американцы должны встать на сторону тех, кто сегодня ищет свободу, — продолжала она, — как и должны избегать того «снисходительного» довода, что некоторые расы или народы не интересуются или не готовы к западной свободе.

Мы слышали этот довод и раньше, и мы, как один народ, должны отвергнуть его даже прежде самих этих народов», — сказала Райс. «Такое представление было неверным в 1963 г. в Бирмингеме, и оно остаётся неверным в 2003 г. в Багдаде и в других регионах Ближнего Востока».

Но, у Ирака фактически нет ни исторического опыта демократии, ни каких-либо реальных перспектив её появления, а спустя более 50 лет после Бирмингема, американские тюрьмы забиты чёрными. Заблуждения всегда преследуют тех, кто был введён в заблуждение.

Положение Америки на вершине мира сомнительно. Да и невесело, наверное, стоять там в одиночестве. Любая военный просчёт может ободрить наших врагов. Вывод американских войск из Вьетнама, конечно, помог Пол Поту, а наши неудачи в Сомали вдохновили атаку Осамы бин Ладена. Любое отсутствие доверия в внутри наших боевых структур, любая упущенная возможность, любое преступление, любое дурное подрывает наше шаткое лидерство.

Но, самая значительная опасность находится внутри. Пока белые спохватятся и чётко проголосуют за свои интересы, пройдёт время. А за это время любая иностранная армия способна разжечь серьёзный внутренний и конституционный кризис. Дабы избежать такого бедственного развития событий, дяде Сэму нужна верная американцам армия.

Дункан Хенджест служил на действительной военной службе ротным полевым офицером в артиллерии в Соединённых Штатах, Корее и Ираке в течение семи лет. Эта статья была напечатана в январском выпуске «Американского возрождения» за 2008 год.

ТЮРЬМА

8. Белый человек в техасской тюрьме

Худшие стороны насильственной интеграции

Д. Затукель

Демографы предсказывают, что в следующем столетии белые будут расовым меньшинством в Соединённых Штатах. Для нескольких сотен тысяч белых, не имеющих особых полномочий над собственными жизнями, — заключённых, — такое положение уже наступило. Они вынуждены существовать в самом тесном контакте с неграми и латинос. На воле большинству белых удалось устроить свои жизни так, чтобы избежать с ними минимальных контактов. Принудительная интеграция в обществе вызвала натянутость межрасовых отношений; еще более интенсивная интеграция в тюрьме вызывает просто враждебность.

Мне 39 лет, в заключении я пробыл 10 лет из 55-летнего срока, который я получил за ограбление с отягчающими обстоятельствами. В течение семи лет я находился в тюрьмах нестрогого и общего режима, но в 1992 г. меня без объяснений перевели в тюрьму строгого режима, «подразделение Макконнелл», Бивилл, штат Техас. Я полагаю, что это произошло потому что я подписался на расологические статьи и, видимо, меня расценили, как заключённого, имеющего связи с бандой.

Дисциплина

Преступников содержат в тюрьме, потому что они нарушители правил, а тюрьмой управлять без правил нельзя. Всегда традиционно существовали формальные и неформальные методы поддержания порядка. Формальные методы предполагают дисциплинарные наказания, результатом которых может быть утрата имеющейся категории или льгот. Например, заключённому могут отменить льготы по пользованию магазином, что означает, что он не сможет покупать кофе, еду, радиоприёмник, кроссовки, мороженое, и т. д. Но, это не самая большая сложность. Из-за того, что курение в тюрьмах Техаса стало с некоторых пор запрещено, в «магазине» больше не продаётся табак, а это именно то, чего заключённые жаждут больше всего.

Более серьёзное наказание — понижение в категории. В тюрьмах Техаса существует семь категорий, или классов, в том числе, четыре класса доверия администрации. Понижение категории может означать, что заключённый больше не имеет права работать без конвоя; понижение до самой низшей категории означает, что человек теряет «хороший срок», или период хорошего поведения, который мог бы повлиять на досрочное освобождение. Для заключённых, приговорённых к длительным срокам, это мало что значит. Для длительных сидельцев даже так называемая «административная сегрегация», или «адсег» не ахти какое наказание. Собственная одиночка — роскошь и хоть какая-то частная жизнь. Кроме того, камеры «адсег», в отличие от прочих, оснащены кондиционерами; Летом в Бивилле становится очень жарко и влажно, и самые злостные нарушители дисциплины оказываются в самых комфортных условиях содержания!

Формальная система наказаний часто не срабатывает. Она предполагает документальное оформление, что доставляет дополнительное беспокойство. Наказание обычно вступает в силу спустя достаточное длительное время после самого нарушения, и на многих такое наказание никакого воздействия просто не оказывает. Поэтому, наряду с формальной, в тюрьмах Техаса традиционно практикуется неформальная дисциплинарная система. Раньше распространённым способом наказания неподдающегося мерам воспитательного воздействия обитателя тюрьмы был ставить его «к стенке» или ставить его на длительный срок на одном месте носками и носом к стене. Иногда допускались побои и угрозы нанесения побоев. С начала 1980-х, когда федеральный судья Уильям Уэйн Джастис установил новые стандарты для тюрем Техаса, неофициальное наказание стало запрещено. Охранникам запрещено физически наказывать заключённых, они могут применить против них силу, только если подвергаются очевидной опасности нападения.

Поэтому, охранники имеют фактически очень ограниченный реальный контроль. Взять, скажем, бараки. Они считаются условием проживания в менее строгом режиме для хорошо ведущих себя заключённых, но политика положительной дискриминации сработала и здесь: чёрные должны быть представлены здесь в определённых пропорциях от общего числа заключённых. Если чёрных заключённых 45 %, то 45 % проживающих в бараках должны быть чёрными, то есть, в места с наименее строгим режимом содержания попадает множество агрессивных, враждебно настроенных негров. Негр под два метра роста, весом около 120 кг, недавно переведённый в подразделение Макконнелл, и ставший моим соседом, был удивлён тем, что его перевели в барак, так как незадолго до перевода в барак он содержался в строгой изоляции.

В 23:00 белый надзиратель совершает обход и перекличку барака, в котором проживает 55 человек. В 22:30 все заключённые должны находиться в койках и, по идее, передвижения в бараке в этот час должны быть минимальными. Но, это не так. Многие негры не спят и банально бухают. Двое в душе, кто-то в уборной, ещё кто-то ушёл навестить друзей в другие бараки.

— Все по койкам или получите запись о нахождении в запрещённом месте, — даёт приказание надзиратель.

В ответ раздаётся: «Отсоси х*й, мудак!», «Пошёл ты на х*й, шлюха!», «Убирайся отсюда, сучья шалава!». Надзиратель не реагирует и ждёт, пока заключённые не улягутся по койкам. А те намеренно двигаются медленно и методично продолжают называть его сукой и шалавой.

Мускулистый негр нахально и бесцеремонно игнорирует приказ надзирателя и важно следует в уборную.

— Послушай, что нельзя поссать? — задаёт он надзирателю вопрос.

— Время отбоя, — отвечает надзиратель.

Дебаты разворачиваются с новой силой. Изо всех углов барака несётся «Сука!», «Мудак!». Надзиратель знает, что на него могут напасть и не на шутку поколотить. Он уступает и позволяет заключённому сходить в уборную. Его авторитет успешно подорван, его унизили, перекличка сорвана, в его рабочем распорядке произошла задержка.

Эти негры ещё хорошо себя ведут. С ещё большей опасностью и унижениями надзиратели сталкиваются в зонах усиленного режима. Там заключённые с дисциплинарными проблемами и все их привилегии ими уже утрачены навечно, терять им, как правило, нечего. Им предлагают работать, но они предпочитают качаться, слушают рэп, смотрят MTV и играют в домино.

Они, наравне с надзирателями, знают про то, что на физические наказания наложены ограничения. Они не смущаясь выкрикивают оскорбления охранникам в лицо и даже касаются и ударяют их. Самые мерзкие словесные оскорбления не являются достаточной причиной для того, чтобы надзиратель ударил заключённого, а того, кто это себе позволит, ждёт немедленное увольнение. Расово обусловленные нападения любого вида на охранников — стандартная плата за многообразие, хотя теперь белые стали «суками» и «шлюхами», а не «беложопыми» и «белыми жлобами».

Поскольку методов наказания не так много, заключённые в местах усиленного режима добиваются особых льгот от системы, фактически вставшей на путь задабривания негров. «Проблематичным» заключённым потихоньку разрешают игнорировать правила, запрещающие ношение бороды и длинных волос, или правила об обязательном ношении одежды в игровых комнатах. Из-за того, что надзирателям хочется меньше проблем, заключённые с дурной репутацией получают больше пищи, чем те, которые стараются не нарушать правил. По той же причине надзиратели реже обыскивают бараки нарушителей дисциплины. А, в это же время белые, проживающие в бараках не имеют права повесить на стенку фотографию кинозвезды, потому что она может оскорбить женщину-надсмотрщицу.

Раса

Каково это — жить бок о бок с неграми из самого дна общества? Постоянный шум — одно из самых ужасных испытаний. Чёрные беспрестанно кричат друг на друга, стучат по предметам, создают гвалт. В игровых комнатах, например, часто происходит сущее столпотворения. Чёрные собираются вокруг столов для игры в домино и вопят что есть мочи друг на друга, а игроки в это время стукают доминошными камнями со всей силы по столу. Это сочетание криков и стуков длится долгие часы: «Давай, ниггер!», трах! «У тебя ничего не выйдет, черномазый!», трах! «Дай пять, ниггер!», трах! Грохот и непрерывный крик негров настолько досаждают, что многие белые и латиноамериканцы (впрочем, и некоторые негры) носят беруши круглые сутки.

Поскольку чёрные, когда их много, агрессивней белых или латиноамериканцев, они обычно получают преимущество в занятии тренажёров и в выборе телевизионных программ. В каждой игровой комнате с более, чем одним телевизором, один постоянно вещает спортивные программы. Это им очень нравится. Из-за того, что чёрные устраивали бунты потому, что они не могли смотреть то, что хотели, им, фактически, раздали собственные телевизоры.

Каждый раз, когда по телевизору передаётся важное спортивное событие, группы негров устраивают оглушительный шум, вопя в сторону телевизора. Шум стоит настолько ужасный, что болят уши. Находиться в комнате совершенно невозможно, вопли разносятся по всему зданию. Весной 1994 года в течение почти двух недель телевизоры, настроенные на спортивные каналы, передавали баскетбольные плей-оффы до часу ночи, семь дней в неделю. Благодаря политике задабривания чёрных, заключённые орали на телевизор до поздней ночи, лишая других возможности спать.

Раньше, до того, как либералы-судьи переписали тюремные правила, заключённым не разрешалось разговаривать в столовых. Теперь там нужно запретить говорить громко, но вряд ли этот запрет не будет проигнорирован. Чёрные группами кричат друг другу через всю столовую, точно так же, как они кричат в тюремных корпусах и бараках. Время приёма пищи — постоянный гвалт, и в этом сыр-боре многие заключённые проскальзывают в очередь за едой по несколько раз. Большинство надзирателей стараются не замечать уловки заключённых, особенно, если это чёрные; другие чёрные немедленно встанут на его сторону и немедленно вспыхнет бунт. Таким образом, до половины чёрных за каждое посещение столовой питается дважды.

Так как расовая интеграция является официальной политикой тюрьмы, то белому заключенному сложно заполучить себе белого соседа по камере. За эти годы у меня было четверо чёрных, трое латиноамериканцев и трое белых сокамерника. Даже если негр или латинос-сокамерник хорошего поведения, в этой неестественной интеграции всегда есть напряжённость. Обычно чёрные ведут себя вызывающе и это самые ужасные сокамерники. Единственный для белого способ заполучить себе в камеру белого сокамерника это серьёзно покалечить негра по расовым мотивам, — но такая стратегия белому дорого обходится.

У чёрных и латиноамериканцев расовая приверженность выражена намного сильнее, чем у белых. Даже если белых больше, они пассивны в расовом отношении и почти без реакции сносят расовые оскорбления. Я не позволяю чёрным оскорблять меня, но, если бы я дрался каждый раз, когда меня кто-то назвал «белым мальчиком», то я бы никогда не выходил из карцера. Как правило, белые численно значительно уступают другим, и вставать за расу равноценно самоубийству. Однако, у некоторых белых действительно появляется расовое сознание, и они начинают заступаться за своих.

Для латиноамериканцев в расовом сознании есть дополнительный признак, — друг с другом они обычно говорят на испанском. В былые времена они были обязаны говорить на английском, но теперь испанский язык — их гражданское право. Но, тем не менее, белые и латиносы имеют много общего, особенно, в темпераменте и нраве. Латиноамериканцы, наверное, немного эмоциональней белых, но чёрные очень эмоциональны и агрессивны. Белые и латиноамериканцы разделяют антипатию к черным и обычно кооперируют, если сталкиваются с чёрной угрозой. Лишь немногие заключённые, относящиеся к разным расам, заводят тесную дружбу. Большинство заключённых предпочитает старую систему расовой сегрегации.

В интегрированных тюрьмах часты расовые беспорядки. Они обычно начинаются, когда белые или латиноамериканцы устают от преследований чёрных. Напряжённость между расами растёт постепенно, а потом выливается в бунт.

В одном корпусе строгой изоляции шла затяжная война между чёрными и латиносами, которая началась вскоре после того, как корпус открылся в октябре 1992 г. Латиноамериканцев очень раздражала грубость, постоянные вопли, стуки домино и открытая мастурбация, практиковавшаяся неграми прямо в присутствии охранниц-латиноамериканок (см. ниже).

В один из пятничных вечеров группы негров и латиносов смотрели передававшийся по телевидению матч по боксу между чёрным и латиноамериканцем. Прозвучали какие-то оскорбительные выкрики и вспыхнула драка. Драка распространилась на всё здание, вылилась на площадку и вскоре более сотни заключённых колошматили друг друга.

Десятки надзирателей, одетые в шлемы и вооружённые щитами и дубинками, собрались в очаге конфликта. Они погасили драку, отогнали людей к камерам и заперли их. Раненых отправили в больницу. В качестве наказания за драку заключённых держали взаперти в течение около трёх месяцев. В течение 24 часов в день их держали в камерах, выводили только в душ, и кормили сухпайками, которые приносили прямо в камеры. Через три месяца их освободили, но вновь начались расовые беспорядки, и заключённых снова поместили под арест. Расовые беспорядки повторялись в этом корпусе с неизменным постоянством. Расовая сегрегация была бы простейшим решением проблемы, но, это пошло бы вразрез с тюремной политикой.

Большинство белых заключённых пассивно и поэтому беспорядки с их участием редки. Был, впрочем, серьёзный конфликт между чёрными и белыми во время баскетбольных плей-оффов, упомянутых выше. Десяток белых смотрел фильм, но пришли надзиратели и сказали, что им придётся уступить чёрным, чтобы те смогли посмотреть решающую игру. Как обычно, охранник занимался умиротворением негров, которые наверняка бы стали создавать неприятности, но в этот раз он понял всё превратно. Когда чёрные гуськом были введены в игровую комнату смотреть баскетбольную встречу, один из белых, обозлённый тем, что им не дали досмотреть фильм, вырвал вилку телевизора из розетки. С каждой стороны билось человек по десять. Началась куча-мала, но драку тут же прекратили надзиратели. Инцидент, возможно, был бы намного серьёзнее, если бы не вмешавшиеся охранники.

Один из худших видов расового насилия — гомосексуальное изнасилование. Обычно изнасилованию подвергается один белый группой негров. Как известно, такое происходит в подразделении Макконнел, но такое имеет место в зонах строгого и усиленного режима содержания, о которых у меня недостаточно сведений.

Возможно, кто-то удивится, узнав, что в тюрьмах Техаса массово занимаются публичной мастурбацией. Мастурбация стала теперь таким распространённым явлением, что к тюремным штанам теперь не пришивают ни клапанов, ни карманов. Раньше, когда карманы были, в передних карманах вырезали отверстия и мастурбировали, не снимая штанов.

Благодаря проводимой либералами политике, в тюрьмах появились надзиратели-женщины, и заключённые, — главным образом негры, — идут за женщинами и одновременно мастурбируют. У чёрных есть особое название этого действия: «придушить детку». Те, кто занимаются этим развратом, называются «опытные стрелки» или «снайперы», а сам процесс — «перестрелки на машине». Объектом мастурбации предпочитают белых женщин, но сходит любая. Многие «придушиватели деток» накидывают на себя куртку или рубашку, но некоторые чёрные ходят и демонстрируют свои прелести всем, в любое время и в любом месте.

До недавнего времени любимым местом для снайперских засад был ряд скамеек у входа в административное здание, где работает целый корпус секретарш. Снайпера занимали позиции на этих скамейках и открывали огонь по проходившим мимо секретаршам. Но, кому-то наконец пришло в голову переставить скамейки.

Реакция женщин на «придушение детки» разная. Некоторым это категорически не нравится, и они пишут рапорты о сексуальных домогательствах. Это влечёт за собой утрату льгот и в некоторых случаях может повлечь понижение категории. Как я объяснял выше, если человек лишён всех льгот и отбывает длительное заключение, то для него это ничего не меняет. Чаще всего женщины просто просят снайпера прекратить мастурбировать. Обычно это срабатывает. Если, несмотря на просьбу, «придушение» продолжается, то заключённого помещают в карцер на недлительный период времени. Опять же, это не имеет никакого воздействия на того, кому нечего терять. Есть и такие женщины, которые не реагируют на открытую мастурбацию.

У одной привлекательной латиноамериканской женщины, работавшей в тюремной юридической библиотеке, вышла с этим проблема иного рода. Она находилась на рабочем месте и в течение всего дня в библиотеку входили негры, смотрели на неё и мастурбировали. Не выдержав, она стала заполнять бланк рапорта, но вскоре этих бланков оказалось слишком много. В конце концов, начальник подразделения сказал, что ей не стоило заморачиваться с написанием рапортов, а словесно решить проблему.

Иногда надзирательницы сами находят привлекательных заключённых и разрешают им помастурбировать на себя. Женщины это делают по-тихому, в камере или в другом месте, где их не смогут засечь.

Демонстративная похотливость негров создаёт в интегрированной тюрьме расовую напряженность. Белым и латиноамериканцам приходится терпеть самые грубые расовые насмешки чёрных, когда белые или латиноамериканские женщины заходят в зону. Чёрные суют руки в штаны и начинают теребить гениталии или раздеваются и идут в душ. Некоторые идут в свои камеры и зовут оттуда женщин, чтобы те подошли посмотрели, как те мастурбируют. Всё это происходит в присутствии белых и латиноамериканских заключённых. Только бы одно это могло послужить причиной расового бунта, но в расхлябанной атмосфере сегодняшних тюрем Техаса способа остановить это отвратительное поведение нет.

И это называется тюрьмой?

Подразделение Макконнелл, конечно, не самое приемлемое место для белого. Жизнь в соседстве с враждебным, громким, мастурбирующими неграми, ненавидящими белых, уже само по себе является жестким наказанием. Но для многих чёрных, ограничения современной техасской тюрьмы почти то же самое, что проживание в загородном клубе с бассейнами и теннисными кортами. Они живут в чистых, хорошо охраняемых зданиях. Их трижды в день хорошо кормят. Они могут качаться, играть в баскетбол и смотреть телевизор до отвала. Они могут безнаказанно оскорблять белых заключённых и выкрикивать самые подстрекательские расовые оскорбления в адрес белых надзирателей. Половые контакты им запрещены, но они получают огромное удовольствие от демонстрации себя белым женщинам и насмехаясь во время этого над белыми мужчинами. Даже самая жёсткая мера дисциплинарного воздействия, — помещение в одиночный карцер, — оборачивается в помещение в максимально комфортабельное жильё с кондиционером. Пребывание в подразделении Макконнелл — сущий санаторий для бедного чёрного парня из Хьюстона. Не удивительно, что более половины преступников, выпущенных из тюрем Техаса, в течение года попадает туда обратно, а с последних тюремных реформ население тюрем Техаса выросло на 400 %!

А как же охранники, спросите вы? В какой другой профессии должен человек ежедневно подвергаться постоянным оскорблениям на расовой почве и унижениям? Оскорблениям, по которым бы немедленно выплатили огромные денежные компенсации по гражданскому иску, если бы жертва была чёрной, и это бы произошло на воле? В какой другой профессии женщины должны терпеть мужчин, преследующих их, при этом мастурбируя на них и понося их словесно? На воле это тоже было бы основанием для огромной денежной компенсации. В сегодняшних тюрьмах заключённые наказывают надзирателей.

Мягкий подход к заключённым подразумевает то, что самые мерзкие, самые трудноподдающиеся исправлению преступники, — главным образом, негры, — получают не худшее, а, наоборот, лучшее обхождение. Так как у охранников не так много методов наказания заключённых, их нарушения игнорируются, а по существу, поощряются, а не наказываются. Поскольку все знают, что чёрные склонны к бунту, даже охранники следят за тем, чтобы они получили преимущества перед намного лучше ведущим себя белым и латиноамериканцам. Плохое поведение и угроза насилия вынуждают администрацию вводить особо щадящий режим содержания для чёрных. Один из уроков, которые заключённый назубок выучивают, находясь в тюрьме, это то, что администрацию можно нагибать как угодно и относиться к ней с предельным презрением.

Федеральный контроль тюремной системы Техаса оказался полным провалом, хотя этого почти нигде не освещают. Если государство не освободится от тирании федеральных судей, перспектива тюремного заключения будет вызывать только смех у преступников. Сегодня центральное место в техасской тюрьме занимает баскетбольная площадка. Но, придёт то время, когда техасцы возьмут в свои руки управление и она опять станет тем, чем была раньше, — молельным домом.

Г-н Затукель работает в юридической библиотеке подразделения Макконнелл. Он предоставлял информацию юристам штата, пытающимся восстановить контроль, отданный федеральному правительству. Эта статья впервые была опубликована в октябрьском выпуске «Американского Сопротивления» за 1995 год.

9. Худшие стороны интеграции

Тюремная жизнь для белого человека

Ховард Скотт Лэйси

Я — заключённый бедный и не могу позволить себе подписку на «Аммериканское Сопротивление» (в 2009 г., АР выходил ещё ежемесячно), но мне удалось посмотреть июльский выпуск, и я вдоволь насмеялся, читая статью Кристофера Джексона, «Дайте слово белому преподавателю». Его описание чёрных учеников было точнейшим и сподвигло меня написать эти строки о собственном опыте с неграми в тюрьме. Разумеется, в описаниях Джексона нет ни капли смеха, — правда трагична. Влияние чёрных на широкие круги общества, и в особенности, на белых детей, попавших в среду, описываемую Джексоном, является более, чем деструктивным.

Особенно сильно я смеялся над тем, как Джексон изображает, как разговаривают негритянские ученики. Охранники здесь тоже говорят «Кто ты быть?» и «Где это быть?» («Who you be?» и «Where it be at?» фразы неграмотного английского, свойственные эбоникс, — негритянской версии английского языка, бытующей в США, — перев.). Это, без сомнений, звучит для нас весьма безграмотно, но белые заключённые развлекаются, воспроизводя уникальные обороты речи негров. Описание Джексоном его учеников в полной мере применимо также и к большинству чёрных взрослых.

Будучи заключённым в техасской тюрьме, я окружён чёрными и людьми других рас и вынужден ежедневно контактировать с ними. Я стал неплохо разбираться в их особенностях и манерах. Уверен, что мой опыт можно сравнить с опытом, получаемым другими белыми в других тюрьмах страны. Он является сигналом о том, что в будущем ожидает страну, если мы продолжим скатываться по той наклонной плоскости, по которой мы уже давно полным ходом катимся.

Как и ученики, описываемые Джексоном, негрызаключённые такие же громкие, нахальные и агрессивные. Нарушение ими всех правил свойственно их природе. Немногие выказывают хоть какое-то раскаяние в тех преступлениях, за которые они были помещены в тюрьму. Зато они охотно обвиняют «этого (белого)» или систему, управляемую «этим». Ученики Джексона бесконечно говорят о «расизме». Точно так же поступают взрослые чёрные — по крайней мере, заключённые. Они бесконечно строят планы и фантазируют о том, как побить «этого», или «сломать гнёт». Если они не говорят о сексе, наркотиках, преступлениях или рэпе, они жалуются на то, как белый человек сделал их несчастными в этой жизни. Так они оправдывают своё поведение в отношении нас, белых обитателей тюрем.

Меня содержат в зоне, называемой «административная сегрегация», или кратко «адсег» (см. предыдущий рассказ и ниже, — перев.). Почему меня держат здесь? Было установлено, что я являюсь членом белой «расистской» тюремной банды.

Любой белый, содержащийся в тюрьме Техаса, если он становится членом одной из многих банд, «определяется», как угрожающий безопасности, вносится в список ГУБ (группа угрожающих безопасности, Security Threat Group — STG) и отправляется в «адсег». Во многих случаях человек оказывается здесь только за то, что у него обнаруживают белую «расистскую» литературу или за демонстрацию расовой гордости или расовой бдительности любого вида.

Как только человека заносят в список ГУБ, его заносят и в общенациональную базу данных и даже в правительственные надзорные «террористические» списки. В течение долгих лет после освобождения он остаётся в этой базе данных. Когда полицейские проводят нашу перекличку, даже во время обычной остановки во время перевозки, их инструктируют «относиться к такой ситуации, как к перемещению особо опасных уголовных преступников», и рассматривать нас так, как если бы мы были «вооружены и особо опасны». Эта классификация никак не связана с к совершёнными нами преступлениями — большинство белых находится в тюрьме за ненасильственные преступления, — не говоря уже о якобы «террористических действиях». Нас заносят в список ГУБ только за то, что мы показали белую солидарность.

Как предполагается, база данных ГУБ доступна только правоохранительным органам и другим официально утверждённым учреждениям. Но, у меня сложилось впечатление, что у таких организаций, как Южный Центр обеспечения контроля законности и Антидиффамационная лига, может быть к нему доступ, поскольку они должны бороться с якобы «расизмом». Как можно догадаться, нахождение в списках ГУБ вызывает у заключённых большие проблемы.

Тогда, зачем мы вступаем в тюремные банды? Тюремные администраторы скажут вам, потому что мы «расисты», «разжигатели ненависти» и, — самое убийственное — «нацисты». Они расскажут вам, что мы хотим участвовать в организованной преступности и свергнуть правительство, и что мы верим в сумасшедшие теории заговора. Справедливости ради надо сказать, что есть некоторые члены банды, которые соответствуют этому набору. Однако, ни по одной из этих причин белые не организовывают новые и не присоединяются к уже существующим тюремным бандам. В течение нескольких лет, я был одним из главных членов одной из самых многочисленных белых тюремных банд в Техасе и я знаю, почему они делают. Основная причина присоединения белых к тюремным бандам, не имеет никакого отношения к преступному намерению, идеологии или даже расовым взглядам. Они делают это для того, чтобы выжить.

В тюрьме белых меньшинство, особенно в корпусах строгого режима. Из-за этого другие группы, — в особенности, чёрные, — на них охотятся. Я не имею в виду поиски выгоды, характерные для большинства расовых групп, когда их больше. Я имею в виду очень ощутимую, обычно сопряжённую с насилием ненависть к белым, обычно демонстрируемую чёрными и прочими цветными, как только они чувствуют, что их больше. Для защиты белые должны действовать сообща. Кроме того, белые банды очень слабо структурированы и участвуют в очень немногих организованных действиях в тюрьме, несравненно меньше, чем на воле.

На белых в тюрьме, — особенно, в местной, — сразу, как только они входят в ворота, начинают нападать. Большинство, особенно, те, кто помоложе, абсолютно к этому не готовы. У многих весь опыт насилия сводился к нескольким дракам во дворе школы. В них присутствует врождённое чувство честной игры. У них самый поверхностный опыт общения с представителями других рас. На воле им промыли мозги, и они думают, что мы все одинаковые, и «все расы равны». Они попадают сюда для прохождения своих болезненных и горьких университетов.

Если очень повезёт, то новый заключённый достаточно быстро получит помощь старшего и более опытного белого, который сможет подготовить его к тому, что его ждёт. Этот постарше и поопытней обычно является членом банды, хотя администрации как таковой он пока не известен. И именно поэтому он пока ещё находится среди остальных обитателей на общем режиме. Однако, как правило, молодёжь бросают шакалам на растерзание. Их запугивают, принуждают, угрожают насилием и избиением, и, в конце концов, их неизбежно избивают. Дело не в том, что белых избивают, дело в том когда, с какой частотой, и что с этим делать?

Больно, конечно, об этом писать, но, далеко не у всех наших молодых парней инстинкт воина. В ужасающих условиях многие ломаются и заканчивают тем, что позволяют себя опустить. Это означает, что у них появляется «защитник», — обычно чёрный, — которому они «оплачивают защиту» в форме льготных денег и/или сексуального подчинения. Можете вообразить себе какому глумлению и опущению он подвергается.

Ломаются не все белые. Многие стоят за себя, а это значит, что они вынуждены противостоять всем вызовам, которые им бросают. Дипломатии и компромиссам тут не место, так как многие негры рассматривают тюрьму как счастливый шанс отомстить белому.

Избиения часто принимают форму «тёмной». Группа небелых окружает белого и, сменяясь, бьют его. Каждый бьёт примерно по минуте, за ним становится новый и начинает бить с новой силой, не давая белому возможности перевести дыхание. В конце концов, он уже так избит, что едва в силах поднять руку, чтобы защититься. Ещё одна форма избиений — кодлой. Это когда внезапно нападают и забивают одного несколько человек.

Это наиболее распространенные формы насилия. Благородные драки один на один случаются крайне редко, потому что единственное намерение избивающих кодлой состоит в том, чтобы причинить белому боль или заставить его сломаться. Только так они могут показать своё доминирование над ним. Другая причина почему чёрные избегают равного боя с белым, заключается в том, что им непереносимо осознание того, что белый может им навалять. Они, должно быть, считают, что все белые слабы, поэтому поражение от белого для них оскорбительно. Поэтому, белые, которые стоят за себя, сталкиваются с серьёзными последствиями своего упрямства. Их могут покалечить или даже убить.

Некоторые уязвимее других. Они могут быть женоподобными или просто не уметь драться. У некоторых лучше подвешен язык для разрешения проблем. Членов банды, конечно, обычно не трогают из-за того, что существует угроза возмездия от других её членов.

Некоторые от отчаяния вооружаются заточкой или самопальным ножом (см. ниже). Это помогает, поскольку чёрные особенно боятся быть проткнутыми или порезанными. Такая стратегия опасна, потому что заточка — серьёзное нарушение, и часто приводит к уголовным обвинениям. Представьте себе безумство справедливого негодования, когда белый «расист», член «группы ненависти» закалывает нацмена! И, разумеется, не имеет никакого значения, что этому белому не оставили другого выбора, если ему придётся расстаться с последним клочком собственного достоинства.

Я бы сказал, что процентов 80 чёрных и латиноамериканцев, когда поступают сюда, уже являются членами уличных или тюремных банд. Таким образом, у них уже есть коллектив, к которой они могут прибегнуть для защиты. Белые же, почти никто, по прибытии в тюрьму, не состоят ни в одной банде но подавляющее большинство в конце концов куда-то вступает. Они видят, что те белые, которые имеют хотя бы какую-то защиту, либо ходят с заточкой, либо являются членами банд, которые заступаются за своих, — таких белых другие расы боятся. Для молодых вполне естественно таким образом попытаться облегчить себе жизнь.

Я не упомню ни одной белой банды в тюрьмах Техаса, которые бы организовались на воле. Так, по-бандитски, наши люди на воле в основном не живут. И даже сейчас, после многих лет существования, ни у одной из этих банд на воле в сущности нет настоящей организации. У белых банд ситуация совсем иная, чем у цветных. Покалеченные, Кровь, Ученики Гангстера, Мексиканская Мафия, Синдикат Техаса, Объединённая Раса и Ацтека — это только некоторые, — являются обширными криминальными империями. Большинство из них организовались на воле как просто бандиты, и просто поддерживают свою структуру с обеих сторон тюремной стены.

Белые банды смешаны с преступными бандами этого вида, но белые банды единственные, которые заклеймены, как «расистские» и «сторонники расового превосходства». Ирония заключается в том, что, хотя большинство чёрных и латиноамериканцев попадают сюда полноправными членами расово чистых уличных банд, которые так ненавидят белых, мы именно те, кого называют «ненавистниками».

Администрация это, конечно, понимает, но утверждает, что она не имеет никакого контроля над тем, как нас там классифицируют. В то же время большинство надзирателей нижнего уровня цветные и тоже, вместе с другими заключёнными, разделяют ту же вражду к нам.

Суды постановили, что независимо от того, насколько бы ни было целесообразным разделение заключённых по расам, это недопустимо, потому что это будет дискриминацией национальных меньшинств. И неважно то, что страдают больше всего от интеграции белые. Общество должно защитить «гражданские права» тех, кто охотится на белых. Самое смешное в том, что у большинства молодых белых, которые попадают в этот ад, никогда и в мыслях не было «расизма» или «ненависти», пока они не попали в тюрьму и не узнали правду.

Поэтому, движимые желанием выжить, белые вступают в тюремные банды. Во враждебном мире им нужны товарищи. Их намеренно помещают в такое положение, в котором, чтобы достойно выжить, их вынуждают поступить так, чтобы получить клеймо «расового ненавистника» и даже «террориста».

Есть и другие репрессии. Помещённый в «адсег», не может принять участия в реабилитационных программах — ни в образовательных, ни в профессиональных, ни в лечении от наркозависимости. А так как, все кандидаты на досрочное освобождение должны пройти через эти программы, то, если я считаюсь членом банды, то у меня нет шанса на досрочное освобождение. В то же время, все юристы твердят, что все эти программы помогают вернуться в общество, но для нас таковых не предусмотрено.

Следует сказать, что латиноамериканцев-членов банд, так же, как и белых, в ГУБ записывают автоматически. По не понятным для меня причинам, чёрных членов банд в ГУБ сразу не записывают, и поэтому, их помещают в «адсег» не автоматически. Так как чёрные содержатся не на строгом режиме то от них, — во всяком случае, от вставших на путь исправления, — требуется обязательное участие в реабилитационных программах, что помогает им заново интегрироваться в социум. Только оттого, что они не содержатся в «адсеге» и не состоят в списках ГУБ, их шансы на досрочное освобождение весьма велики.

Пресловутое клеймо «расовых ненавистников» и «расистов» затрудняют поиск работы после освобождения, а также закрывает нам доступ к различным государственным программам. И это — только за то, что мы сопротивляемся ненависти тех, кто обвиняет белых во всех неудачах собственной расы.

Мне кажется, что цветные тоже остаются в базе данных ГУБ после освобождения, но реже, чем белые. В отделе по работе с бандами (Gang Intelligence, GI) мне сказали, что поскольку мы «расисты» и «расовые ненавистники», мы являемся нарушители порядка и должны находиться под надзором даже после выхода на свободу. Это поддерживает миф о том, что расовая проблема существует из-за белых «расистов».

Политика здесь точно такая же, как и во всём обществе. Для чёрных ненависть к белым настолько нормальна, что никто уже не обращает на неё особого внимания. В тюрьме белые очень быстро понимают, что без расового сознания им не выжить. Расовое сознание запрещено здесь так же, как и на воле, а от расовой ненависти страдаем больше всего мы. Невозможно осознать всю глубину этой несправедливости, и то, через что нам приходится проходить из-за этих мерзейших двойных стандартов.

Многие думают, что, если мы преступники, то мы сами попали в такую ситуацию и заслуживаем того, что имеем. Я согласен с тем, что мы несём наказание за собственные деяния и их последствия. Сложно сказать, насколько мне надоело видеть тех, кто паразитировал на обществе, а потом, попав сюда, начинают кричать о «правах». Чёрные, кстати, именно такие. Но неправильно проводить в жизнь интеграцию заключённых, а затем наказывать белых за то, чем другие занимались всегда.

Поведение чёрных

Не знаю, понимал ли Джексон, что, описывая чёрных учеников, он описывал и чёрных взрослых. Большинство белых никогда, кроме, как по работе, с чёрными не сталкивается. Им не приходится видеть чёрных в больших количествах или в районах их обитания. На работе чёрные вежливые и нормальные. Однако, как только рабочая обстановка кончается, они начинают вести себя иначе. То, что Джексон описал в своих учениках, это именно то, что можно назвать их естественным бытием, переходящим у многих во взрослую жизнь.

Вероятно, вы замечали, что даже негры-политики и учителя затрудняются говорить на правильном английском, пользоваться грамматикой и строить предложения. Многим из них, чтобы показаться более образованными, нравится использовать многосложные слова совершенно неадекватно контексту.

Но поведение чёрных не ограничивается только языком. Когда правила белого общества сняты, появляются другие образцы поведения. Джексон написал об неприкрытой сексуальности негритянских мальчиков, описал как бесстыдно они подходят к белым девочкам. В тюрьме их сексуальность почти неконтролируема. Яне ханжа исчитаю, что то чем занимаются добровольно два разнополых человека, является их личным делом. Однако, существуют общепринятые правила сексуального приличия, которые многими чёрными игнорируются.

Из-за сопровождающего шума, всегда знаешь, когда идёт охранница, медсестра, секретарша и т. д. Негры стоят в дверях своих камер или выстраиваются в три-четыре ряда у окон, кричат, вопят развратные предложения и оскорбления. Эту процедуру проходят все работающие в тюрьме женщины: старые, молодые, привлекательные, скромницы. Даже старушки, которые занимаются чем-то полезным для заключённых, например, разноской почты, проходят через это. Чёрные уверены, что все женщины, особенно белые, являются шлюхами.

«Они шлюхи, быть хочет чёрни член!»

Сексуальная агрессивность воплями не ограничивается. При виде женщин, чёрные демонстрируют себя и мастурбируют, — будь то это в больнице, в комнате отдыха, в столовой, в церкви, в камерах с сокамерниками, на тротуаре, в коллективе. Они извергают сперму через решётку, на пол, на стены. Они даже не подозревают насколько отталкивающе они выглядят. Белые — по крайней мере, те, кто стоит за себя — не выносят эти публичные извращения, и на этой почве не раз вспыхивали беспорядки.

Впрочем, некоторым женщинам нравится такое внимание. Некоторые подбадривают мужчин, говоря непристойности или помогая им мастурбировать. Некоторые даже имеют половые контакты с заключёнными. Они делают это в обмен на марки, которые они сдают на почте и получают деньги обратно, или просто за шоколадный батончик или банку содовой. Это, конечно, крайние случаи, и обычно этим занимаются негритянки. Большая их часть воспринимает вопли спокойно и даже гордится тем, что их замечают.

Когда поблизости нет женщин и смотреть не на кого, чёрные часами могут говорить о том, как хороши женщины и для какой цели и как можно соблазнить охранниц и где они бывают, как лучше мастурбировать, какие смазки лучше и т. д. Чёрные, занимающиеся публичной мастурбацией, называют друг друга «стрелок» и «художник членом».

Чёрные иногда мастурбируют в душе, уставившись на чьи-нибудь ягодицы. Полагаю, что в это время они фантазируют о сексе с мужчиной. Такое поведение являлось причиной многих драк.

Технически существуют правила, запрещающие публичную мастурбацию, и теоретически она может повлечь уголовное преследование. Однако это происходит только в случае, если охранник захочет это сделать, а обвинитель согласится взяться за это дело. Чаще всего, районный прокурор отказывает в открытии дела по такому поводу, так как это будет пустой тратой денег налогоплательщиков.

Если охранники замечают, что человек мастурбирует, его заставляют прекратить это занятие, но никаких дисциплинарных мер не принимается. Это настолько распространено среди чёрных, что у охранников просто нет ни времени, ни энергии оформлять требующиеся по инструкциям документы. Большинство охранниц просто снисходительно закрывают на это глаза. Я перевидал здесь много белых женщин, проработавших всего несколько дней, после чего они срывались и уходили. Подавляющее большинство охранников здесь чёрные, особенно охранниц.

Ну и наконец, — вам ведь любопытно, — про себя. Я здесь за наркотики. Уже трижды. Моё первое попадание в тюрьму я могу более или менее объяснить сумасшествием 17-летнего юноши под наркотой. В 1984-м я ограбил притон. Вторично я попал в 1995-м, когда я без предварительных предосторожностей купил наркотик, пытаясь выручить друга. За это я действительно себя не оправдываю. Несколько лет назад я начал принимать наркотики снова и присел на метамфетамины. Я никак не думал, что меня затянет, так как всегда считал себя волевым человеком, но это произошло. У меня был успешный строительный бизнес, хорошая жизнь и лучшая женщина, о которой человек может мечтать — но всё в прошлом — я разменял всё это на наркоту.

Мои статьи сложные, но они все имеют отношение к наркотикам. Теперь я отбываю пятилетку по восьми статьям. Я отсидел около полутора лет, и, хотя я теоретически ежегодно подпадаю под УДО, у меня, как мне объяснили, по существу, нет никакого шанса, поскольку меня содержат в «адсеге».

Статья эта, однако, не обо мне. Она о том, с чем вынуждены жить некоторые из нас, уже ставших расовым меньшинством. Наши враги утверждают, что только жизненные обстоятельства, портят людей.

Но, это нонсенс.

В Америке миллионы белых, понятия не имеющих о том, с чем мы здесь сталкиваемся. Они могут позволить себе заблуждаться, потому что они устроились в своей жизни так, чтобы более или менее не сталкиваться с людьми других рас. Я же могу представить себе Америку лет через 50, когда мы останемся меньшинством и утратим всю власть. Тогда, — помогай нам бог!

Пара слов о заточках

Мне хорошо известен голливудский стереотип заключённых: они все бегают с заточками и протыкают друг друга направо и налево. Но, в реальности дело так не обстоит, по крайней мере, в Техасе, и я уверен, что другие штаты не очень в этом отличаются. За ношение оружия есть уголовное наказание, а если ты кого-то ткнул или зарезал, то это очень серьёзное преступление. Почти все латиносы носят с собой ножи, — это, видимо, часть их натуры.

Белые хотят, главным образом, чтобы их не трогали и вооружаются только в целях самообороны и то, в качестве последнего средства. Чёрные не рискнут использовать нож перед тем, у кого есть нож, даже при том, что обычно они, когда их много, не стесняются нападать. Часто простая угроза использования ножа предотвращает стычку с ними.

Мне вспоминается очень показательная в этом плане история, произошедшая несколько лет назад, когда я ещё содержался на общем режиме. С чёрными отношения были на взводе, — обычное дело, — и мы уже ожидали вспышки насилия в зоне отдыха, в так называемой «рекреации». Мы тогда закапывали заточки в той части рекреации, где была глина, для того, чтобы, при возникновении опасной ситуации, они были под боком. Держать у себя в бараке или носить с собой ножи и заточки было слишком опасно, а драки происходили чаще всего именно в зоне рекреации.

Эти закопанные заточки ни для кого, в том числе, для охранников, не являлись секретом. Время от времени охранники прочёсывали зону отдыха металлоискателями. В тот день, когда мы, — я и ещё двое белых, — вышли отдыхать в рекреацию. Там нас поджидали 60–70 чёрных. Мы были готовы к готовящейся схватке с ними. Не знаю, сколько бы негров потребовалось, чтобы навалять трём белым, но они все собирались напасть на нас!

Мы немедленно кинулись за заточками, но их не было! Накануне охранники зачистили двор. Нам предстояло серьёзное испытание, — бить нас будут хоть с заточками, хоть без. Нам нечего было терять, и мы решили действовать так, как будто мы их нашли. Мы смело подошли к вожакам чёрных и высказали им свои претензии (один из негров украл у одного из белых братьев радиоприёмник, и мы потребовали вернуть его). Во время разговора мы держали руки в карманах штанов, как будто в них лежали заточки, — и негры на это купились. Трое белых заставили эту свору отступить! Сейчас эту историю приятно вспоминать, но тогда я был перепуган до смерти.

К сожалению, чаще всего белые оказываются в меньшинстве и способов избежать нападения чаще всего не предоставляется. Но, часто простая вероятность того, что у тебя есть оружие, бывает спасительной.

Пара слов об «адсеге»

Административная сегрегация, «адсег», — просто политкорректное название одиночки. Замыслом её является максимальное ограничение всякого контакта заключённого с охранниками и с другими заключёнными.

Прежде всего, в столовую нас не водят. Для нас на кухне составляют подносы, катят их по коридорам в «горячих боксах» и пригоняют их к нашим камерам в открытых ёмкостях. Обычно к тому этапу, когда еду в боксах суют нам в окошко в двери, она к тому времени уже холодная.

Нам разрешено выходить из камеры только для приёма душа и посещения зоны рекреации. Душ мы должны принимать ежедневно и пять дней в неделю по два часа должны выходить в рекреацию. Я пробыл в «адсеге» полтора года, и за этот срок меня ни разу не выводили в рекреацию четырёх раз в неделю, не говоря уже о пяти. Обычно, выводят пару раз в неделю. Далеко не каждый день водят в душ. Охранники говорят, что это из-за нехватки штата.

Возможно, людей не хватает потому что для вывода нас на помывку и во двор проделывается большая работа. Выводят нас по одному. Каждый раз, когда нас выводят из камеры, — причина может быть любая, — нас полностью раздевают и обыскивают. Затем нужно повернуться спиной к двери и просунуть руки в отверстие в двери. Только тогда охрана открывает дверь. Везде по пути нашего следования нас сопровождают один-два охранника, вооруженными полицейскими дубинками и газовым баллончиком. Так они относятся к нам потому что в «адсеге» должны содержать только агрессивных и опасных заключённых. В действительности же большинство белых содержатся здесь только по причине попадания в списки ГУБ (см. выше).

Выход в рекреацию представляет собой перемещение из клетки в клетку. Двор рекреации — это коробка, собранная из столбов, забранных проволочной сеткой. Двор сверху закрыт навесом, поэтому в нём нельзя даже побыть на солнце. Кроме спущенного баскетбольного мяча и одного баскетбольного щита с корзинкой, там ничего больше нет. Мячи меняют примерно раз в год.

Едва ли кто-то ходит в рекреационный двор и в душ зимой. Во дворе холодно, а в душе вода ледяная.

В камерах вода тоже холодная, но её можно нагреть. В магазине продают нагревательные ванны, или можно собрать самостоятельно нагревательный элемент. Многие моются в камере даже летом. Они считают досмотр в голом виде ради того, чтобы пройти 10 метров по коридору, где охранники — или охранницы — наблюдают за тем, как вы моетесь в душе. Где купаются в камерах? Практически, в туалете. Поверите вы мне или нет, туалеты свои мы содержим в чистоте.

Во всяком случае, большинство.

Меня держат в камере отделения № 61 — по одному человеку на камеру. Степень изоляции от отделения к отделению может варьировать, но в большинстве единиц можно, по крайней мере, разговаривать с соседями, даже если их не видно. Я нахожусь в «хорошем» крыле. С нами содержится только один чёрный, и ещё один, которого привезли сегодня. Мы установили определённые правила и между собой поддерживаем достойный уровень уважения. Однако если в отделении много чёрных, то так не получается. Они часы напролёт кричат и спорят, или используют стены и койки в качестве барабанов, отбивая ритм. Они также во всё горло любят выкрикивать рэп-«поэзию». Надо помнить, что всё здание «адсега» собрано, главным образом, из стали и бетона, а звук сквозь них проникает прекрасно. Большинство удивляется, когда обнаруживает, что отделение «административной сегрегации» может быть таким шумным, но в нашем отделении большую часть времени царит относительное спокойствие. Можно хотя бы переговариваться друг с другом.

Чем мы занимаемся в «адсеге»? Телевидения и телефона там нет. Разрешены книги, журналы и другая литература, но большую их часть приходится доставать самому. В тюрьме есть библиотека и оттуда можно получать по одной книжке в неделю. Если повезёт, можно получить книжку на пару недель. Если хочешь чего-то ещё, надо тратить собственные деньги и оформлять подписку или покупать на воле. У многих просто нет денег; за работу в тюрьмах Техаса не платят, а в «адсеге» работать вообще не получается. Поэтому чтение приходится без конца выменивать, продавать, покупать пока оно не обтрёпывается и не разваливается на части. Ну, и, как и можно предположить, получить любой «расистский» материал, особенно свежий, очень сложно.

Как лично я провожу время? Я много читаю и пишу. У меня нет ни компьютера, ни пишущей машинки, так что, пишу я по старинке, рукой. Когда мне некому писать, у меня обычно есть незаконченная писанина и я берусь за неё. Я развиваюсь. Рисую. Не как художник, конечно. Мне нравится играть в шахматы, когда есть с кем поиграть. У нас каждый квадрат пронумерован и мы выкрикиваем друг другу свои ходы.

Но, это я. Каждый должен найти собственный способ как справляться с «адсегом». У некоторых просто не получается. Так или иначе, это касается всех. После нескольких лет пребывания в «адсеге», многие обнаруживают, что не в состоянии поддерживать разговор или вообще нормально общаться с людьми.

Как выйти из «административной сегрегации»? Дела тех, кто содержится здесь по реальным дисциплинарным причинам, пересматриваются каждые полгода-год. Но если ты попал в списки «подтвержденных» членов банд, то скорее всего тебя здесь продержат до конца срока. В Техасе существует единственный способ выбраться только через программу отказа и отречения от членства в банде (Gang Renouncement and Disassociation program, GRAD).

Если честно, — это ерунда.

Если ты заявляешь им, что ты больше не являешься членом банды, то начинается двухлетний период расследования. В течение этих двух лет офицер по работе с бандами перлюстрирует всю твою корреспонденцию и буквально потрошит камеру выискивая уличающий тебя материал. Если ты посылаешь или получаешь что-либо «сомнительное», то расследование прекращается на усмотрение этого офицера, и ты навсегда вылетаешь из этой программы.

Вот пример того, как это работает: я написал своему отцу обычное внутрисемейное письмо. Его сочли за записанное особым шифром «письмо в банду». Мой отец решительно не имеет ничего общего ни с бандами, ни с преступной деятельностью. Я спросил офицера по работе с бандами о том, что же в действительности было написано в письме, если оно было написано шифром. Он сказал, что они пока не расшифровали шифр и, поэтому они пока не знают. Я, конечно же, захотел узнать, как, чёрт возьми, они поняли, что оно зашифровано, если они не расшифровали шифра!

Что я мог зашифровать в словах «Люблю тебя, папа»?

И такое происходит постоянно.

Обнаружение номера «Американского Возрождения», а равно, и любая переписка с её редактором, было бы достаточным, чтобы исключить меня из программы, но, беспокоиться не стоит, так как я давно бросил все попытки участия в ней. Я пробуду здесь ещё какое-то время, точно так же, как большинство других белых парней, которые попали в списки ГУБ.

ЗАКОН И ПОРЯДОК

10. Азы городского права

Дональд Уильямсон, «Американское Возрождение», сентябрь 2003 г.

Я вырос в пригородном районе большого города на севере и, пока не стал адвокатом, реальных с чёрными никогда не сталкивался. После получения степени по юриспруденции мне с юношеской наивностью и нетерпением хотелось окунуться в полезную юридическую деятельность. Я тогда и подумать не мог, что спустя 25 лет я буду частным адвокатом, ведущим бытовые и гражданские дела в основном чёрных клиентов.

Так я свою карьеру, конечно, не планировал. Я просто хотел заниматься работой в зале судебных заседаний, и наилучшее предложение, по окончании мною юридического, поступило от мелкой фирмы, специализировавшейся на банкротстве. Чёрные составляли большую часть её клиентов. Спустя несколько лет мне удалось начать независимую практику, и многие мои бывшие клиенты приезжали ко мне для консультаций на дому.

Большинство людей об этом не задумывается, но за сферой акционерного права и права ценных бумаг, в любом крупном городе профессия юриста в значительной степени жива благодаря патологиям чёрных и прочего люда из стран третьего мира. Конечно, белые тоже нанимают адвокатов, но в любом городе, особенно, если в нём изрядно чёрного населения, большинство клиентов, которым нужны адвокаты, — это чёрные.

В этом отношении деятельность адвокатов похожа на деятельность полицейских и социальных работников — иметь дело с нормальными белыми людьми им приходится редко.

Я стал сознательным в расовом отношении в значительной степени благодаря своим чёрным клиентам, которые окончательно разрушили все навязанные мне понятия о расе. Моё расовое пробуждение не пришло ко мне после одного или даже нескольких случаев. Это то, что сложилось из тысяч и тысяч мелких контактов.

Мои клиенты не прекращают поражать меня ежедневно. Ничто иное, как проведение времени с чёрными, не даёт такого полного и убедительного расового образования. При этом, моя клиентура далеко не самые бедные и далеко не самые невежественные чёрные. Это не нищие преступники, которым меня назначают по судебным процедурам. Это те, кто может позволить себе (или думают, что могут позволить) адвоката чтобы получить развод, оспорить решение суда о заключении под стражу, не платить штраф и т. д. Некоторые из них государственные служащие, зарабатывающие 60–70 тысяч долларов в год. Но, при всём при этом, этот контингент разительно отличается от белых.

Они не знают

Чуть ли не больше всего поражает, то, что они ничего не знают. Многие чёрные, например, не знают номера собственных телефонов. Они думают, что знают, но они не знают, и с увеличением количества сотовых телефонов, проблема только усугубляется. По крайней мере, треть номеров, которые оставляют мне на автоответчике, неправильна. Бывает так, что потенциальный клиент перезванивает по несколько раз чтобы оставить другой номер телефона. Я звоню, пока не попадаю на тот, который нужен. Поначалу я считал, что записываю номера неверно, но теперь я знаю, что нет. Конечно, проще, когда у абонента включён идентификация номера. Но, иногда, на дисплее номер один, а клиент произносит совершенно другой номер, считая, что это тот номер, с которого он звонит.

Некоторые звонящие даже не оставляют своего номера. Около четверти сообщений чёрных не содержат либо номера, либо имени звонящего. Разумеется, многие не перезванивают.

С полдюжины чёрных, приходивших в мой офис, не помнили своего домашнего адреса (видимо, они часто переезжают). Многие не могли сразу вспомнить имени своего супруга. Теперь я загодя предупреждаю клиентов, чтобы, когда они придут, они были готовы предоставить мне таковую информацию. Иначе, если я прошу кого-то оставить свой адрес, человек может даже обидеться и сказать: «Если бы меня предупредили, что Вы спросите, то я бы пришёл подготовленным».

Многие чёрные знают имена своих детей, но не знают, как они пишутся. При нынешнем увлечении новыми и необычными именами среди чёрных, можно только предполагать, как они пишутся. Один клиент, который не мог вспомнить как пишутся имена его детей, сказал, что мне понадобится энциклопедия, чтобы посмотреть их там. Многие признавались мне, что не уверены, как правильно произносить имена собственных детей. Однако, чёрные дамы очень гневаются, если ты случайно как-то не так произнесёшь какоенибудь весьма замысловатое имя, которым она назвала своего ребёнка.

Самым необычным именем, с которым мне пришлось столкнуться, было Iisszzttadda. Мне не удалось найти ни одного человека, ни чёрного, ни белого, который смог бы это имя произнести верно. К моему удивлению, оказалось, что это имя произносится Айсиззэдэй (I seize the day). У Айсиззэдэй были братья и сёстры — Рахим, Ютоупиан, Дэзиорм, Сид-Тимоти, Киззма и Лариларил. Я время от времени спрашиваю своих клиентов почему они дают своим детям такие имена. Чаще всего мне отвечают: «Не знаю, просто понравилось звучание». Так ответила мне мать девочки, которую она назвала Латрин (latrine на английском значит «отхожее место, уборная», — перев.). Ниже я привожу настоящие имена чёрных, с которыми мне приходилось сталкиваться в моей практике.

Однажды у меня был клиент, который не знал собственного имени. Его так долго звали по прозвищу, что он что он не мог вспомнить своё имя. Звучит шокирующе, но бывает и похуже. Некоторые имена у чёрных настолько странны, например, Phe-anjoy или Quithreaun, или JyesahJhnai, что не удивительно, что их носители их не используют, а потом вообще забывают.

Чёрные не знают не только имён. Однажды, я заполнял какие-то бланки одной женщине и спросил сколько лет её мужу. Она сказала мне, что не знает. Дальше в бланке шла дата рождения её мужа. К моему удивлению она мне её назвала. Когда я сказал ей, что по дате рождения можно вычислить возраст, то настал её черёд удивиться. Она этого не знала.

Когда потенциальные клиенты звонят мне в первый раз, зачастую самой сложной задачей является добиться объяснения причины их звонка. Обычно они начинают с середины изложения, видимо, полагая, что начало мне уже известно. Если их не прерывать, то, они будут продолжать нимало не смущаясь. Клиенты могут позвонить по поводу бумаг, которые они получили по почте, но самих бумаг с ними нет. Они могут звонить за какой-то информацией, но не иметь рядом ни ручки, ни карандаша, чтобы тут же записать. Я научился задавать им прямые вопросы: «Как вас зовут?» «В чём ваша проблема?». Если в течение трёх минут клиент затрудняется ответить мне на эти вопросы, то я прошу его приехать ко мне в офис с предварительным гонораром. Так мне хотя бы придётся слушать их бессвязные повествования только в случае их готовности заплатить.

Чёрные, с которыми я уже разговаривал, звонят и, наверное, думают, что я должен немедленно вспомнить кто они такие. Я поднимаю трубку и разговор идёт следующим ходом:

— С кем я говорю?

— Я ваш клиент.

— У меня клиентов много. Вы можете сказать кто именно?

— По разводу.

— Имя вы можете назвать?

— Руфус.

— Руфус, а фамилию?

Прежде, чем я догадаюсь о том, кто это, так разговор может продлиться довольно долго.

Я не берусь за дела по личным оскорблениям и по качеству продукции, но чёрные постоянно просят меня возбуждать по этим делам иски: «У меня сломался пылесос. Вы можете мне помочь?».

Большинство моих нечёрных клиентов либо являются к назначенному времени, либо, если произошли какие-то изменения, звонят и договариваются о переносе. Поразительно, но всего около пяти процентов чёрных клиентов приходят в назначенное время. «Вовремя» — это в течение часа. Процентов двадцать приходят в течение дня. Некоторые приходят через день-два после назначенной даты. Большинство просто не приходит. Неявка на встречу не смущает чёрных. Они перезванивают, назначают новую встречу, назначают четыре, пять, шесть встреч и не являются ни на одну. У меня был клиент, звонивший раз пятьдесят, прежде чем наконец пришёл ко мне в офис. Очень редко чёрные звонят, чтобы отменить встречу.

Когда я начинал адвокатскую деятельность, я заранее звонил клиентам, чтобы напомнить им о назначенных встречах. Меня благодарили, но вероятность того, что они явятся вовремя, не увеличивалась. Также, в надежде перенести встречу, я звонил не пришедшим в назначенный срок клиентам. Помогало это мало. Чаще всего мне говорили: «Зачем вы мне звоните?», и в конце концов они так и не приходили, и каждый раз не по их вине. У них было много разных оправданий, но я никогда не слышал «Я забыл», или «Мне очень жаль, что не получилось».

Поскольку точное время для моих клиентов значит очень мало, то я каждый день сам решаю когда я буду доступен, и всем говорю когда им можно прийти. По субботам после обеда у меня может быть до двадцати встреч одновременно. Обычно это не представляет проблемы, потому что являются немногие, ещё меньше приходят вовремя. За прошедшие 20 лет только однажды пришли все.

Многие мои клиенты не в состоянии изложить самые основные факты. Часто им нужно выступать в качестве свидетелей, и вне зависимости от того сколько раз заранее мы вместе проговариваем, можно просто поразиться тому, что они после этого мелят. Некоторые просто лгут и запутываются во лжи, но у большинства IQ настолько низкий, что они не в силах описать простейшие вещи. Когда их допрашивают, они говорят то, что первое приходит им в голову. Когда их слова подвергают сомнению, то они даже не могут вспомнить того, что они сказали ранее.

У меня был клиент, жена которого предъявляла ему иск, требуя выплаты пособия на ребёнка. Во время досудебных встреч он говорил мне, что у него два ребёнка в предыдущем браке. Этот факт был для него благоприятным, поскольку это значило, что он, вероятно, должен будет выплачивать нынешней жене меньшую сумму. На суде его жена заявила, что вне нынешнего брака у моего клиента детей нет. Когда во время судебного заседания я спросил его сколько у него было детей до нынешнего брака, он ответил, что детей у него от других браков нет. Позже я его спросил почему он ответил, что у него есть два ребёнка, когда я его раньше спрашивал, он удивился и спросил: «Я так говорил?», спросил он. Я так и не узнал, как же у него обстояла ситуация с детьми на самом деле.

Многие мои клиенты затрудняются следовать простым указаниям. Раз я пришёл с клиентом в суд по нарушениям безопасности движения. Вместо приговора ему присудили просмотр фильма о безопасности дорожного движения. Зал судебных заседаний был на третьем этаже здания суда, а фильм должны были показать на втором этаже. После просмотра мой клиент должен был вернуться обратно на третий этаж с отметкой о просмотре, которую ему дадут на втором этаже. Мы вместе с судьёй объяснили ему это. В условленный час мой клиент в зал судебных заседаний не вернулся. В конце дня мне позвонил судья и сказал, что мой клиент совершенно неверно понял инструктаж. Он пошёл в ближайший кинотеатр, зашёл на сеанс, посмотрел кино и вернулся в суд с билетом.

Я уже давно не спрашиваю своих клиентов почему они совершили что-то. На это даже не стоит тратить времени. Большинство их просто не знает причин своих поступков. Те же, кто знает, обычно не в состоянии ответить связно и последовательно. Но даже если они и отвечают связно, то повествование вольно меняется при следующем пересказе.

Например, один из моих чёрных клиентов по разводному делу пытался скрыть от супруги некое имущество, что весьма распространено. В ходе беседы выяснилось, что уже после начала разводного процесса он тайно приобрёл некую собственность. На документах по покупке собственности он аккуратно проставил имя своей жены. Это была совершеннейшая глупость, так как именно от неё он и пытался скрыть эту собственность. Я опять допустил свою старую ошибку, — я спросил его зачем он это сделал. Он не изменил моему драгоценному опыту. Почему он это сделал, он сказать не мог.

Клиенты иногда рассказывают мне, что знали, что их обманывают, но тем не менее, подписывали документы. Почему они подписывались, я уже не спрашивал, потому что знал, что внятного ответа не получу.

Мои клиенты допускают комичные ошибки в письме и речи на английском языке. Один клиент, проходивший по уголовному делу, заверяя меня в том, что он говорит правду, сказал, что готов пройти проверку на полиэстере, подразумевая, детектор лжи, то есть, полиграф. Ещё один пытался назначить мне встречу непременно «между вторником и средой». Выписавший чек без покрытия, заявил, что проблемой непокрытия чека явились «малозначительные фонды» на счету. У меня были клиенты, которые имели планы «побарыжничать» на работе («profiteering» plans, — перев.), требовали «неоспоримого» (uncontestable), либо «отвратительного» (detested), либо «непротестированного» (untested) развода, имели в семье факты «насекомых» (инцеста), нуждались в «онанировании» (аннулировании), хотели бесплатной «констипации» (консультации), спрашивали о моей «гоноррее» (гонораре), хотели «проконстипироваться» (проконсультироваться) по поводу развода, или должны были встретиться с «посредственными адвокатами» (адвокатамипосредниками). Один из таких сказал мне: «Я владелец автомобиля, но он не мой», а тот, кого обвиняли в эксгибиционизме, настаивал: «Я не вытаскивал своего достояния из штанов».

Мне пришлось потратить некоторое время чтобы начать понимать своеобразный чёрный сленг. В первый месяц моей частной работы мне позвонил некто и спросил не смогу ли я «поставить чемодан на кошку». Будучи немало озадаченным, я потратил немало времени в расспросах, и наконец выяснил, что подразумевалось, смогу ли я подать на кого-то иск. В течение следующей недели мне позвонил ещё кто-то и спросил не занимаюсь ли я «багажом». Так как я теперь знал о чемоданах, я сказал да, да, конечно! Багажом я занимаюсь!

Когда я хорошо справляюсь со своей работой, то я горжусь собой. Но я не припомню ни одного случая, когда бы чёрный клиент поблагодарил меня за услугу. Они не соблюдают даже самых элементарных правил приличия. За редкими исключениями, чёрные никогда не признают собственных ошибок. Когда что-то идёт не так, — впрочем, всегда что-то идёт не так, — в этом всегда кто-то виноват. Чаще всего, столкнувшись с неудачей, чёрные оправдываются словами: «Они заставляют меня пройти через непряности». Когданибудь я всё-таки выясню что это значит.

Большинство людей говорит неправду, потому что они думают, что ложь им поможет. Я пришёл к выводу, что большинство моих клиентов не в состоянии отличить правдоподобную ложь от дикой, кошмарной околесицы. Они убеждены в том, что чего бы они не выдумывали, им будут верить. Как правило, клиенты часто рассказывают мне безумную фантастику, которую я никак не смогу защищать в суде. Если я говорю им, что в то, что они рассказывают, поверить невозможно, начинаются злобные крики и ругательства. При этом мне говорится: «Я вам плачу, вы должны верить тому, что я говорю».

Иногда, несмотря на мои предупреждения, клиенты идут в суд и говорят очевидную и наглую ложь. Судья прерывает процесс и распоряжается вывести моего клиента и добиться от него более связного изложения. Он находится в суде не для того, чтобы слушать сказки. Я вывожу своего клиента и внушаю ему, что он должен говорить правду или что-то правдоподобное. Тогда клиент начинает кричать: «Почему вы со мной так разговариваете? Вы должны быть на моей стороне».

Однажды у меня был клиент, который давал в суде показания о своём имуществе по разводному делу, в котором суд должен был определить, должен ли он выплачивать временную денежную поддержку проживающей раздельно жене. Мой клиент был проповедником в каком-то торговом центре и показал в суде, что проживал в браке со своей женой в одном месте, но в разных районах. Его жена заявляла, что он с ней не жил, а жил с какой-то шлюхой. В своё оправдание клиент самозабвенно говорил о том, что как же такое возможно, ведь он же божий человек. Ах, как он вдохновенно врал!

Судья постановил, что, если мой клиент живёт со своей женой, то он должен разделить домашние расходы, которые он до сего времени не оплачивал. Тут до клиента стало доходить, что притворяться божьим человеком, проживающим со своей законной женой, выходит дорого, и запел по-другому. «Господин судья, зачем вы мне верите? — сказал он, — верьте моей жене. Я всего лишь старый черномазый лгунишка». В зале судебных заседаний все были под столом.

Сторонние дети

Дела о «сторонних детях» — одна из моих специализаций. Для тех, кто не знает, сторонними чёрные называют детей, рождённых вне брака. Чёрные мужчины неплохо плодятся, но поддерживают свои плоды неважно, и это обстоятельство является тяжким бременем для закона, написанного для белого человека.

В моём штате если родитель не содержит своего ребёнка, — чаще всего, это отец, — выплачивает процент из своего дохода родителю, который осуществляет содержание, — чаще всего, матери. Мать получает 20 процентов от чистого дохода отца за одного ребёнка, 25 процентов за двоих детей, и до 50 процентов за пятерых и более детей. А что ели у мужчины есть дети от более, чем одной женщины? Каждой матери положено 20 процентов за одного ребёнка. Получается, за пятерых детей от пяти разных женщин мужчина будет выплачивать 100 процентов своего дохода. У меня однажды был клиент, у которого было 12 детей от 10 женщин. Теоретически, он должен был отдавать 250 процентов своего дохода. Для чёрных законы, написанные для белых людей, не годятся. В каждом случае судьям приходится решать как-то по-особому.

Не удивительно, что средний чёрный не оплачивает затрат на своих детей, только разве что оно не вычитается из его зарплаты. Многие бросают работу, чтобы избежать вычетов. Текучесть кадров среди чёрных очень высока, и нелегко приходится с ними системе судопроизводства. Некоторые чёрные специально уходят с одной работы и переходят на другую, чтобы быть на шаг впереди вычетов.

Каждый раз, когда я задаю потенциальным клиентам вопрос о том, платит ли он установленное судом пособие за ребенка, они почти неизменно дают мне один из следующих вариантов ответов: «Я всегда помогаю своим детям», «Я даю деньги матери каждый раз, когда она просит», «Я всегда прихожу к своим детям», «Я покупаю своим детям всё, что им необходимо». И почти всегда оказывается, что они не платят деньги, годами не видели собственных детей, в лучшем случае, возможно, однажды заплатили за какиенибудь спортивные бутсы ребёнка.

По-видимому, для чёрных дети не всегда представляют ту же важность, что для белых. Однажды я находился в суде по делам о банкротстве, ожидая, когда вызовут дело моего клиента. Передо мной в очереди чёрный должник — не мой клиент — представ перед судьей, пытался убедить его согласиться с его планом выплаты долга по банкротству. Судья сказал ему, что он сможет позволить себе либо кадиллак, либо детей. Одного из двух ему придётся лишиться. Должник не задумываясь заявил, что автомобиль отдать не сможет, и поэтому пусть судья заберёт детей. Судья воздел руки к небу, встал со скамьи и ушёл. В другом случае тот же самый судья по делам о банкротстве сказал чёрному должнику, что он не может оставить и кадиллак и дом, чего-то придётся лишиться в погашение долга. Должник ответил: «В автомобиле можно жить, но дом нельзя водить. Возьмите дом». Это было много лет назад, вкусы на автомобили, возможно, изменились, но я узнал насколько кадиллаки важны для чёрных.

В одном аспекте моя работа очень отличается от таковой полицейского или социального работника: мне обязательно должны заплатить. Я добиваюсь того, что, прежде, чем я соглашусь представлять своего клиента, мне выплачивают всю сумму гонорара. Если мне не платят сполна до окончания дела, то можно быть уверенным, что мне не заплатят никогда. Клиентам нелегко оплачивать время адвоката. Но, если клиент отзывает иск до его окончания, то он требует полного возврата денег. Они рассуждают примерно следующим образом: «Я заплатил за развод, но не получил его, поэтому, вы должны вернуть мне все мои деньги».

Однажды мне пришлось предъявить иск клиенту, который не заплатил мне. Мне удалось наложить арест на его заработную плату и получить причитающееся. Примерно через полгода он снова позвонил с просьбой взять ещё одно его дело. Я сказал ему, что не желаю себе клиента, который не оплачивает мои услуги. Он стал возмущаться. Он сказал, что я получил все свои деньги, поэтому мне не на что жаловаться.

Когда неоплаченные чеки клиентов возвращаются неоплаченными из банка, они говорят, что банки постоянно «путают» что-то с их текущими счетами. У большинства моих клиентов нет текущих счетов, и они платят наличными. Те, у кого есть счета, понятия не имеют что с ними происходит и сколько денег на них находится. Многие клиенты выписывают мне чеки на закрытые счета.

Чёрные клиенты ежедневно вопят и кричат на меня; я знаю, это норма. Они похожи на маленьких детей, которым не угодили. Я обычно игнорирую эти вспышки, хотя, если орать на них в ответ, то это помогает. Мне всего лишь дважды угрожали физической расправой, и однажды мне пришлось вызвать полицию, чтобы выпроводить клиента из моего офиса.

Едва ли мой опыт можно назвать уникальным. У большинства моих коллег адвокатов методы схожи с моими. Поэтому, большинство адвокатов являются реалистами в расовом отношении, даже если они открыто об этом не говорят. Их впечатления и комментарии мало отличаются от моих. Те, у кого ежедневно происходит межрасовый контакт, знают точно, что между расами есть различия. Эти люди имеют самые лучшие перспективы в любом движении, исповедующем расовое сознание. Ради бизнеса, по работе им приходится иметь дело с чёрными. Если им это уже невмоготу, приходится выбирать другую стезю.

Один мой знакомый адвокат переехал за город, чтобы иметь белых клиентов. Всю жизнь он прожил в большом городе, но ради иной клиентуры он с готовностью вытянул все свои корни из города и уехал.

Недавно Верховный Суд моего штата постановил, что адвокат может понести ответственность за то, что унизил истца в расовом отношении. Именно по этой причине я не могу написать эту статью под собственным именем, хотя и очень бы этого хотел. Я должен скрываться за псевдонимом из страха пасть жертвой нашего политкорректного Верховного Суда.

Необычные имена

За годы работы я собрал список необычных имён, встречавшихся в моей практике. Вот некоторые из них:

Aaja (произносится как Asia, Эйжа), Acacia, Ajeenah, Akai, Aquanita, Aryan White, Baleria, Barbertha, Callie (произносится как Келли), CaAndi, Chetiqua, Cloteal, Curly Top, Darhies, Dayphine, Debrasharme, Derecio, Dertiteriesa, Dikueria и Dikuria (близнецы), Dildree, Dishon, Dovanna, Duanita, Dyiamond, Dwendolyn, Effillyne, Elizabeth Taylor, Endrissa, Equandolyn, Esaw, Everage, Floyce, Franshawn, Ghia, Godzilla Pimp, Ivier, Jartavious, JyesahJhnai, Keithen, Kentnilla, Lafondra, La,poo (именно с запятой), Latronia, Lemonjello и Orangejello (близнецы), L’Tonya, Machoda, Nau-Quia, Mayima, Minute, Miquel, Nethel, Omnipotence, Ondra (произносится Андрэ), Ozro, Padraic, Pecola, Phe-anjoy, Precious Unique, Queen Esther, Quithreaun, Rincesetta, Sanja, Saranus, Shanieja, Sharicus, Shiquipa, SiJourna’i, Silquia, Sinetra, Summer Love, Termicka, Tequilla, Timphanie, Tryphenia, Tywana, Tzaddi и Tzavvi (близнецы), Ulheric, Undlia, Undrea (произносится Андрэ), Wsam, Xiomara, XL, Yaw, Yuvodka Sharice, Wilida, Zaquan, Zufan, Zyneene.

Эта статья впервые была напечатана в сентябрьском выпуске «Американского Возрождения» за 2003 г.

11. Откровения общественного защитника

Многое повидавший, но так и не разочаровавшийся

Майкл Смит

Я — общественный защитник в крупной южной городской агломерации. В этом регионе чёрные составляют менее десяти процентов населения, но среди моих клиентов их более 90 процентов. Остающиеся десять процентов делят между собой латиноамериканцы, но есть и несколько белых.

Не знаю почему, но знаю точно, что у преступлений есть расовые предпосылки. Латиносы обычно совершают два вида преступлений — сексуальные преступления против детей и вождение в нетрезвом виде. Негры совершают много разных преступлений, связанных с насилием, но намного меньше сексуальных преступлений. Кучка белых, с которыми я работаю, — пять-шесть человек, — замешаны во всех видах преступлений. За многие годы работы общественным защитником, мне приходилось защищать всего трёх азиатов, из которых один был наполовину чёрный.

Когда я был молодым адвокатом, я верил в официальную версию о том, что негры законопослушные, разумные, ориентированные на семейные ценности граждане, но они настолько бедны, что, ради того, чтобы выжить, вынуждены совершать преступления. Реальное поведение негров явилось для меня потрясением.

Масс-медиа неизменно приукрашивает поведение чёрных. Даже новостные сообщения с мест преступлений освещались очень тенденциозно. В телевизионных сообщениях намеренно опускаются нелицеприятные факты о личностях преступников, и зачастую опускаются имена, которые ясно свидетельствуют о том, что их носители чёрные. Всё это в целом пошатнуло мои либеральные и толерантные взгляды, но избавление от иллюзий и принятие ежедневной реальности заняло у меня долгие годы. За моими плечами тысячи дел негров и членов их семей, которые я представлял в суде. Ниже я делюсь своими многолетними наблюдениями.

Хотя чёрные представляют незначительный процент нашего общества, здание суда заполнено преимущественно ими: залы и скамьи галереи переполнены чёрными ответчиками, членами их семей и жертвами их преступлений. Большинство белых, приходящих в суд по делу, приходят одетые в соответствующие одежды, ведут себя спокойно и смиренно. Они не задерживаются на входе и выходе из здания суда. Для чёрных здание суда — это карнавал. Здесь происходит ежедневный круговорот сотен негров. Все они здесь знают друг друга, сплетничают, смеются, машут друг другу, громко смеются и создают давку.

Когда меня назначают защищать клиента, я ему представляюсь и разъясняю, что я его адвокат. Я объясняю ему процесс суда и свою роль в нём, прошу клиента рассказать какие-то основные моменты о себе. На этом этапе я уже могу с достаточно большой точностью, предсказать как на это будут реагировать. Латиноамериканцы чрезвычайно вежливы и почтительны. Они никогда не будут называть меня по имени и будут отвечать на все мои вопросы прямо и с соответствующим уважением к моему положению. Белые не менее почтительны.

Чёрный никогда не будет называть меня мистер Смит; для него я всегда Майк. Для 19-летнего негра весьма естественно именовать меня просто чуваком. Чёрный может начать жалобно причитать по поводу всего, о чём я говорю, и закатывают глаза, когда я вежливо пытаюсь прервать его, чтобы я смог продолжить своё объяснение. Кроме того, всё, о чём я говорю негру, я адаптирую примерно для ушей третьеклассника. Если я сбиваюсь и начинаю говорить на взрослом языке, они начинают сердиться, потому что считают, что я выставляю напоказ своё превосходство.

На ранних этапах дела я разъясняю своим клиентам ход процесса. Часто у меня еще нет информации в полицейских отчётах. Черные не могут понять, что у меня еще нет ответов на все их вопросы, но что к определенной дате будут. Они живут в здесь и сейчас и не умеют ждать. Обычно, ко второй встрече с клиентом у меня уже есть большая часть полицейских отчётов и я получаю полную картину его дела.

В отличие от людей других рас, чёрные никогда не воспринимают своего адвоката как того, кто помогает им. Я — часть системы, против которой они воюют. Если в деле идёт что-то не так, они часто изливают на меня свой гнев и накидываются на меня с обвинениями.

Чёрные зачастую пытаются подловить меня и бросить вызов моему знанию законов или фактов по делу. Я понимаю, если это искренние вопросы по деталям дела или по рекомендациям по приговору, но чёрные задают вопросы, чтобы проверить меня. К сожалению, они почти всегда неправильно читают и интерпретируют законы, и это непонимание вызывает трения и недопонимание. Я могу неоднократно объяснять им содержание закона и показывать копии законодательного норматива, разъясняющего, например, почему мой клиент должен сесть на шесть лет, но он продолжает тыкать мне в лицо написанной от руки запиской чьего-то бывшего сокамерника, которая, по его мнению, превыше закона.

Опасности судебных слушаний

Конституция позволяет обвиняемому принимать по своему делу три принципиальных решения. Ему разрешено признавать или не признавать себя виновным. Он решает, каким быть суду, — с участием присяжных или без оных. Он решает, будет ли он давать показания или будет молчать. Если клиент настаивает на том, чтобы давать показания, почти всегда допускает ужасную ошибку, но остановить я его не могу.

Большинство чёрных не очень хорошо говорит на английском языке. Они не умеют спрягать глаголы, у них слабое представление о глагольных временах, у них ограниченный лексикон. Без ругательных слов говорить они не могут. На суде они часто становятся враждебными. Многие, давая свидетельские показания, выказывают полное отсутствие сочувствия и неспособны скрыть моральные принципы, зиждущиеся на немедленном удовлетворении основных потребностей. Это стало бедствием, особенно в суде присяжных. Большинство присяжных заседателей белые, и потрясены поведением необразованных чёрных преступников.

Когда чёрный ответчик начинает давать показания в суде, — это просто праздник для обвинения. Это как ловля рыбы в ведре, — настолько это стопроцентно. Однако, защите иногда приходится подвергнуть перекрестному допросу чёрного-жертву, который, весьма вероятно, при даче показаний произведет столь же удручающее впечатление, что и обвиняемый. Для защиты это — ценнейший подарок, потому что присяжные заседатели могут и не осудить обвиняемого, даже если они считают его виновным, при том, что жертва преступления покажется им ещё более зловещей, чем обвиняемый.

В суд большинство уголовных дел не попадает. Часто доказательств против обвиняемого более, чем достаточно, и вероятность строгого приговора более, чем высока. Ответчика более устраивает заключение сделки: он признаёт себя виновным в меньшем преступлении и получает меньший срок.

Решение совершить сделку для получения меньшего срока зависит от наличия улик и доказательств. Когда чёрный задаёт вопрос «А мы выиграем суд?», я говорю ему, что не знаю, но, при этом перечисляю сильные и слабые стороны дела.

Слабые места обычно очевидны — вас видели пять свидетелей; вы дали признательные показания следователю; у вас нашли розовый айфон с чехлом, отделанным стразами и с именем ограбленной жертвы; следствие располагает видеозаписью, на котором запечатлён убийца в точно такой же майке с надписью «In Da Houz» на спине, что была на вас в момент задержания, не говоря уже о том, что на вашей шее точно такая же татуировка «Спи спокойно, Пуки 7/4/12», как и у убийцы на видео.

Если негру сказать, что эти улики не очень способствуют победе в суде, то он начнёт обвинять вас. «Ты для меня ничего не делаешь». «Ты работаешь на ментов». Такое приходится слышать каждому общественному защитнику. Чем больше пытаешься объяснить чёрному ситуацию, тем больше он сердится.

Я твёрдо убеждён в том, что подавляющее большинство чёрных не способно рационально обсуждать улики против них, потому что они не способны встать на место другого человека. Они просто не могут представить, как факты, фигурирующие в деле, предстанут в глазах присяжных заседателей.

Если иметь в виду эту их неспособность поставить себя на место другого, станет понятным, почему среди негров столько преступников. Они не понимают, что они причиняют другому боль. Яркий пример — один из моих клиентов по делу о грабеже. Он и ещё двое обвиняемых зашли в небольшой магазин, в котором были две молодых продавщицы. Все трое были в масках. Они достали пистолеты и приказали молодым женщинам удалиться в подсобку. Один из грабителей стал пистолетом наносить одной из девушек удары. Второй держал вторую девушку, а третий в это время выгребал деньги из кассового аппарата. Всё это было запечатлено видеокамерой.

Моим клиентом был тот, который избивал девушку. Когда он спросил меня каковы наши шансы в суде, я ответил, что они не особо хороши. Он немедленно начал выходить из себя и стал кричать и обвинять меня в том, что я работаю на сторону обвинения. Я спросил его как, по его мнению, присяжные отреагируют на видео. «Да им всё равно!» — ответил он. Я сказал ему, что присяжные, наверное, будут испытывать жалость к этим двум девушкам и будут сердиться на то, как он с ними обращался. Я спросил его что он чувствовал в отношении женщин, которых он избил и запугал. Он ответил мне то же, что многие негры говорят в отношении страдания других:

— Какое мне до неё дело? Она мне кто, родня?

Я её даже не знаю!

Работая общественным защитником, я многое узнал о людях. Я, в частности, знаю, что у обвиняемых нет отцов. Если обвиняемому и известно имя его отца, то он существует в его жизни как некая неясная тень, с которой его не связывают никакие родственные узы. Когда моему клиенту выносят приговор, я часто молю бога, чтобы у него не было отца. Мне часто приходилось отслеживать следы родителя обвиняемого и чаще всего эти следы приводили в тюрьму. Его приводили на судебные заседания того, чтобы удостовериться, известен ли ему его сын и помогал ли тот ему раньше. Зачастую такая встреча отца с сыном бывает первой в их жизни. Такие встречи проходят совершенно без эмоций.

У многих чёрных обвиняемых нет даже матерей, которые бы о них заботились. Многие воспитывались бабушками вследствие того, что государство забирало ребёнка у безбашенной матери-подростка. Многие из этих матерей и бабушек психически неуравовешены и совершенно не отдают себе отчёта в реальности вокруг них, а тем более, в фактах, излагаемых в суде по делу их сына или внука. 47-летняя бабушка будет отрицать, что у её внука есть связи с бандой даже при том, что на его лбу вытатуирован знак и девиз этой банды. Когда я как можно мягче и доступно указываю на это, на меня начинают кричать. Когда негритянки начинают кричать, они призывают к Иисусу Христу и одновременно ругаются матом, и всё в одной фразе и на одном дыхании.

Негритянки очень набожны. Они верят в бога, но понимание его роли у них очень искажённое. Они не молятся о том, чтобы бог дал им силу и храбрость чтобы чего-то достичь. Они молятся о конечном результате, — удовлетворении сиюминутной нужды. У меня была клиентка-негритянка. В кругу своих сообщников она молилась о том, чтобы бог защитил их от полиции, а они будут планировать ограбление.

Мамы и бабушки в коридорах суда молятся не о справедливости, а об оправдании. Когда я объясняю, что доказательств того, что их любимый ребёнок убил владельца магазина, более, чем достаточно, и что ему придётся пойти на суровую сделку о признании вины, которую я для него выхлопотал, мне отвечают, что он всё же пойдёт на суд, и господь возведёт его на высоты. Ещё они рассказывают мне, что говорят с богом каждый день, и он уверяет их в том, что их сын и внук на суде будет оправдан.

Эти матери и бабки обвиняемых, наверное, не представляют себе и не осознают последствия обращения в суд и его проигрыша. Некоторым просто наплевать на то, что произойдёт с их родным. Главное, чтобы всё выглядело так, что им не наплевать. Это предполагает вздымание груди в праведном негодовании и настаивание на том, чтобы суд, несмотря на наличие ужасных улик, непременно состоялся. Меня, — их защитника, того, кто знает, — они отказываются слушать и следуют более «правильным» рекомендациям. Эти люди скоро теряют интерес к делу и, после примерно третьего или четвёртого заседания суда, прекращают являться в суд. Тогда мне становится легче убедить клиента действовать в его же собственных интересах и принять соглашение о признании вины.

Одна из проблем — то, что негритянки из нижних слоёв общества заводят детей в 15 лет. Далее они заводят детей от разных других негров до тех пор, пока не обзаведутся пятью-шестью детьми. В школу такие мамаши не ходят. И не работают. На деньги общества жить не стыдятся. Они строят свою жизнь так, что они всегда будут получать шальную денежку и никогда не работать. Среди белых, латиноамериканцев и других рас и этносов я этого не вижу.

Чёрные мужчины, которые становятся моими клиентами, тоже не работают. Они получают государственные пособия по нетрудоспособности из-за умственного дефекта или за некую невидимую физическую хворь. Они ни за что не платят: ни за жильё (бабушка живёт на велфэр, а он живёт с бабушкой), ни за еду (бабушка и молодая-мама с ним делятся), ни за ребёнка. Когда я узнаю, что мой 19-летний подзащитный нигде не работает и не учится, я спрашиваю его чем он целыми днями занимается. Он улыбается: «Ну, просто… это… Отдыхаю». Эти люди живут без всяких чаяний, без всяких стремлений и без всякого стыда.

Если черному сказать прийти на суд должным образом одетым и не дать особых указаний как именно, то он придёт в совершенно неподходящем для такой обстановки одежде. Я защищал негритянку, находившуюся под следствием за наркотики. На судебное заседание она пришла в бейсболке с вышитым листом конопли и с надписью «Лигалайз!». Я защищал негра, который пришёл на суд в майке с надписью «Законы для лохов». У нас в офисе есть набор костюмов, рубашек, галстуков для клиентов, чтобы одевать их для судов присяжных. Часто нескольким адвокатам приходится убеждать чёрного надеть рубашку и галстук вместо майки с изображением знака банды, в которой он состоит.

Время от времени в средствах массовой информации сообщают, что, хотя чёрные составляют 12 процентов населения, в тюрьмах их содержится 40 процентов от числа заключенных. Нам это с негодованием подаётся, как следствие несправедливого отношения к ним со стороны системы уголовного правосудия. СМИ не говорят нам о ещё одной стороне ужасной действительности, — рецидивизме. Чёрных задерживают и осуждают многократно. Для чёрного иметь пять ходок за уголовщину к тридцатилетнему возрасту — норма. Такие рекорды крайне редки среди белых и латиноамериканцев. Ещё реже такие достижения встречаются среди азиатов.

Когда-то наш офис искал для себя девиз, в котором бы заключалась наша философия. Кто-то шутя предложил такой: «У каждого должен быть одиннадцатый шанс!».

И всё же я либерал. Я считаю, что те из нас, кто может обеспечить изобилие, должны обеспечить основные нужды, — еду, жильё, медицинское обслуживание, — для тех, кто о себе заботиться не может. Я полагаю, что у нас есть эта обязанность даже перед теми, кто позаботиться о себе может, но этого не делает. Такое мировоззрение требует сострадания и готовности действовать.

Мой опыт научил меня, что мы живём в стране, в которой суд присяжных скорее всего засудит негра, совершившего преступление против белого. Даже самые глупые чёрные знают это. Если бы так не было, то преступлений чёрных против белых было бы намного больше.

Однако мой опыт также научил меня тому, что чёрные отличаются почти во всех аспектах от всех других людей. Они не способны рассуждать так же, как все люди. Они не умеют общаться так же, как остальные. Они не в состоянии управлять импульсами своего организма. Они представляют угрозу всем, кто стоит на их пути, — чёрным и нечёрным, без разницы.

Как решить эту проблему, я не знаю. Но, я знаю, что плохо обманывать общество. К какому бы решению ни пришли, оно должно основываться на правде, а не на том, что мы думаем, является правдой. Что касается меня, то я продолжу исполнять свой долг защищать права всех тех, кому я нужен.

Эта статья впервые была опубликована в интернет-выпуске «Американского Возрождения» за 9 мая 2014 г.

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА

12. Вынужденный уехать: белый американец о своём доме

Битва человека за место под солнцем

Интервьюер Роберт С. Гриффин

Это — интервью с Денисом Руисом, 50-летним программистом, который живёт с женой и дочерью под Филадельфией. Незадолго до этого интервью, он узнал, что у него была неходжкинская лимфома, одна из форм рака.

Я вырос в 1950-х годах в небольшом городке под названием Фэрвью-Виллидж в южном Джерси. Это место было специально распланировано человеком по имени Личфилд, и представляло из себя приятное место жительства для работников верфи в соседнем Камдене. Населённый пункт Фэрвью-Виллидж был образцом садово-парковой архитектуры. Кирпичные дома были соединены по четыре друг с другом, иногда по два, образуя ряды зданий, но ряды были не сплошными. У каждого здания был дворик, и в каждом таком блоке были зоны общего пользования. В некоторых блоках вообще не было построек, — только трава и деревья. Там жители выгуливали собак, а дети играли в футбол.

Там посадили дубы, и к тому времени, когда я там жил, эти дубы уже были мощными гигантами, по полметра в обхвате. Там была городская площадь с парковыми скамейками, и люди сидели и разговаривали и знакомились друг с другом, работали магазины и организации. Городок был полноценной социальноэкономической единицей. Сейчас, оглядываясь в прошлое, на район, в котором я вырос, парки и тенистые улицы, место это кажется мне просто идиллией. У нас жил человек, который раньше жил в Англии, и он говорил, что Фэрвью-Виллидж вполне походил на небольшой английский город.

В конце 1950-х, экономические изменения оказали значительное влияние на мой родной городок. Верфь закрылась, закрылся завод по металлоизделиям, на которых работало много людей. Городок, таким образом, опустился в депрессию. Но, думаю, что к концу 1970-х он мог бы перелицеваться, так как стали появляться другие компании, отражающие отход от индустриализации — я, например, занимаюсь компьютерным бизнесом. Но происходило не это, происходило совсем другое — интеграция цветных.

До того, как это объявили незаконным, риелторы Фэрвью-Виллиджа показывали дома только белым семьям. Это назвали несправедливым, но, это отражало желания людей, живших в городке. Они хотели жить среди себе подобных. Они хотели жить среди белых. Сейчас на это можно смотреть, как на высочайшую форму самоопределения — люди определяли состав собственного общества, решая, что составляет их общественную жизнь и определяя свои собственные стандарты.

И какое это имеет значение, если их стандарты казались кому-то неразумными или аморальными? Люди имели право решать, с кем рядом им жить. И это не вопрос разумности и морали. Это вопрос человечности. Не то, чтобы они испытывали к кому-то неприязнь; просто им самим было лучше знать, какая им нужна атмосфера. Когда риелторы изучали людей и показывали дома только белым, это был не заговор. Они выражали приверженность обществу, частью которого они были. Но, конечно, о проблеме такими категориями никогда не говорили, и в конце 60-х, начале 70-х риелторы, после ряда судебных исков, были вынуждены начать продавать дома чёрным и всем, кто хотел поселиться в гороке.

Многие чёрные переехали по «Восьмой программе». Восьмая Программа — это часть закона, согласно которому правительство субсидирует жильё бедным меньшинствам и поэтому они могли позволить себе переехать в белые районы. «Восьмая Программа» обернулась смертельным ядом для Фэрвью-Виллиджа моей юности.

Район, где я вырос, теперь бросовая земля. Белые всё ещё составляют большинство — их 55 процентов, — но Фэрвью-Виллидж уже встал на путь типичного чёрного городского района. Когда я там жил, ирландец по имени Фред Фаган высаживал новые деревья, когда старые умирали. Теперь, тот молодняк могучие деревья. Если дерево умирает сейчас, новое уже никто не высаживает. Кругом битое стекло, а аллеи перегорожены поломанными тележками из супермаркета. Многие старые кирпичные дома отделаны каким-то ужасным сайдингом. Когда я был маленьким, люди делали ремонт и реставрацию, придерживаясь архитектурного стиля всего города. Теперь, все здания отличаются друг от друга, общего стиля фасадов нет даже у двух домов. Раньше были загородки и белые частоколы, которые дополняли общий стиль района.

Моя мать все еще живёт там. Когда, приехав туда, я выхожу из автомобиля, я спрашиваю: «Что, засада?

На меня никто не нападёт?». Недавно на мою мать напал чёрный подросток, ударил её и отобрал у неё кошелек. Такое было неслыханным в старое время, но сейчас это обычное дело. Я видел, как арестовали негритянку, грабившую магазины «Сэвэн-илэвэн» через дорогу.

Когда я рос, дети ходили по городу без ограничений. Мы ходили в лес, исследовали ручей. Сейчас же нельзя выпустить ребёнка из дома. Только в этом году два негра похитили молодую белую женщину, оттащили её туда, где мы в детстве играли в мяч, изнасиловали и убили её. Там регулярно происходят самые отвратительные преступления.

В моём старом родном городке у людей уже нет того чувства связанности друг с другом. Белый подросток повесился в своей спальне. Перед тем, как это сделать, он долго в одиночку слушал рэп-музыку. Сегодня такое количество поп-музыки становится уже зловещим, а для кого-то, как для того парнишки, даже смертельным. Прежде вероятность таких случаев была несравненно ниже, ведь у этого мальчика был бы совсем иной образ жизни и поддерживающее его белое сообщество.

Там, где я живу сейчас, на окраине Филадельфии, когда мы с женой переехали туда 15 лет назад, было чисто и безопасно, но всё повторяется по шаблону городка моего детства. В районе появились небелые и ситуация в нём драматически переменилась. Какое-то количество бедных белых было и раньше, но они никогда не представляли угрозы.

Теперь у нас появились проблемы, и я всё более и более убеждаюсь, что это место не подходит для моей семьи. Оно не отражает наше наследие и ценности.

Местная католическая школа, вместо повышения академического уровня, продвигает мультирасовость. Моя дочь, ходившая туда некоторое время, рассказывала нам, что чёрные мальчики агрессивны, и что ей они не нравились. Причём, от нас она не слышала ничего; мы никогда не говорили ей ни слова о расе. Мы узнали на собственном тяжком опыте, что эти либеральные, мультикультурные школы далеко не соответствуют возлагавшимся на них ожиданиям. Мы поняли, что нам нужна школа по нашим собственным образцам. Но, ближайшая школа, предоставляющая образование более или менее приближенное к европейскому, находится в 35 милях от места нашего жительства. Делать нечего, мы с женой возим нашу дочь в школу за 35 миль. В то же время, из-за расширения бизнес-парков, прежняя девятимильная поездка на работу превратилась в 25-мильную.

Это значит, что здесь не осталось моего района. Мой район — там, где живут мои друзья, где мои дети ходят в школу, и где ты работаешь. Это — то, что превращает район в мой район. Люди хотят быть связанными с землёй. Я должен и хочу принадлежать почве, местности, земле, на которой я должен чтобы плодиться и размножаться. Это моё желание основано на базовом импульсе белого европейского человека. Но, есть культурные факторы, противопоставленные нам. Это гипертрофированная культура потребления и индивидуализм, а ещё это глобализация экономики. Но, в независимости от того, что происходит, я вынужден искать работу, находящуюся в другом регионе. Я чувствую себя рабочим-мигрантом в собственной стране.

Многие белые выстроили гигантские здания на трёхстах гектарах в дальних пригородных районах, воздвигнув, таким образом, непреодолимую преграду для вторжения, — чёрные туда даже не суются. Но эти белые проигрывают по-крупному, поскольку им приходится владеть домом за 350 тысяч долларов, и из кожи лезть вон, чтобы выплачивать ипотечные кредиты. Все эти огромные суммы они могли бы использовать для создания более благополучной жизни для своих детей и семей. Они могли бы укладываться в одну зарплату, если бы продолжали проживать в домах прежних городских районов. Им не приходилось бы работать на двух-трёх работах. Если бы им удалось выстроить простые дома на две семьи в городке вроде такого, в каком вырос я, — с маленькими участками с садиками и газонами, — то у них было бы доступное жильё. А ещё, — у них появилось бы нечто действительно ценное — дружное сообщество белых людей.

Из-за того, что произошло с моим районом, если мы с женой решим отсюда переехать, мы не получим больше того, что заплатили за дом 15 лет назад. Если бы не эти изменения, я был бы сейчас в намного лучшем финансовом положении. Когда-то, такой дом, как у моей матери считался элитным жильём, но теперь такое жильё стоит не очень много. Не хотел бы я попасть в такую же ситуацию, в которую попала моя мать, или в такую, в какой я оказался сам. Мой район потихоньку загибается, и мне приходится либо оставаться и ощущать себя загнанным в угол, либо выбираться отсюда.

Меня угнетает мысль о том, что я больше не смогу жить в том месте, где сейчас живёт моя мать и где вырос я сам. Для меня не было бы ничего более дорогого, чем получить в наследство такую собственность в том статусе, в каком она когда-то была. Где бы ни жила моя семья, мы делали ремонт, разбивали садики, разбирали стены, строили новые из гипсокартона и переделывали канализацию. Не счесть того, что было сделано за десятилетия: сад, виноградник, плодовые деревья, хороший пол. Когда ты живёшь в одном месте десятилетиями, так или иначе, ты его улучшаешь, улучшая, таким образом, и окружающую среду. Ты укореняешься, устанавливаешь длительные и глубокие связи между соседями. Так жили наши предки в Европе. Они были связаны с родными местами. А сейчас моё существование навевает на меня такое ощущение, что я сажаю деревья, а плодов с них не получу; — то есть, в истинно своём месте мне пожить так и не придётся.

Я разговаривал со своей дочерью о покупке участка за городом, на котором можно было бы построиться. Я интересовался у неё, если мы с мамой построимся как здесь, хотела ли бы она остаться там жить после того, как мы умрём. Она сказала, что да, хотела бы. Ей всего 17 лет, но я думаю, что она представляет какие ей предстоит понести затраты и усилия то, чтобы принять этот дом и начать всё заново, и мне кажется, что она не захочет поступать так же, как её родители. В этот дом будет вложено 20 лет нашего труда. Там будут высажены деревья и виноградники, разбит сад, сам дом будет красиво отделан. И жить мы будем среди людей, которые видят мир так же, как видим его мы, и эти люди будут нам близки, равно как и мы им. И вот тогда мы передадим этот дом дочери. Уверен, когда мы с женой умрём, она не продаст его и не уедет. Она будет считать его своим местом, местом, где она должна жить, и будет обустраиваться в нём самостоятельно. Мой недуг появился внезапно, но, если я из него выберусь, то я обязательно построю дом.

Денис так и не построил дом. Он умер спустя несколько месяцев после этого интервью.

Роберт С. Гриффин является автором книги «Слава деяний мёртвого человека: портрет крупным планом белого националиста Уильяма Пирса». «Вынужденный уехать» — отрывок из его последней книги, «Из одного ростка, в единой связке: расово сознательные американцы о расовом вопросе». Он был опубликован в июньском выпуске «Американского Сопротивления» за 2004 год.

13. Хроника урагана Катрина

Рассказ очевидца событий

Джеймс Хендриксон

Я приехал в Новый Орлеан двенадцать лет назад, когда мне было 23 года. Я был профессиональным поваром и искал экзотики, которой не находил в своём родном Миннеаполисе. А что может быть лучше, чем город на побережье Миссиссиппи, — Новый Орлеан? За несколько лет я изучил каджунскую кухню, а спустя несколько лет французский креольский в ресторанах французского квартала. Я вырос до уровня шефповара в одном из семейных ресторанов Бреннан, той самой семьи, которая выпестовала Эмерила Лагасса и Пола Прудомма. Я на лавры Прудомма не претендую, но опыт и знания, которые я получил в Новом Орлеане, были бесценны. Знание о расах, которое я получил в городе, с 67 % чёрных, тоже оказалось в своём роде бесценным.

Об ураганах нью-орлеанцы думали так же, как лос-анджелессцы думали о землетрясениях. Все знают, что когда-нибудь это произойдёт, но никто реально не ожидал, что это произойдёт, а если и произойдёт, то не с ними и не в их жизни.

Пятница, 26 августа

Я добрался до дома и включил 10-часовые вечерние новости, чтобы посмотреть насколько сильно ураган Катрина затронул Флориду. Штормовая опасность была второй категории, то есть, ураганная, в прогнозе погоды говорили, что ураган должен повернуть на север и двигаться вдоль Восточного побережья. Я облегчённо вздохнул. Видимо, Катрина до Нового Орлеана не доберётся. Город избежал очередной неминуемой опасности.

Суббота, 27августа

Весь день на работе до меня доносились сообщения, противоречащие друг другу. Катрина направлялась то на север, то на запад. Мэр объявил то ли обязательную эвакуацию, то ли добровольную. Транспорт из города встал из-за безнадёжных заторов. Сейчас беспокоиться не о чем, ресторан забит клиентами под завязку.

Домой я попал опять к 10-часовым вечерним новостям. Сегодня была другая ситуация. Ураган Катрина не только не повернул на север, но и набрался новой мощи и направлялся прямо к Новому Орлеану. Машины у меня не было, но у меня было полно консервов и бутилированной воды. Я заколотил все щели и поступил так, как поступил бы каждый уважающий себя нью-орлеанец. Я отправился в бар ждать и испытывать тревогу. Домой я домой в 4–5 утра чтобы помолиться о лучшем исходе и готовиться к худшему.

Воскресенье, 28 августа

Спал примерно до 9:00, посмотрел новости и начал звонить родственникам и друзьям. Сказал, что телефоны несколько дней работать, видимо, не будут, но, как только ураган утихнет, я буду звонить. К восьми вечера пошёл дождь, ветер поднялся порывистый, около 15 метров в секунду, с частыми шквалами до 30 метров в секунду. Около 21:00 отключился свет. Я включил свой бумбокс, работающий на батарейках, но батарейки оказались сдохшими. Я собрал все свечи, которые успел собрать раньше, и устроил в коридоре, где не было окон, импровизированное лежбище из подушек, одеял и пуфиков. Так нас инструктировали, держаться подальше от окон, в случае если ветер разобьёт окна и комнаты заполнятся осколками стекла. Я пролежал в коридоре всю ночь и молился, а ветер всё усиливался и усиливался.

Понедельник, 29 августа

Около 4 утра ветер стал оглушающим. Пара окон разбились. В подъезде с глухим стуком упало что тяжёлое. Вода на улице поднялась на полметра. Буря продолжалась и только набирала силу. Обстановка была ужасающей. В последнем сообщении о погоде, которое я смотрел, сообщали, что буря достигнет города в 11:00.

В одиннадцать?

Если этот шторм будет усиливаться ещё семь часов, то вероятность выжить в этом кошмаре резко падает. Моя квартира на углу Джозефин-Стрит и Брэйнард-Стрит была на этаже на уровне въезда с улицы. Здание располагается на горе, поэтому ниже моего этажа располагается ещё два этажа, и выше моего этажа располагается ещё два этажа. Деревянная конструкция находилась на высоте полуметра от земли, — новаторская технология для строительных стандартов Нового Орлеана первой четверти 20-го века. Если воды на улице полметра, то до моего пола останется сантиметров семьдесят. В принципе, там, где я жил, вода до полуметра — не так уж было и страшно. У нас после небольшого дождя вода поднималась выше полуметра. Однако нам рассказывали, что после сильного урагана город может покрыть шестью метрами воды, что сейчас мне казалось вполне возможным.

Снаружи стоял грохот от обломков, врезающихся в здания и предметы. Чтобы отвлечься, я начал считать интервалы между порывами. Так я провёл несколько часов. Постепенно я стал отмечать, что порывы ослабли и уредились. Возможно, худшее было позади.

К 10:00 дождь утих и в небе появился проблеск солнца. К полудню ветер утих уже настолько, что появилась возможность рискнуть выйти наружу для инспекции повреждений. Ну, неплохо! Кругом валялись обломки, со стен зданий были сорваны куски сайдинга, дома стояли без крыш. Много поваленных деревьев и линий электропередач, но паводковых вод не было. Я был в безопасности. Я выжил в буре, по крайней мере, в той, которую приготовила нам матушка-природа.

Я вернулся домой, скрутил лентой связку батареек, снял с компьютера кабель и подсоединил его к бумбоксу. Наконец, он заработал. Я услышал сводку погоды, которая меня потрясла. Целые районы города находились под шестью метрами воды, людей снимали с крыш по всему городу. Обстановка в мерседесбенцевском «Супердоуме» была ещё хуже.

За пару дней это не закончится. Я поспешил провести ревизию запасов еды и воды — оказалось примерно на неделю, если экономить, — и решил, что мне хватит до того, как придётся идти на эвакопункт. Я приготовил горячую еду (газ всё ещё был) и принял холодный душ (вода тоже была).

Я заметил большое количество чёрных на своей улице — мужчин, женщин, детей. Они возбуждённо бегали по улице. Интересно, что происходит? Вскоре мне стало понятно, как только я увидел караван магазинных тележек, выезжавший из «Уолл-Марта». Тележки были загружены едой, кроссовками, телевизорами с большими экранами и прочей электроникой. Пожилая негритянка толкала перед собой тележку, битком набитую стиральным порошком «Тайд».

Негритёнок лет восьми изо всех сил пытался не отставать от других, и у него в руках тоже была тележка, забитая всякими детскими товарами настолько, что одно колесо у неё сломалось. Определённо, мародёрство было у них был семейным бизнесом. Мне подумалось, неплохим ценностям учат они своих детей.

На улице начинало темнеть, и меня внезапно поразила мысль, — если все магазины полностью разграблены, то мародёры пойдут по домам! Я вытащил полуавтоматическую винтовку из шкафа своего соседа по комнате (он работал поваром в «Супердоуме» и решил пойти туда утром в воскресенье — там было оборудовано официальное убежище от урагана). Мне, как обычно, «повезло»: боеприпасов в нём не было.

Все мои окна открываются прямо на улицу примерно на уровне груди. Мимо проходили грабители и беспрепятственно заглядывали внутрь. Я решил зажечь все свечи, открыть жалюзи и сесть перед окнами с винтовкой на коленях, чтобы все мои «соседи» знали, что дома кто-то есть.

Я держался и старался не заснуть, потому что в пустые квартиры в моём доме начали вламываться пьяные молодые негры. Вконец устав, я перенёс всю еду, воду и кое-какую постель в ванную, в которой нет окон, заблокировал дверь стулом и только тогда заснул. Я вовсе не желал, чтобы этот грабёж, который продолжался всю ночь за пределами моей квартиры, проник ко мне, пока я сплю, и у меня украли бы всю воду и еду, не говоря уже о худших моих опасениях.

Вторник, 30 августа

День для меня прошёл без особых событий. Если вы когда-нибудь бывали в Новом Орлеане в конце августа, то вы должны знать, насколько там жарко, влажно и мерзко. Несмотря на угрозу грабежа, я открыл пару окон, чтобы проветрить свежим ветром квартиру. Кроме того, я рассчитывал услышать о чём говорили группки снующих негров, ну и, конечно, новостей с улицы. Но, всё, что мне удалось узнать — где можно разжиться скарбом получше — два дома на зажиточной Сент- Шарль Авеню.

Ещё я слушал радио. Передавали истории спасения с крыш, сообщение о том, как полицейский выстрелом в голову убил какого-то мародёра, отчаянную просьбу о помощи от каких-то больных пенсионеров из высотки, и ужасных условиях в «Супердоуме». Я приготовил горячую еду (газ всё ещё был), принял холодный душ (вода все ещё была) и весь день просидел перед окнами с винтовкой без патронов. Потом я на несколько часов ушёл поспать в ванную.

Среда, 31 августа

Я включил радиоприёмник. Дела, кажется, плохи. Индустриальный канал к востоку от моего дома, был разбит, разбит был также канал на 17-й улице. Вода затопляла город. Буря закончилась, но вода прибывала.

Я проживал в районе, который называется Гарден Дистрикт, Район Садов, который расположен вверх по реке от Французского квартала и от центра города. В районе есть и зажиточные кварталы и не особо. Один квартал — старые особняки колониальной эпохи и периода Гражданской войны, следующий — обветшалые лачуги. Я жил где-то между теми и этими. Позже ходили слухи, что дамбы взорвали потому что хотели спасти богатые белые районы, но реально в Новом Орлеане нет бедных и богатых или сугубо белых и сугубо чёрных районов. Всё перемешано настолько, что невозможно затопить бедный район, не затопив богатый.

Я был далеко от дамб, но я не спускал глаз с улицы. Вскоре вода начала пузыриться из ливневой канализации прямо пред моим домом. По радио мэр призывал всех, кто остался в городе, направляться к единственной возвышенности в городе — «Супердоуму», или к мосту над трассой! Я попробовал приготовить горячую еду, но газа уже не было. Я пытался принять холодный душ, но воды тоже больше не было.

Уровень воды поднимался по всему городу, все попытки остановить её были тщетны. По радио всех призывали покидать дома. Я не представлял насколько сильно вода зальёт мой район. Если не уезжать, то можно в конце концов оказаться на крыше. Передо мной стояла дилемма: либо отправиться в известную опасность «Супердоума», либо остаться и погибнуть. Ну, либо залезть на крышу и ждать пока меня так или иначе не подберут и не отвезут в «Супердоум» по воздуху. Если бы я тогда знал то, что известно сейчас, то я бы рискнул перед лицом смерти и остался бы на крыше. Но, я решил заполнить сумку сменой белья, небольшим количеством еды и воды в бутылках. Я направился к «Супердоуму», находящемуся в 15 кварталов от меня.

Квартала за три до купола я обнаружил, что «Супердоум» превратился в остров, и единственный путь в него лежал через мерзко пахнущую нечистотами воду глубиной по пояс и глубже. В ней плавало битое листовое стекло с небоскрёбов и пятна нефти.

Я укрылся под каким-то навесом, чтобы передохнуть от невыносимого полуденного солнца перед заключительным броском. Напротив меня, за большой парковкой, покрытой водой, находился круглосуточный минимаркет. Несколько чёрных подростков пытались сорвать металлические решётки с витрины. Через некоторое время они отступили от окон, и облепили строительный фронтальный погрузчик, стоявший поблизости. Им удалось завести его, и они направили его к магазину. Негр постарше заскочил на погрузчик и согнал с него молодняк, который чуть не подавил несколько человек на стоянке, и припарковал погрузчик в стороне.

Некоторое время спустя кренясь в воде по затопленной улице появился молочный грузовик с местного молочного завода возле моего дома. Его вёл чёрный подросток. Ему удалось въехать на грузовике в витрину минимаркета. Мне показалось, что будто бы кто-то разбил пиньяту — в магазин бросилось безумное множество негров. Они дрались друг с другом, чтобы войти в минимаркет. Счастливые победители выскакивали с мешками для мусора, заполненные сигаретами, выпивкой, чипсами, конфетами и самым драгоценным — льдом! Света к тому времени не было почти три дня, а жара была невыносимой. Всем было нужно холодное питьё. Холод был на вес золота.

Мародёры начали продавать то, что они похитили по сверхдорогим ценам. Зрелище было омерзительное.

Около 14:00 я решил, что время для последнего броска настало и направился сквозь мутные воды к входной рампе «Супердоума». Очередь была длиной всего около квартала, но у меня её преодоление заняло почти четыре часа. Четыре часа стояния в 38градусной жаре, в обуви и одежде, в вонючей воде среди нефтяных пятен и нечистот. Национальная гвардия выделила всего двух солдат для досмотра каждого и его имущества.

Очередь была чёрной на 99 процентов, — с плохим характером и с плохим поведением. Среди членов гангстерских групп драки вспыхивали прямо в очереди. Очередь сбивалась и охране приходилось прекращать приём людей для того, чтобы восстановить порядок.

Я представляю себе, если бы в этой очереди оказался маленький белый мальчик! Чёрные не прекращая называли меня «ё**ным в задницу мудаком» и «сукой», и яростно выпихивали любого нечёрного в сторону, чтобы на его место завести в очередь «родственника».

Приблизительно после трех часов такого стояния я всерьёз стал задумываться о возвращении в грязную воду и поисках укрытия в одном из соседних небоскрёбов, но «Супердоум» был единственным эвакопунктом в этом районе. Я решил перенести это, потому что я должен был спастись от этого бедствия.

В конце концов я попал внутрь купола, о чём сразу пожалел. Внутри был зоопарк, пропахший гнилью.

Пахло так ужасно, что я едва удержал позыв рвоты. Не помогала даже рубашка, натянутая на нос. Смесь запахов мочи, экскрементов и аммиака сжигала глаза, смотреть ими было невозможно. Единственным источником света были аварийные прожекторы, вмонтированные в стену и работающие от аккумуляторов. Ванные комнаты прекратили функционировать на следующий после шторма день. Люди были вынуждены оправляться в любом удобном месте. Место основного скопления людей сочилось мочой. Не представляю, как могли всё это вынести люди, находившиеся там несколько дней.

Я направился прямо к ближайшему выходу, ведшему к площадке второго этажа, которая огибает купол. Она была заполнена людьми, но там, по крайней мере, можно было дышать.

Я был совершенно один, изнурён и окружён злыми неграми. Купол превратился в зону «только для чёрных», а я стал «белым боем», «белым хлебушком», «белым мудаком», «сукой с драной задницей» и «шлюхой». Я нашёл кусок картона, очистил кусок пола от мусора возле дежурных Нацгвардии и залёг спать. Эта ночь была очень долгой.

Нацгвардейцы на 90 процентов состояли из белых, главным образом из Теннесси, Кентукки и Арканзаса. Время от времени к ним подходил какой-нибудь негр и начинал кричать им в лицо о том, что белые взорвали дамбы. Почему правительство не забрало все 30 тысяч человек в безопасное место в эту самую минуту? Зачем они оставили здесь нас, «чёрный народ» умирать в куполе? Эти крикуны вновь и вновь возбуждали толпу к бунту. Каждый раз, когда толпа начинала волноваться, я думал: «Вот тут тебе и конец, белый бой». Я был очень благодарен Национальной гвардии за присутствие, пусть даже их было очень мало.

Так я провёл свою первую ночь в «Супердоуме», — в ужасе и в одиночестве.

Четверг, 1 сентября

Я решил разведать район, в котором я находился и обнаружил белую семью из четырёх человек. Мы договорились держаться вместе и поддерживать друг друга. Ещё чуть погодя я встретил бывшего коллегу, который, как оказалось, знал семью, которую я обнаружил. Мы нашли и собрали ещё несколько белых людей и составили кругом себя тележки.

Мужчины в нашей группе разбились на пары и в дневное время посменно выходили и собирали всё, что могло быть использовано для изготовления навесов от солнца. Мы встретили несколько пожилых чёрных пар, отчаянно нуждавшихся в помощи, и мы дали им еду и воду и даже соорудили им навесы от солнца. А молодые воинственно настроенные чёрные бегали и разбивали эти навесы. Им было всё равно кто укрывался под этими навесами, — чёрные или белые. Им доставляло радость просто что-то поломать, особенно, если это было построено белыми.

В этом месте Национальная гвардия была очень малочисленна и вроде как без начальства. Они не пытались сделать ничего, кроме того, чтобы удерживать от толпы посадочную площадку для спасательных вертолётов и обеспечения собственной безопасности. Вокруг происходило совершенно неописуемое и безнаказанное разрушение. Ещё более страшной была та дикая радость, которую молодые выходцы из чёрных гетто выражали от того, что им ничего ни за что не будет. Они врывались во все частные помещения и офисы в куполе, находили там алкоголь и всё более или менее ценное. Всё, что они не смогли унести, было самым отвратительным способом разбито и уничтожено. Они полностью разбили комнату телетрансляции. Оборудование на миллионы долларов было превращено в прах только в одной этой комнате. Остальное не менее дорогостоящее оборудование также было разбито — до неузнаваемости, до полной невозможности какого-либо ремонта. Это было совершенно бессмысленное разрушение.

Настала ещё одна бессонная ночь, уже не в одиночку, но всё ещё в ужасе.

Пятница, 2 сентября

Сегодня, охрана привезла армейские контейнеры с готовой едой и бутилированную воду, но они просто скинули контейнеры и ретировались. Но, мы даже не успели к ним приблизиться, как банды негров разворошили контейнеры и отправились продавать еду голодающим и измученным жаждой людям.

После сытного дня еды, питья и тотального разрушения, «браткам» стало скучно, и они обратили своё внимание к женщинам. Я лично изнасилований не видел, но их последствия наблюдал. На площадке совсем рядом со мной толпа загнала в угол некоего человека. Все, что я успел увидеть, — крики, удары кулаками, забивание ногами и унос куда-то трупа охраной. Мне тогда подумалось: «Слава богу, что это не белый!»

Толпа была и так уже разъярена на белых, и мы чувствовали себя зажжёнными спичками на динамитной фабрике. В течение всей ночи драки между бандами вспыхивали со всех сторон вокруг нас. Каждый раз, когда ситуация нагревалась, мы уходили. Встать и биться былобы самоубийством. Когда чёрные рядом с нами становились слишком уж шумными и начинали называть нас «белыми боями», мы собирали свои с таким трудом раздобытые картонные коробки, стульчики из ящиков из-под молока, армейские раскладушки и пластиковую рекламу пива, и шли дальше по площади искать место, которое будет менее напряжённым в расовом отношении. Один чёрный, претендующий на роль вожака, пытался обвинять нас в том, что наводнение было всецело нашей виной. Мы спросили, почему же, если это наша вина, мы находимся в том же месте, что и они. В ответ он запустил напыщенную сумасшедшую речь в стиле Фаррахана, и мы в очередной раз вынуждены были сняться с места и перейти.

Ночью кто-то из негров пробрался через гвардейцев и ушёл по вонючей воде к новостройкам за крэком и оружием. Вскоре по всему куполу был крэк и две предыдущие ночи показались нам мирными и идиллическими. В течение всей ночи слышались выстрелы, но откуда они раздавались определить мы не могли.

Единственным светлым моментом в этот день было прибытие команды из девяти солдат в красных беретах, совершавших обходы. Думаю, что они были из 82-й авиабригады, и прибыли сюда чтобы спасти нас. Мы также видели солдат в чёрных беретах со значками спецназа ВВС. Это были не молокососы-фермеры из Национальной гвардии. Это были боевые ветераны, и одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что ерунду они не потерпят! Даже головорезы из гетто заметили, что у этих парней были автоматы, а не винтовки M-16, и у них не было, как у гвардейцев, нелетальных ружейных патронов. Некоторые из этих солдат говорили, что, патрулируя Багдад, чувствовали себя в большей безопасности. Мы возлагали большие надежды на то, что ситуация поправится, но этого не случилось. Парни из спецназа были направлены сюда, чтобы бороться со стрелявшими в спасательные вертолёты и лодки.

В тот день мы видели потерявшегося старого слепого чёрного. Он очень плохо выглядел. Мы пытались отвести его на пункт нацгвардейцев, но он не захотел идти. Мы дали ему воды и оставили его. Я видел маленького негритёнка лет трёх, на котором из одежды был только грязный подгузник. Он блуждал по мусору и битому стеклу ища маму. Он был первым. На ещё двух не было даже грязных подгузников. Я сдержался от того, чтобы не заплакать. Пошёл спать. Это был ужасный день.

Суббота, 3 сентября

Этот день начался ужасно, но продолжился слегка лучше. Солнце только всходило, и я увидел ряд красных вспышек, ярких как фейерверк. Они сопровождались оглушающими взрывами в районе реки позади высотных зданий рядом с куполом. Кто-то услышал по радио, что взорвался химический склад и что токсичный дым медленно приближался к нам. Потом стало известно, что в складах не было химикатов.

Жара достигала 46 градусов. Вокруг умирали больные, бездомные, больные и старики. Для них не было медицинской помощи, и площадка переполнилась телами настолько, что невозможно было от них отдалиться. Всё, что мы могли сделать, это проводить их сквозь толпу к ближайшему посту нацгвардейцев. Я помог оттащить два тела, и я увидел ещё десяток тел, лежавших в куче, в этот день их было две.

Чёрные «братки» разместились рядом с нами. Они продавали и курили крэк, и пропивали деньги на украденную выпивку. Нас это крайне беспокоило. Белый старик, очевидно, уже пребывавший в старческом слабоумии и справлявший нужду прямо в штаны, натолкнулся на группу молодых негров. Они отшвырнули его, и он упал. Тогда они стали забивать его ногами и палками. Да, я видел забитого насмерть старика. Другой старик, которому мы давали еду и воду, умер ночью. Как он умер, мы не знали.

Один «браток» продавал украденные в спортивном магазине кожаные куртки «Нью-Орлеанз Сэйнтс». Другой продавал 25-летние сувениры из офиса владельца команды «Сэйнтс» Тома Бенсона. Кто-то ещё разобрался с тем, как включать переносные пропановые грили, стоявшие в одной из кухонь и наладил продажу гамбургеров из пролежавшего три дня на жаре мяса. Место загорелось и заполнилось дымом. Охрана вскоре загасила огонь, и радостного повара, вопящего «Я ничего дурного не сделал. Эти жопошники ведут меня на расстрел! Я ничего дурного не сделал!», утащили куда-то в наручниках и кандалах.

До сего дня гвардейцы бросали вниз пищу по желобам. В этот день доставка была более упорядоченной. Солдаты поставили заграждения вокруг места сброса еды и воды и начали выдавать продукты по принципу «один рот — один комплект пищи и две бутылки воды». И никаких исключений.

Мы заметили, что «братки» выедали из двух или трёх пакетов с готовой пищей закуску и десерт, а остальное даже не распечатывая выбрасывали. Мы собрали всё, что они выбрасывали (сыр, печенья, рис, вермишель, пакеты с фруктовым салатом, и т. д.). Они также выбрасывали пакеты быстрорастворимого кофе. Мы обнаружили, что, если есть пищу холодной, то можно было собирать вместе пакеты-разогреватели и кипятить воду для утреннего кофе.

Многие предлагали нам за деньги выпивку. Никому не был нужен хороший глоток виски больше, чем нам, но мы знали, что пить алкоголь при такой температуре и с ограниченным запасом воды будет верхом глупости. Ещё большей глупостью было бы притупить в том окружении нашу бдительность.

К этому моменту многие из нас пребывали на третьих сутках почти без сна, постоянных угроз, шума, хаоса, и адски высокой температуры и влажности. Эвакуации начались в четверг, но очередь, стоявшая в ещё одну очередь, стоявшую в очередь на погрузку в автобус, состояла из толпы толкающихся, пихающихся и топчущихся сердитых негров. Помоложе и посильнее оттирали стариков и слабых. Мы решили, что подождать, пока толпа не поубавится к середине ночи, будет разумнее и безопаснее. Мы планировали провести ещё один день в аду.

Воскресенье, 4 сентября

Около полуночи мы с удивлением увидели, что очередь уменьшилась с сотни человек на несколько кварталов до нескольких разбросанных человек. Мы поняли, что все люди остались внутри, не желая уезжать. Для них это был один нескончаемый праздник. Привыкшие еле сводить концы с концами, теперь имели прямую поставку наркоты и выпивки, а армия ежедневно раздавала им еду и воду. Мы собрали наши пожитки и пошли на выход.

Чтобы добраться до места погрузки, мы, как скот в загоне, прокладывали себе путь через зигзагообразно выставленные загородки для сдерживания толпы. Мы были изумлены горами мусора, который люди принесли с собой в купол. На выходе нам разрешили взять только одну сумку на человека. Люди принесли с собой тележки и чемоданы, и вынуждены были их бросить. Пока мы ждали в своём «загоне для скота», мы видели, как чёрных «братков» одного за другим арестовывали при попытке пронести в автобусы кучу всего, что они успели украсть внутри «Супердоума». Эти люди были настолько глупы, что пытались провезти прямо перед солдатами и полицейскими магазинную тележку с краденными предметами. Кто-то вёз на тележке концертный усилитель с табличкой «Собственность «Супердоума», прикреплённой сбоку. Ещё ктото пытался провезти новенький горный велосипед из спортивного магазина «Сэйнтс», на котором всё ещё болтался ценник. Еще один пытался сесть в автобус с огромным вентилятором в коробке и с ценником «Уолмарта». Всё же, это не выглядело бы странным, если бы вслед за ним не шла жена и четыре малолетних ребёнка, у каждого в руках точно такие же вентиляторы точно в таких же коробках. Мы восторженно приветствовали их арест.

Наконец, около 4 утра мы сели в школьный автобус. Губернатор Бланко приказал всем водителям школьных автобусов в штате прибыть на эвакуацию. Нашей водительницей оказалась очень милой и симпатичной волонтёршей из сельского Мэдисонвилля в Луизиане. Она вела автобус как гонщик. Не знаю, зачем понадобилось вести с такой скоростью. Наверное, чтобы увернуться от снайперов или потому что наше военное сопровождение установило такой темп езды.

Мы мчались по полузатопленным улицам мимо сверкающих зданий. Мы чувствовали себя как в старом фильме про войну, совершающими смелое спасение. По пути мы видели много павшего рогатого скота и лошадей, утонувших и разлагающихся теперь в канавах. Первой реакцией на запах было: «Фу, как грубо! Снова пахнет как в куполе». Но, вдруг мы притихли от внезапно поразившей нас догадки, почему в куполе пахло так же, как эти мёртвые животные. Там, в куполе, пахли не животные.

Наш автобус остановился в каком-то месте посреди дороги на западном берегу напротив города. Было темно и ничего не было видно. Нам сказали, что мы ждём поезда и должны находиться в автобусе, пока он не прибудет. Мы огляделись и увидели два взвода солдат, по одному с каждой стороны дороги, лежавших в канавах с M-16 и держащих нас на мушке. Должно быть, они уже слышали о том, что творилось в куполе и решили не рисковать.

Прибыл наш поезд «Амтрак». Он был укомплектован людьми с пистолетами весьма серьёзного вида. По курткам можно было догадаться, что это были федеральные агенты. Они оказались элегантнейшими профессионалами искренне беспокоящиеся обеспечением для нас комфортной поездки, однако, глаз они с нас не сводили. На поезде мы доехали до Лафайетта в Луизиане, где мы пересели на автобусы дальнего следования для последнего броска в Хьюстон.

Именно в автобусе мы всё окончательно осознали, — через что мы прошли и преодолели. Мы держались вместе, успокаивали друг друга, не различая знакомых и незнакомцев, и нам удалось оттуда выбраться. Мы сделали то, что сделал бы любой достойный человек. Но о себе и об остальных людях заботились белые люди, заботились вне зависимости от цвета кожи этих людей. Чёрные «братки» совершенно равнодушно могли оттолкнуть своего старика или больного в очереди за водой и едой или вытолкнуть из очереди жариться на солнце. Мы были маленькой группой белых братьев в море озлобленных и несговорчивых негров.

Если кучка белых, державшихся вместе в «Супердоуме», смогла выжить в чёрной враждебности, то у Америки и западной цивилизации всё ещё есть надежда. Именно наша цивилизованность, наши совместные усилия и готовность пожертвовать личным комфортом ради потребностей группы, вывели нас оттуда.

И ещё молитвы.

Меня, уже порядком подзабывшего как выглядит снег, перевезли в мой родной Миннеаполис. Я работаю у Вольфганга Пука. Худа без добра не бывает.

Эта статья впервые была опубликована в мартовском выпуске «Американского возрождения» за 2006 г.

ЮЖНАЯ АФРИКА

14. Правление чёрных в Южной Африке

Личные наблюдения переходного периода

Гедалья Браун

Южной Африкой теперь управляют черные; африканцам была поднесена на блюде единственная процветающая страна на континенте. Хотя страна не погрузилась в одночасье в трясину, в какой пребывает остальная Африка, и самые страшные прогнозы о судьбе белых пока не стали реальностью, беспристрастный взгляд на прошедшие четыре года не вселяет уверенности в том, что судьба Южной Африки будет как-то особо отличаться от судьбы прочих стран, управляемых чёрными. Фактически, мельчайшие штрихи, ставящие под сомнение успешность чёрного правления, — непорядочность, склонность к мошенничеству, некомпетентность, коррупция, ненадёжность, и чёрствое безразличие к человеческим страданиям, — проявляются ежедневно.

Когда я впервые приехал в Южную Африку в 1986 десяти лет, проведённых в других частях чёрной Африки, уже был конец эры апартеида. Контраст с остальной частью Африки был ошеломляющим: удобства, связываемые с современным миром — от телефонов до питьевой воды, подведённой к общественным туалетам — в Южной Африке были.

Апартеидное право в основном всё ещё действовало, хотя многое уже отживало. Своей целью апартеид провозглашал Южную Африку исключительно для белых с чёрным большинством, проживающим в номинально независимых племенных «хоумлендах». Те негры, которые жили в южноафриканских городках возле белых, считались «временно проживающими» и, таким образом, им не разрешалось владеть компаниями, поскольку это давало бы им право на постоянное проживание.

Контроль за притоком, ограничивающий миграцию чёрных в городские районы — в белые или чёрные, без разницы, — был уже отменён. Закон о паспортах, однако, всё ещё оставался в силе. Этот закон был, наверное, самым действенным инструментом белого контроля над чёрными. Неграм вменялось носить при себе своего рода внутренний паспорт, — любой чёрный, находящийся в белом районе после наступления темноты без надлежащего разрешения в его документах, мог быть арестован и отдан в специальный суд. Это закон был расширением закона о паспортах для женщин, приведший к демонстрациям и «Шарпвильской резне» в 1960 г.

Вопреки общепринятому мнению, я полагаю, что многие чёрные знали и понимали причины этих законов. В то время как много черных несомненно воспринимали закон о паспортах обременительным, кому-то приходится не только понести неудобства из-за закона, но и согласиться с причинами его существования. Заядлый курильщик слегка пострадает без сигареты в долгом перелёте на самолёте, но он, тем не менее, в состоянии понять серьёзные основания для запрета курения на борту.

Чёрные мужчины, будучи в группе, представляют из себя источник проблем — они склонны к насилию и совершению преступлений — и закон о паспортах был введён специально для регулирования их передвижений (в африкаанс есть фраза, отражающая белое сознание, swart gevaar, — «чёрная опасность»).

Если бы сегодня существовал способ оградить молодых людей от улиц Соуэто после наступления темноты, то, уверен, что подавляющее большинство его миролюбивых жителей одобрило бы с энтузиазмом. И действительно, глава одного из самых влиятельных интеллектуальных центров Южной Африки сказал мне недавно, что группа его темнокожих сотрудников выразила мнение, что единственный способ решения проблем «новой Южной Африки» видится им в возвращении закона о паспортах!

Главное, эпохальное событие в новейшей истории ЮАР произошло в феврале 1990 г. Тогда последний белый президент, Ф. В. де Клерк, объявил, что организация, боровшаяся за освобождение чёрных, Африканский национальный конгресс (АНК), должна быть легализована, выпустить из тюрьмы Нельсона Манделу, и отменить все остатки апартеида. За этим последовали четыре года «переговоров», во время которых белые могли мало что сделать. Им пришлось признать требования АНК. Результатом этих «переговоров» стали выборы одного кандидата в апреле 1994 г., в котором АНК получил чуть меньше двух третей голосов и соответствующий процент членов парламента.

Белые районы

Самым значительным и непосредственным результатом правления чёрных стал резкий рост преступности, прежде всего чёрных в отношении белых. С отменой закона о групповых областях, по которому для определённых расовых групп определялись определённые районы проживания, чёрные начали переезжать в белые районы.

Поначалу этот процесс был нескорым, потому что, как я думаю, многие чёрные не могли надеяться, что белые это действительно позволят. Но, так продолжалось недолго. Мой район, возле центра Йоханнесбурга, который в 1995 году оставался преимущественно белым, сейчас уже полностью чёрный.

Что за этим последовало? Несколько лет назад сложно было найти парковку на улице на ночь. Теперь, воровство и вандализм стали настолько зашкаливать, что оставить автомобиль на ночь стало просто невозможно. Нет места, где не было бы мусора, — он везде. Мало кто, вне зависимости от того, белые, или чёрные, с наступлением темноты чувствует себя в безопасности. Словом, был представлен весь негатив, который сопровождает всякий переход от белого к чёрному.

Почему я не уехал? С одной стороны, я достаточно мало зарабатываю, а переезд дорог. С другой, я прожил 12 лет в непосредственной близости к чёрным; как люди, они мне симпатичны. Ну и потом, детей у меня нет.

С вводом правления чёрных произошло ещё одно изменение, — рост индустрии чёрных такси. В 1986 году общественный транспорт всё ещё оставался раздельным; у чёрных были отдельные автобусы, курсировавшие между Йоханнесбургом и городками. В 1980-х начали появляться минивэны, возившие чёрных куда им было угодно. Первоначально это начинание приветствовалось, как предшественник развития более крупного чёрного бизнеса, но этот вид деятельности очень скоро скатился до уровня межплеменных разборок, в которых с конкурентами расправлялись способом, освоенным неграми лучше всякого иного, — их убивали. Одним из последствий этого бизнеса чёрных стало то, что у них появился лёгкий доступ к белым районам, которые к тому времени уже не охранялись. Чёрные таксисты проложили путь к вторжению, которое в конечном счёте произошло.

Психологические последствия

Хотя западные СМИ с не охотой признают, что в Южной Африке периода постапартеида произошёл взрыв насилия и преступности, никто так и не попытался объяснить его. Я полагаю, что причины этого насилия психологические. Именно отказ от апартеида оказал воздействие на психологию чёрных.

Во-первых, имеется масса свидетельств того, что африканские чёрные чувствуют себя ниже белых. Причины этого понять не трудно: в большинстве аспектов современного мира чёрные, как группа, обычно проявляют меньше способностей, чем белые, и они не настолько глупы, чтобы этого не признавать. Большинство африканцев спокойно относятся к эмоционально обусловленному отказу белых, имевшими с чёрными минимальный контакт, признавать расовые отличия. Я, после сотен контактов с африканцами, имею основание утверждать, что они принимают эти различия. Однако довольно типичный образчик «объективных» доказательств этого можно найти в заявлении двух воинствующих чёрных психиатров, Уильяма Х. Грира и Прайса М. Коббса в их книге «Чёрный гнев»:

«Факт, что чёрное население склонно рассматривать белого человека, как высшее существо. В местных говорах и в повседневном поведении миллионов чёрных существуют бесчисленные примеры, говорящие за факт, что они действительно чувствуют, что белый от природы лучше». (стр. 191).

Живя в чёрной Африке, я сделал открытие — фактически все чёрные, которых не коснулась либеральная идеология эгалитаризма, не только признают это неравенство, но и нисколько ею не обеспокоены! Я заявляю это после бесчисленных случаев общения с чёрными по всему чёрному миру континента. Спросите любого африканца, почему чёрные не могут делать, например, самолеты или компьютеры, и он посмотрит на Вас, как на дурака. Для него ответ очевиден:

«У белого для этого есть мозги, а у нас нет!»

Возможно, из-за этого между собой чёрные часто испытывают потребность ставить себя выше и достичь «статуса». С его точки зрения лучший способ этого достичь — это поставить другого в более низкое по сравнению с ним положение. Ведь, если тот низший, то он должен быть высшим. Это даёт ключ к пониманию и объяснению множества случаев бездушного и жестокого поведения чёрных медсестёр, полисменов, школьных учителей и прочих. Если чёрные поднимаются даже на самые незначительные высоты власти, многие из них начинают помыкать своими подчинёнными самым сумасшедшим и нелепым образом.

Когда чёрные видели, как белый демонтирует механизмы апартеида, в целом уступая пожеланиям чёрных, они задавали себе вопрос: «Почему он это делает? Конечно же, не потому что мы этого заслужили». Ответ для них был очевиден — белый глуп, слаб и напуган. Это свело на нет страх, уважение, и даже благоговение, облегчавшие белым контроль над чёрными.

Чёрные — хищники, нападающие на более слабых. Страх потенциальной жертвы возбуждает их как кровь акулу. А в белых они именно это и находят, — страх. Результат — когда потенциального чёрного преступника, длительное время державшегося на привязи его собственного страха, спустили с поводка, — становится совершенно предсказуемым.

Даже, если отбросить тяжкие преступления, один из показателей того, какого уровня здесь достигло беззаконие, это то, какое множество водителей здесь ездит на красный свет светофора. За один день здесь можно увидеть столько таких горе-ездоков, сколько в Америке не увидишь за всю жизнь. Кроме того, с конца правления белых, вероятность того, что чёрного арестуют за такое «малозначительное» нарушение, как мочеиспускание на улице, равно нулю.

Чёрные вообще склонны либо рабски следовать правилам, не улавливая ни при каких обстоятельствах вероятности исключений, либо просто попирать закон. Это можно рассматривать, как свойственное им проявление явного отсутствия понятия градации: либо включено, либо исключено, всё или ничего. Поэтому, как только они начинают нарушать закон, у них это переходит в тенденцию нарушать абсолютно все законы.

Думаю, что подобное изменение в психологии чёрных имело место в Соединённых Штатах. С 1969 г. по 1973 г. я проживал в белом районе в городе Новый Орлеан, хотя в полквартале от меня шёл уже чёрный район. Днём ли, ночью, — я беспрепятственно ходил куда мне было угодно. Ситуация, однако, радикально изменилась к середине 1980-х: у всех на слуху были массовые нападения чёрных на белых, белые уезжали из районов, которые всегда были белыми.

Что же вызвало такой разворот?

В начале 1980-х в Новом Орлеане был избран первый чёрный мэр. Моё предположение — рост уровня преступности чёрных в отношении белых был связан с исчезновением страха и уважения к белым, вызванным доступностью политической власти: «Чего нам бояться? Мы так же хороши как белые! Сам мэр чёрный!».

Подобное отмечает Динеш Д’Суза в своей книге «Конец расизма»:

«Такие патологии чёрного сообщества существуют со времён рабства, но белые их сдерживали и ограничивали дисциплиной и нормами, налагаемыми церковью и учреждениями местного управления. Но с 1960-х годов авторитет этих институтов был значительно ослаблен, а в новой среде социального попустительства и государственных дотаций, эти патологии чёрных вновь быстро размножились» (стр. 37).

Ранее чёрные преступные наклонности сдерживались рабством, сегрегацией, апартеидом и строгими племенными обычаями. Стоит удалить эти ограничения, и патологии вновь проявляются.

Другим фактором, способствующим росту уровня преступности, является то, в какой степени «африканизированная» южноафриканская полиция участвует в совершении преступлений. Полицейский может легко остановить ни в чём не повинного негра-водителя, и, заявив ему, что его автомобиль числится в угоне, немедленно конфисковать его на месте. Когда несчастный владелец идёт в отделение полиции городка, он обнаруживает, что его автомобиль исчез! Учитывая уровень полицейской некомпетентности и коррупции, практической пользы от обращения в полицию нет. Насколько я знаю, такого рода вещи происходят почти исключительно в чёрных районах, видимо, потому что в белых районах всё ещё есть белые полицейские, присутствие которых достаточно, чтобы предотвратить преступление.

Мало чем отличаясь от чёрных медсестёр и чёрных учителей, чёрные полицейские в целом довольно бесполезны. Если ранее белые руководители, держали подчинённых хотя бы в состоянии полудисциплины, то примерно с 1990 г. руководство постепенно стало всецело чёрным.

В целом африканцы просто не в состоянии управлять. Они не способны к управлению более или менее крупным учреждением и испытывают недостаток в дисциплине, организованности и кооперации, необходимых для контроля над преступлениями. И, хотя это может прозвучать грубо, но, я считаю, что им, кроме прочего, не хватает морали. Полиция, наверное, была бы более эффективной, если бы их нравственно возмущало преступление, они бы внутренне ощущали, что это плохо. Я сомневаюсь, что есть много африканских полицейских любого уровня, которые имеют такие ощущения.

Мимоходом, хотелось бы вспомнить о том спектакле, который разыгрывается вслед за эпидемией чёрной преступности — тот гвалт и причитания, с которыми жалуются на неё эти «либералы»! И никто никогда не вспоминает, что именно они активно способствовали созданию именно такой обстановки, вызвавшей совершенно предсказуемые результаты, которые именно они теперь осуждают. Их благосостояние надёжно защищает их от последствий правления чёрных, и именно они первые бегут из страны.

Новая конституция

Чтобы понять перемены в Южной Африке, нужно понять, как глубоко пустила корни западная либеральная идеология эгалитаризма в высших слоях общества. Не думаю, что в большинстве случаев лидеры действительно верят в то, что они продвигают, но они настолько по-рабски преклоняются перед западной политкорректностью, что начинают презирать свои самые глубокие обычаи и традиции.

Например, в числе первых инициатив, внесённых в недавно созданный Конституционный суд, было единодушное решение объявить смертную казнь неконституционной. Нельсон Мандела выступил в защиту этой инициативы, сказав, что белое правительство несправедливо казнило многих чёрных, имея в виду, что, если бы смертную казнь оставили в законе, новое чёрное правительство было бы вынуждено последовать примеру белых! И были проигнорированы настойчивые призывы к референдуму по этому вопросу.

Чёрная элита безнадёжно отстаёт от человека с улицы. Самосуд, устраиваемый на месте ворам, пойманным на рынках — как поступают в Нигерии и Кении, находят широкое одобрение населения в маленьких городках. Есть ли сомнения в том, какими бы были результаты референдума?

Кроме того, сегодняшняя Южная Африка — официальное пристанище для гомосексуалистов, хотя за годы проживания в чёрной Африке, я знаю точно, что гомосексуализм там осуждается. Многие нигерийцы, например, отказываются верить в то, что такое явление вообще может существовать, а когда им это объясняют, воспринимают его с выраженным презрением. Зимбабвийский президент Роберт Мугабе придерживается свойственной африканцам точки зрения, что гомосексуализм омерзителен. Несмотря на это, южноафриканская конституция идёт вразрез мнению всех, обеспечивая «права» гомосексуалистов. Устраиваются гей-парады, вот-вот узаконят однополые браки, и политически недопустимым стало высказать публично что-то плохое о гомосексуализме.

Ещё один импортный западный товар — феминизм. Африка — континент, где доминируют мужчины. Женщины там существуют для того, чтобы удовлетворять мужские потребности, рожать и воспитывать детей, и заботиться о доме. Это подчинение прекрасно демонстрировал в течение последних 20 лет Даниэль арап Мои, президент Кении, никогда не появлявшийся на публике со своей женой. О ней вообще ничего не известно, как будто она вовсе не существует. Ничто лучше не может иллюстрировать место женщины в Африке.

Но, в Южной Африке, постоянным рефреном звучит — в стране теперь «нерасистская и несексистская демократия». АНК настаивает, чтобы треть членов парламента от конгресса составляли женщины! Знакомый член парламента рассказывал мне, что многие из этих женщин неграмотны и безнадёжно невежественны. Но, идиотизм идёт ещё дальше, и в вооружённых силах, по примеру США, проводят половую интеграцию. В Южной Африке нынче, наверное, самые либеральные в мире законы, обеспечивающие доступные по первому требованию аборты, даже при том, что это противоречит сущности африканцев.

Учитывая то, что чёрная элита проигнорировала чувства рядовых чёрных, можно было бы потребовать доказательства сопротивления чёрных этим мерам. Такой вопрос предполагает, что африканцам не впервой протестовать по поводу того, что им не нравится, но всё же это далеко не так. Менталитет чёрных подобен овечьему, — они дрожат от страха перед власть предержащими и поэтому их легко запугать. Пусть думают, что хотят, лишь бы рты не раскрывали. «Протест» в любом случае должен быть организован чёрными «лидерами». Но, наверное, ни один чёрный лидер не станет возражать публично, например, против официально узаконивания гомосексуализма.

Действительно, в то время как чёрные могли бы узреть в гомосексуализме причину для возмущений, приходится отметить, что их эмоции неглубоки и склонны к переменам. Как бы резко это ни звучало, но, чёрные во многих отношениях инфантильны, и это видно по поверхностности их эмоций. Их легко спровоцировать на насилие и хаос, но, уже в следующий момент, они, подобно хамелеонам, могут стать абсолютно послушными и покорными.

Самый лучший пример такого поведения был у меня совсем недавно. Я ехал по очень загруженной дороге и, при обгоне, подрезал чёрное такси. Нас сравнял светофор, и водитель с гневными проклятьями на устах погрозил мне кулаком. Я, признавая вину за собой, поднял руку. В одно мгновение его гневная гримаса расплылась в широкой (и, уверен, искренней), дружеской улыбке. Такая моментальная трансформация весьма распространена.

Общественные услуги

Когда я был в Йоханнесбурге в январе 1986, колоссальная Йоханнесбургская больница общего профиля была только для белых. «Йобург Дженерал» очень впечатлял. Сестринский персонал был весь белый, белыми были все врачи и администрация. Она блистала чистотой и хорошим менеджментом. Бывшая белая больница в центре города обслуживала чёрных.

Что произошло под «новым управлением»? Существенно ухудшились условия. Уровень заражения внутрибольничной инфекцией вскочил в разы, кражи казённого имущества стали безудержными. Дисциплина среди почти полностью чёрного персонала фактически отсутствует — иначе, они просто не будут работать. Зачастую пациентам не выдают чистых простыней. Знакомый раввин, работающий в «Йобург Дженерале», говорит, что пациенты теперь довольно легко могут отправиться на тот свет из-за некомпетентности и безразличия медсестёр. И я лично убедился в том, что тараканы теперь получили беспрепятственное право передвижения.

Недавно было озвучено требование министра здравоохранения, чёрной женщины, по демографическому составу студентов-медиков, — 76 процентов чёрных, независимо от академических показателей. С точки зрения чёрных в этом требовании заключён прекрасный смысл. Западная медицина для африканца — колдовство белого человека, а не систематизированная совокупность дисциплин и методик. Чёрные думают о медицинской «степени», как о волшебном талисмане, с которым они могут излечить больного и стать богатыми и влиятельными. Так как в этом листке бумаги, дипломе, заключена сила исцеления, то какая разница как ты его получишь? И, конечно, не имеет никакого значения, какие способности или квалификацию ты можешь иметь, или не иметь, главное получить его.

Была ли старая система раздельных больниц оправдана? Само собой разумеется, подавляющее большинство американцев сочло бы эту идею нравственно несостоятельной, но после 12 лет, проведённых в чёрных странах, она поразила меня как самая и единственно здравая. Учитывая демографию Южной Африки — пять миллионов белых на более, чем 30 миллионов чёрных — было ли действительно по силам этому меньшинству предоставить медицинскую помощь для чёрных, равную по качеству той, что они предусмотрели для себя? Учитывая, что все ресурсы, кроме физического труда, должны были быть предоставлены этим малочисленным белым меньшинством, очевидно, что нет.

Кроме того, не понятно, что белые были обязаны так поступать. Если бы они как-то препятствовали тому, чтобы чёрные развивали свои собственные системы здравоохранения, тогда был бы другой разговор. Но это было явно не так, так как там, где у чёрных достаточно необходимых им ресурсов (как, например, в Нигерии), медицинское обслуживание — это кошмар, как и везде, где этим занимаются чёрные.

Можно поспорить и сказать, что белые, или, по крайней мере, лучшие из них, могли бы обеспечить, по крайней мере, хотя бы какое-то обслуживание. Но этим как раз они и занимались, — в отдельных больницах для чёрных либо в выделенных для них отделениях больниц для белых. Я наблюдал такие до 1990 г., и они в значительной мере превосходили всё, что можно было найти в остальной чёрной Африке.

Для сравнения, можно взять трудолюбивого зажиточного человека и его бедного брата-лентяя с выводком голодных детей. Обязан ли этот человек помогать своему брату? Вероятно. Но, обязан ли этот человек обеспечивать его детям такое же обеспеченное будущее, как и своим детям? Не думаю. Нищие не могут выбирать. С таким никчёмным отцом, дети могут лишь принять то, что их дядя решает им дать и быть благодарными за это.

И, если бы чёрные были способны к созданию достойного здравоохранения, они давно бы это сделали, как это сделали индийцы в Южной Африке, хотя уровень их дискриминации почти такой же, как и у чёрных. Но их полнейший провал во всяких начинаниях и в любом месте на земном шаре говорит о том, что чёрные просто не способны этого сделать. Поэтому, коль скоро белые обеспечивают им здравоохранение, то, конечно, дело белых как распределять средства.

Точно так же рассуждает и западный донор в отношении нищей африканской страны: Запад может дать из соображений личных интересов или благотворительности, но он не обязан давать больше, чем сочтёт нужным, и любая попытка запугать его для получения большего — или, что ещё смешнее, диктуя условия оказания помощи — является только попыткой африканских лидеров манипулировать виной белых (зачастую мифической). Хотелось бы надеяться, что эта эра подходит к концу.

Недавно Нельсон Мандела показал всему миру выдающийся пример остатков такого мышления, когда он заявил иностранным инвесторам, что промышленно развитые страны «должны нам, не в виде благотворительности, но потому что нам положено. В колониальное время наш регион подвергался самой жестокой форме эксплуатации, которая отняла у нас наши ресурсы». От такой хуцпы даже у некоторых негров захватывает дух. Один человек даже написал письмо в редакцию «Йоханнесбург Стар»:

«Заявление президента Манделы о том, что район Южной Африки подвергался промышленно развитыми странами «самой жестокой форме эксплуатации», как минимум, не бесспорно. Каждый элемент технологии, существующий в том регионе, был привнесён сюда развитыми странами… Люди Запада основали и развивали инфраструктуру, промышленность и административную структуру, что, в конечном счёте, принесло пользу для жителей всей Африки…».

Промышленно развитые страны нам ничего не должны. Говорить, что вкладывать в наш не самый стабильный регион капитал является их моральным долгом, нелепо. Без развитых стран природные ресурсы Южной Африки никогда бы не были найдены и никогда бы не превратилось в богатство.

При устройстве раздельных школ действовала та же самая логика, что и при устройстве раздельных больниц. Если бы у чёрных была способность к учреждению образовательной системы, то они бы это сделали — как сделали индийцы. Большинство чёрных способны к некоторому обучению, а некоторые из них проявляют не меньше способностей, чем белые.

Задачей их обучения занималось правительство африканеров посредством миссионеров. Не знаю, сколько чёрных получило базовое образование, но я точно знаю, что уровень образования в чёрных школах при апартеиде был несравненно лучше, чем тот всеобщий хаос и разгром, царящий ныне в «чёрном образовании».

Тем не менее, долгое время «сегрегация» была официальным жупелом. Никто никогда не замечал, что демографически «интеграция» заведомо обречена на неудачу, так как белых просто мало. Базовое положение — белые настолько высшие существа, что даже малая их горстка в каждом классе преобразует ту пародию, которую представляет собой чёрное образование! В 1950-х американцы думали примерно так же. Многие чёрные полагают, что причина того, что белые образованы, а они нет, заключается в том, что у белых есть некая секретная формула, которую они используют, чтобы обучить своих, но отказываются дать её чёрным из эгоизма!

Здесь часто утверждается, что чёрные меньше делают, потому что на них тратится меньше денег. Однако, пример Соединённых Штатов последовательно показывает, что дело обстоит далеко не так. Вкладывание больших сумм денег возымело очень малый эффект на академические показатели чёрных студентов в Вашингтоне, округ Колумбия, в Канзас-Сити и в других городах. Предположение африканеров (включая одного из конструкторов апартеида, Хендрика Фервурда) о том, что средства, вложенные в образование, должны соответствовать способности получателей этих средств с пользой их освоить, вероятно, было по существу верно.

В течение нескольких лет большинство государственных школ станет полностью чёрным, копируя условия обучения в маленьких городках. Как и в США, богатые белые будут ходить в частные школы, и только самые бедные будут учиться в государственных школах. Таким образом, Южная Африка станет непривлекательным местом для белых среднего и нижнего классов, людей с самыми низкими шансами уехать из страны.

С подобными проблемами сталкиваются и университеты. Университет Витватерсранд, или «Вит», в Йоханнесбурге, традиционно, и по заслугам, считался ведущим университетом Южной Африки. Но, за последнее десятилетие, было сделано немало для того, чтобы превратить его в рядовой африканский вуз, то есть, он был лишён прежних высоких академических стандартов, в нём оставлено только самое минимальное обучение, и прекращена всякая мало-мальски значимая исследовательская деятельность. Теперь он выдаёт никому не нужные бумажки со степенями.

Парадоксально, но при этом отвергается всякая логика. Чёрные идут в Вит, потому что он белый. Но эти же самые студенты, вкупе с чёрным правительством, прилагают все усилия, чтобы превратить белые университеты в чёрные, что означает коллапс этого университета. И они не могут не знать этого. Действительно, у них есть подозрение, что университет представляет ту самую границу между белым успехом и чёрным провалом, которую они и хотят устранить.

Очевидно, что в АНК полны решимости относительно получения власти на всех уровнях и без всяких ограничений. Одной из стратегий для осуществления этого является стремление создать мегамуниципалитеты, включающие в себя все прилегающие города и сёла. В большом Йоханнесбурге, например, есть крупные территории, на которых всё ещё преобладают белые. Если их оставить независимыми, то они сохранят там свою власть и влияние. Поэтому, АНК преобразовал эту территорию в четыре огромных муниципалитета, в каждом из которых представлено большинство из АНК.

Одна такая процветающая белая территория — Рандбург. До недавнего времени у него были превосходные городские службы, но с тех пор, как его объединили с крупным чёрным посёлком Александра, он стал не в состоянии обеспечивать обычный высокий уровень оказания скорой помощи не только для этого густонаселённого места, но и для себя. А под управлением чёрных чиновников, приличные городские службы теперь отсутствуют в обоих населённых пунктах, что было вполне предсказуемо.

Одно из немногих относительно светлых пятен в Южной Африке — пресса, управляемая белыми. Она частично сохранила ту независимость и свободу, которой она обладала при апартеиде. Когда я впервые сюда приехал, меня удивило негодование прессы, направленное против белого правления. «И это называется притеснение?», — думалось мне тогда.

Самым выдающимся критиком старого режима была, наверное, «Уикли Мэйл». Левая и очень идеологизированная, она камня на камне не оставляла в своих нападках на апартеид и режим белых. Теперь, когда она достигла своей цели, она заявляет, что при апартеиде она занималась раскрытием крупномасштабной коррупции. Такие издания должны иметь некоторое сдерживающее воздействие на правительство, хотя только время покажет, сколько времени это будет допускаться. Интересно — и это признак сохранения своего статуса белых — чёрные журналисты, сообщающие о коррупции, осуждаются чёрными властями, как лакеи белых и т. д.

Второе светлое пятно, — тоже пережиток старого режима, — всё ещё преимущественно белая судебная власть, сохраняющая неслыханную в чёрной Африке независимость. Постепенная замена белых судей более сговорчивыми чёрными судьями — кто не понимает, суд тоже может быть против государства — в конечном счёте прикончит этот орган контроля власти.

Возможно, единственным самым важным сдерживателем правительства АНК до сих пор было влияние международных корпораций. Нельсону Манделе было недвусмысленно сказано, что, если он хочет получить иностранные инвестиции, он должен забыть о национализации, снизить правительственные расходы, контролировать требования профсоюзов о повышении заработной платы и т. д. Всё это противоречат естественным стремлениям АНК, которые рассматривают правительство как бездонное корыто, из которого всем можно питаться. Правительство — естественный идеологический союзник Конфедерации профсоюзов Южной Африки (КОСАТУ), возглавляемая социалистами и коммунистами. КОСАТУ уже продавила принятие трудового законопроекта, очень выгодного рабочим и невыгодного работодателям, а также законы о политике равных возможностей, которые фактически вынуждают компании трудоустраивать чёрных на всех уровнях.

В этом идеологическом перетягивании каната между трудовыми интересами и зарубежными инвесторами, мало сомнений в том, что в конечном счёте победит неправая сторона, что, вероятно, обречёт южноафриканскую экономику на гибель. Доходит ли это до президента Манделы и избранного им преемника Табо Мбеки? К сожалению, вряд ли. Страна и её чёрное большинство могут достичь крайне низкого уровня экономики, но при этом маловероятно, что пострадают высокопоставленные государственные чиновники. В Африке полно стран с голодающим населением и с жирующими руководителями.

Отношение белых

Белые, разумеется, сильно обеспокоены. Многие уезжают, ещё больше собираются. Точные цифры назвать сложно, поскольку многие едут «навестить» и назад больше не возвращаются, но число тех, кто уехал бы, если бы мог, вероятно, значительно, особенно среди тех, у кого есть дети школьного возраста. Правление чёрных плюс безжалостная политика равных возможностей заставляет многих белых чувствовать, что для них здесь нет будущего.

Всё громче звучит недовольство чёрных. Я знаю одну «тёртую» негритянку, которая в курсе всех «городских делишек». Во время выборов 1994 года она извергала обычную риторику: «Белые украли нашу страну, а теперь мы заберём её себе». Спустя всего четыре года, при ни одном выполненном грандиозном обещании, её песенка изменилась: «О, именно эти иностранцы вызывают все проблемы!» Кто же эти иностранцы? Чёрные иммигранты из соседних стран. Они — совершают преступления и забирают все рабочие места у южноафриканских чёрных. Решение? «Когда (белая) Национальная партия вернётся к власти, они выбросят всех этих иностранцев!».

Моя собственная точка зрения — ЮАР постепенно будет опускаться до уровня остальной части континента, хотя, учитывая продолжающееся пока белое присутствие, вряд ли достигнет того же дна. Как и везде в Африке, следует ожидать чёрное недовольство правлением чёрных.

По либеральному идеологическому воздействию Южная Африка чем-то походит на Америку, где чёрные регулярно голосуют за чёрных независимо ни от чего. Южная Африка придерживалась именно этой формы, когда выбрала правительство АНК большинством почти в две трети в 1994 г. Когда-то я думал, что разочарование правлением чёрных приведёт к обратной реакции чёрных на выборах в федеральные органы 1999 г., но в основном я разуверился в этой мысли. Если бы чёрные видели смысл в голосовании против нынешнего правительства, то они не выбрали бы его в начале.

Но, тем не менее, как я сказал выше, я всё чаще слышу чёрных, жалующихся на существующую ситуацию. Румынка, руководящая 60 чёрными рабочими, рассказывает, что на работе она слышит в основном о том, какое плохое правительство, какое хорошее было белое правительство и т. д. Поэтому, нельзя полностью исключить растущее число чёрных, голосующих за белых, несмотря на многочисленные факторы, препятствующие этому. В конце концов, цветное (смешанной расы) большинство в Западной Капской провинции дважды выбирало белое местное самоуправление — пример цветных, голосующих за белых.

Единственное, что может помешать этому следованию здравому смыслу, это чёрное суеверие. Они уверены, что, когда они голосуют за ширмой, их могут увидеть те, кому это нужно. И этим их легко запугать. Мой источник информации, — молодая «тёртая» негритянка, — недавно принёс мне неопровержимые данные о том, что я сам слышал во время выборов 1994 года: чёрным постоянно угрожают говоря, что «кто-то» посредством магии знает, как они голосуют, и, если они не проголосуют за АНК, их дома сожгут дотла. Добавьте к этому типичный страх чёрных перед властью, и вы легко получите возможность манипулировать.

Благодаря почти безграничной доверчивости чёрных многих заставят поверит в то, что чёрное правительство сделает их богатыми — что они будут владеть зданиями, фабриками и фермами своих работодателей. Это связано с общим непониманием чёрных природы возникновения богатства: для них оно просто лежит и ждёт, когда его возьмут, а не нечто, требующее жертв, тяжкого труда, дисциплины и прогнозирования. Все это объясняет, почему черные голосуют за черных.

Но, за последние четыре года они убедились в том, что мечты о внезапном богатстве — это химера. Более важно то, что подавляющее их большинство не понимает механизма выборов. Поэтому не удивительно, что, зная, что чудо не произошло в прошлый раз, массы чёрных просто теряют всякий интерес к избирательному процессу и не ходят голосовать вообще, увеличивая, таким образом, процент белого электората.

Выборы 1994 года были провозглашены «чудом» просто потому что они произошли, хотя мнения о том, что в них было чудесного, разошлись. Убеждённые в своей правоте заграничные комментаторы, наверное, думали, что закон природы должен быть приостановлен и злобный белый режим апартеида должен передать все полномочия чёрным — но этот процесс был запущен годами раньше и теперь его уже почти невозможно обратить вспять. В пределах Южной Африки «чудом» было то, что не было беспорядков или даже полномасштабной гражданской войны между племенем зулусов и АНК, представленным в основном племенем кхоса. Но у чёрных не было причины бунтовать; они получали все, что они хотели. В любом случае выборы освещались почти всеми мировыми средствами массовой информации, даже у бесхитростных чёрных было некоторое подозрение, что происходило нечто важное. На выборах 1999 года не будет такой медийной шумихи, и это также должно будет уменьшить чёрную публику, дав белым шанс приобрести больше влияния.

С другой стороны, белые политические партии не могут проводить кампанию в чёрных городках. Все попытки провести митинги до сих пор пресекались. Я подозреваю, что причина этого состоит в том, что элита АНК на некотором уровне думает так же, как и я; что, если обычных южноафриканских чёрных оставить наедине с их собственными соображениями, то большое их количество действительно проголосует за белых. Один из способов это предотвратить — это не подпускать к ним белых политиков. Видимо, подобными опасениями объясняется почему президент Кении Даниэль арап Мои не допустил регистрацию партии «Сафарина», возглавляемой потрясающей фигурой, Ричардом Лики (из известной семьи антропологов), которая могла бы набрать невероятно большое количество голосов.

У Южной Африки очень продуманные методы изучения общественного мнения. Если бы АНК потерпел поражение на выборах, то это было бы известно заранее. Как бы поступило правительство чёрных? Кого бы я ни спрашивал, чёрного или белого, все давали мне одинаковый ответ: АНК отменит выборы и объявил бы что-то вроде однопартийного или военного правительства. В таком случае, закат ЮАР будет не постепенным, а внезапным.

Имеется независимые факты, подтверждающие мою точку зрения. Если чёрные не заморочены западными либерально-эгалитарными догмами, то они с удовольствием голосуют за белых. В бразильском штате Баия чёрные составляют значительное большинство, но они последовательно избирают белые правительства. Поэтому, я бы не стал полностью исключать чёрных, которые, имей они здесь шанс, поступили бы здесь так же. Можно ли преодолеть идеологическую обработку — вопрос. В Южной Африке она распространена не так широко, как в США, но мне кажется, что «лояльность», на которой базируется правление АНК, по существу является карточным домиком. Учитывая чрезвычайно изменчивый и нестабильный африканский характер, возможные результаты не настолько предсказуемы, как многие, видимо, считают.

Конечно, Южная Африка должна стать уроком для Америки. Обе страны допускают ту же самую ошибку, утверждая, что расовых различий не существует. Именно это ошибочное положение не позволяет признать фундаментального парадокса в отношениях между чёрными и белыми. Чёрные хотят жить в белых районах, ходить в белые школы и больницы, потому что они белые. Но, эти объекты будут лучше и предпочтительнее только, пока они остаются белыми. Некоторые чёрные могут проживать в белом районе или ходить в белую школу, не портя его серьёзно, но как только их число начинает увеличиваться, как раз то самое, чем чёрные так стремились пользоваться, прекращает своё существование, и чёрные оказываются в той же самой обстановке, из которой они так стремились убежать: чёрные трущобы, разбитые чёрные школы, адские больницы, и пр.

Чёрных можно принимать в белые структуры, только если их количество будет управляемо; но это невозможно, пока все считают, что сама идея фундаментальных расовых различий как-то позорна и нравственно неприемлема. Если человечество желает реального расового прогресса, это глубочайшее и пагубное заблуждение должно быть неопровержимо и публично развенчано.

Content

Джаред Тэйлор. ЛИЦОМ К ЛИЦУ С РАСОЙ

ВладимирАВДЕЕВ. СИТУАЦИОННАЯ РАСОЛОГИЯ ДЖАРЕДА ТЭЙЛОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

МЕСТО РАБОТЫ

1. Расплата за идеализм

2. Зона саботажа

3. Ад на колёсах

ПРОФЕССИИ

4. Негры и монтаж высотных конструкций

5. Борьба с «дискриминацией», а не с пожарами

ОБРАЗОВАНИЕ

6. Дайте слово белому преподавателю

Шум

Как выглядит мир в глазах негров

Преподавание, как профессия

7. Многообразие в армии

ТЮРЬМА

8. Белый человек в техасской тюрьме

Дисциплина

Раса

9. Худшие стороны интеграции

Поведение чёрных

«Они шлюхи, быть хочет чёрни член!»

Пара слов о заточках

Пара слов об «адсеге»

ЗАКОН И ПОРЯДОК

10. Азы городского права

11. Откровения общественного защитника

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА

12. Вынужденный уехать: белый американец о своём доме

13. Хроника урагана Катрина

Пятница, 26 августа

Суббота, 27августа

Воскресенье, 28 августа

Понедельник, 29 августа

Вторник, 30 августа

Среда, 31 августа

Четверг, 1 сентября

Пятница, 2 сентября

Суббота, 3 сентября

Воскресенье, 4 сентября

ЮЖНАЯ АФРИКА

14. Правление чёрных в Южной Африке

Белые районы

Психологические последствия

Новая конституция

Общественные услуги

Отношение белых