Рябиновая ночь

Василию Осиповичу Петрову, заслуженному агроному РСФСР, ученому и хлеборобу, п о с в я щ а ю

Часть первая

Глава 1

Два месяца стояли лютые морозы. Онон перемерз на перекатах, хлынули верховые воды-наледи, разлились на десятки километров зеленоватой гладью и парили круглые сутки. Прибрежные кусты покрылись куржаком и при малейшем движении воздуха издавали холодный звон. Под тонким покровом снега трескалась земля. Ее стонущие вздохи усиливались к ночи, когда над степью нависало холодное, продрогшее небо. Поседели скалы. В них по ночам ухали филины, пугая редких путников и зверей.

Над деревнями, точно дым, круглые сутки клубился туман. По утрам он сгущался так, что в десяти шагах не видно было домов. Казалось, что солнце навсегда покинуло Забайкалье. Если верить старикам, так это цветочки, бывали холода и покруче: звери от стужи задыхались, птицы на лету замерзали.

К концу февраля потянул низовик. Унесло туман. Кусты стряхнули с себя куржак. И долгожданное солнце залило землю ярким светом.

Алексей вышел из купе покурить. Еще час назад, с трудом одолевая затяжные подъемы, поезд медленно, точно на ощупь, шел среди лесистых гор. А теперь, оказавшись в широкой долине, стремительно мчался по холодным рельсам. Невдалеке за окном темно-зеленой грядой тянулся хребет. Сосновые боры то приближались, то отдалялись. У их подножья белой полоской застыла Ингода, она напетляла по низине, наделала проток и стариц. Сразу видно, неуемный характер у этой забайкалки. Алексей смотрел в окно, и тревожная радость подкатывалась к сердцу. Захотелось поскорей добраться до Онона. «А вдруг меня там никто не ждет? — подумал он. — Ведь прошло больше пяти лет…» Из соседнего купе вышла светловолосая женщина. Ее сходство с Анной было настолько велико, что у него невольно замерло сердце. Женщина прошла мимо. «И что это я, как мальчишка, — облегченно вздохнул Алексей. — Только еще этого не хватало: всех женщин за Анну принимать».

Не зря говорится в пословице: если тебе суждено вылететь из седла, так конь на ровном месте споткнется. Встретил Анну, думал на судьбу набрел. А жизнь взяла да и перекроила все по-своему.

В тот год Алексей работал бригадиром тракторной бригады. Анна закончила десятилетку и поварила на полевом стане. Началось все с рыбалки. Алексей вычерпывал воду из лодки: он собирался поставить на ночь переметы. Подошла Анна с ведром, зачерпнула воды из реки.

— Алеша, возьми меня с собой, — попросила она. — Я никогда ночью по реке не плавала.

— А не боишься в омут к водяному угодить? Там и днем-то, того и гляди, на бойца[1] наскочишь.

— Да я же, поди, на Ононе выросла.

— Тогда собирайся.

Потом они сидели под утесом пониже Белого камня. Робкая летняя ночь дышала свежестью. В скалах плакали турпаны: «Ко-а-а, ко-а-а». О валуны с шумом разбивались волны, и на берег прохладной росой падали мелкие брызги. В протоке глухо стонала выпь. Где-то совсем рядом время от времени подавал тоненький голосок кулик-перевозчик: «Пи-пи, пи-пи». Вдруг откуда-то появились летучие мыши, заметались над головами.

— Кыш, кыш, — замахала руками Анна и прижалась к Алексею. От близости Анны Алексею стало не по себе.

— Аннушка, знаешь что…

— Что?

Анна повернулась к нему. Алексей видел ее глаза: они были темные с блеском; видел ее губы: полные, сочные. Алексей еще не представлял всей огненной сладости прикосновения женских губ и удержался, не обнял Анну.

— Давай, Аннушка, поженимся.

— Как же так, Алеша, сразу-то? — разочарованно протянула Анна.

— А что мудрить-то? — немного осмелел Алексей.

— Ты мне хоть одно ласковое слово скажи.

— А что эти слова говорить-то, и так все ясно.

— Что ясно-то?

— Люблю я тебя.

— А я тебя? Ты бы хоть спросил.

— Так я вот и спрашиваю.

— Для такого раза ты бы хоть обнял меня.

Алексей что-то невнятное пролепетал и поспешно отодвинулся от Анны. Она весело засмеялась.

— Ты хоть не убегай, Алеша. А то я одна-то боюсь здесь.

После этой ночи Алексей стал самым счастливым человеком в мире. Но судьба оказалась скупой на радость: вскоре он уходил в армию. «Алеша, милый, я буду ждать тебя», — со слезами на глазах шептала на прощанье Анна. И… не дождалась: вышла замуж за Ванюшку Дорохова.

Вернулся Алексей из армии, горькую обиду принес в душе. Презирать бы ему Анну, но посмотрела она, и он забыл все, ходил по земле, точно дурман-травой опоенный.

А потом… Невесело такое вспоминать. Вот и женился только потому, чтобы подвести черту под своей горькой любовью.

«Интересно, какой теперь стала Анна? — подумал Алексей. — Хоть бы уехала куда. Боишься встретиться? Чудак. Отцвела твоя юность. Верно, в душе все еще теплятся воспоминания, так и упавшее дерево не сразу умирает».

Из купе выбежала Иринка. Была она сухонькая, светловолосая, подвижная, по носу густо рассыпаны веснушки.

— Папа, а скоро мы в Озерки приедем? — Голос у Иринки звонкий.

— Не в Озерки, а в село Озерное. — Алексей погладил Иринку по голове.

— Хорошо, — согласилась она. — Пусть будет Озерное.

— Сейчас приедем в Читу, большой город, там переночуем в гостинице, а завтра утром поедем на автобусе в Озерное.

— А ты мне щенка купишь?

— Куплю. И еще петуха. Он тебя будет по утрам будить, чтобы ты не просыпала в садик.

— Вот и хорошо. Я его дрессировать буду.

— Кого, щенка или петуха?

— Вначале щенка, а потом петуха. Они у меня будут границу охранять.

Вошли в купе. Катя с книжкой лежала на нижней полке.

— Мама, — затормошила женщину Иринка, — мне папа купит щенка, петуха и еще белого медвежонка.

— Про медвежонка уговора не было, — возразил Алексей. — Ты это придумала.

— И ничуть не придумала. Нам его на сдачу дадут.

— Разве что на сдачу…

Иринка взяла со столика журнал и стала разглядывать картинки. Катя отложила книгу, села и, глядя в маленькое зеркальце, подкрасила тонкие губы. Лицо ее было бледным: Катю укачивало в поезде.

— Вашего Степана Гамова дочитывала, — пряча зеркальце и помаду в сумку, проговорила Катя.

— Говорят, он сейчас про Онон роман пишет. Интересно посмотреть, какие мы есть.

— Скучные до тошноты.

— Это почему же?

— Да у вас на уме только работа. Взять хотя бы тебя. Ученый агроном, преподаватель института. Над диссертацией бы тебе работать. А ты? Все бросил и помчался в деревенскую глушь, и еще радуешься. Да разве нормальный человек так бы поступил?

— Не знаю, — потер подбородок Алексей. — Только какие места у нас на Ононе… А люди…

Поезд подошел к огромному, почти круглому озеру. Берега голые, только кое-где сиротливо зябли топольки. Всюду на льду виднелись рыбаки.

— Как озеро называется? — спросила Катя.

— Кенон. Летом здесь благодать.

— А почему же здесь деревьев не посадят?

— Видимо, потому, что кругом тайга.

Поезд прошел километра полтора, круто повернул на восток и очутился среди домов.

— Кажется, мы добрались. — Алексей встал.

От вокзала до гостиницы было рядом, но Алексей попросил шофера такси провезти их по городу.

— Познакомиться с городом решили? — спросил шофер.

— Нет, просто посмотреть: давно не был.

Читу со всех сторон окружали горы, только на запад в низину открывались ворота, в которых белым облаком лежало озеро. С крутого северного хребта из-под могучих сосен, точно горные потоки, вырывались прямые улицы и скатывались к реке Читинке, которая разрезала город пополам. И эта горная чаща, где грудились белокаменные дома, была наполнена смолистым запахом сосен и прохладой гольцов.

Такси мчалось по широким улицам. Алексей смотрел по сторонам. За пять лет Чита помолодела.

— А давайте здесь жить, — попросила Иринка.

— Нравится тебе?

— Ага.

— Вот вырастешь и приедешь сюда учиться.

Осмотрев город, Алексей с семьей устроился в гостинице.

— А где же твой друг? — спросила Катя.

Алексей просто не знал, что и думать: Борис Каторжин — друг детства — не встретил его. Верно, сейчас Борис — заместитель начальника областного производственного управления. Да будь он самим чертом, а для Алексея все равно останется Борькой, тем самым Борькой, с которым они в детстве немало хлебнули всякого.

— Где, говоришь, — с напускным равнодушием ответил Алексей. — В командировке, в больнице, да мало ли где…

В это время распахнулась дверь, и появился Борис, высокий, в черной дубленке, ондатровой рыжей шапке. На секунду остановился. Смахнул шапку, разбросил руки.

— Алешка, черт!

Друзья обнялись. Посмотрели друг на друга. Рассмеялись.

— Не сердись, что не встретил… Заседаю. Собирайтесь, Марина ждет.

— Кате что-то нездоровится.

Борис внимательно посмотрел на жену друга. В коричневом брючном костюме, по-девичьи стройная, легкая. Волосы коротко подстрижены. В смуглом лице, в разрезе глаз было что-то еле уловимое бурятское, что придавало ее лицу особую привлекательность.

— Катя, поедемте, у нас отдохнете.

— Спасибо. Я что-то расклеилась. Падаю в постель.

— Что же получается? — развел руками Борис. — Столько лет не виделись. Да меня без вас Марина домой не пустит.

— В другой раз наверстаем. Пусть Катя с Иринкой отдыхают. Завтра дорога еще длинная. А мы спустимся в ресторан.

В ресторане они заняли столик в углу, заказали ужин. Алексей поудобней устроился в кресле, закурил.

— Давай рассказывай, как ты тут живешь.

— Курирую ононскую землю. Мне нужен в помощники агроном. Просил тебя, но ты почему-то отказался. Может, объяснишь мне?

— Ты сколько лет работал агрономом? — спросил Алексей.

— Три года. Ввел полосовой посев. Четырехпольный севооборот, подобрал районированные семена. Урожай с семи центнеров повысил до пятнадцати. Меня взяли в управление. Пришел молодой агроном, полосы под плуг пустил, нарушил севооборот… А тут неурожай. И опять в колхозе кое-как с гектара по пять-шесть центнеров зерна наскребают.

— И тебя совесть не мучает?

— Почему она должна мучить? — удивился Борис.

— Хотя бы потому, что землю на произвол судьбы бросил.

Борис провел пятерней по седой копне волос.

— Я солдат, приказали — поехал.

— А сколько у нас в области земли подвержено ветровой эрозии?

— Пожалуй, тысяч семьсот наберется.

— Вот видишь, семьсот тысяч земель превращаются в пустыню, а ты меня тянешь в контору. Логики нет. Вы и так собрали туда лучших специалистов. Не слишком ли большая роскошь?

— Кто-то же должен руководить?

— Должен. Но место агронома в поле, инженера — в мастерских. Для этого их учили, тем более если эти люди талантливые. Да ладно, об этом потом. В Озерном бываешь?

— Не часто.

— Как там Нина Васильевна?

— За последние годы сильно сдала.

— Арсалан как поживает?

— Толковый инженер из него вышел. Заведует машинно-тракторными мастерскими. А главный инженер — Ванюшка Дорохов.

— Как у тебя с семенами?

— Худо. В прошлом году неурожай по всей области был.

— Поможешь мне достать сортовых семян для семеноводческого отряда?

— Нет в колхозе такого отряда.

— Будет, Борис. Затем и еду.

— Осмотришься, позвони. Что-нибудь придумаем.

Официантка принесла ужин. Борис наполнил рюмки коньяком.

— Попутного ветра тебе, Алеша.

— Спасибо. Закусили.

— Батомунко все работает? — спросил Алексей.

— Крепкий еще старик. Возле его стоянки озерко. Говорят, весной приехали из города два рыбака и спрашивают: «Дед, рыба-то в озере есть?» — «Куда ей деваться?» Весь день мужики прорыбачили, даже гольяна не поймали. Увидели вечером Батомунко и говорят: «Дед, рыбы-то в озере нет». А он им: «Так откуда ей быть-то?»

— Чудит, старый, — смеялся Алексей.

— А Анна Огнева тебя не интересует? — покосился на Алексея Борис.

— Пожалуй, да.

— Вскоре после твоего отъезда ушла от Ванюшки и теперь живет у родителей. На этом моя осведомленность исчерпана. Хотя могу добавить, похорошела. Не завидую тебе, Алеша.

Хорошее место выбрали люди для села Озерное. На крутом берегу Онона в несколько рядов выстроились дома. На взгорье Дом культуры и школа, белеет поселок специалистов. Нижний конец села упирается в речку Урюмку, путь которой через всю степь к Алханайским горам прочертила темная полоска зарослей. В верхнем конце села на пустыре машинно-тракторные мастерские и гараж, а за ними колхозный ток. Из заречья на село, одетые в сосновый лес, смотрят две высокие горы, между которыми пролегла широкая падь Сенная.

Анна заглушила трактор и вышла из гаража. Тишина голубая, как небо. После лязга гусениц она казалась особенной. В кожаной меховой куртке с замками-молниями, шапке и меховых сапожках Анна походила на летчицу. Она вышла за ограду, и ноги к земле пристыли: от села через пустырь к зернотоку шли председатель колхоза Нина Васильевна Дорохова и Алексей. «Да в своем ли я уме? — подумала Анна. — Он же остался в институте на преподавательской работе». Присмотрелась. Он, Алеша. В черном меховом пальто. Руки засунуты в карманы, шагает неторопливо, уверенно.

Нечем дышать стало Анне. Она машинально поправила шапку и пошла к селу. «Что ж теперь будет-то? Совсем рехнулась. Он уж давно забыл, что я есть на белом свете. У него жена, дочь. Зачем я ему нужна?»

В деревне стояла та же тишина. Но по улицам уже начал гулять ветерок. Был он еще робкий, несмелый. Наткнулся на Анну, обдал ее степной свежестью и тут же спрятался. Не успела она сделать и десяти шагов, как ветер опять крутнулся вокруг нее, подхватил прядь волос возле уха и бросил на лоб. Анна заправила волосы под шапку.

А под ногами поскрипывал снег: «А-леша, А-леша».

«А может, я обозналась? — усомнилась Анна. — Да нет. Приехал человек на побывку. Ну и что? Люди-то ему здесь не чужие, побудет день-другой, да и поминай как звали. А тебе-то что?»

Мать Анны Елена Николаевна, высокая дородная женщина, хозяйничала на кухне.

— А ты, моя-то, что сегодня рано пришла?

— Привезла сено на ферму, — раздеваясь, ответила Анна, — грузчик руку о проволоку поранил. В больницу уехал. Вот я и без дела осталась.

— Дух-то сегодня какой. Даже голова кругом идет.

— Земля просыпается, — отозвалась Анна.

— Вон и Алексей Петрович приехал. Слава богу, ноне с агрономом будем. А то Нина Васильевна замаялась одна. Годы-то не девичьи.

Анна опустила глаза. Ей казалось, что все ее тайные думы написаны на лице и мать о них сейчас узнает.

— Всей семьей приехали, — продолжала Елена Николаевна. — Забегала я к ним на минуточку. Девочка у них. Ирой звать. Четвертый годик. Шустрая такая. А жена — Катя. Лицом ничего, пригожая. Только уж неособливо приветливая.

— Так уж сразу все о человеке и узнала, — возразила Анна, а самой хотелось слышать, что Катя плохая, не пара Алеше.

— О, моя-то, мало гость гостит, да много видит. Алексей Петрович в правление колхоза пошел, говорит, пока не догляжу все, не успокоюсь. Самостоятельный мужчина. А ведь какой сорванец был. Когда мать его погибла, меня бригадиром полеводческой бригады назначили. Вот уж горюшка-то я с парнями хватила. Им бы бегать, в забавы играть, а тут землю пахать некому. Летом как-то было. Оставила я Алешу, Арсалана и Бориса полоску допахать. Меня в контору вызвали. Из конторы на минутку забежала тебя посмотреть, ты у бабушки Дулмы неделями жила, она тебя, почитай, и выходила. Взяла тебя на колени, а у самой кошки на душе скребут, чует сердце, что-то неладное в поле.

Сажусь на коня и еду. Тракторы стоят в борозде, а моих пахарей нету. И вдруг в кустах как бабахнет! Конь шарахнулся в сторону, я из седла наземь. Поднимаюсь. За мной собачонка из села бродячая увязалась. Гляжу, а она в луже крови. Парни из кустов выбегают, черные от дыма, как черти. Я им кричу: «Что вы, разбойники, делаете? Мало вам мужиков, что на фронте полегли, так вы тут и баб порешить захотели?» — «Мы на реку целились, — оправдывался за всех Борис. — А пушка опрокинулась да в поле стрелила». — «Какая пушка? Где вы ее взяли?»

Ведь что надумали негодники: из трубы пушку смастерили, не только меня, чуть себя-то не погубили.

— Так он насовсем приехал? — как будто между прочим спросила Анна.

— А что ему по белу-то свету маяться: хорошо — да в людях, худо — да дома.

Анна прошла в свою комнату, достала из стола фотокарточку. Алексей стоит на берегу Онона. На плечи небрежно накинут пиджак. На скуластом, бурятского типа лице скупая улыбка. Дыбятся черные непослушные волосы.

И перед глазами Анны не то сон, не то явь. Сенная падь. Анна с Алексеем в травяном балагане. Алексей лежит, заложив руки за голову, Анна сидит рядом. Над падью сплошные тучи. Сверкает молния, непрерывно гремит гром. Сквозь небольшой лаз видно часть луга, озаренного холодным белым светом. Жутко Анне и в то же время радостно, что с ней Алексей, ее Алеша, и никто не посмеет отнять у них эту ночь, первую и, наверное, последнюю.

— Это на нас, Алеша, сердится небо.

От вспышек молнии скуластое лицо Алексея кажется бледным.

— В эту ночь, Аннушка, наливается соком рябина, — голос у Алексея глухой. — Потому и ягоды у нее такие огненно-красные, в них цвет молнии. Сегодня рябиновая ночь. Она всегда с такими грозами.

— Рябиновая ночь, — повторила Анна. — В ягодах — цвет молний. А какой цвет у нашей любви?

Алексей не отозвался.

Отбушевала гроза, укатилась за горы. Сгустилась мгла, хоть ножом режь. Хлынул дождь. Все наполнилось ровным шумом. В балаган полился сырой воздух.

— Что ты завтра скажешь Ваньке?

Приглушенный шумом дождя голос Алексея доносился чуть слышно, его как будто издалека принес ветер. Анне не хочется говорить. Несколько лет она замужем за Дороховым, а вот женщина в ней проснулась только сегодня. И она боится разговорами вспугнуть радость ощущения бытия.

— Возьму да и расскажу все, — нехотя ответила Анна.

— Не расскажешь, побоишься.

— Верно, ничего не скажу.

— Поедем со мной, Аннушка. Выучимся, агрономами станем. Потом и подумаем, как взнуздать ононскую землю. Оно вдвоем-то сподручней.

Анна молчала. Дождь, шурша, приглаживал балаган.

— Люблю я тебя, — продолжал Алексей. — Первый раз в жизни целовал женщину. И какую? Жену друга. Украдкой, как мелкий вор.

— Мучаешься?

— Поедем, Аннушка, без тебя мне никак нельзя, тоска заест.

— Куда я поеду? Что о тебе люди скажут: девки себе не нашел, жену у друга увел. Да и какими глазами на родителей посмотрю? Видишь, на руках и на ногах путы.

— Не любишь ты Ваньку. И будешь всю жизнь притворяться, обманывать его и себя.

— Не люблю. А сколько нас таких баб, у которых общее-то с мужем — только крыша над головой. Привыкну. Нам, бабам, много ли надо: скажи доброе слово да приласкай, она, жизнь-то, и раем покажется.

— Не верю я в такой рай.

— Не надо, Алеша, я же с тобой. Пусть уж эта ночь будет до конца нашей.

Анна положила фотокарточку. Может, этой рябиновой ночи и не было? Может, она придумала все?

С тех пор прошло более пяти лет. У Алексея семья, дочь. А что есть у Анны? Ни замужняя, ни вдова.

Анна подошла к зеркалу. На нее глянула женщина с простым русским лицом, волнистые ковыльные волосы падали на плечи, полные губы, в больших глазах густая синева.

— Скоро тебе двадцать шесть, — Анна поправила волосы. — Появятся морщины, а за ними и старость подкрадется. И спросишь ты тогда себя: для чего жила, кому твоя жизнь принесла радость? Или только далекий сон рябиновой ночи будет тебе и радостью и укором?

Алексей шел по улице, залитой солнцем. И странно было ему: будто и все родное, знакомое с детства, и в то же время появилось много нового, что делало его и село чужими.

Впереди показались двое мужчин: один из них рослый, со смуглым лицом и карими глазами, другой тщедушный, с длинной шеей, похожий на подростка, из-под шапки у него виднелись огненно-рыжие волосы.

— Алексей Петрович, не узнаете? — подойдя, протянул руку рослый мужчина.

— Ананий Трухин? Здравствуйте. Вон каким богатырем стал.

— А меня забыли? — показал прокуренные зубы второй.

— Прокопий Томских?

— Он самый. Надолго к нам?

— Почему к вам? Домой приехал. И насовсем. Вы, я вижу, — Алексей скользнул взглядом по замасленным телогрейкам, — в трактористах ходите?

— Куда деваться? — повел сильными плечами Ананий. — На тракторах выросли. А Пронька так и родился под комбайном.

Мать Проньки поварила на сенокосе. Время родить подошло. Никому ничего не сказала, пошла пешочком домой. Дорогой роды начались. Куда деваться? Не погодишь… Видит, комбайн, под ним солома. На этой соломе и родила.

— Потому я и рыжий, — рассмеялся Пронька. — И росту бог не дал, видно, солнцем припалило.

— Ничего, мал сокол, да больших птиц сбивает.

Алексей распрощался с трактористами и свернул в боковой проулок. В конце его на пригорке стоял дом, срубленный из столетних лиственниц. Стены дома почернели от времени, и поэтому окна с белыми ставнями сильно выделялись. Под окнами были вкопаны три небольших столба: каждый уважающий себя бурят должен иметь сэргэ — коновязь. На углу дома алела табличка с надписью: «Здесь живет Герой Великой Отечественной войны, Почетный колхозник Найданов Батомунко Найданович».

Батомунко был другом отца Алексея. Маленького Алешу отец с матерью вначале приносили сюда на руках, а потом приводили. Детская память сохранила тусклую лампу на столе, о чем-то спорящих людей, их беспокойные длинные тени на стенах. В этом доме Алеша встретил и друга — маленького бурятского мальчика Арсалана. Потом… Потом пришел горький сорок третий год. Отец погиб на фронте. А вскоре не стало и матери: пахала ночью на тракторе у Онона, в тумане не заметила обрыва и… разбилась. Привел Арсалан осиротевшего Алешу домой. Дулма, как могла, обласкала мальчика, и стал он для этой семьи сыном.

Алексей поднялся на высокое крыльцо и с волнением переступил порог. В прихожей топилась печь, на ней бурлил черный чугун. По всему дому распространялся ароматный запах вареного мяса. Возле печки, спиной к двери на маленькой скамеечке сидела бабушка Дулма, Одета она была в длинный дэгэл[2] и островерхий малагай[3] с красной кисточкой.

— Сайн байна[4], бабушка Дулма, — поздоровался Алексей.

Дулма, сгорбившись, встала, подняла на Алексея морщинистое высохшее лицо.

— Не узнаете?

Лицо Дулмы посветлело.

— Алеша! Сайн байна.

Алексей обнял бабушку Дулму, усадил на скамеечку.

— Как ваше здоровье?

— Однако совсем мало здоровья осталось. Ты-то откуда пришел?

— Кончил учебу, работать приехал.

— Давно жду тебя. Ладно ли живешь, Алеша? Хорошо ли людям с тобой? Много ли коней у твоей коновязи?

— Люди не обходят мой дом.

— Всегда ли горячий чайник на твоем очаге?

— Для путника в моем доме всегда есть место.

— Сайн даа[5]. У тебя добрая хозяйка. Теперь мое сердце спокойно.

— А где Батомунко и Чимит?

— Однако где им быть? В степи. Чабанят. Батомунко болеет маленько, к худой погоде раны ноют.

— Дела-то у них как?

— Совсем ничего не знаю, Алеша. Старая стала. На стоянке не бываю. Прошлый год Батомунко орден дали. Чимит Грамоту получила. Нина Васильевна часто приходит, шибко хвалит. Я так думаю, неплохо работают.

— Верно, ордена зря не дают.

Хлопнула дверь. Алексей повернулся. У порога стояла черноглазая девушка лет восемнадцати, в куртке, меховых сапогах. Смуглые щеки румяны от мороза.

— Дарима? Ты ли это?

— Ай-ай, Алеша, — укоризненно покачала головой Дулма. — Сестру Дариму не узнал.

— Да когда я уезжал, она еще совсем подлетком была. Ну, здравствуй, Дарима.

— Здравствуйте, — показала ослепительно белые зубы девушка. При улыбке на остром подбородке появилась ямочка.

— Какая ты у нас красавица.

— Тоже наговорите, — засмущалась Дарима.

— Честное слово, Дарима, не видывал такой. Где работаешь-то?

— Трактористкой. Сейчас на ремонте, в мастерской.

— Вот тебе и на. Да ты же молодец, честное слово.

В разговор вмешалась бабушка Дулма.

— Однако что стоишь, Дарима, зря время тратишь? Гость дорогой приехал. Угощать надо.

— Я сейчас, бабушка. — Дарима разделась и пошла в куть.

По бурятскому обычаю, Дулма поднесла Алексею чашку с молоком. Он, не торопясь, с уважением к угощению, выпил.

— Сайн даа.

— Теперь, Алеша, отдыхай маленько с дороги. Мы обед готовить будем.

Алексей прошел в горницу. Здесь было чисто и уютно. На окнах висели желтоватые занавески, и комната была залита мягким светом. Из переднего угла смотрел телевизор. В простенке между окнами сервант с посудой, на нем бронзовый Будда. Перед Буддой две маленькие чашечки с дарами. Во время войны каждое утро, вскипятив чай, Дулма преподносила угощение богу и просила его послать бурятским и русским парням победу над фашистами.

Кажется, давно ли это было, а вот уже многое позади: солдатская служба, заочная учеба в общеобразовательной школе, институт. Теперь эту комнату занимала Дарима. Все как будто то же и все не то.

— Арсалан никогда не плачет, Арсалан — сын Батомунко Найданова, мужчина. — Алексей обернулся на знакомый голос. У порога стоял Арсалан. Полушубок нараспашку, ворот рубашки расстегнут, шапка на объемистой голове сбита на затылок. Несколько секунд друзья смотрели друг на друга.

— Арсалан, — выдохнул Алексей.

— Лешка… друг… Наконец-то пригнал тебя степной ветер.

Друзья обнялись. Потом, не скрывая радости, изучающе смотрели друг на друга.

— Как же кафедру бросил? — спросил Арсалан.

— Узнал, что нет в совхозе агронома, — за чемодан, и сюда.

— Какой молодец, Леша. Я знал, что степной конь никогда не забудет вольного ветра, а крылатая птица — бурного Онона.

— Ты как живешь?

— Как тебе сказать. Средне между плохо и очень плохо. Посевную технику отремонтировал, загнал в мастерские комбайны. Так этого Нине Васильевне мало, говорит: «Ох, Арсалан, приедет Алеша, он с тебя дремоту сгонит. Будешь вставать раньше Пронькиного петуха».

— Какой это Пронька?

— Да Томских.

— Знаю. Сегодня его встретил. Что за знаменитость его петух?

— Какой-то сумасшедший. Люди ужинать садятся, а он петь начинает, а утром спит как пропащий. Говорят, сам Пронька за него поет.

— А жена ему не подтягивает? — засмеялся Алексей. — Ну, шутники. А помнишь, как тебя однажды будили-будили, а потом голого под дождь вытащили? Ты обозлился, схватил прут и давай гонять вас. Мы с Борькой убежали, так ты Ванюшку Дорохова огрел. Вот уж он похныкал, пахать даже не поехал.

— Ох и была мне тогда выволочка от Нины Васильевны.

— А про Танюшку что молчишь?

— Брат сводный, друг детства сам в дом приходит, а придешь — все увидишь.

— Не сердись. Видишь, только к старикам успел заглянуть. Слышал, третьего наследника тебе Танюшка подарила, поздравляю.

— Спасибо. А ты что на дочери остановился? Без механизатора как жить будешь?

Алексей развел руками.

— Не моя вина, Арсалан.

С улицы донесся конский топот. Алексей с Арсаланом подошли к окну. По проулку ехали несколько всадников. Миновав дом, они помчались в степь.

— Чабаны. На стоянки торопятся. — Арсалан посмотрел на небо: оно было голубое-голубое, только за Ононом краешек побелел, точно его припорошили снегом. — Как бы шурган[6] не налетел.

Слова Арсалана Алексей пропустил мимо ушей. Он смотрел в окно. На центральной улице трактор тащил зарод сена.

— Арсалан, сколько сейчас тракторов в колхозе?

— Больше ста.

— А помнишь, ты мне как-то говорил: «Побьем фашистов, выучусь, инженером стану. Тебе, Лешка, такой трактор придумаю, одной рукой заводить будешь».

— Помню, говорил, — кивнул круглой головой Арсалан.

— Потом мы с тобой, — продолжал Алексей, — загрузили березовыми чурочками бункер газогенераторного трактора и стали по очереди прыгать с колеса на рукоятку: сил-то не хватало завести, а трактор стоял, как мертвый.

— Так, однако, и не завели, — задумчиво добавил Арсалан.

— Приехала Елена Николаевна Огнева. Привезла нам по две картофелины и по лепешке. Посмотрела на трактор, на нас, измазанных в мазуте, и вздохнула: «И когда вы, мужички, вырастете?» А мы ели картошку с лепешками, и нам было стыдно, что слишком медленно растем.

— Потом жуткая ночь наступила, — перебил Алексея Арсалан. — Ты уснул за рулем. Трактор развернулся и пошел поперек поля. Смерть ждала тебя у обрыва Онона, у могилы матери. На счастье Елена Николаевна оказалась рядом.

— Было такое, Арсалан. Потом как-то утром мы приехали на табор. Ты поймал тайменя и наварил ухи. Такой ухи я больше никогда не едал. А маленькая Баирма привезла нам из степи мангыр. Потом приехал наш командир Борька Каторжин. Он изловил петлей тарбагана. Мы варили суп, а ты пел нам песню про жеребенка, что родился у беспокойного степного озера. Птицы его очень полюбили, и лебеди подарили ему свой белый цвет. Жеребенок бегает быстрее ветра, а когда ударит копытами, то земля вздрагивает, на небе сверкают молнии и гремит гром. А назавтра рано утром Борька уехал искать белого жеребенка. Но не нашел. Тогда из колхозной конюшни увел лошадей, трех для нас и одну для Баирмы. «Поедем, ребята, фашистов бить».

— Да, но тут прискакала на коне Нина Васильевна. Говорит, хорошее дело вы придумали. — Арсалан опять перебил Алексея. Он старался вспомнить все, как говорят, дословно, и лицо его поэтому стало напряженным, лоб перерезала морщина. — Она нам сказала о письме отца Бориса, и мы скисли. Помнишь письмо? Это письмо мы все наизусть знали. Ты помнишь его сейчас, Алексей?

— Конечно. — И Алексей негромко сказал первую фразу, Арсалан подхватил: — «Спасибо вам за хлеб. Мы знаем, что он детскими слезами поливается. За эти слезы каждый день фашисты перед нашим оружием ответ держат. Недалек тот день, когда мы с ними в Берлине разговаривать будем. Я знаю, вам тяжело. Но потерпите немного. Помогайте матерям. Без вас они не управятся на полях. Мой наказ тебе, Боря, береги колхозное добро. За него, а значит, за всю Россию в ответе сейчас ты и твои товарищи. Добьем фашистов, вернемся, и тогда вы снова сядете за парты», — закончили они хором.

— Однако как давно это было, — вздохнул Арсалан.

Вошла Дарима с большим овальным блюдом, на котором дымились бузы[7].

— Прошу к столу, — улыбнулась Дарима.

— Сама готовила? — спросил Алексей.

— Сама, — чуть смущаясь, ответила Дарима и поставила блюдо на стол.

— Никак не могу поверить, что ты у нас уже взрослая, — любовался Даримой Алексей. — А за бузы спасибо.

Дарима убрала с груди тонкие черные косы и выпорхнула из комнаты. Арсалан вышел следом за ней и вернулся с бутылкой вина.

— Давай, Леша, выпьем за Нину Васильевну.

Висевший на стене динамик вдруг затрещал, и послышался голос Нины Васильевны: «Внимание! Говорит Дорохова. Надвигается буран. Всем специалистам немедленно явиться в правление колхоза. Главному инженеру Дорохову и заведующему МТМ Батомункуеву подготовить к выезду все гусеничные тракторы. Всем трактористам и шоферам быть в гараже».

Арсалан встал.

— Я пошел.

— И я с тобой, — поднялся Алексей. — Где бы мне взять валенки?

— У меня есть. А как же жена с дочкой?

Алексей вышел в прихожую.

— Дарима, мчись к нам. Скажи Кате, что я уехал в степь. Вернусь после пурги. Если будет нужда в чем, помоги.

— Хорошо, — кивнула Дарима.

Горбясь, со скамеечки встала Дулма.

— Однако, Алеша, теплей одевайся: совсем дурной ветер поднялся.

— Спасибо, бабушка.

Глава 2

Невеселые думы Анны прервала Елена Николаевна.

— Девонька, да ты, моя-то, только погляди, что делается на белом свете.

Анна выглянула в окно: из-за Онона надвигалась туча.

— А тут соседский мальчишка прибегал. Отец на складе, велел тебе трактор заводить и подъезжать к нему, комбикорм на чабанскую стоянку повезете.

Анна поверх трико надела меховой комбинезон, обулась в валенки, достала лисью шапку-ушанку и вышла из дому. Налетел ветер, обдал ее леденящим холодом. А сизая туча за Ононом разрасталась. Замерли сопки, помрачнела степь.

«Ох и натворит туча бед», — подумала Анна. Она завела трактор и подъехала к складу. Из дверей, засовывая в карман телогрейки накладную, вышел Матвей Иванович, бросил одобрительный взгляд на дочь и кивнул на тележку:

— Цепляй вот эту, переднюю.

Анна прицепила тележку. Матвей Иванович покосился на тучу, перевел взгляд на сапоги, махнул рукой, как бы говоря: «Ничего, выдюжим», — и залез в кабину.

Выехали из ограды, и Анна развернула трактор к Онону.

— Ты это куда? — поднял косматые выгоревшие брови Матвей Иванович.

— Одеться тебе потеплей надо. В телогрейке и сапогах околеешь.

— Да ты что? — недовольно нахмурился Матвей Иванович. — Процарапаемся, в аккурат и угодим в самую кутерьму.

— Мама велела.

Матвей Иванович крутнул головой, но промолчал. У калитки дома Анна остановила трактор. Через несколько минут Матвей Иванович вернулся в полушубке и валенках. В руках был узелок с продуктами.

Выехали за село. Дорога узкой полоской уходила в степь, с обеих сторон ее рыжели заросли лебеды, дикого проса и полыни. Через дорогу ползла поземка, заполняя выбоины снегом. Кусты полыни то прижимались к земле, то, поднявшись, кланялись во все стороны. Ветер гулко стучал по кабине трактора.

Матвей Иванович молча смотрел на дорогу. Хотя он и доживал седьмой десяток, но на здоровье еще не жаловался, только старые солдатские раны стали все чаше поднывать. Но сейчас его заботили пять отар, что затерялись в степи.

Анна задумчивость отца поняла по-своему. Ей казалось, что ему уже тяжело работать бригадиром-наставником молодежного животноводческого комплекса.

— На пенсию бы тебе, папа, надо.

У Матвея Ивановича в недоумении взлетели косматые брови.

— А что робить-то на этой пенсии буду?

— Отдыхать.

Матвей Иванович усмехнулся.

— Отдыхать, говоришь. Списала меня, значит, вчистую. Та-а-к. А не рано? Мне пока дело не в тягость. Да и не могу я этих овец бросить. Всю они во мне кровушку испортили, до последней капли. Ты только подумай, сколько я за них выговоров наполучал, теперь уж и со счета сбился. На другом бы деле нам с тобой вдвоем за всю жизнь столько не заробить. Считай, по партийной линии не менее пяти выговоров имею, а от правления колхоза? — давно уж со счета сбился. И что бога гневить, зря меня ни разу не ругали.

— И шел бы на другую работу. Не свет же клином сошелся на этих овцах.

Матвей Иванович покачал головой.

— И как это у тебя все легко получается. Я же, кажись, не воробей, посидел на одном дереве, не понравилось, перепорхнул на другое. Помнишь, когда я с войны пришел? Ты тогда еще совсем кнопка была, кое-как облупленным носом до стола доставала. Назначили меня заведующим овцеводческой фермой. Принял пятьсот двадцать овец и триста коз. За каждой баранухой, как за малым дитем, досматривал. С тех пор, почитай, двадцать лет с гаком минуло. Все пережили. И хозяйство подняли. Теперь у нас, знаешь, поди, больше пятидесяти тысяч овец. Доходы за три миллиона шагнули. За эти годы я от этих овец столько мук принял, сколько, пожалуй, ни один грешник в аду не принимал. А ты говоришь, все бросить. Так это надо всю мою жизнь выбросить.

— Я же об отдыхе говорила.

— Отдых отдыху рознь.

Матвей Иванович задумался. Впереди густо сыпанул снег, забарабанил по кабине. Анна поежилась. Новый порыв ветра отбросил снежную полосу. Открылись дали. Показался перевал. Анна распахнула дверцу, взглянула на небо. Туча висела над головой. Казалось, сейчас она заденет за сопки и сравняет их. За тучей от Онона тянулся белый хвост. От него в разные стороны по степи разбегались снежные смерчи.

— Не успеем добраться, — встревожилась Анна.

— Тут уж недалеко. От перевала рукой подать: километра три, не больше, — успокаивал ее Матвей Иванович.

Как ни торопились, но от тучи уехать не успели. Пурга настигла их на перевале. Снег лавиной обрушился на землю. Стало темно. Над степью стояла серая кутерьма. Казалось, небо упало на землю и извивалось в агонии. В один миг дорогу сравняло со степью, и. Анна потеряла направление.

— Папка, я не знаю, куда ехать! — в отчаянии крикнула она. Трактор накренился.

— Останови. — Матвей Иванович обошел вокруг трактора. Трактор одной гусеницей стоял в кювете. Дорога была справа. Матвей Иванович махнул Анне рукой. Он шел в двух шагах от трактора. Снежный поток непрерывно катился через него, ветер рвал полы полушубка, засыпал лицо светом. Каждый шаг давался с трудом. Вот снежный вихрь закрутился и поднялся столбом. Матвей Иванович качнулся и упал, и тотчас над ним начал расти сугроб. Анна остановила трактор, выскочила из кабины и помогла отцу подняться.

— Может, переждем пургу? — крикнула Анна.

— Нет. Тут уж рядом.

Анне казалось, что они давным-давно сбились с дороги и едут уже целую вечность. Наконец перед ней выросла стена. Анна затормозила. Матвей Иванович раскрыл ворота и махнул рукой. Анна въехала в кошару и заглушила мотор. Только здесь она почувствовала усталость.

— Ты что? — спросил Матвей Иванович, убирая ладонью снег с лица. — Пошли в дом.

— А ты не ознобился? — Анна вылезла из кабины.

— Кажись, нет.

От кошары, вдоль забора, они пробрались к чабанскому дому. Дом был большой, с длинным коридором, куда выходили двери из общежития парней и девчат, ленкомнаты и из столовой. Из ленкомнаты вышли парни и девчата. Все они были тепло одеты.

— Олег, как у вас тут дела? — обратился Матвей Иванович к высокому парню с темным пушком на верхней губе.

— Вадим с отарой потерялся. Собрались искать.

— Беда мне с вами, — проворчал Матвей Иванович. Он прошел в столовую, снял полушубок, отдал парням. — Снег вытрясите. — Устало сел за стол. — Где у вас головы-то были? Учу, учу, и никакого прока. Самих когда-нибудь волки задерут, и овец погубите. Зинаида, — Матвей Иванович повернулся к краснощекой пухленькой девушке, — налей чайку, до костей проняло. И где теперь искать Вадима? Как ты думаешь, Олег?

— К Красной сопке должен прибиться. В той стороне пас.

— Замерзнет на таком ветру.

— Выдюжит, не в теплице рос.

Зина принесла чай. Матвей Иванович обхватил стакан озябшими руками, отхлебнул глоток.

— Ты, Олег, останешься с девчатами. Напоишь и накормишь овец. А мы разобьемся на две группы и поедем искать Вадима. Надо пробиться к Волчьей сопке: он мог уйти туда через перевал. Другая группа поедет к Верблюжьей горе. Там, за березняком, может укрыться. Зинаида, собери-ка Вадиму поесть.

— Я поеду с вами, — попросилась Анна.

— Тебе тут дела хватит. Овец больше трех тысяч. Их кормить надо.

Матвей Иванович и парни уехали, Олег ушел к овцам. А ветер усилился. Он обрушивался на дом с такой силой, что трещали стены. Было темно, как в сумерках.

— Где же они найдут-то Вадима-разиню, — выглядывая в окно, беспокоилась Зина. — Говорили, не гоняй далеко овец, так нет, там, видите ли, лучше пастбище.

— Найдут, — успокаивала ее Анна.

— Да ты только посмотри, это же какое-то светопреставление.

— Я уж видела.

Анна заглянула в общежитие парней. Комната большая, койки аккуратно заправлены, возле каждой тумбочка. У окна стол. За ним с книгой сидел Петька Бянкин, длинный угловатый парень.

— Петя? — удивилась Анна. — Ты что тут делаешь? Зимуешь?

— Но-о-о. Воду возили на стоянку Баирмы Очировой. Да вот пурга.

— Трактор-то свой отремонтировал?

— Но-о-о.

— Не нокай. Пойдешь ко мне в напарники?

— Но-о-о.

— Не возьму, — решительно заявила Анна.

Петька выжидательно посмотрел.

— Сам подумай. Мы с тобой и говорить-то разучимся, будем все нокать.

— Но-о-о, — согласился Петька.

— Ему толкуешь одно, а он свое, — рассмеялась Анна. — Да как же ты с девчонками-то объясняешься, горемычный? Поди, молчишь?

— Но-о-о. Что им объяснять-то? — Петька махнул рукой и уткнулся в книжку. Вошел Олег, снял шапку, стряхнул с нее снег.

— Сбесилась степь.

Олег в прошлом году пришел из армии и сразу стал работать чабаном в молодежной бригаде. Поступил учиться в техникум на заочное зоотехническое отделение.

— Олег, ты до армии трактористом работал? — спросила Анна.

— Последнюю осень работал на комбайне.

— Ума не приложу, как ты мог технику на этих овец променять?

— Каждому свое: оленю — горы, сурку — степь. — Олег дотронулся до легкого пушка на губе.

— Анна всех в свою веру готова обратить, — ввернул Петька.

— Петя, — всплеснула руками Анна, — да ты, оказывается, еще и разговаривать умеешь.

— Но-о-о. А ты как думала?

В комнату вошли девчата.

— К сеннику не ходите, — предупредил Олег.

— А что? — спросила Зина.

— Рыжик табун диких коз привел.

— Тарзан их угонит.

— Я его привязал.

— Что за Рыжик у вас появился? — спросила Анна.

— Позапрошлый год рысь дикую козу весной задавила, остался у нее детеныш, рыжий-рыжий. Мы его выходили. Год прожил. Потом стал в степь убегать. Семьей обзавелся. Теперь, как только какая беда: волки нападут или пурга, он свою семью к нам на стоянку ведет. Глядишь, дорогой к нему и другие козы припарятся. Поначалу его козлиха с козленком боялись нас. Теперь ничего, пообвыкли. Утром рано выйдешь, а они на тырле[8] лизунцами лакомятся или по двору расхаживают, в кормушках овес пробуют.

В окна забарабанил ветер.

— Аннушка, ты в Москву на ВДНХа ездила? — казалось бы, без всякой связи с рассказом о дикой козе спросила Зина.

— Ездила.

— Интересно? Я ведь еще ни в одном городе-то не бывала. Совсем темная.

— У тебя все впереди. А я как в сказке побывала. Жила в гостинице «Россия». Подойду к окну: Красная площадь, кремлевские башни. Верю и не верю. Потом была в Третьяковке, в Большом театре, во Дворце съездов.

— А какие там люди-то? — допытывалась Зина.

— С рогами, — вставил Петька и поднял два пальца над головой.

— Тебя не спрашивают, — отмахнулась от него Зина.

— Люди? Да всякие. На заводах мне не привелось быть, а так много приезжих… С одним парнем там познакомилась, хотела любовь закрутить, так он сбежал.

— Интересно-то как, — загорелись глаза у Зины. — Аннушка, расскажи.

— В гостинице на нашем этаже ресторан был. Я там ужинала. Официантом работал парень, чернявенький такой. А в руках сила — быка за хвост удержит. Бегом по залу носится. Вилочки, ножички подносит, салфеточкой крошки со скатерти стряхнет, обворожительно улыбнется. Словом, артист, да и только.

Смотрела я на него, смотрела, жалко мне парня стало. Мыслимое ли дело, мужчине с тарелками на кухне возиться? Я ему и говорю: «Худо живете, Станислав Янович. Зря жизнь проживаете». А он: «Как вас понимать?» — «Очень просто, — говорю. — Поедемте к нам, в Забайкалье. Дадим вам полеводческую бригаду, посадим на «Кировца». Эх и машина! С нее вся степь на сто верст видна».

— Ну и он что? — усмехнулся Олег.

— Глаза бегают, не знает, что сказать. А потом спрашивает: «А верно, что у вас медведи по улице ходят?» Вижу, парень безнадежный, и говорю ему: «Медведи-то что, пустяк. Задавит одного, от силы двух человек и — сытый. Вот волк — это зверь. В прошлом году ворвалась стая волков в село, что понаделала».

— Ой, Аннушка, — смеялась Зина. — Так человека перепугать недолго.

— Округлились глаза у него. «Ну как, Станислав Янович? — спрашиваю. — Махнем к нам?» А он: «Надо подумать». А сам не смотрит на меня, сбежал на кухню и больше ни разу не показался.

— Надо же, какой темный народ, — проговорил Петька.

Олег встал.

— Пошли овец поить.

В кошаре было полутемно: провода замкнуло, парни разыскали где-то старый фонарь, и он мутным пятном висел на стене под потолком. «Что же сейчас делает Алеша? — гадала Анна. — Наверное, дома, с женой и дочерью». И где-то под сердцем шевельнулось непрошеное чувство ревности.

Когда Алексей выехал из гаража, туча уже висела над селом, заречные горы утонули в густом снегопаде. Ветер по улицам гнал обрывки газет, врывался в сенники, и из них, точно огромные черные птицы, в низкое серое небо взлетали пласты сена.

Не доезжая до усадьбы Огневых, Федор остановил трактор.

— Я на минутку домой забегу.

Федор ушел. Алексей с любопытством рассматривал большой пятистенный дом Огневых, под окнами которого темнели пять разлапистых елей. На их вершинах, точно табунки пташек, покачивались продолговатые шишки. Ветер с яростью набрасывался на деревья. Они помахивали ветками и, прижимаясь к окнам, уклонялись от него.

Когда-то на этом месте стояла маленькая избушка, крытая драньем, казака Ивана Огнева. Родители его рано умерли, и с пятнадцати лет ему пришлось батрачить. К службе он нажил всего-навсего богатства — коня, шашку и седло. После действительной вернулся в родную станицу, починил домишко и женился на Татьяне Бургуловой. Жена ему попала работящая, заботливая. Собой была неказистая, зато рожала только сыновей. И принесла она Ивану пять казачат. Радовался батрак: вырастут сыновья, помогут из нужды выбиться. И вот когда родился пятый ребенок, посадил Иван под окнами пять елей.

— Если так пойдет дело дальше, то как в лесу, Иван, жить будешь, — посмеивались станичники.

— Какой ты казак, если не вырастил сына и не посадил дерево, — отшучивался Иван.

Началась империалистическая война. Три года воевал Иван Огнев. Вернулся с фронта полным георгиевским кавалером и большевиком. Потом вместе с Лазо бил семеновцев, партизанил. А когда пришло мирное время, создал коммуну в станице, потом колхоз, стал председателем. А тем временем выросли сыновья, на зависть всему селу крепкие, сильные, и умом бог никого из них не обидел.

А тут опять война. В первый же день Иван Прохорович Огнев, передав ключи и колхозную печать агроному Нине Васильевне Дороховой, вместе с сыновьями ушел на фронт. Отважными воинами были Огневы. Двое из сыновей Ивана Прохоровича погибли под Москвой, один остался лежать в Сталинграде на Мамаевом кургане, четвертый под Курском, а самого Ивана Прохоровича пробила фашистская пуля на ступеньках рейхстага в Берлине. Татьяна Аверьяновна узнала о смерти мужа, схватилась за сердце, прилегла на кровать, попросила невестку укрыть ее — и больше не встала.

Вернулся с фронта только один из Огневых, Матвей Иванович, вернулся полным кавалером орденов Славы, с двумя орденами Боевого Красного Знамени и пятью медалями. Он-то в конце пятидесятых годов и построил этот дом на месте отцовской избушки.

Алексей смотрел на второе от угла окно, которого робко касалась ветка ели. Когда-то вечерами он тихо подкрадывался к этому окну и осторожно стучал в переплет рамы. Потом они с Анной уходили к Онону и подолгу сидели на берегу, слушая плеск волн и ночные шорохи. И было в этом что-то волшебное, таинственное.

Появился Федор в унтах из оленьего камуса, полушубке и в мохнатой шапке. Алексей окинул его взглядом:

— Вы как на северный полюс собрались.

— Нам тоже где-то зимовать придется.

Через час они были уже далеко от села, среди бушующей степи.

— Послушайте, Федор Степанович, вы хоть маленько представляете, куда мы едем? — спросил Алексей.

— А как же. На стоянку Найданова.

— По компасу или как? Я даже капот плохо вижу, И едем вроде куда-то назад.

— Не беспокойтесь, Алексей Петрович. Я же последний потомок тунгусского князя Гантимурова. Таких людей буряты раньше называли саган ясу — люди с белой костью. Мои предки зверя за версту по запаху чуяли. А дорогу на чабанскую стоянку найдем — это дело для меня пустяшное.

Алексей знал, что когда-то в Забайкалье жил князь Гантимуров, который объединял большинство тунгусских кочевников. Дальние предки Федора по материнской линии вышли из тунгусов. Когда их спрашивали: «Чьи вы люди?» Они отвечали: «Гантимуровы». Постепенно это слово стало фамилией. Алексей посмотрел на Федора. Ему было лет двадцать пять. Красивое смуглое лицо с широкими бровями. Крепкие зубы. Упрямый подбородок.

— Чудеса. Вот уж никогда не думал, что доведется дело иметь с князьями. Я уже и не знаю, как мне и вести себя с вами, — поддержал шутку Алексей.

Федор хмыкнул:

— Вести как себя, говорите? Известно, как с князем.

— А если я об этом представления не имею?

— Ничего, научитесь.

— А вы, случайно, не сын Степана Тихоновича Гантимурова?

— Да. Помните отца?

— Как не помнить, — улыбнулся Алексей. — Перед войной мы, у вас из огорода горох воровали. Я попался. Вместо гороха крапивы попробовал. До сих пор одно место чешется. После войны отца вашего бригадиром назначили. Отказался, забрал семью и в город уехал. Вам тогда лет семь было.

— Пять.

— Это хорошо, что Степан Тихонович вернулся. Хлебороб он добрый. А мне как раз такие люди нужны.

— Не вернулся отец, — виновато ответил Федор.

— Не вернулся?

— Совесть не позволяет старику взять курс на родную бухту. Вы говорите, уехал. А он не уехал, а сбежал. И в самое трудное для колхоза время. Дезертировал, как выражается отец. Вернуться, а какими глазами смотреть на людей? Вот оно, какое дело. Фашистских пуль не боялся, смерти не боялся. Два раза ранен был, имеет три ордена и четыре медали. А вот от разрухи убежал, товарищей своих предал.

— Вы уж чересчур хватили. О детях он в то время думал.

— Оправдываете. А я люблю вещи своими именами называть.

— Напишите ему, пусть приезжает. Работу найдем.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— А вы-то как здесь оказались?

— Случайным ветром занесло. Кончил десятилетку. В армии отслужил, на подводке плавал. И решил белый свет поглядеть. Сел за баранку МАЗа и — на северные трассы. Все перепробовал: наледи, пустоледы, не раз в пятидесятиградусные морозы спасал свою грешную душу у костров. Зарабатывал хорошо.

Потом взял курс на рудник. Возил руду. Кутил с друзьями. Надоело. И отправился я с геологами в дальнее плавание по Забайкалью. Как-то встали на якорь за селом у реки Урюмки. И вот однажды выхожу я из своей полотняной каюты. Солнце всходит. На траве роса. Птицы поют. Благодать! Детство вспомнил. И жалко мне себя стало. Живу как перекати-поле, несет меня, куда ветер подует. А тут машина подъезжает, полный кузов девчат.

— Эй, Князь, айда к нам. С ветерком прокатим, медовым запахом трав угостим.

— И что со мной случилось, не знаю, только закачалась подо мной степь, как палуба. Стою, как хмельной. Кажется, отца вспомнил: он до сих пор со слезами на глазах на землю смотрит, вину перед ней чувствует. Закинул я вещмешок в кузов, спальник и — на луга с девчатами, сено косить. Так вот и застрял в этой гавани.

— Тракторист?

— Как видите, а еще шофер и комбайнер.

— Женат?

— Пока не потерял рассудок.

— Это интересно.

— Насмотрелся я на эти семейные жизни. Дурачье мужики.

Алексей усмехнулся. Федор ему все больше нравился. Верно, в чем-то он рисовался, но что поделаешь, молодость, у нее свои права на жизнь.

— Значит, рассердились на женщин. Ничего, на свою наткнетесь, другое запоете.

Ветер отбросил снег. Впереди показался домик, за ним длинная кошара, катон. Навстречу трактору с лаем бросился огромный пес. На крыльце появился высокий, плечистый богатырь. Алексей выскочил из кабины и подошел к крыльцу.

— Батомунко ахай[9], здравствуйте.

Батомунко несколько секунд был в замешательстве. Наконец его крупное лицо с белой щетиной озарила радость.

— Алеша…

Под свист и вой ветра он обнял Алексея. Потом распахнул дверь и, прихрамывая на правую ногу, вошел в дом.

— Чимит, да ты посмотри, кого к нам шурган принес.

— Сын мой…

И Чимит прижалась к груди Алексея.

Некоторое время спустя они все пили чай, отогревая промороженные души.

— Однако жена-то откуда будет? — поинтересовался Батомунко.

— Из Улан-Удэ, забайкалка.

— А я все думала, — говорит Чимит, — возьмешь из чужих мест, не пустит домой. А на чужой стороне какое житье, одна тоска. Я в город ездила, в больницу, три дня там прожила, совсем больная стала.

Алексей посматривал на стариков и улыбался.

— Вы-то здесь как живете?

— Люди на селе уважают, хорошо живем, — ответил Батомунко.

— Внуков дождались, — сообщила о своей радости Чимит. — Теперь забота будет, учить их делу надо.

— Иринку к вам привезу. Пусть к степи привыкает.

Ветер забарабанил в окна. Батомунко прислушался, надел полушубок и вышел. Вскоре вернулся весь в снегу.

— Однако давно к нам такой злой шурган не ходил. Того и гляди, овец снегом завалит.

— Ты грейся, а я пойду подежурю, — встал Алексей.

На дворе была уже ночь. Ветер намел сугроб вровень с городьбой катона. И теперь снег через изгородь сыпался на овец. Алексей поднимал животных, они уминали снег и постепенно поднимались все выше и выше. «Если так мести будет, к утру овцы выше городьбы поднимутся, — беспокоился Алексей. — Надо ветролом ставить».

От кошары он принес несколько щитов и установил их шагах в двадцати от катона с подветренной стороны. Ветер ударился о щиты и дико завыл. Снег стал задерживаться у щитов. И тут Алексей почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он резко повернулся. Мужчина неловко слезал с коня. Он весь был засыпан снегом.

— Сена коню дайте, — попросил мужчина и пошел к дому, найти который можно было только по мутному пятну света в окне.

Алексей отвел коня в кошару и вошел в дом. За столом пил чай сухощавый мужчина в очках. Это был парторг — комиссар Аюша Базаронович Жугдуров. Алексей знал его с малых лет. Аюша Базаронович вырос в чабанской семье. Зиму учился, летом помогал родителям пасти овец, косил сено. После института преподавал историю в своем селе в школе, стал директором школы и членом правления колхоза. Колхозные коммунисты приняли его в члены партии, а через несколько лет избрали своим вожаком.

— Здравствуйте, Аюша Базаронович, — пожал руку Алексей. — Откуда вы взялись в такую кутерьму?

— А я вас не узнал. Из молодежной бригады. Кое-как стоянку Батомунко нашел. Думал, богу душу отдам.

— В такую-то ночь поехать… — качала головой Чимит.

— Надо. У вас как идут дела?

— Ничего, выживем, — ответил Батомунко. — Как у других чабанов дела?

— В молодежной бригаде одну отару угнало ветром. Вчера нашли.

— Чабан-то живой?

— Живой. А вот Баирму Очирову найти не можем. Буран катон сломал. Баирма в одной телогрейке была. Так и ушла с овцами.

— А муж-то где был? — спросил Федор.

— У кошары. Ворота открывал. Хотел туда овец перегнать. В это время и налетел ветер. Бросился Дондок к катону, а там уж ни овец, ни жены. На поиски отправил я молодежную бригаду, соседних чабанов. И вам задание: просмотрите Сырую падь, Долину ветров и Журавлиху. А эти пади, что к Онону, ваши соседи осмотрят. Я сейчас к ним поеду.

— До утра подождите, — уговаривала Чимит.

— Подождал бы. Да только ждать нельзя. Может, утром-то уже поздно будет. И вам всем придется сейчас выезжать.

Первую ночь Баирма провела с овцами у яра в Волчьей балке. Ох и длинной была эта ночь. Кое-как дождалась утра. Посветлела падь. Только небо все еще было хмурое да холодный обжигающий ветер продолжал гулять по простору.

Баирма смотрела на открывшиеся дали и не верила, что ад кончился, что выжила. Она продрогла так, что зубы отстукивали дробь. В какую сторону гнать овец? За Малой сопкой стоянка молодежной бригады. До нее ближе всего. Погнала овец по пади.

Овцы кучились, шли неохотно. Некоторые хромали. Баирма всматривалась в даль: не покажутся ли всадники. Ведь ее ищут, еще никогда не бросали человека в беде. «Как там у меня ребятишки?» — беспокоилась она. У Баирмы так уж сложилось в жизни, что она дружила только с парнями. А когда вышла замуж и пошли дети, то и назвала она их Борис, Арсалан и Алеша. Сыновья уже учились в школе, жили в селе в интернате. На стоянке остались только две дочери. «Совсем еще крошки, — продолжала думать Баирма. — Не выбежали бы на улицу. У крыльца заблудятся. Да и корова, наверное, не доена. Из Дондока худая доярка. Хоть бы ребятишек накормил».

Не заметила Баирма, как падь наполнилась туманом, откуда-то забрела снежная туча, а отдохнувший ветер налетел с такой силой, что чуть не свалил ее с ног. Овцы вместе с ветром устремились по ложбине между двумя сопками. Баирма кое-как поспевала за ними.

Овцы остановились у крутолобой сопки, сбились в кучу. Здесь было немного тише. Баирма смахнула пот с лица и осмотрелась: от земли до неба ходила серая коловороть. Ветер налетал порывами: поднимет снег, совьет из него живой вращающийся жгут и гонит вокруг сопки. Потом ссыплет снег где-нибудь в ложбине, отдохнет чуток, и опять за дело. Наконец надоело ему забавляться, налетел он густой волной на чабанку, вышиб овец из затишья и погнал в распадок. Вдруг одна овца вскочила и завалилась на бок.

— Что с тобой? — подбежала Баирма к овце. Посмотрела: нога сломана. — Вот горюшко-то мое.

Баирма взяла овцу на руки, догнала отару. А ноша с каждым шагом становилась тяжелей, оттягивала руки так, что в плечах ноющая боль появилась. Путь преградил сугроб. Многие овцы застряли, только головы торчали из снега. Давай их Баирма вытаскивать. Перетащила через сугроб, взяла на руки овцу, и опять в путь.

А по распадкам клубились снежные вихри. Тучи низко плыли над землей, задевали за вершины сопок, ранили себя и, как от боли, корчились и стонали, наводя ужас на все живое.

Баирма, запорошенная снегом, обливаясь потом, упорно шла за отарой. Овца на руках время от времени поднимала голову и жалобно блеяла, словно хотела утешить чабанку. А Баирме будто кто-то заколачивал гвозди в плечи, руки немели и медленно разгибались, ноги заплетались. Молотом стучало сердце, Баирма споткнулась и свалилась в сугроб. Встала, подхватила овцу, сделала несколько шагов и обессиленно опустилась на холодную землю.

— Не могу больше, — прошептала она и выпустила овцу из рук. Отара быстро удалялась. Баирма встала. — Прости. Если уйдет отара, погубим всех овец. А с тобой мне их не догнать.

Овца стояла на трех ногах и с тоской смотрела на Баирму. Она, должно быть, понимала, что ее дорога кончилась. Через несколько минут ветер наметет над ней сугроб, а потом сбегутся волки и растерзают ее.

— Мне и самой тошно! — крикнула чабанка. — Что же я поделаю?

Баирма бросилась за отарой, догнала ее, оглянулась, овцы уже не было видно. Горько стало на душе. Опустив голову, молча брела за отарой. Такова жизнь: первым падает слабый. Кого следующей жертвой изберет степь? Может быть, и для Баирмы пурга приготовила сугроб, через который у нее не хватит сил перебраться.

Весь день чабанка кружила по степи и только к вечеру набрела на скалу. Издали скала была похожа на быка, на голове которого стояла девушка и держалась за рога. Возле скалы в сопке было углубление. Туда и загнала она овец, как в катон.

В изнеможении опустилась Баирма на каменный выступ. «Что же делать-то? — думала она. — Постой. Здесь же недалеко стоянка Батомунко, перевалить только через сопку, от нее километра три будет, не больше. Надо торопиться». Баирма поспешно стала взбираться на гору. «А если волки нападут на отару?» Чабанка с грустью посмотрела на вершину сопки и стала спускаться к овцам. Добралась до каменного выступа. Села.

А ночь уже тут как тут. Тенью ползла она из распадков, добралась до скалы, и степь будто провалилась в черную мглу. Баирма встала и побрела вокруг овец. Слипались тяжелые веки. Баирма споткнулась, упала между овцами. Как было хорошо лежать на земле. Верно, снег, но это ничего. Немножко бы вздремнуть, хоть одну минутку.

— Не дури! — прикрикнула она на себя. — Это смерть твоя.

Баирма поднялась. Сколько времени ходила вокруг овец, не помнит. Глянула в степь: огни! Один, три, пять… Не может быть. Мерещится. Баирма потерла глаза: огни цепочкой движутся по пади. Ветер с факелов сбрасывает искры. Это ищут ее. Огни поравнялись со скалой.

— Люди-и-и-и! Сюда-а-а-а! — бросившись к огням закричала Баирма. — Я здесь! Люди-и!

Путь Баирме преградил намет. Утопая в снегу, она пробиралась вперед, к огням, а они сошлись в кучу, на минуту остановились, а потом, вытянувшись цепочкой, стали быстро удаляться. Вскоре их уже не было видно. Баирма побрела назад, к овцам. Падала, вставала и опять брела среди кромешной тьмы.

К утру ветер начал слабеть. Баирма уже кое-как передвигала ноги. «Только бы не упасть», — думала она. Остановилась. С тупым равнодушием посмотрела на сопку. Теперь уж не хватит сил перебраться через нее. Все. Баирма посохом стала писать на снегу: «Сколько могла, держалась. Простите. Не забудьте ребятишек». Она прислонилась к холодной скале и почувствовала, что сейчас упадет.

В это время перед ней вырос всадник. Спрыгнул с лошади. Вроде, Алеша. Его лицо.

— Вот уж и мерещиться стало, — слабеющим голосом проговорила Баирма.

Алексей шагнул к ней.

— Баирма, это я, настоящий.

— Откуда возьмешься? Ты же в городе живешь.

— Да я приехал, у Батомунко на стоянке был. Сейчас доберемся до тепла, и все будет хорошо.

Баирма уже плохо слышала Алексея.

— Дондоку скажи, где я. Мать найди. Пусть ребятишек к себе возьмет.

— Хорошо. Я сейчас же поеду к Дондоку.

Баирма пошатнулась, Алексей подхватил ее на руки.

На стоянке Баирму растерли спиртом, напоили горячим мясным отваром, и Федор повез ее в больницу. А Алексей поехал к Дондоку.

Снегопад прекратился, но все еще дул леденящий ветер. Над белыми сопками низко неслись взлохмаченные облака. Время от времени между ними мутным пятном пробивалось солнце. Возле зародов, в поисках пищи, рылись степные рябчики. Иногда попадались голодные лисы. Увидев всадника, они прятались в распадках.

Алексей ехал по бездорожью, через сопки. И только к концу дня впереди показалось Талое озеро с островками камышей, забитых снегом. На северном берегу его стоял добротный дом под шиферной крышей. Невдалеке белела длинная приземистая кошара. Темной кучей лежал сваленный ветром катон.

Много озер в Приононье. А вот лебеди для гнездовья выбрали это. В юности Алексей часто приезжал сюда полюбоваться птицами. «Интересно, прилетают они теперь сюда или нет?»

Алексей спешился, привязал коня к сэргэ и вошел в дом. В прихожей топилась печь, гулко трещали дрова. В открытую дверь было видно часть горницы. В переднем углу на корточках сидела женщина и крошила в тарелку хлеб. Ей помогали две черноволосые девочки лет четырех-пяти, с красными бантами в коротких косичках. Женщина была в темно-синем спортивном трико. На плечи ее тяжело падали волнистые ковыльные волосы.

— Тетя, а она клюется? — А поиграть с ними можно? — наперебой щебетали девочки.

— Вот растает озеро, и мы их выпустим. Потом придет весна. И полетят наши уточки далеко-далеко на север. И будут там о нас вспоминать.

Алексей где-то уже слышал этот голос. «Анна!» — мелькнуло в сознании.

— А теперь они пусть поедят. — Анна подвинула тарелку. И Алексей в углу увидел диких уток, которые сбились в кучу и пугливо озирались по сторонам.

Алексей кашлянул. Анна оглянулась и встала.

— Алеша?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Первой опомнилась Анна.

— С Баирмой беда?

— Да нет, — успокоил Алексей. — Нашли мы ее. В село увезли. Ничего страшного. А вы как сюда попали?

— Аюша Базаронович отправил за ребятами присмотреть.

— Дондок где?

— Вторые сутки с коня не слазит. Я уж и за него боюсь.

— А где это уток взяли?

— На озере. Там полынья всю зиму открытой стоит. В ней они и жили. А тут снегом полынью замело. Я их подобрала полуживых. Теперь отошли. А вы раздевайтесь.

— Спасибо.

Алексей снял пальто, поежился и протянул руки к печке. Анна отвела девочек в другую комнату, дала им игрушки и вернулась. Кинула понимающий взгляд на руки Алексея и включила газовую плиту.

— Я сейчас быстро чаю согрею.

— Это как раз то, что надо. Насквозь пробрало. Лицо так морозом свело, губы не шевелятся.

— Отвыкли от наших морозов.

— Хоть и не отвык, но пусть бы привыкал к ним медведь.

Алексей присел на маленькую скамеечку возле печки. Анна собирала на стол. Нарезала холодного мяса. Наложила в блюдце густой сметаны. Алексей следил за ней. Анна за эти годы почти не изменилась. Только вот движения стали плавней. Анна перехватила взгляд Алексея.

— Что так смотрите?

— Какой-то сплошной сон: и пурга, и Баирма, и вы.

— Ничего, проснетесь. Садитесь.

Анна наполнила рюмки, села напротив Алексея и посмотрела ему в глаза.

— У бурят поверие есть: спасенная птица обязательно в дом счастье принесет.

— Тогда выпьем за ваших птиц, — поднял рюмку Алексей.

— А за ваших?

Алексей немного подумал.

— Можно и за моих. Только унесло их куда-то лихим ветром. Но мы их разыщем. За птиц…

Алексей выпил и стал есть. Анна смотрела на него.

— Я думала, мы больше никогда не увидимся.

— Это, пожалуй, было бы хорошо.

— Вот как? — подняла взгляд Анна. В сумерках ее глаза были темными, с блеском. — Вы довольны всем?

— А на что обижаться? Жизнь меня ничем не обошла.

Анна наполнила рюмку Алексея.

— Выпейте еще, скорей согреетесь.

— Спасибо.

Анна поправила волосы.

— Странно как-то все. Расстались в рябиновую ночь, в пургу встретились.

— Что поделаешь, видно, не в спокойный час родились.

Анна посмотрела сквозь рюмку на вино.

— Как-то по-чудному устроена жизнь. Когда-то звали с собой, не поехала, потом бы пешком к вам прибежала, да поздно было.

— А я вот тоже один раз опоздал из армии прийти…

Алексей долгим взглядом посмотрел на Анну.

— Не можете простить мне?

— Нет, почему…

Из комнаты послышался детский смех.

— А девочек что за стол не зовете?

— Я их только что накормила. Сейчас укладывать спать буду.

За дверью раздались шаги. Вошел Дондок, длинный, сухопарый. Редкие усы его были подернуты инеем. Дондок подал Алексею большую, как лопата, руку.

— Здорово. Спасибо тебе, Алексей. Теперь мой дом — твой дом. Анна, вари бухлер.

— Да я уже сыт, Дондок. И ехать мне пора.

Анна в недоумении смотрела то на Дондока, то на Алексея.

— Что стоишь? — прикрикнул на нее Дондок. — Алексей Баирму спас, не дал угаснуть очагу в этом доме. Носи все на стол. Однако гулять будем.

Глава 3

Пронеслась буря. Обновленная степь, залитая светом, дышала свежестью. Табунки диких коз, выбравшись из лесных убежищ, паслись на увалах. В распадках мышковали голодные лисы. На вершину заречного хребта вышел изюбрь и, гордо подняв голову, застыл как изваяние. Отсюда, с поднебесной выси, он смотрел на степь, которая радужно мерцала от Онона до Алханайских гор. Чуткое ухо изюбра уловило несмелое косачиное бормотание из покоти. Это была первая, еще робкая песня любви. Ни лютые морозы, ни свирепые пурги не могли остановить жизнь на земле. Совсем рядом о сухой сук выбил барабанную дробь дятел, а затем протяжно прокричал: «Ня-я-я». Вздрогнул изюбрь, вздыбился и, наслаждаясь силой, побежал к важенкам, что грелись на солнце у скал.

Анна увидела изюбрей, помахала им рукой.

— Дожили до солнышка.

В деревне возле домов пурга намела высокие сугробы. С них ребятишки катались на санках, фанерных листах и даже в ваннах. Старики отгребали от калиток снег. Бульдозеры расчищали снег по проулкам.

Из боковой улицы вышла Аграфена Бянкина, увидела Анну, поспешила к ней. Лицо у Аграфены было заплакано.

— Что случилось? — встревожилась Анна.

— Петруша потерялся. Уехал перед пургой к кому-то на чабанскую стоянку и как в воду канул. Я все эти дни места не нахожу. В правление сбегала. И там про него никто ничего не знает.

— Да живой твой Петруша. В молодежной бригаде он. С ним там вместе были.

— О, господи, — сквозь слезы заулыбалась Аграфена. — И чего я только не передумала. Хоть не обморозился?

— Мужик уже, что ему сделается.

— Какой там мужик, — махнула рукой Аграфена.

— Вот-вот заявится, дорогу мы на тракторе пробили.

— Спасибо тебе, Аннушка, — Аграфена концом платка вытерла слезы. — Побегу на ферму. Что там творится: коровы с вечера не кормлены, молоко вывезти не могли, пришлось морозить; с телятника крышу сорвало. До свидания. Забегай к нам.

— Как-нибудь загляну.

— А я уже не чаяла вас дождаться, — встретила у порога Анну Елена Николаевна. — Век доживаю, а такой беды не видывала. Как там сам-то?

— Пальцы ног обморозил, но оттерли снегом.

— Вот наказание-то мое, — опустилась на стул Елена Николаевна. — Сидел бы уж дома, старый. Так нет, лезет в самое пекло. Пусть только явится. Я ему такую взбучку задам, про этих паршивых овец и во сне больше вспоминать не будет.

— В деревне-то все обошлось? — разуваясь, спросила Анна.

— Кажись, пронесло беду стороной. А вот в Ключевской чуть чабанка не замерзла. Загнала овец в катон, и показалось ей, будто не все. Села на коня и поехала посмотреть, не потерялись ли где овцы. Отъехала от стоянки и заблудилась. Целые сутки ездила, замерзать стала. Выпустила повод из рук, так конь-то привез ее к дому, подошел к окнам и заржал. Спас бабу-то.

Анна переоделась. Елена Николаевна всплеснула руками.

— Что это я расселась-то? Ты, поди, голодная?

— Не хочу я, мама, есть.

— Да ты, моя, не заболела ли? — встревожилась мать.

— Устала. Посплю немного, потом.

Анна легла в постель, но сон не шел. Никак не хотелось верить, что Алеша для нее теперь чужой. Неужели мог он все забыть?

Вчера она несколько раз пыталась поговорить с ним. Он посмотрел на нее и сказал: «Такого вечера у нас больше может не быть. Давай, Аннушка, не будем портить его». Потом она всю ночь лежала с открытыми глазами, замирая при каждом шорохе. И от того, что он не пришел, теперь мучилась. «Значит, не нужна я ему. Иначе бы его ничто не удержало».

Алексей приехал с Петькой и, не заходя домой, направился в правление колхоза. От встречи с Анной у него на душе остался неприятный осадок. Как и тогда, когда он пришел из армии, закипела горькая обида. Но он подавил это непрошеное чувство. «Для полного счастья тебе только не хватало любовного романа», — с ехидцей подумал о себе Алексей.

Легкое дуновение ветра набросило медовый запах цветов и терпкую горечь залежалого сена. Алексей поднял голову. Через степь к селу ехало пять тракторов с возами сена. За степью синели горы. Вот она, Приононская степь. Сколько сил положил человек, сколько пота пролил, но так и не смог покорить ее, не смог заставить давать хорошие урожаи.

Алексей вспомнил один давний вечер. Это сразу после войны было. На берегу Онона горел костер. Усталые парни варили чай. С ними у костра сидел бригадир Маруф Игнатьевич Каторжин. Он только что вернулся из армии, на нем выгоревшая гимнастерка, танкистский шлем. От его длинной фигуры на желтую траву падает длинная тень.

— Как тут ни крути, земля у нас прижимистая, — говорил простуженным голосом Маруф Игнатьевич. — Только на то причина есть, и даже очень веская. Я бы не стал зря пустословить, да, может быть, мой рассказ кое-кому пригодится. Вам-то по земле еще долго шагать, а ее, матушку, знать надо, сердцем чуять.

Давно это, парни, было. В те времена про степь-то знать не знали и слышать не слышали. Тайга здесь была, да такая дремучая, не каждый в нее ходить-то отваживался. А зверя в ней водилось всякого видимо-невидимо.

Там, где сейчас наша деревня, у устья речки Урюмки на берегу Онона стояла избушка. И жил в ней охотник из племени чудь. У него дочь на выданье была, да такая красавица, каких теперь и не бывает. И смелость она неженскую имела: одна в горы на кабанов и медведей с рогатиной ходила. И песни петь мастерица была. Бывало, запоет, птицы вокруг замолкали, Онон останавливался.

Однажды утром выходит из своей избушки старик, смотрит, а по обоим берегам Онона березы выросли, пышные, кудрявые. К чему бы это? Пошел охотник к мудрецу. А тот и говорит: «Далеко в горах среди снежных гольцов Белый хан родился. Войска у него, что мошкары осенью. Идет он по земле с войной, все народы рабами делает».

Вскоре появился человек от Белого хана и говорит: «Эти земли мне Белый хан подарил за верную службу, а вместе с землей и вас. И теперь вы мои рабы. И велю я вам работать день и ночь, меха соболей и обозы с хлебом мне присылать».

Вышла к нему девушка с рогатиной в руках и отвечает: «Не бывать Онону гордому и ветру буйному на посылках у ханских слуг, не бывать вольному охотнику и хлеборобу рабом у них, и не есть ханским холопам пахучих хлебов с приононских земель. Примет эта земля того, кто придет к ней с чистым сердцем и вольной душой. Этому молодцу я и отдам ключи ко всем земным секретам. И будет она родить ему тучные хлеба на удивление всем людям».

Сказала так девушка и исчезла. А лес будто ветром сдуло. На сотни верст степь раскинулась. А земля — песок да камни. До сих пор нет молодца, который взял бы ключи и открыл секреты земли.

Хоть и немудреный рассказ, а запал в душу Алексея и решил его судьбу. С того вечера не дает покоя ему ключ девушки от Приононских степей. Сумеет ли Алексей взять этот ключ у нее?

Алексей вошел в кабинет председателя колхоза, просторную светлую комнату, где у окна в бочонке росла роза, от этого казалось, что кабинет залит легким зеленоватым светом. Со стены из рамки на Алексея смотрел уже немолодой мужчина с черными усами, первый председатель колхоза Иван Огнев. Нина Васильевна сидела за столом в голубом свитере и меховой безрукавке, украшенной бурятским национальным орнаментом. Темные волосы с сединой собраны в тугой узел. Здесь же Алексей увидел парторга Аюшу Базароновича Жугдурова, главного зоотехника Цыдыпа Доржиевича Доржиева и главного инженера Ивана Ивановича Дорохова, сына Нины Васильевны.

Иван Иванович сидел в кресле возле цветка. Он всем корпусом повернулся к Алексею. Был Иван Иванович рослый. Лицо длинное, лоб выпуклый, от него уже намечались две залысины, глаза с прищуром смотрели цепко, внимательно. Приятную внешность немного портил нос: середину его как будто кто-то продавил, ноздри расширились, кончик приподнялся, и от этого нос походил на лодочку.

Алексей спокойно выдержал взгляд Ивана Ивановича и подал руку.

— Добрый день.

— Здорово.

У Ивана Ивановича нервно дрогнули пальцы. Алексей опустил его руку, поздоровался с остальными и подвинул стул к столу.

— Легок на помине, — проговорила Нина Васильевна. — Как там Баирма?

— Врачи обещают через неделю поставить на ноги.

— Аюша Базаронович, закажи ее портрет и повесь на самом видном месте в Галерее героев.

— Ладно.

Зазвонил телефон. Нина Васильевна сняла трубку.

— Слушаю…

Из трубки донесся глуховатый голос секретаря райкома партии Николая Даниловича Шемелина.

— Добрый день. Как дела у вас?

— Все благополучно. Верно, где-то около ста овец погибло.

— А люди как?

— Молодцы.

— Я про Баирму спрашиваю?

— Ничего страшного.

— Подготовьте документы о представлении ее к награде.

— Хорошо. А как дела в других колхозах?

— Хуже не придумаешь. В «Красном партизане» доярка погибла. Ветром ворота открыло. Коровы выскочили. Доярка бросилась их загонять. Только сегодня ее нашли недалеко от фермы. А в Заречном чабан погиб.

— Надо же, — невольно вырвалось у Нины Васильевны.

— Такой беды у нас еще не было. Сейчас еду по колхозам. Алексей Петрович где?

— Вот сидит.

— А что на партучет не встает?

— Не до этого было.

— Приедет в райком, пусть зайдет ко мне. До свидания.

Нина Васильевна, не торопясь, положила трубку.

— Сколько уже народу забрала эта степь. — Нина Васильевна подняла взгляд на Алексея. — С чего начинать думаешь, Алеша?

Алексей потер подбородок.

— Думаю начинать с самого начала, с внедрения севооборота и перехода на безотвальную обработку почвы. Через три дня я представлю подробный план.

— У нас тут один ученый уже делал революцию в земледелии, да в город в начальники сбежал, — дотронувшись до носа-лодочки, усмехнулся Иван Иванович.

Алексей пристально посмотрел на него.

— Ну и чему радуешься?

— Да я к слову, чтобы кое-кто не забывал, что у нас колхоз, а не опытное поле института.

— Представь себе, Иван Иванович, я как-то сразу об этом догадался.

— Иван, — остановила его Нина Васильевна. — Итак, Алеша, план мы твой обсудим совместно со специалистами. Пока условия работы для тебя такие: четыре дня будешь управлять механизаторами, два дня для работы над диссертацией и один день выходной. Устраивает?

— Слишком жирно, Нина Васильевна.

— Нет, Алеша, не жирно. За последние годы Цыдып Доржиевич повысил настриг шерсти с каждой овцы больше чем на килограмм. А что это значит? Только вот за счет этой шерсти наш колхоз получает почти полмиллиона прибыли. Я уже не говорю, что мы своими овцами снабжаем около десяти колхозов. Вот чего стоит одна светлая голова.

— Однако Нина Васильевна маленько захваливает меня, — смущенно проговорил Доржиев.

— А ты, Цыдып Доржиевич, не прибедняйся. Так что, Алеша, и мы научились ценить умные головы. А теперь по домам, спать.

Алексей вышел с Доржиевым, им было по пути.

— Какими заботами живет сейчас главный овцевод? — спросил Алексей.

Доржиев помолчал. Человеком он был неторопливым.

— На прошлой неделе нас собирал секретарь обкома партии. Разговор большой был. Сейчас в области четыре миллиона овец. К концу пятилетки должно быть пять с половиной. У нас в колхозе стадо овец увеличится на десять тысяч. А корма остаются те же. Совсем худо получается. От голодной овцы какой прок?

— У нас пастбищ немало.

— Не даем отдыхать пастбищам, вырождается трава. Один сорняк только растет.

— Вот осмотрюсь и подумаем, что нам делать.

— Папочка! Папочка приехал, — кинулась навстречу отцу Иринка. — Ты куда ездил?

Алексей разделся, поцеловал Иринку.

— Пургу видела?

— Видела. Она вчера в окно скреблась, выла. И так было страшно.

— Вот эту пургу я и прогонял. Ох, как она сердилась. Грозилась меня заморозить, снегом засыпать.

— И ты ее укротил?

— Укротил.

— Ой, какой ты у нас, папочка, сильный.

Иринка от радости хлопала в ладоши, глазенки ее горели, светились веснушки на носу.

— А мама у нас где?

— В магазин пошла.

— Значит, ты за хозяйку. Тогда показывай, как вы тут устроились.

Алексей с Иринкой прошли в кабинет. Книги уже стояли в шкафах. На столе грудой лежали папки, ждали хозяина.

— Да вы у меня молодцы.

— Папочка, а здесь кто будет жить?

Иринка пробежала по кабинету и открыла дверь в семеноводческую лабораторию. Следом за ней прошел Алексей. Все оборудование уже стояло на своих местах.

— Здесь будут работать тети в белых халатах, — пояснил Алексей.

— Врачи? И будут ставить уколы?

— Да, врачи, Иришка. Только они будут лечить не людей, а зерна и землю.

— А земля разве болеет? — усомнилась Иринка. — Она же не живая.

— Болеет, да еще как.

— А жуков и пауков они будут лечить? А зверят?

— И, конечно, зверят.

Вернулись в кабинет.

— Но и как тебе нравится в новом доме? — спросил Алексей.

— Очень нравится. В прятки играть хорошо, места много.

Алексей прошел в гостиную. Здесь уже стояли телевизор, стол, кресла, на окнах висели занавески. Из гостиной уходили двери в спальню и в детскую. Иринка исчезла в своей комнате.

— Вот вам и Алешка-сирота, — проговорил Алексей. — Вот как устроился. Чем же ты людям отплатишь за это?

— Папочка, а с кем ты это разговариваешь? — появилась Иринка.

— Да про житье-бытье рассуждаю, — Алексей провел рукой по подбородку. — Пойдем бриться, а то я скоро в Деда Мороза превращусь.

— Вот и хорошо, — воскликнула Иринка. — И принесешь мне сто мороженых и подарок.

— А не много?

— Совсем немного. Я кукол угощать буду.

— А если они закашляют, тогда что делать будешь?

— А я их лечить буду.

Алексей переоделся и сел за стол разбирать бумаги.

Со свертками в сетке пришла Катя.

— Вот он. А я думала, ты сбежал от нас.

Катя разделась, подошла к Алексею, положила руку на плечо. Алексей погладил ее по руке.

— Соскучилась?

— Спрашиваешь? Одна среди чужих людей. А ты как съездил?

— Нормально. Немного ветерком пыль обдуло.

— А я за тебя боялась.

— Чего бояться-то? Мне уж приходилось видеть пургу.

— Про тебя в магазине целые легенды рассказывают. Говорят, какую-то женщину из степи на руках вынес, ее ребятишек от смерти спас.

— Люди наговорят, ты только слушай.

— Ты же у меня голодный? — спохватилась Катя.

— А у нас продукты-то есть?

— Целая кладовка. Дарима старалась. Славная девчонка. Бойкая, хохотунья. Еще приходили какие-то женщины. И каждая что-нибудь да принесет: то мясо, то рыбу, то ягоды. Мне даже неудобно было.

— А ты говоришь, одна среди чужих.

— Ты посиди немного, я мигом обед приготовлю.

Вскоре на столе дымилась баранина, на сковородке скворчали крупные караси, алела залитая сметаной брусника, желтели махристые грузди.

— Вот это да, — глядя на стол, улыбнулся Алексей. — Да такой обед только во сне может присниться.

Ел он с аппетитом. Катя налила себе чай.

— Зря мы не остались в городе, — вздохнула Катя. — Тебе надо наукой заниматься, а ты по чабанским стоянкам мотаешься.

— Это, Катя, цветочки. Пурга была — и нету. А вот с землей дело посложней. Тут одним днем ничего не сделаешь. Работы предстоит столько, что порой домой заглянуть некогда будет.

— Спасибо, обрадовал, — Катя обиженно поджала тонкие губы. — Хорошенькое общество для ученого — чабаны. Жили же эти люди без тебя.

— Да, они без меня обходились и обойдутся. Только я без них и ломаного гроша не стою.

Катя подошла к Алексею, дотронулась до жестких волос.

— Не сердись, Алексей, я же хочу как лучше.

— Ладно.

— Устал?

— Поспать немного надо. Чуть не забыл. Тебя заведующей детским садиком назначили. Завтра можешь выходить на работу.

— Хоть бы спросили меня.

— Так со мною разговаривали.

— У тебя все не так, как у людей.

Вечером к Алексею пришел Арсалан. Как всегда, полушубок нараспашку, рубашка расстегнута, грудь от мороза шоколадная.

— Сдурел, Арсалан, — покачал головой Алексей.

— Ты о чем? — снимая полушубок, спросил Арсалан.

— Простынешь, — кивнул на грудь Алексей.

Арсалан рассмеялся.

— Спор был. Ребята по мне из ружья палили. Не веришь? Дробь от груди отскакивает, не берет.

— Хвастунишка. Ужинать будешь?

— Я только что из-за стола.

— Проходи, — Алексей кивнул на дверь кабинета.

— У отца был?

— Был. Привет тебе. Обижается, что дорогу забыл к нему.

— Здоровый?

— Нога болит. А в больницу никак не соберется. Завтра свозишь его к врачу.

— Но у меня…

— Никаких «но», — строго проговорил Алексей. — Уяснил?

— Уяснил. Окот в его отаре когда начинается?

— Через неделю.

Арсалан остановился возле стола, на котором лежала почвенная карта полей.

— Однако командир готовит наступление?

— Ты угадал, — Алексея сел в кресло, достал папиросу и неторопливо ее размял. — Думаю создать семеноводческий отряд, пять звеньев зерноводческих и отряд по вывозке навоза на поля. И еще будет звено по возделыванию кукурузы. Как, по-твоему, хватит техники?

Арсалан оторвался от карты, пододвинул поближе к Алексею стул и сел.

— Пожалуй, хватит. Великий человек придумал бумагу.

— Я тебя не пойму.

— Посмотри документы в конторе. У нас есть и луговодческий отряд и отряд по вывозке навоза. Каждую весну создаем. А приходит посевная, из отрядов сегодня один трактор возьмем, завтра — другой. И получается, как в песне: по кирпичику и по винтику. Дожили до того, что перестали даже под кукурузу навоз вносить. Вывезем на поле с десяток тележек перегноя, а кучи разгрести забудем. На поле потом срам смотреть: похоже оно на старого кобеля во время линьки, там да там клок шерсти.

— Больше этого не будет. Разбрасыватели удобрения у нас есть?

— Нет. Но в «Сельхозтехнике» должны быть. Надо сказать Ваньке, пусть узнает.

Алексей задумался.

— Судя по всему, крови он мне попортит немало.

— Однако совсем худо может быть: Ванька в председатели метит.

— Вот как?

— Гляжу я на вас и ничего понять не могу. Верно говорят: куда черт не поспеет, туда бабу пошлет, Умные мужики, а всю жизнь делите одну бабу и поделить не можете. Или из меда она?

— Не об этом речь. Ты лучше скажи, можем мы получить по тридцать центнеров зерна с гектара?

— Однако пробовали. А бог возьмет да и забудет полить землю.

— У меня, Арсалан, три бога, которым я поклонюсь: женщина, земля и солнце. Женщина дает жизнь всему живому, а земля все, что надо для этой жизни, солнце согревает эту жизнь и освещает ей дорогу. Должны мы такой урожай получить.

— Борис тоже об этом думал. Да сам знаешь, что из этого вышло. Я совсем ничего не понимаю. Сколько мы загубили талантливых специалистов, руководителей хозяйств. Председатель поднял колхоз, мы скорее тащим его в какую-нибудь контору. Увидели мыслящего агронома и его волочем в этот бумажный омут. Борис, говорят, хороший начальник. Да что из того толку, если землю у нас без агронома оставили.

— Ты хочешь сказать, что меня ждет та же участь?

— Если хороший урожай получишь, только тебя и видели.

— На меня уже целились.

— А я что говорю. И люди к тебе так относиться будут: мужик с царем в голове — значит, скоро заберут. А с временным человеком какой разговор.

— Вот это скверно, Арсалан. Но ты меня знаешь, я свое дело на полпути не брошу.

Николай Данилович Шемелин встал навстречу Алексею. Был он грузный, седовласый. От правого виска до мочки уха шрам — память от осколка немецкой мины.

— Алеша, ну здравствуй.

Шемелин обнял Алексея, усадил на стул, окинул внимательным взглядом.

— Выглядишь ты молодцом. Что долго не писал?

Шемелин перед войной был директором МТС в Зареченске. Там же трактористом работал и отец Алексея Петр Матвеевич Отрогов. Потом они вместе ушли на фронт, воевали в одном танковом полку. Отрогов погиб под Курском, перед смертью попросил своего командира, полковника Шемелина, помочь сыну встать на ноги. И все эти годы Шемелин, как умел, заботился об Алексее.

— Сдавал экзамены, потом учился преподавать, — оправдывался Алексей. — Как ваше здоровье, Николай Данилович?

— Был конь, да изъездился. Но еще скриплю помаленьку. А ты правильно сделал, что из института сбежал. Здесь ты нужнее. Как семья?

— Да все нормально. Дочь растет. А вы все один?

Шемелин прошелся по кабинету. Женился он накануне войны. Детьми не успел обзавестись. Пока воевал, жена вышла замуж и уехала на Дальний Восток.

— Видишь ли, Алеша, — Шемелин сел за стол, — пришел с войны, некогда было подумать о семье, а теперь стоит ли смешить людей?

Шемелин лукавил. Любил он Нину Васильевну, но что-то у них не клеилось, поэтому и остался холостяком. Об этом Алексей знал, но промолчал.

— Как ты устроился? — спросил Николай Данилович.

— Как бог. Даже перед людьми неловко. Приезжайте.

— Обязательно заеду. Надо с женой познакомиться. Как она у тебя?

— Есть грузинская поговорка: хороший мужчина хвалит коня, а плохой — жену.

— Дипломат, — погрозил пальцем Николай Данилович. — Да ладно, сам увижу. Тебя интересуют дела в районе?

— А как же.

Шемелин налил в стакан воды, отпил глоток.

— Ты, Алеша, вовремя приехал. Дел предстоит много. За пятилетку мы должны увеличить поголовье овец в районе почти на сто тысяч. И не просто увеличить, но и улучшить качество продукции. Это сразу ставит перед нами много проблем. Старая организация труда, когда отару пасли только семья или бригада из трех человек, в новых условиях уже не пригодна. Нужно создавать овцеводческие комплексы на три-четыре тысячи овец. Где люди, как на заводе, будут приезжать утром на работу, а вечером уезжать домой.

Но чтобы создать такой комплекс, нужна хорошая кормовая база. Вот здесь-то вам, агрономам, предстоит серьезно поработать. Конечный результат животноводческих комплексов будет зависеть от вашего брата.

В молочном животноводстве мы строим крупные специализированные фермы, где внедряется высокая механизация. По выращиванию молодняка создаем межколхозные откормочные площадки. По существу, это будут крупные фабрики по производству мяса.

Вот, вкратце, главные направления по развитию животноводства. Исходя из этого мы должны решать и зерновую проблему. Так что на легкую жизнь, Алеша, не надейся.

— Я работать приехал.

Вошла высокая костистая женщина с серебристым пушком на верхней губе.

— Секретарь по пропаганде Антонина Петровна Королькова, — представил ее Шемелин.

Алексей встал, чуть склонил голову.

— Отрогов Алексей Петрович.

Королькова любезно улыбнулась, показав два железных зуба.

— Много о вас слышала. Рада, что вместе придется работать.

Шемелин подал руку Алексею.

— Не забывай дорогу ко мне. Успехов.

— Спасибо.

Глава 4

Над почвозащитной системой земледелия Алексей начал работать еще в институте на втором курсе. В опытно-производственном хозяйстве он подобрал такие участки земли, которые по своим свойствам были близки к приононским. Алексей испытал несколько систем земледелия. Постепенно отрабатывал свой метод. И он многого добился. В прошлом году на пяти тысячах гектаров получил по двадцать пять центнеров зерна, увеличив урожай почти в четыре раза. Теперь эту систему земледелия ему предстояло внедрить в колхозе.

Алексей закурил и открыл форточку. Отсюда, со второго этажа правления колхоза, хорошо была видна степь. Всюду серели выгоревшие на солнце сопки. Вдали, поблескивая снежными вершинами, синели Алханайские горы. Над ними плыло одинокое облако. И вот эту холодную, безмолвную степь Алексею предстояло покорить.

В кабинет нерешительно вошел мужчина лет сорока пяти с угрюмым, неприветливым лицом.

— Можно к вам, Петрович?

Алексей сразу узнал старого тракториста Туранова. Когда-то они работали в одной бригаде.

— Проходи, Яков Федорович.

Туранов прошел к столу, стащил кожаную шапку, короткой широкой ладонью провел по волосам. И только потом сел.

— Вы, кажется, звеньевым кукурузоводческого звена работаете? — спросил Алексей.

— Да это не работа, а одна маета, — махнул рукой Туранов. — Только и слышу: «Вот у Ивана была кукуруза… Вот когда Иван был кукурузоводом…»

Неприветливое лицо Туранова стало еще угрюмей.

Иван Иванович в середине шестидесятых годов действительно гремел на всю область, выращивал с гектара по четыреста — четыреста пятьдесят центнеров зеленой массы кукурузы. Алексей тогда в армии был.

Как-то так уж получилось в жизни, Алексей с Иваном Ивановичем росли вместе, а дороги разные были. Алексей возобновил учебу только в армии уже после войны, Иван Иванович всю войну ходил в школу, после десятилетки в бригаде Алексея работал трактористом, а потом кукурузоводом. В армию его не взяли по состоянию здоровья. Поэтому когда Алексей заочно заканчивал десятилетку, то Иван Иванович уже учился на предпоследнем курсе в институте.

— Но и на что вы обижаетесь? — спросил Алексей. — Иван Иванович действительно получал большие урожаи.

— Я, может, еще больше бы получал, да не дают.

— Кто не дает?

— Ты посмотри, как оно получается-то. Не успеем мы кукурузу убрать, нас скорее посылают солому стоговать. Потом всю зиму корма на чабанские стоянки возим. В апреле, когда надо навоз на поля вывозить, в мастерских торчим. Сев проведем, тут уж и сенокос. Вот и рассуди, откуда она, кукуруза-то, возьмется. Пырей да лебеда и растут. Я дояркам уж боюсь на глаза показываться, ферму за сто верст обхожу. На отчетном колхозном собрании Аграфена Бянкина перед всем народом осрамила меня, говорит: «Если Туранов и дальше будет такую кукурузу выращивать, мы его самого вместо коровы в стойло поставим и доить будем».

— Молодец Аграфена.

— Вам смешно. А я после этого неделю пил.

— Не обижайтесь, Яков Федорович. Сколько гектаров вы сеете?

— Пятьсот пятьдесят.

— В этом году будем сеять триста гектаров в Глухой пади, а двести пятьдесят у Черемошника.

— Пустой разговор, Петрович. В Глухой пади земли новые, только в прошлом году подняли. У Черемошника пары. Не дадут нам их.

— Не дадут, говорите? А я так понимаю, землю нам с вами дали, нам о ней и думать. На ремонте еще долго простоите?

— Дней десять.

— Быстрей заканчивайте и приступайте к вывозке навоза. Если в этом году получите зеленой массы кукурузы меньше трехсот центнеров с гектара, тогда уж и мне на глаза не попадайтесь.

— Ты серьезно, Петрович?

— Серьезно, Яков Федорович. И никаких сенокосов. Вы накосите пятьсот центнеров сена. Так ведь? А за это время зарастет травой кукуруза, и мы потеряем несколько тысяч центнеров силоса. Так ведь?

— Оно так и есть. Кому только об этом не толковали, слушать никто не хочет.

— Вот идите и готовьтесь к посевной. Потом мы с вами еще поговорим.

Туранов ушел. Раздался междугородний звонок. Алексей поднял трубку.

— Читу заказывали? — спросила телефонистка.

— Заказывал.

— Вызываем.

Через некоторое время донесся глуховатый голос.

— Каторжин слушает.

— Борис, добрый день.

— А, Алеша… Здорово. Как твои дела?

— Пока ничего хорошего. Нет сортовых семян. Выручай.

— Сколько тебе нужно?

— Хотя бы для семеноводческого отряда. Тонн сто пшеницы, тонн двести пятьдесят овса и ячменя.

— В опытно-производственном хозяйстве немного есть. Я переговорю с начальством. Думаю, выделят. Через день-два позвоню.

— Спасибо. Еще узнай, где есть плоскорезы и стерневые сеялки.

— Думаешь сразу переходить на безотвальную обработку?

— Попробую.

— Как Нина Васильевна относится к твоим планам?

— Разговор будет сегодня вечером.

— Позвони мне.

— А ты когда к нам соберешься?

— В посевную приеду.

— Марине привет.

После обеда Алексей поехал на поля. Он с детства знал каждый распадок, каждый клочок земли. Он еще в институте по памяти составил карту полей и провел над ней не одну бессонную ночь, обдумывая, как подступиться к этой земле.

Алексей был доволен, что не ошибся. Верно, некоторые пашни были выведены из севооборота из-за непригодности: ветровая эрозия безжалостно уничтожала поля. Но в основном схема севооборотов была составлена верно.

За Урюмкой на перевале Алексею встретился трактор с возом сена. Алексей съехал на обочину, уступая дорогу. Когда трактор поравнялся, в кабине он увидел Анну. Она улыбнулась ему и проехала.

То ли от улыбки Анны, то ли от поездки по степи у Алексея как-то светло и спокойно стало на душе. С этим чувством он в конце дня вошел в кабинет Нины Васильевны. Там сидели все специалисты. На Алханайских горах догорало солнце, и в окна уже полились сумерки: Алексей прошел к свободному креслу возле цветка. Нина Васильевна включила свет.

— Цыдып Доржиевич, как у нас дела с кормами?

— Совсем худо. Силос кончается. До середины апреля дотянем, хорошо будет. Сено даем только телятам. Немного оставили на майский скот.

— Я сегодня звонила на Аргунь в колхоз «Заря». Они нам продадут солому. Иван Иванович, надо отправить туда бригаду с прессом. Тюками удобней перевозить.

— Хорошо, — кивнул Иван Иванович.

— Нина Васильевна, а сколько денег каждый год мы тратим на покупку кормов? — спросил Алексей.

— Тысяч сто пятьдесят. Иногда больше.

— А не лучше ли эти деньги вкладывать в свои земли?

— Это каким же образом? — подняла голову Нина Васильевна.

— Поднять урожайность зерновых, улучшить луга и пастбища, посеять многолетние травы, создать возле каждой чабанской стоянки культурные пастбища.

— Наш сосед из Ключевской создал два культурных пастбища, — усмехнулся Иван Иванович. — Мы к ному учиться ездили. Сейчас на этих делянках даже колючка не растет. Столбики подгнили и упали. В проволоке овцы путаются. Вот и вся культура.

— Об этом знаю, — потер подбородок Алексей. — С пустой душой любое дело опорочить можно. Мы тоже от соседей далеко не ушли: кукурузы по навильнику с гектара получаем. А к тебе, Иван Иванович, когда-то учиться ездили.

Иван Иванович дернул нос-лодочку.

— Я, кажется, не агроном, а инженер.

— Вот видите, — качнул головой Алексей, — дразнить собак — так я, а кусают пусть соседа.

— Что вы как петухи сцепились? — остановила перепалку Нина Васильевна. — Что ты предлагаешь, Алексей?

— Вспомнить, что у нас есть земля и получать урожаи хотя бы по тридцать центнеров зерна с гектара.

Нина Васильевна усмехнулась.

— Ничего себе хотя бы… Не много ли берешь на себя, Алеша?

— Я думаю, это лучше, чем ничего не делать, искать всему оправдание и жить, куда слепая волна прибьет.

— Мы, Алеша, не сидели здесь сложа руки, — сухо бросила Нина Васильевна.

— Я этого не говорил. Прежде всего надо забыть, что есть на свете классическая отвальная обработка земли. Закопать плуги в самую глубокую яму и поставить на них крест.

— Вот тебе раз, — уже более мягко сказала Нина Васильевна. — Что ж, до нас люди-то дураками были?

— А какой мы с вами самый большой урожай получали? Не больше девяти центнеров зерна с гектара. А нас целая армия.

— Так это Забайкалье, а не Кубань.

— В том-то и дело, Нина Васильевна, что не Кубань. А мы систему земледелия Кубани пытаемся внедрить у себя. Только ничего из этого не получается и не получится.

— Выходит, до сих пор ни одного умного человека не родилось в Забайкалье, — подковырнул Алексея Иван Иванович.

— Ты хотел сказать до меня. Только ты опоздал, это я уже слышал, еще в институте. А дело не в умном человеке. Сейчас технический уровень другой. Пришло время, когда нужно и можно программировать урожаи, а мы с вами все еще смотрим на земледелие с порога юрты.

— Алеша, ты не забыл, что находишься не в институте на семинарском занятии? — заметила Нина Васильевна.

— Нет, — упрямо тряхнул головой Алексей. — И скажу вам, мы будем программировать урожай.

— Так как же ты думаешь получать такие урожаи?

— С этого года мы с вами вводим пятипольный севооборот. У нас двенадцать тысяч гектаров пахотной земли. Мы должны так разместить культуры, чтобы получать в достаточном количестве товарного и фуражного зерна и обеспечить животноводство зелеными кормами.

Вот так будет выглядеть севооборот: две тысячи четыреста гектаров чистых паров. По ним сеем пшеницу и какое-то количество проса. По пшенице размещаем овес. Затем, как санитара, чтобы не засорились от паданки семена, возделываем однолетние травы. И завершаем цикл ячменем и горохом. Мы создаем пять севооборотов. У каждого из них будет земли где-то тысяча пятьдесят гектаров. Кроме того, нам необходим семеноводческий отряд. Он будет в два раза больше. Я исхожу из того, чтобы проблему с семенами решить сразу.

Таким образом, у нас будет шесть севооборотов.

Всю обработку почвы мы будем производить безотвальными орудиями — плоскорезами. Этим мы решим такую задачу: сохраним плодородный слой, предотвратим ветровую эрозию почв и сохраним влагу.

— А сколько тебе техники потребуется?

— Для начала около пятидесяти плоскорезов разных марок, более шестидесяти стерневых сеялок, сорок два катка и дисковые бороны.

— А ты знаешь, сколько это будет стоить?

— Знаю. Около двухсот тысяч рублей.

— В этом году мы будем реконструировать ферму: механизируем очистку помещения и подвозку кормов, вводим механическое доение, строим новый кормоцех. Оборудование уже закупили и завезли. И лишних денег у нас нет.

— Логики нет, Нина Васильевна. Грош цена будет этой механизации, если мы не обеспечим животных кормами. А на привозной соломе далеко не уедешь.

— Критиковать-то мы все мастера…

— Нина Васильевна, Алексей, однако, не в гости приехал, — закипятился Арсалан. — А работники мы совсем худые. Как мой отец говорит: куль сеем, куль собираем, убытка нет.

— А ты думаешь, от плоскорезов земля наша изменится, дожди чаще пойдут?

— Сколько дождей будет, бюро погоды скажет. Если человек мечтает, значит, огонь в его душе. Зачем же тушить этот огонь?

— Ох и любишь же ты, Арсалан, цветисто говорить. Проще-то сказать нельзя?

— Можно проще: если птица не будет махать крыльями, она никогда не поднимется в небо.

Все заулыбались.

— Иван Иванович, в «Сельхозтехнике» плоскорезы и стерневые сеялки есть? — спросила Нина Васильевна.

— Если их ни один колхоз никогда не заказывал, то откуда они будут?

Нина Васильевна развела руками.

— А мы копья ломаем.

— Я найду и плоскорезы, и стерневые сеялки, — заявил Алексей.

— Вот тогда и будем говорить.

Из правления Алексей с Арсаланом вышли уже вечером. В окнах домов светились огни. Где-то в степи ржала лошадь. За рекой тени хребтов упирались в звездное небо. Оттуда доносился басовитый голос филина: «Шу-бу, шу-бу».

— К морозу разухался, — прислушался Алексей.

— День-два постоит ведро да опять пометет.

Откуда-то нанесло горелым запахом печеной картошки. Арсалан повел носом.

— Бить надо Проньку. Совсем сжег картошку.

— Откуда узнал, что это Пронькина работа? — рассмеялся Алексей.

— Да мы здесь все знаем. Спорим…

— Ну тебя к черту.

— Не веришь? А зря. Ужинать к нам пойдем. Татьяна ждет.

— Надо за Катей с Иринкой зайти.

— Я Кате сказал. Она с работы к нам пойдет.

Алексей с Арсаланом пересекли село и стали подниматься на взгорье, где жили все специалисты.

— Ты, Леша, сегодня маленько горячился, — осторожно заметил Арсалан.

— А что делать, Арсалан? Землю мы как-нибудь взнуздаем. А вот с людьми посложней. Существует психологический барьер. А это штука серьезная.

— Однако шибко умные ученые стали, вокруг человека столько тумана напустили, лица не разглядишь.

— Слышал, как Дорохов к культурным пастбищам относится? У нас сейчас столько овец, которых вольный выпас уже не прокормит. Значит, производство кормов надо ставить на промышленную основу. Казалось бы, это должно быть ясно даже ребенку. А вот Дорохов против. А почему? Да только потому, что так раньше не делали.

— Техники тебе много надо, не дадут столько.

— Я на это и не рассчитываю. Мне в этом году важно показать людям, что такое почвозащитная система земледелия. А выбор они сами сделают.

— Однако ты мне растолкуй, почему об этом раньше никто не подумал?

— Все просто, Арсалан. В колхозе у нас было двадцать — двадцать пять тысяч овец. Чтобы их прокормить, достаточно было получить семь-восемь центнеров зерна с гектара. Мы столько и получали. Теперь у нас овец более пятидесяти тысяч. Значит, урожай товарного и фуражного зерна мы должны получить в два раза больше. Иначе нас ждет большая беда: бескормица. А это же падеж скота, гибель ягнят.

— А если у тебя ничего не получится? Тогда как?

— Тогда придет кто-то другой и сделает то, что не смогли сделать мы.

— Надо поговорить с механизаторами. Им хлеб-то сеять.

— Пустая трата времени будет. Им надо показать, что после обработки плоскорезами выросло, дать пощупать колос. Вот какой разговор нашим мужикам нужен.

Алексей с Арсаланом вошли в дом. Татьяна с Катей в комнате накрывали стол. Алексей Татьяну знал еще худенькой глазастой девушкой. Теперь она пополнела. Русые кудрявые волосы пышной шапкой покрывали голову.

— Алеша, ну, здравствуй, — обрадовалась его приходу Татьяна. — Дай хоть взгляну на тебя. Ничего не изменился. Только черный стал, гуран гураном[10]. И за что такого чумазого женщины любят?

— Ты думаешь, любят?

— Не притворяйся, — погрозила пальцем Татьяна. — Идите к столу. Для тебя, Алеша, пирог из налима испекла.

— Спасибо, Танюша. Вот уж верно, клад да жена на счастливого. И где это ты, Арсалан, такую нашел?

— Секрет, Алеша. Только ты, однако, темный, как все мужчины.

— Как так?

— Когда бог сотворил Адама, то шепнул ему, что в одну женщину лишнюю ложку меда положил. Вот теперь каждый мужчина и думает, что чужая жена слаще. Отсюда и все беды.

— Выходит, обманул бог мужчин?

Из соседней комнаты выбежали Иринка и мальчик лет одиннадцати. У него, как и у Татьяны, были пышные кудрявые волосы, смуглое лицо.

— Максимка? — удивился Алексей. — Вымахал как.

— В деда Батомунко пошел.

— Б каком классе учишься?

— В четвертом.

— У деда на стоянке бываешь?

— Каждое воскресенье.

— Молодец. А где еще двое?

— Спят уже, — кивнула Татьяна на дверь другой комнаты.

— Папа, а мы телевизор включим? — спросила Иринка. — Там сейчас мультики будут.

— Это надо у тети Татьяны спросить.

— Включите.

— А у тебя, Катя, как дела? — спросил Алексей. — Как первый день прошел?

— Приняли хорошо. Воспитатели, верно, все молодые, но славные девчонки.

— Садитесь за стол, а то все остынет, — пригласила Татьяна.

Из конторы поужинать Иван Иванович зашел к матери. Жила она в небольшом домике у речки Урюмки. Возле дома под окном росла береза. Еще во время войны ее совсем крошечную посадили Алексей с Арсаланом. Теперь мощное дерево разрослось до крыши. В развилке его галки свили гнездо, и издали казалось, что между корявыми стволами застрял детский шар. Галки два лета выводили птенцов. Потом почему-то покинули гнездо. В нем поселились воробьи, жили шумно и беспокойно.

За домом был разбит небольшой сад. Росли ранеты, дикие яблони, черемуха. Вдоль тропинки, которая уходила к Урюмке, темнели ели. Их Иван сажал. На берегу речки в тени приземистых тополей стояла вылинявшая беседка.

Иван Иванович разделся в прихожей, прошел в светлую уютную комнату и опустился в кресло, возле которого на журнальном столике лежали газеты. Отсюда ему были видны дверь в спальню и сервант с посудой.

В серванте за стеклом виднелся голубоватый столовый сервиз. На средней полке искрились хрустальная ваза и рюмки разной величины. На нижней синели чашки с золотистой каемкой. В прошлый раз там стояли чашки с зелеными цветочками. «Кому-то уже подарила», — подумал Иван Иванович.

Во время войны у них были кружка и одна чашка, которую как-то Иван Иванович уронил и расколол. Но ее не выбросили, трещину замазали, и чашка еще жила.

После войны у матери вдруг появилась страсть к красивой посуде. Каждый раз из командировки она привозила коробку чашек, рюмок, салатниц. Все это выставляла в сервант и от души радовалась. Но через неделю этой посуды уже не было. Нина Васильевна увозила ее на стоянки к чабанам, дарила соседям или просто случайным людям, которые заходили в дом и обращали внимание на посуду. И в следующую командировку все начиналось сначала.

Нина Васильевна с кухни вошла в комнату.

— Ваня, я тебе этот раз привезла два бокала для чая. Ты посмотри, какая работа…

Иван Иванович усмехнулся. Нина Васильевна смутилась, а потом весело рассмеялась.

— Знаю свой порок. Но как увижу красивую посуду, не могу от прилавка отойти. А если не куплю, думать больше ни о чем не могу. Пошли ужинать.

У Нины Васильевны разносолов не было. Вечно ее захлестывали дела и о себе некогда было подумать. Поэтому она на скорую руку поджарила глазунью, нарезала сала, сделала салат из капусты, приготовила творог со сметаной и принесла брусничного варенья.

— Чаю тебе покрепче?

— И погорячей.

Иван Иванович ел с аппетитом.

Нина Васильевна с нежностью посматривала на него.

— Похудел ты, Ваня. Питаешься, поди, плохо.

— Да нет. Не маленький, голодный не сижу.

— А что хмурый последнее время ходишь? Послал же бог на нашу беду эту Анну. Выкинь ты ее из головы.

— Успокойся, выкинул я. Я все об Алешке думаю.

— Да, замах у него большой.

— Свистун. Урожай программировать. Люди еще как следует не научились машинами управлять, а он, видите ли, уже бога за бороду взял.

— Здесь он, пожалуй, переборщил.

— А эта канитель с безотвальной обработкой почвы… Еще вчера в ичигах рваных ходил, а сегодня в академики рядится. Вынь да положь ему около двухсот разных машин. А что из этого выйдет, надо еще сходить к Ефросинье погадать. Ну, соберет он урожай на тысячу центнеров больше. И что из этого? Да пустим лучше в зимовку лишних три-четыре отары овец и получим те же деньги. И никаких хлопот. Все будет сделано малой кровью. А ему купи один плоскорез, и пусть он на нем хоть верхом ездит. Позабавляется, да сам его в овраг забросит.

— Ты худо Алешу знаешь. Он упрямый, как черт.

— И знать бы его не хотел.

— Но ведь с кормами у нас с каждым годом все хуже и хуже. И я просвета не вижу.

— Были бы деньги, а корма будут.

— Ты думаешь, Алеша пустое дело затевает?

— Запоздалый студент. Весной сунется в борозду я не до красивых идей будет, там ведь работать придется, а не языком трепать. А как опрофанится со своей безотвальной обработкой почвы, только его и видели, сбежит в управление.

— А ты не торопишься похоронить его?

— Сколько у нас уже было этих прожектеров?

— Ладно, поживем — увидим. Что у тебя с автомашинами случилось?

— У одной движок застучал. У другой полетела коробка передач.

— Ну, а что ты думаешь делать?

— Коробка передач есть в «Сельхозтехнике». А мотор надо везти на завод в Читу.

— У тебя еще пять автомашин стоит. Сев подойдет, что делать будем?

— Некоторые успеем отремонтировать.

— Смотри. На ремонт комбайнов сейчас нажимай. Чтобы люди во время сенокоса свободные были.

После ужина Иван Иванович пошел на свою холостяцкую квартиру, но нечаянно очутился у дома Огневых. В комнате Анны горел свет, он падал на ель, стоящую под окном, и от этого ветки отливали голубоватой зеленью. В это время штора на окне пошевелилась, показалась Анна. Она была в домашнем халате. Анна что-то взяла с подоконника и исчезла.

Иван Иванович остановился и закурил. Дорого бы он сейчас отдал, чтобы очутиться в этой комнате. Вся деревня знала, что Анна ушла от него из-за Алексея. Но самое страшное было не в этом. Иван Иванович подозревал, что Анна тайно встречалась с Алексеем и обманывала его. Хотя он давно уже не жил с Анной, но его до сих пор терзала ревность.

Выйди Анна за кого-нибудь замуж, быть может, этим мукам пришел бы конец. Ни ему, ни Алексею не досталась. Но Анна ждала Алексея, и он приехал. Иван Иванович представлял, как они вновь будут встречаться, и у него зеленело в глазах.

Точно из-под земли перед Иваном Ивановичем появилась Ефросинья Бугоркова, закутанная в шаль.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — пропела она.

— Здорово, — недовольно буркнул Иван Иванович.

— Присматриваешь?

— Чего-чего?

— Говорю, присматриваешь. — Ефросинья кивнула на окно Анны.

— А тебе, старой ведьме, до всего дело. Проваливай отсюда.

— А ты что взбесился-то.

Иван Иванович смял папиросу, швырнул ее под ноги Ефросиньи и большими шагами пошел прочь.

Глава 5

Дом механизатора построили всего несколько лет назад.

Невысокое белое здание с большими окнами. В нем лекционный зал, учебные кабинеты по механизации и агротехнике. Сегодня после работы все механизаторы собрались в лекционном зале. Алексей прошел к столу, окинул взглядом трактористов и комбайнеров. С детства он знал почти всех. Он поискал глазами Анну. Она сидела в дальнем углу и о чем-то шепталась с Даримой. Заметила, что Алексей смотрит на нее, примолкла и потупилась.

На третьем ряду из всех выделялся Ананий Трухин. Его голова с пышной шевелюрой была посажена на крутые сильные плечи. Большие руки в спокойной уверенности лежали на коленях. Карие глаза на все смотрели чуточку насмешливо, как будто Ананий не признавал всерьез этот беспокойный мир. Рядом с ним сидели звеньевой второго звена Михаил Комогорцев и звеньевой первого звена Игнат Стрельцов.

— Я и не подозревал, что нас так много, — чуть волнуясь, заговорил Алексей. — И все как на подбор, хоть в гвардию бери. Да с таким народом можно земной шарик в обратную сторону крутнуть.

— Алексей Петрович, а случаем, пупок не развяжется? — поглаживая широкой мозолистой рукой густые усы пробасил Игнат.

По залу шаловливо пробежал смешок.

— Что это вы, Игнат Романович, уж очень о своем здоровье печетесь? — принял шутку Алексей. — Случайно, не надорвались ли где?

— Да как ему не печалиться о своем здоровье, — крутнул рыжей головой Пронька. — Игнат седьмую дочь заказал. От такого усердия пуп хоть проволокой затяни, все равно не выдюжит, развяжется.

По залу глухо ворохнулся смех.

— У тебя, Пронька, и на грешное-то дело пороху не хватает, — Игнат намекнул на то, что Пронька бездетный. — Ты бы хоть нанял кого, что ли.

— Попроси Анания, он по дружбе недорого возьмет, — усмехнулся Михаил Комогорцев.

Пронька растерянно заерзал на стуле, Ананий добродушно посмеивался, мол, выпросил. Зал дружно гоготал. Алексей выждал, когда веселье уляжется, и заговорил:

— На смех-то мы горазды. А вот про дела этого не скажешь. Игнат Романович, в прошлом году какой урожай ваше звено получило?

В зале установилась тишина.

— На круг по семь было.

— Не густо, — продолжал Алексей. — Если вычесть семена, то из круга-то колечко получится. Все как в анекдоте. Посадил цыган весной два мешка картошки, лето прогарцевал на коне, а осенью накопал всего один мешок. Ходит по деляне, царапает затылок и гадает, куда второй мешок картошки девался? Выходит, мы от этого цыгана недалеко ушли.

— На песочке да на камнях не больно-то развернешься.

— А почему на целинных землях брали по двадцать — тридцать пять центнеров зерна с гектара?

— Тоже сравнил, — донесся голос из задних рядов.

— Да, сравнил, — сухо бросил Алексей. — Поля-то те же самые. Или лукавый крадет зерно? Михаил Осипович, — обратился Алексей к Комогорцеву, — когда вы последний раз на свои поля вносили удобрения?

— Что-то не помню.

— Так за что же ругать землю? Выходит, какие сами, такие и сани. Вы не обижайтесь, но мы грабители, а не хлеборобы: выкачаем из земли все питательные вещества, а вот пополнить их забываем. А потом то засуху делаем козлом отпущения, то землю.

Вы посмотрите на овцеводов. Они после войны вывели новую породу овец, тонкорунную забайкальскую. Если раньше грубошерстная овца давала шерсти полтора килограмма, то теперь они настригают по пять — семь килограммов. Вот как люди шагнули.

А что мы с вами сделали? Нам рабочие дали отличную технику, а мы им по пуду зерна с гектара выращиваем. Вы никогда не задумывались над тем, как рабочие посмотрят, посмотрят, да и дадут нам под зад коленом.

Зал загудел.

— Пусть рабочие поковыряются в нашей земле, а мы посмотрим.

Сдвинул брови Алексей.

— Рабочие уже не раз становились за плуг, когда нам было туго. И как они умеют на земле хозяйничать, вы это лучше меня знаете. Я сегодня с главным зоотехником разговаривал, Цыдыпом Доржиевичем. Так он предлагает землю отдать женщинам.

— Это почему же? — возмутился Комогорцев.

— Они меньше твоего курят, — съязвил Игнат.

— Почему, спрашиваете? — продолжал Алексей. — Да потому, что женщины во время войны на быках пахали, а урожай выше нашего получали. А на современной технике они чудеса творить будут.

— А куда же мы деваемся? — простодушно спросил Пронька.

— Не умеешь землю пахать — роди ребятишек, — вставил Ананий.

Зал оживился.

— Зря смеетесь, — тряхнул головой Алексей. — Мы с вами по золоту ходим и лень нам его поднять. Навозу всюду скопились горы. Возле полей Комогорцева пять кошар. Навоз на пашни можно лопатой бросать. А он сеет зерно в песочек. Это же, товарищи, преступление.

Комогорцев наклонился и что-то шепнул Ананию.

— Михаил Осипович со мной не согласен? — спросил Алексей.

— Нет, я ничего, — смущенно потупился Комогорцев.

— Так вот, товарищи, будем с вами считать, что посеянное зерно в неудобренную землю, — это выброшенное зерно. И такого звеньевого будем наказывать.

— Где мы возьмем столько перегноя? — развел руками Игнат.

— Опять за рыбу деньги. Да вы вывезите тот, который у нас есть. Вы, Игнат Романович, как та хозяйка, которая сегодня не варит кашу только потому, что нет мяса, чтобы завтра сварить суп.

На эти слова зал отозвался веселым смехом.

— А начнем мы свои хлебные дела с учебы, — продолжал Алексей. — Технику вы знаете хорошо, а вот с агрономией живете не в ладу. Учебу начнем с понедельника. Занятия будут проводить заведующая семенной лабораторией, Нина Васильевна и я. Три раза в неделю. Обзавестись всем учебниками. Экзамены буду принимать сам. Кто не сдаст, того в поле не пущу.

— А вдруг память забарахлит, тогда как? — спросил Комогорцев.

— Берите топор — и на стройку. Мне нужны хлеборобы, а не погонщики тракторов. Учет посещаемости будут вести звеньевые. Завтра мы их утвердим.

— Алексей Петрович, тут, паря, такое щекотливое дело, — мялся Ананий. — Вы сами знаете, не у каждого жена Марья — кому бог даст. А мне он дал сущего дьявола с рогами. Ни за что не поверит, что я вечерами в науку ударился. Как-то раз в самые морозы зашел к куму на огонек. Дело-то мужское, разговорились, по маленькой пропустили. Так моя разлюбезная месяц на постель не пускала, под порогом спал.

— А кума-то твоего, случаем, не Дарьей звать? — усмехнулся Игнат.

Все оживились.

— Наговоры это, Игнат Романович, — махнул рукой Ананий. — Мне бы, Алексей Петрович, какой-нибудь плюгавенький документик.

— Тебе индюшка в розовом платочке не нужна? — ввернул кто-то сзади.

Алексей смотрел на смеющихся механизаторов и радовался, неисправимые. А где же Князь Гантимуров? Он поискал глазами по рядам. Федор сидел у окна, чуть откинувшись на спинку кресла. Кожаная куртка нараспашку. На белой рубашке яркий галстук.

— Товарищи, мы хотим создать отряд плодородия почв, — Алексей выждал немного, пока успокоится зал, и продолжал: — Вот я и решил посоветоваться с вами, кого назначить начальником отряда. Есть предложение поручить это серьезное дело Федору Степановичу Гантимурову. Человек он грамотный, бывалый.

— Правильно.

— Дельный парень.

— Есть вопрос, Алексей Петрович, — поднял руку Федор.

— Давай.

— Я против назначения в начальники ничего не имею. Но вы мне растолкуйте, что такое начальник плодородия почв и с чем его едят?

— Это вроде колдуна, будешь над полями заклинания шептать, — вместо Алексея ответил Ананий.

— Я серьезно спрашиваю.

— Это будет отряд по вывозке удобрений, — объяснил Алексей.

— Я протестую, — Федор рубанул воздух рукой. Красив он был в эту минуту: высокий, подтянутый, от каждого движения веяло силой, удалью. Все смотрели на Федора. — Алексей Петрович, это же живая насмешка над человеком, — возмущался Федор, а у самого в глазах играли озорные чертики. — Моряк, старшина первой статьи, который под водой проплыл три океана и пять морей. Со мной сам адмирал за руку здоровался. И меня, старого морского волка, направляете, как жука, рыться в навозе. Да это же позор всему морскому флоту. И это еще не все. Вы забыли, что я последний потомок князя Гантимурова. В моих жилах течет голубая кровь. И я требую уважения к себе.

— Князь, не запачкай галстук в навозе! — выкрикнул кто-то.

— Опрятность еще никогда не вредила человечеству, — с достоинством ответил Федор. — Так что извините, Алексей Петрович, на посмешище человечеству я себя не отдам.

— У вас все, Федор Степанович? — с улыбкой спросил Алексей.

— Все, — кивнул Федор и сел.

— Тогда вопрос решен, вы назначены начальником отряда. Завтра, по своему усмотрению, из каждого звена возьмете по человеку и по трактору.

— Вот тебе раз! А как же мы? — зашумели звеньевые.

— А вот так: считайте, что этих людей и этих тракторов у вас никогда не было и не будет. Федор Степанович, утром зайдете ко мне, обговорим детали. И чтобы через два дня отряд работал.

— У меня все, товарищи.

Механизаторы стали расходиться. Когда Анна поравнялась с Алексеем, он ее попросил:

— Задержитесь на минутку.

Анна присела на передний ряд. Когда все вышли, Алексей сел рядом с Анной.

— Как у вас дела в институте?

— Две контрольные еще надо выслать. В конце года поеду сдавать за третий курс.

— Помощь не нужна?

— Нет. Пока сама справляюсь.

— Это хорошо. А мы решили вас назначить начальником семеноводческого отряда.

— Меня? — удивилась Анна.

— Вас.

— Что вы, Алексей Петрович. Или мужики у нас вывелись?

— Мне не мужики нужны, а агрономы. Поля для отряда выделяем у Белого камня. Всего будет посевов две тысячи двести гектаров. И паров около шестисот гектаров. Пшеницы четыреста сорок гектаров. Под нее будем вносить перегной.

— Там паров столько нет.

— Берем сто гектаров у первого звена.

— Игнат Романович не даст. Шуму наделает на всю область.

— Ничего, успокоим. Землю под овес, ячмень и зеленку будем обрабатывать плоскорезами и сеять по стерне.

— А где эти плоскорезы?

— Будут. Через несколько дней поеду закупать.

— Что-то боюсь, Алексей Петрович.

— Отругаю раз, другой — и всю боязнь как рукой снимет. Завтра поедем принимать земли. Решили?

— Можно попробовать.

Алексей с Анной вышли на улицу. Морозный воздух был пропитан запахом талого снега, конского помета и сена. Из-за хребтов, посеребрив крыши домов, на деревню смотрел молодой месяц. От реки доносилась песня, ее грустный напев то усиливался, то затихал.

Ох, ты сердце, сердце девичье,

Не видать мне с тобой покоя.

— Доярки с фермы идут, — прервала молчание Анна.

— Как ни морозит, а весной уже пахнет. Как-то сон я видел. Стоим мы с вами вот здесь и на деревню смотрим. Странное совпадение.

— Сейчас сочинили?

— Зачем бы я сочинял?

— Да как же можно возле любимой жены такие сны смотреть? И не совестно вам?

— В данном случае я ни при чем.

— Мне вниз. Спокойной ночи.

Анна сбежала с пригорка и скрылась между домами. Алексей достал папиросу. Что-то не хотелось идти домой.

Не успела Анна принять отряд, как заботы обступили ее со всех сторон. И с каждым днем их становилось все больше и больше. Семян добрых нет, а репьем отсеешься, не жито и взойдет. Механизаторов с горем пополам подобрала, опять с техникой заело: дали два старых трактора, они в первой же борозде развалятся. Сколько ни воевала, ничего не вышло. Пообещали к севу новые дать. А придут ли они? Алексей говорит, что сеять отряд будет только стерневыми сеялками. А где они? И плоскорезы она в глаза не видела. А людей вначале надо научить на них работать.

В конце дня Анна зашла в контору к Ивану Ивановичу. Он что-то писал.

— К тебе можно?

— Можно. Садись, — кивнул на стул Иван Иванович.

Анна села напротив. Иван Иванович закончил писать, положил ручку, отодвинул бумагу.

— Что у тебя?

— Мне учебник по плоскорезам нужен. У тебя, может, есть?

Иван Иванович дотронулся до носа-лодочки, пристально посмотрел на Анну, точно первый раз ее видел.

— Дождалась…

— Кого?

— Ног под собой не чуешь?

Анна заметила, что у Ивана Ивановича на рубашке нет одной пуговицы.

— Жениться тебе, Ваня, надо.

— У меня, кажется, жена есть.

Полные губы Анны тронула горькая усмешка.

— Ты еще на что-то надеешься?

— Как ты пала. Алешка женат. А ты все за ним гоняешься. Это же аморально.

— Может быть. А жить с женщиной, которая тебя не любит, это чисто? Да это же надругательство над человеком.

— Выслуживаешься, — не слушая Анну, продолжал Иван Иванович, — глядишь, где-нибудь в кустах и обогреет.

— Какой же ты подлец, Ванюшка.

Анна встала.

— Постой. Давай, Анна, забудем все. Уедем куда-нибудь. Хоть завтра. И пропади пропадом этот Алешка со своими плоскорезами.

Анна покачала головой.

— Никуда я не уеду, Ваня.

Домой Анна пришла с горьким чувством на душе. Жалко ей было и Ивана и себя.

— Иди корову подои, — попросила мать.

Вернулась из хлева Анна, а в горнице тетушка Долгор. Елена Николаевна хлопотала возле стола.

— Ты уж посиди, я сейчас мигом сгоношу ужин.

Тетушке Долгор доходил шестой десяток, но она была еще ядреная, в меру полная. Смуглое широковатое лицо, а на нем с голубинкой глаза, точно в них задержался отсвет закатного неба. Надо же было придумать такое природе. Долгор любили на селе, а поэтому все, и стар и мал, звали тетушкой.

— Я к тебе, Анна, — заговорила тетушка Долгор. — Возьмешь меня поваром в отряд?

— Как же не взять? Да мы без тебя с голоду помрем.

Тетушке Долгор, хотя она и не показывала виду, было лестно услышать такие слова.

— Когда кочевать будем на полевой стан? — спросила она.

— Скоро. Я скажу.

— Что-то я давно твоего Дашибала не вижу, — наливая из самовара чай, поинтересовалась Елена Николаевна.

— Я и сама забыла, когда он дома был. Совсем сдурел, мотается по степи с табуном как угорелый, про все забыл старый.

— На днях по телевизору его показывали. Я диву даюсь, как он с этими конями управляется. Трое суток под скалой в пургу прожил. Сам голодный, а коням несколько вязанок сена на себе принес. Героем его назвали.

— Знакомые из Агинска приезжали, сказывают, тоже смотрели. Нина Васильевна заходила, хвалит старика. Подмену ему отправила. Пусть хоть отогреется маленько дома.

После ужина Анна ушла в свою комнату. Сейчас должны девчата подойти: сегодня день самоподготовки, решили вместе позаниматься. Анна взяла книгу, из нее на стол выскользнула фотокарточка. У Белого камня стоит Алексей. На лице счастливая улыбка. Снимался перед уходом в армию. Сколько потом воды в Ононе утекло, а вот сердце никак не хочет униматься.

Анна не заметила, как в комнату впорхнула Дарима.

— А я думала, опоздала.

Анна от неожиданности вздрогнула.

— Ласточка, да ты когда-нибудь меня заикой сделаешь. — Анна положила в стол фотокарточку.

— Аннушка, покажи…

У Даримы заблестели глаза-смородины.

— Ох и любопытная Варвара…

Дарима взяла фотокарточку, понимающе посмотрела на Анну.

— Ты не обидишься, если я тебя о чем-то спрошу?

— Спрашивай.

— А правду говорят, что Алексей Петрович хотел тебя украсть у Ивана Ивановича.

— Мало ли что люди говорят, — неопределенно ответила Анна.

— Ой, как интересно, — просияла Дарима. — Меня бы хоть понарошке кто-нибудь украл, ночью, в буран. Подхватил бы на руки, вскочил в седло и умчал в степь или горы.

Дарима в радостном возбуждении крутнулась по комнате. Анна с любовью смотрела на нее.

— Подожди, придет время и увезет тебя Князь.

— Аннушка, а Гантимурчик тебе нравится?

— Славный парень.

— А я на него вчера рассердилась.

— За что?

— А что он взял да и поцеловал. Теперь мне стыдно смотреть на него.

— Какая ты светлая, Ласточка, — с нежностью посмотрела на Дариму Анна.

— А тебя Алексей Петрович целовал? Скажи, Аннушка?

— Нет. Даже когда в армию уходил, не смог насмелиться. Потом как-то было, да я уж не помню.

— Все любишь его?

— Ласточка, детям до шестнадцати лет такие разговоры вести воспрещается.

— А мне уже восемнадцать.

— Все равно.

В комнату, покачивая крупными бедрами, не вошла, а вплыла Дина Кирюшкина. Ее высокая прическа была похожа на воронье гнездо.

— Девы юные, что теперь будет-то, — плюхнулась на стул Дина, достала из сумочки помаду и стала подкрашивать губы.

— Что-нибудь стряслось с тобой? — встревожилась Дарима.

— Стряслось, золотая рыбка. Влюбилась я.

— Опять?

— Ага, — пряча помаду, качнула вороньим гнездом Дина. — Только подумать, третий раз за неделю.

— И в кого же это? — пытала ее Дарима.

— В Саньку Кухтина. Говорит, радость моя, жить без тебя не могу. Вот и хожу как потерянная. До петухов мне про космонавтов рассказывал, а я, грешница, все про любовь думала.

— А Валька Орехов чем тебе не угодил?

— Да он за весь вечер только и сказал: «Да-а-а… Хороша ночь».

Дина так скопировала Орехова, что Дарима с Анной невольно рассмеялись.

— Вам смешно. Вот возьму и выйду замуж за старика. Тогда, жалеючи меня, еще всплакнете.

— Хватит, — добродушно сказала Анна. — Давайте заниматься. А то потом будем моргать перед Алексеем Петровичем.

— Девы юные, постойте, — спохватилась Дина. — Наташку Путинцеву видела. Из города приехала, техникум закончила. Будет работать заведующей лабораторией. Какая у нее шапочка… А сапоги… Мечта. Подошва в четверть толщиной, каблук как конское копыто. Так красиво, так красиво, аж противно. Завтра же помчусь в город. Душа у меня не выносит, если увижу, что кто-то лучше меня вырядился, сна лишаюсь, на ум больше ничего не идет.

— Тебя, Дина, не переслушаешь, — остановила ее Анна. — Если есть еще что-то, то выкладывай разом, да покороче.

— А вопрос, Аннушка, можно?

— Давай.

— А парни у нас в отряде будут?

— Куда они деваются?

— Слава богу, а то с ваши от тоски умрешь. Да, чуть не забыла. Дарима, сегодня твоего Князя видела.

— С чего ты взяла, что он мой? — У Даримы загорелись щеки.

— Не притворяйся, Ласточка, — отмахнулась Дина. — Родной коллектив все знает. На чабанской стоянке встретились. Я к нему и так и этак: и ножки выставляла, и глазки строила. А он даже бровью не повел. Мне бы такого, — мечтательно протянула Дина. — Присматривай за ним, Дарима, а то уведу.

— Будет тебе, Дина, ребенка изводить, — заступилась за Дариму Анна.

— Ладно, давай про высокие надои молока.

…Федор утром не пришел к Алексею, не пришел и на другой день. «Куда его черти унесли?» — беспокоился Алексей. Он зашел в кабинет к Ивану Ивановичу.

— Ты не знаешь, куда запропастился Федор Гантимуров? Я его просил, чтобы зашел еще вчера.

— Он же на работе находится.

— И я его приглашал не чаи гонять. — Алексей пристальным взглядом смерил Ивана Ивановича. — Да, почему бульдозер-погрузчик не начали ремонтировать?

— Дня через два начнем.

— Ты же обещал три дня тому назад загнать его в мастерские. Если так будем разворачиваться, то навоз на поля придется вывозить после сева.

— Агроному виднее.

Алексей вернулся к себе. Равнодушие Ивана Ивановича начинало его злить.

В кабинет разъяренным буйволом ворвался Игнат.

— Петрович, по какому праву ты отдал мои пары Огневой?

— Вы садитесь.

Игнат с грохотом пододвинул к столу стул.

— Ну, сел…

— Вы же знаете, что мы переходим на пятипольный севооборот. Вот и пришлось всю землю перекроить. Сколько у вас было пашни в звене?

— Полторы тысячи гектаров.

— Теперь будет тысячу пятьдесят гектаров. Паров двести пятьдесят гектаров. Они у вас остались. Остальные мы передаем семеноводческому отряду.

— Это что же получается: отдай жену дяде, а сам иди к б. . . Так не пойдет, Петрович. Чтобы поднять пары, я ночей недосыпал, а кто-то будет получать урожай.

— Игнат Романович, вы старый хлебороб и знаете, без добрых семян хлеба не вырастишь. Вот мы и решили начать дело с создания семеноводческого отряда.

— Так дайте мне сортовые семена. На парах-то я с ними как-нибудь сам управлюсь.

— А вы их, сортовые-то семена, припасли? Сходите на ток, посмотрите. Пшеница напополам с ячменем. В овсе, пожалуй, только кукурузы нет.

— Я-то тут при чем? У нас агроном был.

— Что вы все киваете на агронома. Да, был… Мальчишка, который землю-то увидел только после института. Это беда его была. Он слово-то боялся вам сказать. Ну, а вы-то где были? На кого жалуетесь? Если мы будем прихоть каждого звеньевого исполнять, дела не будет.

— Вот как. Значит, пары — это прихоть моя. Тогда сам и работай звеньевым. А мне на поле больше делать нечего.

Игнат встал.

— Может, передумаете, Игнат Романович?

— Я уже думал. Бывай здоров.

Игнат стремительно вышел, с силой закрыл дверь, Алексей потер подбородок.

— А работать нам, Игнат Романович, все-таки придется. Придется и ночей недосыпать. И это хорошо, что ты дверью хлопаешь. С тобой мы кашу сварим.

Алексей поехал выбирать место для опытного поля, Остановился он в низине за Урюмкой. Небо было серое, хмурое. В прошлогодней траве шуршал ветер. В кустах, что-то не поделив, раздраженно каркали вороны.

С перевала по дороге съехал трактор с тележкой, нагруженной тюками сена. Из него вышел Федор.

— Привет адмиралу.

— Добрый день, Федор Степанович.

— Над чем вы тут колдуете?

— Здесь будем испытывать и размножать различные сорта семян. Без этого, Федор Степанович, нельзя серьезно заниматься земледелием. Мертвое поле за селом видели?

— Видел.

— Такая участь ждет все поля, если мы с вами не примем меры.

— Петрович, что же не спросите, почему я не пришел к вам?

— Не люблю пустые разговоры.

— Это как?

— Вот так, Федор Степанович. Я не зря про мертвое поле сказал. Мы должны вернуть ему жизнь. А это дело не шуточное. И мне нужны жилистые люди. А вас я не за того принял. Думал, мужчину встретил. А на поверку оказалось — благородная девица в тельняшке.

— Это я-то благородная девица в тельняшке?

— Вы-то. Счастливого плавания, Федор Степанович.

Алексей уехал. Федор некоторое время смотрел ему вслед.

— Нет, Алексей Петрович, рано вы списали на берег Князя Гантимурова.

Механизаторы после обеда собрались в раздевалке.

— Генерал в отставке, сигаретка найдется? — обратился к Игнату Гераська Тарбаган, прозванный так за то, что был низенький, жирный.

— Ты, Гераська, когда стрелять перестанешь?

— Забыл дома в другом пиджаке.

— Скажи лучше, на чужие пятачки хочешь машину купить.

— Какая там машина. Через дырявые штаны все пятачки высыпаются, — хихикнул Гераська.

— У тебя высыплются, — встрял в разговор Пронька. — Ты бы и жену с голоду уморил, да спасибо соседи подкармливают.

Гераська был скряга добрый. Держал чушек, гусей, каждый год быка выращивал. И все это сплавлял на базар. А сам жил на картошке да на хлебе. Жене на неделю по рублю давал и о каждой копейке отчет требовал.

— У тебя кусок не просил, — взбеленился Гераська. — Да я бы такому крохобору не дал.

— Катитесь вы все… — Гераська надернул на себя комбинезон и выскочил из раздевалки.

— Жена его говорит: мой Герасим не скупой, а весь из себя расчетливый. Уж он что задумает, так и будет, — передразнил Ананий. — Говорят, к святым примазывается. Потихоньку вместе с женой куда-то креститься ездил.

— Гераська за копейку и бога обманет, — пробасил Игнат.

— Этот божий человек без выгоды под крест не пойдет. Ефросинья говорила, он сейчас травками да корешками торговлю наладил.

— Это дело как раз по нему.

Михаил Комогорцев переоделся, посмотрел на Игната, тот переобувался.

— Что же, Игнат, звено ко всем чертям послал?

— На кой шут оно мне нужно. Петрович там что-то мудрит, а я в дураках ходи. Видите ли, плуг ему не по нраву пришелся. В стерню сеять надумал. Сразу скажу, ни шиша у него из этого не выйдет. Только семена переведет. И чему их в институтах учат?

— Смотрю на тебя, Игнат Романович, уж очень ты на одну личность смахиваешь, — проговорил Ананий.

— На какую там еще личность?

— Да на Пронькиного петуха.

— Вот-вот, — подпрыгнул Пронька.

Мужики загоготали. Игнат смерил Анания тяжелым взглядом.

— Я тебе разглажу кудри-то. Тогда покукарекаешь.

— Да Петрович когда-то на одном тракторе с тобой работал.

— Ну, работал. Подумаешь, невидаль какая.

— Что же, по-твоему, мозги-то у вето ветром выдуло. Зачем же бы он стал пустым делом заниматься?

— А ведь правду Ананий толкует, — поддержал Михаил Комогорцев. — Петрович вырос на этих полях. Он зря землю мучить не станет.

— И что вы меня уговариваете, как красную девицу. Вот ты, Ананий, берись и командуй звеном. А я лучше пойду на ферму в скотники.

— И думаешь, откажусь. Только потом я тебя близко к полю не подпущу. Ходи и держись коровам за сиськи.

— Вот уж молока-то вдоволь будет, — рассмеялся Пронька, показывая прокуренные зубы.

Глава 6

Дряхлела зима. В оврагах побурели снежные наметы. Лед на Ононе оголился и был похож на толстенное подсиненное стекло, пронизанное паутиной трещин; гладь, хоть яйца катай. Отогрелись увалы, запарили опаловым огнем. Урюмку ночами схватывало морозцем. А днем, прорезав в накипнях канавку, еще несмело, сонно бежал ручеек. Прилетели первые птицы: у темных бутанов пенисто белели пеганки, по парам, точно ламы, в охристом оперении расхаживали турпаны, в безлюдных местах селились дрофы.

Анна мчалась на мотоцикле по полевой дороге. Скопившаяся в ухабах вода с шумом разбрызгивалась из-под колес. Отощавшие за зиму вороны неохотно поднимались с дороги. За Урюмкой Анна выехала на перевал. Впереди за пашней показался полевой стан. На крутом берегу Онона стояло несколько домиков. Левее, метрах в трехстах, блестел на солнце Белый камень величиной с пятистенный дом. Он был исколот на огромные глыбы. Сбоку толпились березки. На камне каким-то чудом росла сосна. За Ононом громоздились темно-зеленые горы. В низовьях реки лес обрывался, и по обе стороны Онона распростерлась привольная степь. Только на излучине, там, где река круто поворачивала на север, на правом берегу шумел сосновый бор, издали похожий на темное облако, затерявшееся в межгорье.

На полевом стане, над общежитием, возле которого темнели деревья, курчавился сизый дымок. И от этого дымка степь для Анны сразу стала домашней.

Анну встретил Маруф Игнатьевич Каторжин, провел костистой рукой по окладистой белой бороде и поклонился.

— С новосельем, Анна Матвеевна.

Анна посмотрела снизу вверх на высокого сухопарого Маруфа Игнатьевича.

— Спасибо. И тебя, Маруф Игнатьевич, с новосельем.

— Все сделал, как ты велела: окна застеклил, двери приладил, протопил печки.

Анна вошла в общежитие. Посреди просторной комнаты сиротливо стоял стол. Стены за зиму вымерзли, посерели. Стекла пропылились, и сквозь них с трудом пробивался свет.

— Завтра с утра белить и мыть начнем, — сказала Анна.

— А известка где?

— Сейчас привезут.

— А кто ноне поварить будет?

— Тетушка Долгор. Пойдем посмотрим ее домик. Не сидится ей в деревне, того и гляди, нагрянет.

Анна с Маруфом Игнатьевичем пошли к домику, который стоял немного на отшибе. Тетушка Долгор вот уже больше десяти лет поварит на полевом стане. Для нее поближе к Онону срубили дом. Вокруг него посадили черемуху, дикие яблони и боярку. Кусты разрослись, и все лето дом прятался в маленьком лесном островке. Сейчас деревья были без листьев, и сквозь них виднелись голубые окна.

— Я уж доглядел, — шагая рядом с Анной, хрипловатым голосом говорил Маруф Игнатьевич. — Так-то здесь все целое. Только вот печку наладить надо. Так это на полдня работы.

— Завтра и наладь, а мы побелим.

Осмотрели домик, вышли на улицу. Солнце пригревало. В соснах возле общежития звонко пели синицы, с дома на дом перепархивали сороки. Резвый ветерок гулял по Приононью, наслаждаясь степным простором.

— Семена-то достали? — поинтересовался Маруф Игнатьевич.

— Алексей Петрович уехал в Читу.

Маруф Игнатьевич разговаривал, а сам беспокойной рукой поглаживал бороду. Анна это заметила и спросила:

— Ты не прибаливаешь, Маруф Игнатьевич?

— Да как тут хворь не разберет: все люди при деле, только я один будто обсевок в поле, — с горечью проговорил Маруф Игнатьевич. — Нижайшая просьба у меня к тебе: зачисли меня в свой отряд. Верно, на тракторе уж не могу робить, но без дела сидеть не стану. За жильем кому-то доглядывать надо. Да и повара без помощи не обойдутся: дровишки поднести, воды привезти. Да и пахарей одних не бросишь. Работники они добрые, что уж тут грех на душу брать. Только молодому-то коню вожжи добрые нужны. А зарплаты мне не надо. Ты только в отряд зачисли.

— Как же так без зарплаты? — удивилась Анна.

— У меня оклад есть: колхоз персональную пенсию платит. Старуха пенсию получает. Денег нам хватает. Только вот дела стоящего нету. Услышу гул трактора, так душу и клещами схватит. Сколько я землицы перепахал, сколько зерна вырастил, если ссыпать в одну кучу, пожалуй, добрая сопка получится.

— Ладно, назначаю тебя, Маруф Игнатьевич, комендантом нашего полевого городка. Только вот без зарплаты как-то неловко получается.

— Далась тебе эта окаянная зарплата, — махнул рукой Маруф Игнатьевич. — На кой ляд она мне нужна?

— Хорошо. Только я порядок люблю.

— Спасибо, Анна Матвеевна, уважила старика. А то хоть ложись да помирай. Совестно людям в глаза смотреть. А хворь, будь она трижды проклята, видит, списали человека, совсем обнаглела. Да только я ей не поддамся, не на того напала. А насчет порядка, ты правильно говоришь. Дом вести, не штанами трясти. Любое дело строгостью живо.

Маруф Игнатьевич посмотрел на дорогу.

— Скоро ребята приедут, — забеспокоился он. — Я вчера вечером крючья под скалой на яме ставил. Пудового тайменя изловил. Пойду уху варить.

— Я помогу.

— Воды с реки принеси. А в остальном я сам управлюсь.

Анна принесла воды. У крыльца на поленьях лежал метровый таймень, точно обрубок заморенного кедра, покрытого темным лаком.

— Ух, какой, — протянула Анна.

Маруф Игнатьевич взял топор, попробовал пальцем лезвие.

— Я осенью там одного приметил, так тот, пожалуй, пуда на три потянет. Возле лодки вывернулся, такая оказия, смотреть страшно. Я уж всего на своем веку насмотрелся и то заробел. Весной приедет Борис, скажу ему, пусть потешит душу.

— Борис не зовет вас к себе в город жить?

— Зовет. Да какое там житье? Гостили мы у него со старухой. Неделю прожили. Землю только из окна велели. И взяла меня такая тоска, что и жизнь не мила. И на Украине, в Белоруссии бывал, чужие страны довелось посмотреть. Да вот лучше нашего Приононья ничего не нашел.

— Невестка-то хорошо принимала?

— Ничего, обходительная.

Подошла автомашина, приехали члены отряда. И сразу шумно стало в этом степном уголке. С машины сгружали столы, кровати, стулья, посуду, постель. Парни не забыли привезти и спортивные снаряды.

— Дарима, а где флаг? — спросила Анна.

— Вот он.

Дарима тряхнула сверток, и из ее рук к полу пламенем метнулось красное полотнище.

— Это дело, — одобрил Маруф Игнатьевич.

— Петя, — позвала Анна.

— Но-о-о, — отозвался Петька.

— Флагшток видел в палисаднике? Проверь, в исправности ли.

— Но-о-о, — тоненько протянула Дарима.

Все засмеялись, Петька погрозил кулаком и вышел.

— Братцы, что же мы наделали-то, — сокрушалась Дина.

— Что случилось? — забеспокоилась Анна.

— Трюмо забыли.

— А я уж думала, не умер ли кто.

— Да это хуже смерти, Аннушка. А парикмахер будет сюда приезжать?

— Для тебя, может быть, ресторан «Онон» открыть? — бросил на ходу Сергей Туранов, у которого из-под шапки на плечи падали каштановые волосы.

— Вот бы я повеселилась, — Дина закружилась по общежитию, напевая: — Чита, Чита, сопок таежных сплошная гряда, Чита, Чита, голубая моя Ингода…

Появился Федор. Дарима заметила его и скорей сбежала на Онон за водой.

— Гантимурчик, айда к нашему шалашу, — махнула рукой Дина.

Анна подошла к Федору.

— К нам в помощь? — спросила Анна.

— Заехал попутно посмотреть, как вы тут устраиваетесь. Ты меня не пропишешь на полевом стане?

— А из села-то тебя домовой выживает?

— Надоело одному, как медведь в берлоге.

— Ладно, места всем хватит. Только ты у меня смотри…

— Ты о чем, Аннушка?

— Все о том же…

— Аннушка, морской порядок.

Все были заняты делом. Только Ананий с Пронькой ходили по полевому стану, как туристы, не зная, куда применить силы.

— А вы, молочные братья, что прохлаждаетесь? — шумнула на них Анна.

— Понять не можем, — ответил Пронька, — как мы попали в этот детсад?

— Прокопий Ефимович, на поле посмотрим, кто из какого детсада. А сейчас отправляйтесь дрова пилить.

Петька исправил флагшток.

— Кому поручим флаг поднимать? — спросил Сергей.

— Маруфу Игнатьевичу, — ответила Анна, — он у нас первый тракторист в колхозе, и Дариме. Человек хлеборобом становится, такое раз в жизни бывает.

Отряд выстроился вдоль сосен под окнами общежития. Анна прикрепила к шнуру полотнище и прошла на правый фланг.

— Маруфу Игнатьевичу и Дариме приготовиться к поднятию флага, — скомандовала Анна.

Маруф Игнатьевич и Дарима подошли к флагштоку.

— Смирно! Равнение на флаг!

Все замерли.

— Поднять флаг!

Полотнище поползло вверх по флагштоку. Налетел ветер, полотнище хлопнуло и забилось огненной птицей.

— Знамя есть, — взволнованно проговорил Маруф Игнатьевич. — Теперь, считай, мы — боевая часть.

Вскоре подъехал Аюша Базаронович.

— Далеконько видно.

— Оно на виду-то и жить веселей, — за всех ответил Маруф Игнатьевич.

— Аюша Базаронович, телевизор нужен, — попросила Анна.

— Завтра все будет. Только красный уголок приведите в порядок.

— Совсем забыл, — спохватился Маруф Игнатьевич, — уха перепреет. Пошли, только ложки не забудьте.

Рядом с Диной оказался Петька.

— Петя, ты крепче наедайся.

— Это зачем? — насторожился Петька.

— Завтра с утра белить начнем. Я тебе самую симпатичную кисть припасла.

— Еще че надумала.

— Скажешь, не мужское это дело?

— Но-о-о.

— Братцы, вы только поглядите, новый персидский шах нашелся. А я еще за тебя замуж собиралась. Нет, Петенька, или ты будешь белить, или наша любовь кончена.

— Перетопчешься.

— Что-о-о? — удивилась Дина. — А чем ты будешь заниматься, магараджа несчастный?

— Сусликов гонять, — подсказала Дарима.

— Да они еще спят.

— Да ну вас… — отмахнулся Петька и отошел к парням.

Уху хлебали кто за столом, кто на подоконнике. И в этой походной неустроенности была своя прелесть. Аюша Базаронович посмотрел на Проньку, который напротив него старательно орудовал ложкой, и, улыбаясь, спросил:

— Говорят, Прокопий Ефимович, ты в прошлом году дикого гуся на перемет поймал?

— Был такой грех, — с охотой ответил Пронька. — Пронесло в Ононе лед. Жена пристала — ухи хочу. Я и так и сяк увиливал: из меня рыбак, как из старого кобеля мухолов. Так разве от бабы отвяжешься. Смастерил перемет и поставил на ночь пониже деревни. Утром, ни свет ни заря, бегу проверять ловушку. Смотрю, на первом крючке серый гусь сидит и крылья уже опустил, заморился. Наживлял-то я коровьими легкими. Обрадовался я. Ну, думаю, накормлю жену свежениной. Тороплюсь домой. А навстречу мне прет Гераська Тарбаган, морда красная. Спрашивает: «Пронька, ты откуда в такую рань?» Я ему толкую: «Хотел ухой побаловаться, да смотри, какое счастье привалило, дикий гусак на крючок подцепился. Приходи вечерком на жареху».

Гераська глянул на гусака и аж весь затрясся. «Варнак ты этакий, — кричит на меня. — Рыжий дьявол. Это же мой гусак. Я его второй день ищу. Да я тебя за такие проделки в милицию отведу, чтобы в другой раз знал, как гусей воровать». И с кулаками на меня. Бросил я ему гусака и говорю: «Подавись ты им, жмот несчастный. И уходи отсюда, пока я тебя самого не подцепил на крючок и не зажарил вместо пескаря…»

На том и разошлись. На другой день меня вызывают в сельсовет и взыскивают пятнадцать рублей на восстановление убытков Гераське. Так это же самый настоящий грабеж: гусака съел, с меня же еще и деньги взял.

Последние слова Проньки утонули в смехе.

— А он-то тебя на жареху позвал?

— Да пропади он пропадом со своей жарехой.

Аюша Базаронович отложил ложку.

— Спасибо, Маруф Игнатьевич. Теперь я буду к вам на стажировку женщин отправлять, пусть учатся уху варить.

После ужина решили провести комсомольское собрание. Открыл его Аюша Базаронович.

— Товарищи, нам нужно избрать комсорга отряда и редколлегию «Боевого листка». Возражений нет?

— Нет.

— А как же нам с Ананием быть? — царапал затылок Пронька. — Мы вроде к комсомолу не принадлежим. Может, нам уйти?

— Погодите, сейчас решим, — проговорил Аюша Базаронович. — Товарищи, у меня есть такое предложение: Трухину и Томских разрешить присутствовать на комсомольском собрании с совещательным правом голоса. Не возражаете?

— Нет.

— Приступим к первому вопросу. — Аюша Базаронович поправил очки. — Мы в комитете комсомола советовались. Товарищи предлагают комсоргом отряда избрать Дариму Батомункуеву. Какие ваши мнения будут?

Встала Дина.

— Можно мне?

— Можно.

— Я Дариму знаю давно. С характером человек. В трактористки ее никак не брали, ночами над учебниками сидела, но добилась своего. И с огоньком человек, она уснуть на работе не даст. Я за то, чтобы комсоргом отряда избрать Дариму.

Дарима, чуточку смущенная, сидела у окна.

— Еще кто желает высказаться? — поднял взгляд Аюша Базаронович.

— Что говорить-то, знаем мы ее.

— Да не справиться мне, — встала Дарима. — Не шуточное же дело делать будем. Надо человека с опытом избрать.

— Не робей, Дарима, — подбадривал Маруф Игнатьевич. — Было бы сердце горячее, а опыт наживешь.

— Итак, ставлю на голосование. — Аюша Базаронович обвел всех взглядом. — Кто за то, чтобы комсоргом отряда избрать Дариму Батомункуеву?

Поднялись руки.

— Единогласно. Поздравляю, Дарима.

— Теперь от этих девчонок житья не будет, — уныло проговорил Петька.

Все заулыбались. Аюша Базаронович встал.

— Ну, Дарима, занимай свое место.

Дарима несмело подошла к столу.

— А что делать-то, Аюша Базаронович?

— Редколлегию надо избрать.

Членами редколлегии избрали Петьку, Дину, Сергея.

— Дарима, можно мне слово? — попросила Анна.

— Можно.

Анна вышла на середину комнаты.

— У меня есть предложение избрать почетным комсомольцем нашего отряда Маруфа Игнатьевича.

Анна под одобрительные улыбки приколола к лацкану пиджака Маруфа Игнатьевича красный шелковый бант с комсомольским значком.

— Спасибо, ребята, — растроганно говорил Маруф Игнатьевич, — уж я вас не подведу.

— Сергей, неси баян, — крикнула Дина. — Давайте песню.

И через несколько минут в открытую дверь общежития метнулась песня.

Глава 7

Катя пришла на работу. Делать ничего не хотелось. Проснулась сегодня рано: не то шум какой-то разбудил, не то сон видела. Засосало под сердцем, охватила безотчетная тревога. «Не с Алексеем ли что стряслось? — с беспокойством думала она. — Уехал в Читу дня на два доставать семена, а прошла уже неделя. Надо Борису позвонить».

В кабинет вошла Ефросинья Бугоркова, ни старая, ни молодая женщина с плоской, как доска, грудью. Она остановилась у порога, теребя платок, завязанный на подбородке. Вид ее выражал робкую почтительность и смиренную покорность.

— Екатерина Елисеевна, крупы на три дня осталось, сухофрукты на исходе.

— Я уже дала задание завхозу. Сегодня все продукты привезут. Завтра в магазин должны поступить яблоки и апельсины. От сына есть что-нибудь?

— Вчера письмо пришло. Хорошо служит. Командир даже благодарность объявил.

— А вы печалились.

— Я вот все хочу спросить, да никак не насмелюсь…

— Да спрашивайте, ради бога…

— Что это ты, сердешная, все эти дни такая сумрачная ходишь? Не хворь ли какая пристала?

— Это вам показалось, Ефросинья Мироновна.

— Ой ли, — будто ветром сдуло робость и покорность с лица Ефросиньи. Глаза недобро засветились. — Сердцем чую, темно у тебя на душе.

— Да Алексей Петрович что-то долго не возвращается.

— Ты с Алексея-то Петровича глаз не спускай, — оживилась Ефросинья.

— А что за ним смотреть, не ребенок малый.

— То-то и есть, сердешная, не дите. Потому и говорю. Ты же здесь как слепая. А у них с Анной-то старая любовь.

— С какой Анной? — удивилась Катя.

— Ничевошеньки-то ты, сердешная, не знаешь, — всплеснула руками Ефросинья и подвинулась к Кате. — С Анной Огневой… Она такая потаскуха, каких свет не видывал. Ее и муж-то за это выгнал. Иван Иванович, инженер наш, сын Нины Васильевны. Мужик степенный, водку не пьет, все в дом несет. За таким, как за каменной стеной, живи да радуйся. Чего этой Анне надо? Всех, мужиков перебрала. Одна стыдобушка.

— А куда же Иван Иванович смотрел?

Ефросинья вошла в азарт. Платок подвернула на щеках, чтобы не мешал.

— Бил смертным боем, на замок запирал, да разве блудную корову огород удержит. Маялся, маялся, да и выгнал. Теперь она живет у родителей.

— А мне-то какое дело до нее?

— Говорю, сердешная, за Алексеем Петровичем доглядывай. Такая потаскуха кого хошь в грех введет. Собой-то уж больно хороша, ведьма. А сама знаешь, не мужняя баба, что горох в поле, не сорвет только тот, кому лень нагнуться.

— Неужто Алексей Петрович на такую посмотрит? У него ведь дочь растет.

— Не знаешь ты этих мужиков, — сверкнула глазами Ефросинья. — Им, кобелям, только новым подолом под носом махни, так они и про мать родную забудут. Моему-то чего не хватало дома? Так нет, вражина, ни с одной юбкой разминуться не мог. Бегал, бегал, так совсем и сбежал. Теперь одна горе мыкаю.

Ефросинья смахнула слезу.

— А твой-то Анну начальником отряда определил. Чтобы поближе была. А степь-то, она все грехи скроет.

— Да будет вам, Ефросинья Мироновна.

— Я што… Я от чистого сердца, вас жалеючи… Заговорилась совсем. Картошку чистить надо.

Ефросинья поправила платок, и опять на лице ее монашеская смиренность. Она боком выскользнула из кабинета.

Катя подошла к окну. Под единственным облаком чернел, лоскутом носился ворон. Время от времени на землю падал его гортанный крик. «Может, из-за Анны и рвался сюда Алексей, — с тоской подумала Катя. — Да что это я? Или баб не знаю?»

Катя пошла к детям. Села за рояль.

— Сейчас мы с вами новую песню разучим.

На некоторое время ребятишки отвлекли ее от грустных дум. Вскоре в детском саду появилась Нина Васильевна.

— Ну, показывай своих питомцев, — чуточку грубовато попросила она.

У Кати с малых лет сложилось мнение, что каждый начальник — обязательно солидный человек. А тут рядом с ней шла невысокая женщина, подвижная, шумная. Катя была даже немного разочарована. Побывали во всех группах, на кухне, и, когда оказались в кабинете, Нина Васильевна устало опустилась на стул.

— Выкладывайте свои претензии. Что нужно для детсада?

— У нас все есть.

Нина Васильевна с недоверием посмотрела на Катю.

— Так что надо?

— Ничего не надо.

— Вот тебе раз, ничего не надо. — засмеялась Нина Васильевна. — Такого, Катюша, не бывает. Я только от чабанов. Одни требуют сакманщиков, другие — кормов для овец, третьи — дров. От доярок кое-как отбилась: подавай им новый коровник, да чтобы в нем полная механизация была. У строителей нет гвоздей, шифер на исходе. А ей, видите ли, ничего не надо. Да ты работаешь ли, голубушка?

— Верно, Нина Васильевна, ничего не надо.

— И на том спасибо. А за ребятишками смотрите в оба. Сколько я их уже подняла. Особенно во время войны. Вон какого орла из твоего Алеши вырастила, сердце радуется.

— Где-то уехал и запропастился.

— Звонил сегодня, к ночи явится. Как вам у нас нравится?

— Вроде ничего.

— Привыкните. Алешу берегите.

— Да я его мало и вижу. Домой, как в гости, заходит. Только и знает одну работу, — пожаловалась Катя.

Нина Васильевна изучающе посмотрела на Катю.

— Такая уж наша бабья доля. Мужей провожаем на долгие месяцы, кого в плаванье, кого в геологическую разведку, кого на полярные станции. Потом сыновей и дочерей будем снаряжать в ту же дорогу. И всех ждем. Твой Алеша хоть и рядом, да путь у него не ближний. И не тонкими французскими духами от него будет пахнуть, а землей да полынью.

— Я разве не понимаю, — вздохнула Катя.

— А вздохи твои мне не нравятся. Одно дело делаем. И тебе, голубушка, жить придется нашими заботами. Алеша, поди, уже жалуется на меня.

— Что вы, Нина Васильевна. Перед отъездом к нему какой-то Тарбаган приходил. Что-то о вас не так сказал. Алексей взбеленился. Я таким его еще не видела. Этот Тарбаган выскочил от нас и шапку забыл.

— Так без шапки и убежал?

— Уж на другой день приходил за ней, когда Алеши дома не было.

— Ладно, — Нина Васильевна встала. — Мне еще надо в интернат да в школу заглянуть. До свидания.

…Длинным показался этот день Кате. Когда разобрали всех детей, они с Ириной пошли домой. Солнце уже закатилось. За степью над Алханайскими горами висело длинное темное облако с розовым краем. С Онона тянул колючий низовик. Над селом низко пролетела стайка куропаток и опустилась в прибрежных кустах. Из Сенной пади медленно выехал трактор с огромным возом сена.

— Мамочка, а ты мне сегодня почитаешь сказку? — спросила Иринка.

— Почитаю.

— Про журавленка?

— Про журавленка.

— Только я не хочу, чтобы его убивал злой дяденька.

— А мы с тобой придумаем совсем другой конец.

— Наш журавленок вырастет большой-пребольшой. И будет играть с девочкой.

— И принесет ей большую говорящую куклу.

— А еще зайчика и лягушонка.

Из проулка навстречу вышла женщина. На ней была черная котиковая шуба, соболья шапка. «Она, Анна», — бабьим чутьем догадалась Катя. Да, это была она. Женщины встретились, посмотрели друг на друга и разминулись. «Она действительно красивая, — с неприязнью отметила Катя. — Что же у них с Алексеем было?»

— Мама, я больше с Сережкой не дружу.

— Это почему же? — машинально спросила Катя.

— Он нехороший мальчишка, за косички меня дергает.

Дома без Алексея было как-то пусто. Катя почитала Иринке сказки, уложила ее спать, посмотрела концерт по телевизору, а вечер никак не кончался. Раскрыла книгу, но не читалось. Вспомнилась Кате первая встреча с Алексеем. Жила она тогда в пригородном совхозе, работала воспитательницей в детском саду. Был воскресный день. Катя принесла цветы из леса и ставила их в вазу. В дом вошел мужчина с загорелым скуластым лицом.

— Хозяюшка, говорят, у вас можно снять комнату?

— Говорят. Да кто вы такой?

— Из института я. Алексей Отрогов. Хочу поближе к земле поселиться.

— А цветы вы любите?

— Я об этом как-то не думал. Впрочем, без них бы земля полиняла.

— А девушкам вы их дарили?

Алексей развел руками.

— Не приходилось.

— Так уж и не дарили никому?

— Так уж и не дарил.

— Вывелись рыцари. Как и жить нам, бедным девушкам?

— А без цветов нельзя?

— Без цветов грустно. Не только земля, но и человеческая жизнь полинять может.

— Это я учту.

Осенью Катя выходила за него замуж. На свадьбе народу было немного, в основном родственники. Все веселились, только жених нет-нет да и задумается, потемнеет лицом.

— Алексей, что с тобой? — спросила Катя, когда они остались одни.

— Ничего. Это пройдет. Ты устала. Отдохни. А я пойду поброжу немного. Мне одному побыть надо.

Пришел только под утро, весь мокрый.

— Ты где-то тонул, — испугалась Катя.

— В лесу был. Роса.

Проходили месяцы, годы. Алексей жил точно застегнутый на сотни пуговиц. С Катей был всегда вежлив, тактичен. А ей порой хотелось, чтобы Алексей приревновал ее к кому-нибудь, пошумел. Потом бы они помирились и были счастливы. Но Алексей никогда не повысил голоса, ни разу не упрекнул ее ни в чем, зато никогда и не обогрел. И ласку и внимание выделял ей точно по карточкам. Поначалу Катя страдала, потом решила, что, видимо, все ученые не от мира сего. А там появилась Иринка, и материнское чувство отодвинуло все сомнения.

За окном загудела автомашина. Катя насторожилась. Но автомашина прошла мимо.

Алексей приехал поздно. Был он оживленный, счастливый. Таким его Катя видела нечасто.

— Иринка спит?

— Ты посмотри на время, скоро уж петухи запоют.

— А я семена достал. Будут и плоскорезы. Ну, землица, мы теперь с тобой поспорим.

Алексей раскрыл портфель, достал коробку конфет.

— Это тебе.

— Спасибо.

— И вот еще.

Алексей набросил Кате на плечи пуховый платок.

— Какой ты у меня славный. — Катя чмокнула Алексея в щеку.

— А это Иринке. — Алексей вынул из коробки рыжую обезьянку и подал Кате.

— Радости-то у нее завтра будет.

— Как тут дела у Князя?

— Откуда мне знать? Иди мойся, ванна уже готова, белье там, а я поесть соберу.

Алексей лежал в постели, наслаждался домашним теплом и покоем. Перед глазами все еще плыла узкая лента дороги. А Катя продолжала мучиться ревностью.

— Ты Анну Огневу знаешь? — осторожно спросила она.

— Как не знать. В одной деревне живем.

— Говорят, она добрая прости господи.

Алексей помолчал немного.

— Не понимаю я вашего брата, женщин. Никакой логики. Живет женщина с мужем, пользуется любовью столько, сколько душе угодно. Другая еще умудряется срывать поцелуи или у соседа, или у друзей мужа. И она сама праведность. И вот та же женщина по какой-то причине оказалась без мужа. С первого же дня ее со всех сторон стережет грязная молва. Не дай бог, если к ней когда-нибудь зайдет мужчина. Тотчас поползут слухи — она распутница, она такая, она рассякая. А судит кто? Да те, которые только встали от мужей с кровати.

— Ты оправдываешь Анну?

— Нет. Я говорю о женской логике. А поведение Анны — ее дело. Еще не хватало, чтобы я взял на себя роль хранителя женской нравственности.

— Скажи, ты любишь ее?

— За нашу совместную жизнь ты меня можешь в чем-то упрекнуть?

— Нет, ты скажи, любил Анну?

— Какое это теперь имеет значение?

— Тогда я тебе скажу: ты любишь ее и сейчас.

Кате хотелось, чтобы Алексей обнял ее и уверил, что это все бред, бабьи сплетни, что он любит только ее одну, только ее. Но Алексей, заложив руки за голову, лежал и молчал. Катя всхлипнула в подушку.

— Ты не человек, ты каменный идол, — прошептала она сквозь рыдания.

— Да будет тебе.

— Нет, ты хуже идола…

Катя рванулась к Алексею, обняла его за шею и, захлебываясь слезами, торопливо заговорила:

— Нет, не отдам я тебя никому. Я видела Анну. И ей не отдам. Но скажи ты, медведь этакий… ты же мой?..

— А я думала, ты от нас сбежал, — встретила Алексея Нина Васильевна.

— По всей области за плоскорезами и стерневыми сеялками гонялся. — Алексей сел к столу.

— Ну и как?

— Насобирал техники только для семеноводческого отряда.

Алексей положил счета перед Ниной Васильевной.

— Подпись ваша нужна.

— И во что это нам обойдется?

— Тридцать пять тысяч.

Нина Васильевна отодвинула счета.

— Больше пятнадцати тысяч не наскребу. Придется тебе немножко повременить.

— Что же получится, лемеха купим сейчас, а плуги после посевной? Да я эти деньги осенью верну с лихвой.

— Каким образом?

— Фуражное зерно и солому, которую мы сейчас покупаем и везем за тысячу верст, я выращу.

Алексей, не подозревая, задел Нину Васильевну за живое. У нее даже пятна на лице выступили.

— А ты злой, Алеша.

— А вы бы хотели видеть меня паинькой? Не умею я быть таким. И для безотвальной обработки земли мне нужен целый набор различных орудий, чтобы работу я смог проводить комплексно. В противном случае для чего городить огород? Чтобы посмешить людей? Для шутовской должности я не гожусь.

Вошел Аюша Базаронович.

— А-а… Алексей Петрович. С приездом тебя.

— Спасибо.

Аюша Базаронович сел, взглянул на Алексея, потом на Нину Васильевну.

— Что это вы такие хмурые?

— Вот полюбуйтесь, — Нина Васильевна положила маленькую руку на счета. — Подай ему тридцать пять тысяч рублей, и все. Иначе хлеб расти не будет, дождя в Приононье перестанут идти. Вот сдадим шерсть, и покупай свои плоскорезы.

— Шерсть мы сдадим в июле, а сеять надо в конце апреля.

— Ему сеять… — с ехидцей протянула Нина Васильевна. — Я здесь, выходит, посторонний человек? Дожилась. И куда ты торопишься? Или на будущий год весны не будет?

— Весна-то придет, только будет ли у нас работать Алексей Петрович. — Протирая очки, Аюша Базаронович покосился на Нину Васильевну.

— Что-о-о? — У Нины Васильевны от удивления вытянулось лицо.

— Я вчера был в райкоме партии. В колхоз «Пограничник» нужен председатель. Я предложил кандидатуру Алексея Петровича. Думаю, он не будет возражать. — Аюша Базаронович заговорщицки посмотрел на Алексея.

— А тебя кто уполномочивал решать такие дела? — возмутилась Нина Васильевна.

— Сам рискнул. Алексей Петрович — агроном. А мы из него пытаемся сделать дядьку при механизаторах, чтобы он будил их по утрам, развлекал. Не лучше ли ему в «Пограничнике» своим прямым делом заниматься.

— Алеша, ты слышишь, что комиссар говорит?

— Слышу.

— И ты согласишься уйти от нас?

— Нет. Но и следующей весны ждать не стану.

— Вот так, Аюша Базаронович, свои кадры знать надо.

— Я думал, уж вас-то хорошо знаю. А выходит, нет.

— Ну, ну, давай.

— Насколько я понимаю, Алексей Петрович думает культуру земледелия привести в соответствие с уровнем современной техники и науки. Так я понимаю?

— Так, — кивнул Алексей.

— Вы, Нина Васильевна, киваете на деньги. А в деньгах ли дело? Я звонил в госбанк. Ссуду нам дадут.

— Ссуду-то дадут. Только ее выплачивать надо. А у нас каждая копейка распланирована. Вы все требуете, а выкручиваться мне потом придется.

— Что с вами, Нина Васильевна? — удивился Алексей. — Ради дела когда-то вы не боялись выговоры получать.

— Можешь занимать мое кресло и командовать.

Алексей встал, с укором посмотрел на Нину Васильевну.

— У меня, Нина Васильевна, на своем месте дел хватит, — и вышел.

От этого разговора у Алексея остался неприятный осадок. В этом «можешь занимать мое кресло и командовать» было что-то беспомощное. А Алексей с малых лет привык видеть в Нине Васильевне человека сильного, решительного. И у него было такое чувство, будто она в чем-то его обманула. С этим чувством он и вошел в свой кабинет.

Там сидел Игнат.

— Игнат Романович? Доброе утро.

Алексей сел за стол, потер подбородок.

Игнат из-под густых бровей следил за ним, мял в руках шапку и, видя, что Алексей занят своими мыслями, разговора не начинал.

— Вы подошли кстати, — Алексей посмотрел на Игната. — Какие земли в этом году в вашем звене пустим под пары? Я не нашел никаких документов. Наверное, Марьин лог?

— Нет, Петрович, — Игнат перестал мять шапку, — надо запустить под пары пашни в Сухом логу. Совсем они истощали. Мы на них уже четыре года сеяли.

— Не возражаю. Только просьба у меня к вам, составьте биографию каждого поля.

— Это можно.

— Тогда у меня все.

Но Игнат не двинулся с места.

— Ты знаешь, что, Петрович, тот разговор-то забудь. По своей темноте-то, паря, я малость не туда зарубил, сбился с борозды, вот огрех и получился.

Алексей с еле заметной улыбкой смотрел на Игната. Любил он его. Игнат был лет на десять старше Алексея. Умом бог не обошел его. И работать умел.

— Не было, Игнат Романович, у нас никакого разговора. Принимайте звено, и за дело. На перекуры у нас с вами времени нет.

— Спасибо, Петрович. Я слышал, ты семена сортовые привез. Выдели для моего звена хоть какую-то малость.

— Нет, — решительно заявил Алексей. — Достал только для семеноводческого отряда. На будущий год получишь. Это я тебе обещаю.

— Ты, паря, меня будущим годом не корми. Я в этом году хочу на своих полях хлеб видеть.

— Ни одного килограмма не дам. Нет. Будете сеять те семена, которые припасли осенью.

— Нет, Петрович, я с тобой на парткоме толковать буду. Ты так и знай.

Игнат ушел. Алексей задумался. «Что же делать? Нет, Нина Васильевна, а пахать мы будем все-таки плоскорезами. И деньги ты найдешь». Алексей посмотрел на часы. Как там дела у Анны и Князя?

Петька не пришел в мастерские на раскомандировку, Анна забеспокоилась, не заболел ли, села на мотоцикл и поехала к нему. Петька в ограде возился с трактором «Беларусь», менял камеру.

— Что случилось? — спросила Анна. — На гвоздь напоролся?

— Но-о-о, у ограды поймал, — не поднимая головы ответил Петька.

— Наладишь, сеялки на полевой стан вези. Да смотри, аккуратней.

— Я что, маленький.

С ведром в руках из стайки вышла Аграфена, мать Петьки.

— Аннушка, здравствуй. Пошли чаевать.

— Да я недавно из-за стола.

— А у меня блинчики горячие со сметаной. Пошли.

Хотя Анна и спешила, но пришлось пойти, человек может обидеться.

Аграфена накрыла стол в светлой чистой горенке.

— Садись. Чай тебе с молоком налить? — спросила она.

— С молоком.

Аграфена поставила перед Анной большую кружку чаю, тарелку с румяными блинами, густую, хоть ножом режь, сметану. Сама села напротив.

— В поле-то скоро? — спросила Аграфена.

— Готовимся. Старики говорят, весна нынче ранняя будет.

— Как мой Петруша работает, не ленится?

— Славный парень.

— Совсем еще дитя малое. Утром бужу, а он одеяло на себя тянет и просит: «Мама, дай еще маленько поспать». В школу бы ему еще ходить, так нет, вообразил себя мужиком, хозяином в доме. Ничего с ним сладить не смогла. А теперь увижу его на тракторе, душу так и заскребет, виноватой себя чувствую.

— Работа еще никого не портила. А захочет учиться, так кто ему мешает.

— Да, как она жизнь повернется. Я вот тоже после школы хотела поехать на агронома учиться. Вместе с Андреем, твоим дядей, собирались, а вон оно как вышло.

Аграфена задумалась. Ей уже за сорок. Годы не поскупились на ранние морщины. Огрубели руки от непосильной работы. В сорок первом ей было девятнадцать. Любила она самого младшего из Огневых — Андрея, собиралась осенью за него замуж выйти, а его под Москвой подкараулила фашистская пуля. Кончилась война, а из сверстников Аграфены почти никто не вернулся. Подросли парни, которые во время войны подлетками были, так она для них старая. Вот так и осталась Аграфена нецелованной вдовой. И знала она в своей жизни только работу. А теперь, уже больше двадцати лет, каждое утро вставала в пять часов и шла на ферму. И единственной отрадой для нее была песня, в которой она могла высказать и боль свою, и печаль.

В тридцать пять лет Аграфена родила сына. Может быть, встретила человека по сердцу, да судьба дороги развела, а может быть, просто решила иметь ребенка, только об этом никто не знает. На расспросы об отце Петьки она шуткой отвечала: «Или мало у нас в селе проезжих молодцев бывает?» А когда Петька вырос и спросил: «Кто мой отец?» — Аграфена задумалась, а потом ответила: «Отец твой, Петруша, очень хороший человек». Так для всех это и осталось тайной.

— Как у вас на ферме дела? — спросила Анна.

— Так-то ничего, да вот руки у меня болеть стали. — Аграфена посмотрела на свои опухшие пальцы.

— Механизацию надо вводить.

— Нина Васильевна пообещала. А то что получается: мужики уже все давно на технику сели, вручную только дрова колют. А вот доярки будто богом забыты: вся механизация — вилы да ведра.

— Если Нина Васильевна пообещала, то построит.

— Это еще когда будет. А сейчас доярки не найдешь. Хоть репку-матушку пой.

— К вам же пять девчонок после десятилетки пришли.

— Трое уже уехали в город на камвольный комбинат. Вот так и живем.

Анна допила чай и заторопилась.

— Спасибо большое тебе, Аграфена, за блины.

— Куда же ты спешишь?

— Мне еще надо Князя увидеть.

— Забегай.

От фермы отошла колонна тракторов с тележками, груженными перегноем. Федор бульдозером-погрузчиком буртовал навоз. Анна поднялась на кучу.

— Ты что это колдуешь? — вылезая из кабины, спросил Федор.

Анна окинула его быстрым взглядом. В каждом движении Федора чувствовалась уверенность, сила. «Ходит же по земле счастливая девчонка», — тепло подумала Анна.

— Если ты думаешь, что Князю Гантимурову необязательно здороваться с дамами, то глубоко ошибаешься.

— Извините, пожалуйста, — Федор галантно приложил руку к груди. — Доброе утро, Анна Матвеевна.

— То-то, — улыбнулась Анна. — Послушай, Князь, как ты думаешь, этого перегноя хватит на мои поля?

— Под посев пшеницы хватит. Я подсчитал. Если будет ошибка, то небольшая.

— А на пары что повезешь?

— Придет время, Петрович скажет.

— Вот приедет барин, барин нас рассудит, — уколола Анна. — А тебе для чего голову приладили? Девчонок соблазнять?

— А это, Аннушка, плохо или хорошо? — зная себе цену, улыбнулся Федор.

— Мне кажется, мужчина иногда и о делах должен думать.

— А я, по-твоему, свою голову сдал в камеру хранения? — загорячился Федор. — Да мои парни по полторы нормы в день выполняют.

— И через две-три недели будут безработные.

— А кошары, катоны для чего? Там из навоза сопки выросли.

— А знаешь, как раньше старики говорили: добудь дедовского навозу, снопы валиться будут с возу. А еще начальник отряда плодородия. К тебе надо приставить бабушку Дулму, чтобы думала за тебя.

— Да ты что, сегодня не с той ноги от кровати отчалила?

Из ложбины вынырнул «газик», не сбрасывая скорости, подъехал к Анне с Федором. Из машины вышел Алексей. Анна внутренне подобралась.

— Ну, здравствуйте, — Алексей пожал руку Анне, а затем Федору. — Как у вас тут дела?

— Скорость корабля — самая большая, — ответил Федор.

— А вы семена достали? — спросила Анна.

— Пшеница и овес — элитные. Для вашего отряда хватит.

— А как же звенья?

— В этом году будут сеять теми, что у них есть. А вот о будущем годе вам придется подумать. Для этого и создали семеноводческий отряд.

Федор ехидно улыбнулся: мол, съела. Но Анна сделала вид, что не заметила его ехидства.

— Алексей Петрович, мне сейчас Федор Степанович одну идейку подкинул.

— Люблю думающих людей. Выкладывайте свои идеи.

Федор округлившимися глазами посмотрел на Анну.

— Не купить ли нам перегной в Ключевской у Неделина? — предложила Анна. — Их ферма от наших полей в двух километрах. Там перегноя целая гора, еще с тридцатых годов лежит. Не пропадать же добру.

— А у нас своего мало?

— Федор Степанович говорит, что свой-то еще пригодится. Поля-то кормить да кормить надо.

Анна незаметно покосилась на Федора, тот показал ей кулак.

— Федор Степанович прав, — задумчиво проговорил Алексей. — А вы думаете, Неделин продаст нам удобрение?

— Да он его так отдаст, — махнула рукой Анна. — И еще скажет: «Век космоса и навоз — категории несовместимые, это понимать надо».

Анна так скопировала интонацию Неделина, что все невольно рассмеялись.

— А как добудем этот перегной? — спросил Алексей. — Он сейчас тверже камня.

— Мы с Арсаланом прикидывали. На ферме кочегарка. От нее к куче подведем горячий воздух. Через сутки перегной хоть лопатой бери. Аюша Базаронович говорит, что по вывозке перегноя организует субботник.

— Спасибо. Сегодня же поеду к Неделину.

Нина Васильевна неторопливо шла к правлению колхоза. Из-за гор к бледному холодному небу поднималось красное солнце. Над селом стояла тишина. Воздух был чистый и звонкий. Вдали показался человек. Вроде Ваня. Нет, у него походка не такая. С приездом Алеши его как будто кто-то подменил. К делам интерес потерял. Вчера вроде под хмельком был. За ним такого не водилось. «Все это Анна…» — с неприязнью подумала Нина Васильевна.

В правлении колхоза Нину Васильевну поджидал Матвей Иванович.

— Доброе утро, — кивнула Нина Васильевна. — Тебя все сон не берет.

— Не до сна мне, Нина Васильевна. Концентраты кончились. А вчера во второй отаре окот начался.

— По скольку ягнят в сутки принимаете?

— От двух-то отар около ста идет. Много двоен. Есть даже тройни.

— Как парни и девчата работают?

— Бывает что-нибудь и набедокурят. Так на то она молодежь. А так не пожалуюсь. Сакманщики нужны. Я пятерых женщин подобрал, договорился с ними. Твое указание нужно.

— Забирай. И концентратов тебе сегодня подбросим. Только береги каждый грамм. С кормами дело худо.

— Тогда я пошел. Мне еще надо к зоотехнику забежать. До свидания.

Нина Васильевна осталась одна. «Матвей Иванович как-нибудь с кормами выкрутится. Он на окот сохранил культурное пастбище. На носу май. А на весенний окот пойдет пятнадцать отар. Чем кормить? Придется ехать в Читу к начальству и просить концентраты. Иначе дело худо будет. Падежа не миновать».

В кабинет несмело вошла Аграфена.

— Вызывали, Нина Васильевна?

— Проходи, садись.

Аграфена села в сторонке от стола, поправила платок, положила на колени большие натруженные руки.

Нина Васильевна взяла сводку по надоям молока.

— Почему за последние три дня надои упали?

— Кормоцех выходил из строя. Я давно уже говорила Ивану Ивановичу, чтобы он посмотрел. Так ему все некогда было.

— А что ко мне не зашла?

— Как-то неудобно жаловаться.

— Ты это, матушка, брось. Ей неудобно жаловаться. А вот молока несколько центнеров потеряли, это удобно? С Иваном Ивановичем разберемся. У Спиридоновны как здоровье?

— На курорт бы ей надо.

— Я вчера звонила в райком профсоюза. Путевку ей выделили с начала следующего месяца. Пусть собирается. Подбери за нее человека.

— Хорошо.

— Завтра после обеденной дойки проведем совещание с работниками фермы. Ты подготовься выступать. Обсудим, как весну жить будем.

Аграфена вышла, Нина Васильевна посмотрела на часы: пора уже на планерку собраться, а никого нет.

В дверях появился Аюша Базаронович. Был он в телогрейке, сапогах.

— Ты мне не скажешь, где люди? — спросила Нина Васильевна.

— Все на субботнике. И нам пора.

— А я совсем забыла. Ивана Ивановича не видел?

— Уехал в «Сельхозтехнику» за запчастями к комбайнам.

— А завтра он этого не мог сделать?

— Сказал, что иначе ремонт остановится. Да и без него у нас людей хватит.

— И без тебя могли бы обойтись.

— Я — другое дело.

Аюша Базаронович с Ниной Васильевной ехали в одной автомашине. Солнце уже поднялось, и степь сияла радостным светом. Турпаны в скалах начали свои брачные игры, их плачущий крик: «Ко-аа, ко-а-а», — разносился по Онону.

Впереди показалась ферма. Она стояла в небольшой ложбине под сопочкой, которая защищала ее от ветров. Невдалеке от нее тремя курганами возвышался навоз. От них к полю двигались десятки подвод, тракторы с тележками, между ними, как челноки, сновали самосвалы.

— Аюша Базаронович, ты где это набрал такое мамаево войско? — радовалась Нина Васильевна.

— Комсомольцы и пионеры реквизировали у чабанов все телеги на сегодня.

— Ну, молодцы. А обед будет?

— Тетушка Долгор и Маруф Игнатьевич с вечера варят и парят.

Работой по вывозке навоза руководил Федор. Только он мог разобраться в этом движущемся муравейнике телег, автомашин и тракторов. Куртка на нем распахнута, кепка сдвинута на затылок. Федор шумел на парней, которые пытались подъехать под погрузку вне очереди и вносили неразбериху, следил, чтобы не простаивали автомашины и тракторы.

— Федор Степанович, куда мне становиться? — спросила Нина Васильевна.

— Трактор не разучились водить?

— Можно попробовать.

Федор махнул рукой Петьке, который подъехал к погрузчику.

— Становись на погрузку телег. А на твоем тракторе будет работать Нина Васильевна.

Нина Васильевна уехала. Петька взял лопату и встал рядом с Алексеем на погрузку навоза.

— Что, Петро, вышибли тебя из седла? — улыбнулся Алексей.

— Но-о-о, — качнул белобрысой головой Петька. — Я это Князю припомню.

— Не нравится лопата?

— Но-о-о. Это все равно как летчика посадить на телегу.

— Ничего, Петро, ты еще свое налетаешь.

Подъехала Анна, пока грузили тележку, подошла к ним.

— Беда мне с этим народом, — пожаловалась она Алексею.

— Что случилось?

— Я им говорю, ссыпайте навоз в одну кучу. Только отвернусь, а они сыплют его вдоль всего поля.

— Это переживем. Подгоним завтра бульдозер и сгрудим.

В полдень, когда половину навоза уже увезли, приехал секретарь райкома Шемелин. Он с удивлением посмотрел на работающих, Увидев Алексея, подошел к нему. Из-под пушистых бровей глянул на дорогу.

— Алеша, ты мне не скажешь, что здесь происходит?

— Субботник, Николай Данилович.

— Об этом я догадался. Но мне помнится, что эта ферма ключевского колхоза. Или Неделин вам ее продал?

— Вы вот о чем, — усмехнулся про себя Алексей. — Неделин попросил очистить скотные дворы. Как же не помочь соседу.

— И какой же урожай ты думаешь получить с этого поля?

— Не ниже двадцати центнеров зерна с гектара. Плохо, что вносим не под пары. Но в этом году у нас другого выхода нет. Придется немного с сорняками повоевать. А через год думаю получить на этом поле по тридцать центнеров с гектара.

— Не высоко берешь?

— Нет. Наши земли очень бедные, бесструктурные. Фосфора почти нет, влаги недостаточно. Внесением удобрений я убиваю двух зайцев: заправляю землю питательными веществами, в то же время навозом удерживаю влагу. Правильное соотношение питательных веществ и влаги обеспечат хорошее развитие растений.

— А минеральные удобрения?

— Тут мы должны учитывать климатические условия. Из каждых пяти лет у нас в Забайкалье три года засухи. При недостатке влаги минеральные удобрения не принесут желаемого результата. Но в смеси с органическими удобрениями они дадут хорошую отдачу.

— Интересно, где вы столько людей взяли?

— Комиссар мобилизацию провел.

— А я как только заикнусь о вывозке навоза, все мне в один голос: нет техники, нет людей. А оказывается, все есть. Отряд Гантимурова у тебя живой?

— Живой.

— Нина Васильевна как относится к твоим делам?

— Вот она едет.

День был на исходе. Автомашины и тракторы ушли, только телеги длинной цепочкой растянулись по дороге к селу. На небе полыхала заря. Алым рябиновым костром горел Белый камень. Алексей обошел вокруг кургана из перегноя и остановился возле Анны.

— Теперь мы богачи.

Анна даже не повернула головы. Она смотрела вдаль.

— Помнишь, Алеша, когда я пришла к вам в бригаду, вот такой же вечер был. Земля парным молоком пахла. Облака пламенели. И Белый камень красным был.

— А ты посмотри.

Анна повернулась. Раскаленным валуном лежал Белый камень.

— Ты не забыл тот вечер? — тихо спросила Анна.

— Нет. Ты попросила меня принести красный камень. Я иду, а на ладони у меня будто маленькое солнце лежит. И только ты взяла, камень погас, стал белым. Оказывается, и красный цвет гаснет, если его касается холодная душа.

Анна пристально посмотрела на него.

— Помнишь?

— Все помню, Аннушка, все.

— Алеша, милый, ты любишь меня. Любишь? А я-то дура… Спасибо, Алеша… Только ты обо мне плохо не подумай. Мне ничего не надо. Довольно и того, что не забыл. До свидания.

Анна села на мотоцикл и помчалась в село. Алексей проводил ее долгим взглядом и пошел на полевой стан. Там была Нина Васильевна.

— А ты что бродишь один как неприкаянный? Поедешь?

— Нет. Я побуду еще здесь.

— Смотри. А я что-то устала, домой поеду.

Глава 8

Все эти дни Анна, как на крыльях. Мир — в радость, работа — в сласть. Сама того не зная, похорошела, зацвела буйно, как припоздалый черемуховый куст. Мужчины провожали ее долгим жадным взглядом. Случалось, и приставали, грубо, нахально. Бабы втайне завидовали Анне, боясь за своих мужей, но в этом они не признались бы даже под смертной пыткой. А поэтому с особым наслаждением злословили о ней:

— Алексею Петровичу на шею вешается…

— Бесстыжая. В чужую семью лезет…

— Ребенка осиротить хочет…

Вот такой слушок вполз в дом Огневых. Не находит себе места Елена Николаевна, не идет сон, думы в узлы завязываются. Последнее дело чужую семью разбивать. Детские слезы не прощаются. Грех-то какой. Теперь сраму не оберешься. Людям хоть на глаза не показывайся. Да и Алексей-то хорош — немужнюю бабу сбить с пути, что сорвать подснежник в стерпи. Ославит, а потом к жене под бок. Уж не молод.

— Что это ты все вздыхаешь? — спросил Матвей Иванович.

— Слышал, что про Анну-то с Алексеем Петровичем в деревне говорят?

— Вам, бабам, вместо языка-то топор бы подвешать, вот нарубили бы дров.

— А если правда, тогда что делать будем?

— Не сосунята, какую кашу заварили, ту и хлебать будут.

— Анна-то, поди, родная тебе дочь. И не жалко?

— А на что ей моя жалость? К подолу вместо хвоста цеплять? Не урод, слава богу, всем взяла: и красотой и умом.

— Вот принесет в подоле, тогда другой сказ заведешь.

— И что ты ко мне пристала, как репей к овечьему брюху, — рассердился Матвей Иванович. — У вас, у баб, не душа, а дьявол рогатый. Он-то и делает все навыворот, не по-людски. Что ей теперь, кукушкой жить? А с Алексеем у них смолоду карусель идет. Поди разбери, что им надо. И не нашего ума это дело. А бабы весь век свой судачат. И в праведные-то они обряжаются тогда, когда уж сами грешить не могут.

— Вот горюшко-то мое, — вздохнула Елена Николаевна.

— Спи, Елена, не майся, — более ласково проговорил Матвей Иванович. — На фронте, бывало, в такую кутерьму попадешь, не дай бог к ночи вспомнить. Все горит, все грохочет, небо черней тучи. Куда ни сунешься, на тебя смерть глазеет. Ну, думаешь, из этого ада одна дорога — чаевать на тот свет к старикам. А оно, глядишь, смерть-то и пронесло стороной. А тут не война, все обойдется. Поломала Анна дом, это дело не мудреное, а вот новый не вдруг срубишь: то бревна горбятся — не подходят, то фундамент просел — сруб повело. И ребенка нечего бояться. Ты чужого-то берешь, вся в лице переменишься, будто на тебя молодым ветром дыхнет. А неужто родному рада не будешь?

— Да я разве супротив ребенка? Только было бы все как у людей.

— И у людей всяко бывало. Ни одна девка без славы не выросла. А уж что говорить про разведенных баб да про вдов? Или ты забыла, как тебя отец под замком от меня держал?

Отец Елены Николаевны, был справный казак, верой и правдой служил Семенову. И только когда деваться было некуда, перешел к красным. Поэтому и ненавидел он Огневых, а Огневы его. А когда узнал, что его Ленка любовь крутит с Матвеем, люто отходил ее супонью, увез на заимку и посадил под замок в зимовье. Но братья Огневы ночью выломали дверь и украли девушку. Отец проклял дочь и отрекся от нее. Да только у Елены с Матвеем от этого любовь крепче стала.

— Как же нам этой беды избежать? — вздохнула Елена Николаевна.

А слухи продолжали ползти из проулка в проулок, из дома в дом. И не знала о них только Анна. Как умела, берегла от людских глаз радость, что Алексей ее любит. Ночами, прижавшись щекой к подушке, перебирала в памяти подробности встречи с Алексеем в рябиновую ночь.

В Сенную падь Анна приехала первой, заглушила мотоцикл и присела под березкой. Горные луга, на которых кучились островки берез и лиственниц, с двух сторон охраняли хребты. Часть лугов была выкошена. А там, где еще не прошли косари, ярко пестрели цветы. С хрустальным звоном бежал ручей по густой траве.

Анна нетерпеливо посматривала на дорогу, которая виднелась в редколесье сбежавших с покоти сосен. От деревьев на луг падали длинные тени. Было солнечно, но где-то за хребтом громыхало. «А вдруг не приедет Алеша?» Набежал ветерок. На березе тревожно затрепетали листья. Приминая траву, по лугу прокатилась волна. «Нет, приедет». Анне казалось, что время остановилось. А громовые раскаты приближались и становились все сильней и сильней.

Рядом с Анной на тонкой ножке покачивался белый цветок. Анна сорвала его. «Ветреница. Какое странное название». И вдруг ей стало стыдно, что она — замужняя женщина — примчалась в эту глушь на свидание. «Хороша, ничего не скажешь. Что потом Алеша обо мне думать будет?..» Анна встала, чтобы поскорее убраться отсюда.

В это время из-за леса вынырнул на мотоцикле Алексей. Подъехал к Анне, заглушил мотор.

— Заждалась?

Несколько секунд они молча глядели друг на друга. Потом Анна рванулась к Алексею. Он целовал ее, что-то говорил, но она ничего не слышала. Вдруг над самой головой с оглушительным треском прогремел гром. Земля вздрогнула. Зашумел лес. И тотчас сыпанул крупный холодный дождь.

Алексей схватил Анну за руку, и они бросились к балагану сенокосчиков, который стоял на закрайке березового колка. В балагане было полутемно, душисто пахло сеном. Анна упала на сено, убрала со лба мокрые волосы. Алексей склонился над ней: «Аннушка, цветок ты мой полынный…»

Анна вспоминала каждое слово Алексея. Она даже слышала его интонации. И вновь, уже в который раз, переживала радость этой встречи. Казалось, годы не могли погасить ее…

Сегодня Анна, Арсалан, Ананий, Пронька и Маруф Игнатьевич с раннего утра в поле. В колхоз поступило два разбрасывателя, вот и обкатывали их, настраивали, только к полудню управились.

Проснулась и задышала земля, запарила на солнцепеках бесцветным пляшущим огнем. Но это было еще робкое пробуждение жизни. Приходила ночь, лужи покрывались тонкой коркой льда, цепенела земля.

— Теперь дело за теплом, — радовалась Анна.

— Прилетели бы чайки, а весна будет, — обнадежил Маруф Игнатьевич.

Он вскипятил чай, все сели за стол.

— Пейте, мужчинки, — разлила в кружки чай Анна. — Сегодня вы обед заслужили.

— Добрая хозяйка и по чарке бы налила. — Ананий посмотрел на Анну.

— Будет и чарка, но только в праздник, когда урожай соберем.

— Анна, ты в своем ли уме? — тряхнул рыжей головой Пронька. — Да к тому времени я ноги протяну.

— Ничего, Прокопий Ефимович, выживешь.

— У нас после войны в селе жил Ганька Коршун, — Арсалан, не торопясь прихлебывал чай и рассказывал: — Такой пьяница и бездельник, какого и свет не видывал. Был он как-то в степи, заехал к нам. Накормила его бабушка Дулма. И потянуло Ганьку на дармовые харчи. Выпьет с дружками, а закусывать к бабушке идет. Совсем всякий стыд потерял. Надоел, как старая ворона. Кончилось терпение у бабушки. А Ганька опять заявился да к обеду приурочил. Заходит в юрту, руку к груди прикладывает и говорит:

— Сайн байна, Дулма, эхэ.

Бабушка отвечает ему:

— Мэндэ, тала, вчера была, сегодня опять пришла. Чай варить — дрова нету, мясо варить долго будет. Свой табак кури да так вали.

И отвалил Ганька с пустым желудком.

— Так вас, шаромыжников, и надо учить, — смеялась Анна.

— Я вчера старика Игната Воробьева видел, — Пронька плутовски покосился на Анания. — Тебе, Ананий, поклон шлет.

— Пусть он этот поклон на шее вместо креста носит, — буркнул Ананий.

— Постой, Ананий, — оживился Арсалан. — Игнат все толкует про какие-то твои тайные дела с его старухой.

— Чтоб этому Игнашке…

— Ты расскажи, Ананий, — попросила Анна.

— Да что рассказывать-то, — Ананий отодвинул кружку и закурил. — Пришел я из армии. А у этого Игнашки дочь на выданье была — Варька. Красивая, бедовая девка, любого с ума сведет. И закрутили мы с ней любовь. Как-то она мне говорит, приходи сегодня ночью в амбар, я там спать буду. Вечер-то мы с парнями на лугу у Онона провели, девчат веселили. Оттуда в полночь я иду к Варьке в амбар. Захожу тихонько, сажусь на кровать и начинаю обнимать ее. Чувствую, что-то габариты не те, а разобраться еще не могу. Да и темень в амбаре непроглядная. Вдруг слышу голос:

— Что это тебя, старый хрыч, на грех-то потянуло? Мне уж про то и во сне-то не грезится.

Меня будто кто ключевой водой окатил. Отнялись руки и ноги. Оказывается, я обнимал Игнашкину старуху. А его в это время леший до ветру унес. Мне бы скорей удрать, так с перепугу ноги не слушаются. Старуха окончательно проснулась и как завопит:

— Игнат! Караул! Домовой!

Только теперь ко мне силы вернулись. Метнулся я от кровати и в дверях с Игнашкой встретился. Он весь в белом, как привидение, хватил кулаком по уху. У меня в глазах красный свет вспыхнул, но на ногах устоял. Изловчился и боднул головой Игнашку под дыхало. Отлетел он в угол и схватил там ружье. Я пулей пролетел по ограде и махнул через изгородь. И на свою беду рубахой за кол зацепился. Я и так и сяк, рубаха трещит, а не рвется.

Игнашка выбежал из амбара да как пальнет. Откуда у меня и силы взялись. Рванулся, рубаха треснула. И надо же было мне угодить в помойную яму. Выскочил из ямы, бегу по улице, собаки увязались следом и такой гвалт подняли, точно медведя-шатуна повстречали. А я без остановки в Онон. Сбросил одежонку, обмылся и, в чем мать родила, огородами домой. И тут черт подсунул Ефросинью Бугоркову, что сейчас поваром в детском саду работает. И какого лешего ей не спалось, все мужа своего караулила. Столкнулись мы с ней лицом к лицу.

— Свят, свят, — забормотала она и — бряк наземь.

Смотрю, пропадает баба, спасать надо. Давай ее в чувство приводить. А тут откуда-то ее муж пьяный вывернулся.

— Так вот ты тут чем занимаешься, — дико взревел он. — Голых парней развлекаешь, сучка бездомная.

Я наутек.

— А где Варька-то была? — задыхаясь от смеха, спросила Анна.

— Да я сам все перепутал. Она сказала, что у подружки в амбаре будет, всю ночь там ждала, а я к матери завалился.

— Черт, а не Ананий, — захватив бороду в руку, раскачивался Маруф Игнатьевич. Арсалан с Пронькой упали на кровати и уж не смеялись, а только охали.

Вошли Дарима с Петькой. Они привезли минеральные удобрения.

— Мужчинки, пошли разгружать тележки, — скомандовала Анна.

Алексей приехал через несколько дней. Увидела его Анна, заглушила трактор и пошла навстречу. После субботника они еще не оставались наедине. Алексей в ушах Анны заметил серьги. В золотой оправе, как ягодки рябины, сияли ярко-красные камешки. Алексей понял, что для него наряжается Анна, и тихая радость шевельнулась в душе.

— Успеете заделать удобрения до посевной?

— Завтра начнем пахать в две смены. Беспокоишься?

— Говорят, навоз и бога обмануть может. Глубоко не пашите. Надо, чтобы зерно в перегной легло.

— Я сама все плуги настроила. Вот только боюсь, как бы сорняки не задавили всходы.

— Не задавят. Как только сорняки пустят белые нити, пробороним поле. А потом авиахимпрополку проведем.

— Я что-то боюсь.

— И зря. Распутья бояться, так в путь не ходить.

В небе раздался крик: «Ко-а-а, ко-а-а». Алексей поднял голову. От Онона до Алханайских гор конскими гривами косматились сопки. Над ними летели турпаны. И было впечатление, будто ветер гнал над степью два охристо-желтых осенних листа. Кое-где в распадках белели накипни, паутинками поблескивали ручьи.

— Алеша, а ты знаешь, что про нас уже разные сплетни плетут? Может, мне уйти из отряда подальше от тебя?

— Ты что, Аннушка, в своем уме? Дело бросить из-за каких-то сплетен. Да и куда ты уйдешь? Все равно нам не разойтись с тобой.

— А до жены слухи дойдут? Тогда как?

— Переживем и это. Я во второе звено.

— Алеша, а где плоскорезы и стерневые сеялки?

— Арсалан уехал за ними. Завтра должен привезти.

Анна шла к трактору, в виски било: «Алеша, как же мне уберечь-то тебя от дурной славы?»

Глава 9

Утром по пути в контору Алексей встретил звеньевого кукурузоводческого звена Якова Туранова.

— Как дела, Яков Федорович? Навоз вывозить начал?

— Нет еще.

— Как нет? Чем же вы занимаетесь?

— Тележки ремонтируем.

— Иван Иванович должен был их отремонтировать неделю назад. При мне их завезли в мастерские.

— А он на другой день снял людей.

— Так какого же черта вы молчите? Почему не сказали мне?

— Скажи, — невесело ответил Туранов, — потом до осени Иван Иванович в мастерские не пустит.

— Ну, уж это чушь какая-то.

Алексей внешне спокойно вошел в кабинет к Ивану Ивановичу. Тот с кем-то разговаривал по телефону. Когда он положил трубку, Алексей, сдерживая себя, спросил:

— Ты почему до сих пор не отремонтировал тележки для кукурузоводческого звена?

— Люди на другое дело нужны были.

У Алексея потемнели глаза, на скулах заходили желваки.

— Ты что же думаешь, землю мы будем удобрять после сева?

— Ты агроном, тебе видней, когда что делать.

— Та-ак, — протянул Алексей. — Всю жизнь ты прячешься за мамкину спину. И сейчас думаешь за ней отсидеться? Не выйдет.

— Ты мать не трогай, — побледнел Иван Иванович.

— А ты кончай валять дурака. Если еще хоть раз сунешь палки в колеса, сомну, так и знай.

— Ты не пугай.

— Я не пугаю, но предупреждаю, будешь мешать делу, не жалуйся на свою судьбу.

— А ты кто такой?

— Ты забыл? Так напомню — Алексей Отрогов. А меня ты знаешь, я шутки шутить с тобой не буду. Заруби это себе на носу.

Алексей вышел, хлопнув дверью.

Иван Иванович дернул нос-лодочку, достал папиросу и жадно затянулся. Алексей не зря его упрекнул. И это еще не все, Иван Иванович уже давно готовился сменить мать на посту председателя, постепенно входил в эту роль, незаметно приобрел командирский басок и уже кое на кого покрикивал.

И тут совсем не ко времени появился Алексей. Иван Иванович действительно побаивался его. И когда после десятилетки работал трактористом в бригаде Алексея, то испытывал какую-то внутреннюю робость.

Прошли годы, Иван Иванович стал руководителем, но превосходство Алексея так и осталось. И это невольно вызывало к нему неприязнь, да еще любовь к Анне свербила, и не мог он примириться с мыслью, что оставила его Анна из-за Алексея.

— Ты не больно-то петушись, мы еще посмотрим, кто чего стоит, — глядя на двери, запоздало погрозился Иван Иванович и нервно шмыгнул носом-лодочкой.

Алексей в коридоре столкнулся с главным зоотехником Доржиевым.

— Добрый день, Цыдып Доржиевич.

— Здорово, Петрович.

— Где это тебя не видать?

— Окот идет. Некогда в конторе сидеть.

— Падеж есть?

— Немного есть. Овец из года в год недокармливаем. Некоторые отары слабеть начали. А у слабой овцы и ягненок хило́й.

— Я слышал, в этом году будем создавать овцеводческий комплекс на три тысячи голов и откормочную площадку для молодняка.

— Будем.

— Давай сразу, с весны, заложим культурное пастбище.

— Думаешь сразу же в этом году получить урожай?

— Зеленку по целине посею. Большого урожая в этом году не будет, но на подкормку овец на период окота хватит.

— Тогда давай заберем Нину Васильевну, Матвея Ивановича и поедем выбирать место. Послезавтра. Устраивает?

— Вполне. Бывай здоров.

В мастерских Алексея уже поджидал Арсалан. У разгрузочной площадки стояло несколько автомашин. В их кузовах плоскорезы.

— Итак, Арсалан, начало сделано. — Алексей показал на плоскорезы.

— Однако рано радуешься. Все пятнадцать тысяч ухлопал на плоскорезы. На что сеялки покупать будем?

— Не слишком ли много вопросов, Арсалан? Деньги нам даст Нина Васильевна. А сеялки как-нибудь привезем.

— Не по душе мне все это. Я тебе толковал, надо было этот вопрос на партбюро поставить.

Не хотел Алексей начинать свое дело с партбюро. Он пошел на небольшую уловку. Нина Васильевна выделила пятнадцать тысяч рублей. На них купили плоскорезы, но без стерневых сеялок не обойдешься. Теперь их поневоле нужно покупать.

— Как видишь, мы без партбюро обошлись.

— Вызовет тебя завтра Нина Васильевна и отчитает, как мальчишку.

— Это переживем. Главное, отряд будет теперь с необходимой техникой.

— Где потерял ты свою гордость? Теперь ты главный агроном, а не простой тракторист.

— Откуда у тебя-то эти байские замашки берутся? Да птицу не по седалу узнают, а по полету. Давай заводи машину и едем на полевой стан.

За три дня Алексей, Арсалан и слесари-наладчики собрали плоскорезы и теперь обучали трактористов, как ими пользоваться. Парни и девчата попеременке ездили по полю, а Алексей на меже рассказывал Анне, как должна быть организована работа.

— Вначале пускаем глубокорыхлитель, следом за ним идет плоскорез КПЭ-3,8 с амортизационными лапами. Он выбрасывает на поверхность пырей. Затем прикатываем поле. И спустя два-три часа начинаем сев. Ты скажи, через сколько времени мы начинаем сев после обработки плугами?

— Самое малое через пять-шесть дней.

— За это время испаряются сотни тонн влаги. И зерно мы сеем в сухую почву. А при безотвальной обработке почвы мы, во-первых, не переворачиваем пласты и не сушим землю, а во-вторых, сев производим через два-три часа после обработки. И всю влагу сохраняем для зерна. А стерня предохранит землю от ветровой эрозии.

— А я-то думала, тут бог знает что делать придется. Уж хотела из-за этих плоскорезов из отряда бежать.

— Все великое просто.

— А как урожай?

— Слушай, при безотвальной обработке поле будет ровное, как стол. Это значит, при уборке до минимума сведем потери. Не будет этих злосчастных борозд, в которых по области остаются сотни тонн зерна. Итак, влага повысит урожай самое малое на четыре центнера, минеральные удобрения — три центнера, за счет потерь сохраним центнер. В результате урожай увеличится в два раза, а то и побольше. Вот, Аннушка, и воюю я за хлеб, а люди по простоте своей думают — за плоскорезы.

— Алеша, да за это надо драться.

— Обойдемся без кулаков. Только ни в коем случае нельзя нарушать агротехнику. Малейшее отклонение от системы, и все наши труды пойдут прахом.

— Ты мне в первые дни поможешь?

Подъехала Нина Васильевна, вылезла из машины, посмотрела на поля, где шел трактор с плоскорезами. Анна сразу насупилась. При встрече с Ниной Васильевной она всегда испытывала неловкость с тех пор, как ушла от ее сына.

— Я его ищу второй день, а он тут у Анны под крылышком отсиживается, — шутливо погрозила Нина Васильевна.

— Да разве такого прикроешь крылом? — тем же тоном ответила Анна.

— Крылья, матушка, разные бывают. Ты что, Алеша, вчера на совещании в райкоме не был?

— Видите, — Алексей кивнул на плоскорезы, — не до совещания было.

— У него дело, а остальные бездельничают. Хорош гусь. Я что-то не вижу стерневых сеялок.

Алексей сразу понял, что Нине Васильевне все известно, и приготовился как-то смягчить бурю.

— Они еще на складе в «Сельхозтехнике». Малость денег не хватило. Я думал к вам вечером зайти.

— Все ясно. Решил старуху на посмешище выставить. На весь район ославить.

У Алексея неприятно скребануло на душе.

— Что случилось, Нина Васильевна?

— Он еще спрашивает.

— Честное слово, я ничего не знаю. Говорите толком.

— Секретарь райкома выступает на совещании. В конце речи и говорит: «Товарищи, нам как-то надо помочь Дороховой. Обнищал человек. Она купила плоскорезы, а на стерневые сеялки у нее не хватило денег. Вручную из лукошка нынче сеять будут. У вас старики есть? Так выделить ей надо. Из зала кричат: «А баб ей не надо? У нас их полдеревни». «А у нас соха стоит без дела. Дорого не возьмем». Вот они, твои шуточки.

Алексей нахмурился, он не думал, что дело может так обернуться. Видимо, Аюша Базаронович рассказал о его разногласиях с Ниной Васильевной Шемелину, тот и решил слегка одернуть ее.

— Вам же, Алексей Петрович, советовали на партбюро этот вопрос вынести, — не удержалась Анна.

— Что, что? — оживилась Нина Васильевна.

— Откуда узнал Николай Данилович об этой истории, теперь уж неважно, — сухо сказал Алексей. — Может быть, с покупкой плоскорезов я поступил как мальчишка, но у меня другого выхода нет. Вы об этом знаете.

Нина Васильевна покосилась на Анну, видимо все еще переваривая ее слова. Потом вдруг потеряла интерес и к Анне и к Алексею, посмотрела на поле и пошла к машине.

— Алеша, чтобы завтра же стерневые сеялки были здесь.

Нина Васильевна уехала.

— Все как-то некрасиво получилось, — потер подбородок Алексей.

— Брось. В конце концов ты все это не для себя делаешь.

— Но и не для дяди. — Алексей тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя этот неприятный груз. — У нас с тобой, кажется, все. Дело теперь за севом.

Алексей с Анной пошли к полевому стану. По краю неба, точно случайно залетевший табунок чаек, плыли облака. Порывами дул холодный ветер. Когда он затихал, жарко припекало солнце. На серых сопках стерегли добычу орлы-курганники.

— Вчера ко мне Ванюшка приходил пьяный, — глядя на плывущие облака, проговорила Анна.

— Что ему от тебя надо?

— Упрашивает сойтись. А меня от одного его вида выворачивает. Ты счастливый, Алеша, — жена, дочка…

Алексей промолчал.

— Алеша, а почему ты мне про жену ничего не расскажешь?

— А что о ней рассказывать? Женщина как женщина. Какими другие бывают, я не знаю, сравнивать не с кем.

— Любишь ты ее?

— Я свою любовь, Аннушка, в Сенной пади оставил.

— А если я еще позову?

— Попробуй.

— Нет уж, будем жить, как пришлось.

Глава 10

— Хо-лой! Хо-лой! — подгонял овец Батомунко.

Овцы поднялись из низины и, пощипывая ветошь, разбрелись по склону горы. Батомунко забросил повод коню на шею, присел на камни и раскурил трубку. День сегодня тяжелый. Хмарь. Сопки в сизой дымке. Не то дождь, не то снег будет. Земля дышит холодом. Невдалеке взлетел жаворонок, трепетно повис в сером небе, запел, но тотчас оборвал песню и жухлым листом упал в густой бутан[11].

Батомунко всмотрелся в даль. В верховьях Онона дыбятся горы, ближние темнеют от лесов, дальние синими тенями маячат на небосклоне. Отсюда, с южной стороны, должны прилететь журавли. Уже по падям журчали ручьи, талой водой наполнились впадины, образуя озеро, а их все нет и нет. Не случилось ли что с птицами? Где они зиму проводят: то ли на японских островах, то ли на юге Китая. А оттуда до Забайкалья дорога немалая.

Батомунко вытянул больную ногу, погладил ее. Ноет. Быть ненастью. И вспомнились старому солдату военные годы. Воевать начал он в сорок первом под Москвой. В каких только переделках не пришлось побывать. Один раз снаряд под пулеметом разорвался. От пулемета ничего не осталось. Батомунко отбросило в окоп. И хоть бы одна царапина на теле, только две недели гул в ушах стоял. На Дону двое суток бой вели. Батомунко приказали новую позицию занять. Вырыл он окоп на небольшой возвышенности, присел отдохнуть, и свалил его сон. Проснулся, и ничего не поймет: немцы за его спиной к нашим окопам подходят. Развернул он тогда свой «максим» и пошел поливать свинцом по фашистам. Потом как-то мина в окопе разорвалась. Ремень осколком, как ножом, срезало, шинель всю изрубило, а сам цел-невредим остался. Товарищи подтрунивали: «Ты, Батомунко, в рубашке родился».

Беда настигла Батомунко под Орлом. В тот день около десяти атак отбили. К вечеру затишье наступило. Вылез Батомунко из окопа за патронами. И надо же было прилететь шальной пуле, раздробила сустав возле ступни. Через несколько месяцев вышел Батомунко из госпиталя без студни и подчистую комиссованный. Но не домой поехал солдат, а в снайперскую школу, адрес которой узнал от товарищей в госпитале. Начальник школы посмотрел на ордена и медали Батомунко и развел руками:

— Инвалидов не берем. Придется вам, товарищ ефрейтор, ехать в свое Забайкалье, там дел хватит.

— Не могу ехать в Забайкалье, — упрямо заявил Батомунко. — Мне, однако, в Берлин попасть надо.

— Это зачем?

— С Гитлером толковать хочу. Друзей шибко много погибло. Они наказ давали: «Батомунко, будешь живой, за все с Гитлера спроси». Я живой. Как наказ друзей не выполнить? Как могу домой ехать? Что людям скажу? Как жить буду? Зачисляйте в школу.

Окончил Батомунко снайперскую школу и — опять на фронт. Длинной была дорога до Берлина, но дошел солдат до него.

С неба упали журавлиные крики: «Курлы, курлы». Батомунко повернул голову на крик. Над сопками, устало махая крыльями, неторопливо летели две темно-серые птицы. «Вернулись», — тепло подумал старый чабан. И боль в ноге унялась.

Лет пятнадцать, может, и двадцать, назад молодая пара журавлей облюбовала эту падь для гнездования, и с тех пор каждый год выводит здесь птенцов. Привык к ним Батомунко и тосковал, когда осенью птицы покидали этот уголок земли.

Журавли, снижаясь, пролетели мимо и опустились у ручья. Некоторое время они стояли неподвижно. Потом самец, точно кланяясь, качнул несколько раз головой, и журавли стали кормиться.

Батомунко сел на коня, поехал на стоянку. Надо Чимит порадовать. Она тоже заждалась птиц. К вечеру на колхозном автобусе приехал Максимка. Любил его Батомунко. Хотя у внука были пышные русые волосы, как у матери, зато фигурой пошел в деда. Уже сейчас по широкой груди и по крутым плечам можно было угадать, что вырастет из Максимки богатырь.

— Скоро, Максим, кочевать на летние пастбища будем. Надо дворики разгородить, щиты в кошару прибрать.

Возле кошары из одного дворика в другой шумно перелетали воробьи.

— Ах вы бездельники, — подражая деду, ворчал Максимка.

— Как учился эту неделю? — развязывая щиты, спросил Батомунко.

— Две пятерки и одну тройку по матёме получил.

— Пошто тройки получаешь?

— Я, дедушка, по матёме лучшие всех учусь. Иннокенша, учительница, еще не успеет задачу задать, а я уж ее решу.

— Тогда совсем нельзя худо учиться. На то и талант, чтоб познать науку. А иметь крылья и не летать, однако, польза небольшая.

— Да я исправлю тройку.

Дед развязывал щиты, а Максимка их поддерживал, чтобы не упали, и составлял к столбику.

— Отец что делает?

— С дядей Алексеем какие-то новые машины привезли. Учат трактористов работать на них.

— Ты видел эти машины?

— Нет.

— Худо живешь, Максим. Так в жизни ничего знать не будешь. В другой раз посмотри, потом мне расскажешь.

— Ладно.

Разобрали один дворик, щиты снесли в кошару.

— Деда, ты мне обещал показать живого табунщика из кости.

Максимка бросил нетерпеливый взгляд в сторону домика. Там в углу ограды стояла объемистая юрта, обтянутая кошмой. К ней от столба тянулись два провода. Это была мастерская Батомунко, и вход в нее был всем запрещен.

— Однако пойдем, погляди.

Максимка с трепетом переступил маленький порожек. В юрте было сумрачно. Дед включил свет. У Максимки дух захватило. На столе, что стоял посредине, лежали разные инструменты и что-то бугрилось под серой тряпицей. Вокруг большого стола еще несколько низеньких узеньких столиков, похожих больше на лавки. На них лежали ножи в серебряных оправах, позолоченные женские украшения, костяные трубки, рожки с позолоченными цепочками и еще какие-то штуки, которым Максимка и названия не знал.

Но больше всего Максимку поразило седло. Оно лежало на специальной подставке, точно на спине коня. Луки из мореного дерева украшены серебром. Подушка из красной кожи, на ней белый коврик. Тут же висела наборная уздечка, она вся горела при свете ламп.

— Кому это? — невольно вырвалось у Максимки.

— Ты видишь белый коврик?

— Да.

— По бурятскому обычаю белый коврик стелют самому уважаемому человеку. Седло я сделал для Баирмы. Нина Васильевна просила. Летом, когда шерсть сдадим, ягнят отобьем, праздник чабанов будет. Колхоз подарок Баирме сделает. Она заслужила.

— Ни у кого такого седла нет, — упавшим голосом проговорил Максимка.

— Тебе тоже седло сделаю. Только у батыра суровая жизнь. Таким и седло должно быть.

— Спасибо, дедушка, — у Максимки радостно заблестели глаза. — А где табунщик?

Батомунко осторожно убрал со стола тряпицу.

— Ух ты!

Табунщик на всем скаку заарканил дикого коня. Тот взвился свечой, пенистым гребнем отлетела грива, раздулись ноздри, сечет он воздух крепкими копытами. В посадке табунщика, в движении руки, каким он натянул аркан, лихая удаль.

— Это же дедушка Дашибал Мунхэ, — удивился Максимка.

— Маленько на Мунхэ похож, маленько на других табунщиков.

— Деда, а кто тебя научил все это мастерить?

Батомунко сел на табурет, рядом Максимку усадил.

— Однако по-разному люди рассказывают, — заговорил Батомунко. — Одни сказывают, было это поколений пятнадцать назад, другие спорят с ними, говорят, совсем это недавно было. Только одно правда, раньше люди не умели с металлом обращаться. Ножи и наконечники к стрелам из камня и кости делали. Потом с неба спустились девять братьев, девять кузнечных дел мастеров. Они-то и научили людей красоту в металле увидеть.

Мои предки все кузнецами были. А дедушка моего дедушки у самого старшего из небесных кузнецов Божинтая учился. А я это ремесло от отца и деда перенял. А дед мой был самый большой мастер в Агинской степи.

Как-то один раз нойон решил посмотреть искусство кузнецов. Приехали они к нему со всех концов степи, привезли свои изделия. Только дед мой явился с одними инструментами.

— Пошто ты ничего не принес? — спросил его нойон.

— Как так? Я свои самые дорогие изделия всегда с собой ношу.

— А где они?

— Вот.

И дед протянул руки. Мастера давай насмехаться над ним. В это время собаки из чащи дикого козла выгнали. Куда он ни побежит, везде люди. Метался, метался и прыгнул через юрту нойона. Пока козел летел над юртой, дед сковал золотые подковы и подковал козла на все четыре ноги, рога серебром украсил, а в концы их дорогие камни поставил, вспыхнули они ярким огнем.

Коснулся козел земли раз, другой и исчез за холмами.

— Вот моя работа, — показал дед в сторону убежавшего козла. — Когда ее посмотрите и оцените, тогда мне скажете.

Взял дед инструмент, поклонился мастерам и ушел. С тех пор стали его звать Гурахан-мастер, подковавший на скаку дикого козла.

— Деда, а ты меня научишь? — несмело спросил Максимка.

— Если душа у тебя горячая, глаз острый, рука верная и терпение великое, то научу.

…Экзамены по агрономии у семеноводческого отряда принимали Нина Васильевна, Алексей и Арсалан. Все было как в серьезном учебном заведении: заходили по пять человек, готовились и отвечали.

Анна сдала экзамен первой и теперь болела за товарищей. Дина чуточку приоткрыла дверь, заглянула в щелочку и отошла.

— Ну что? — спросила Анна.

— Отвечает Ананий. Следующая Дарима. Сейчас мне заходить. У тебя кусочка хлеба нет?

— Конфетка есть. — Анна подала Дине конфетку. — С чего это ты вдруг оголодала?

— Да у меня всегда не как у людей. Как только понервничаю, голод нападает. И начинаю есть. Иной раз полбулки изжую и не замечу.

— Да с тобой ладно ли? К врачам ходила?

— Ходила.

— А они что?

— Говорят, ешь, Кирюшкина, на доброе здоровье, поправляйся. А мне уж поправляться некуда, через каждый месяц платья расставляю.

— А ты поголодай, — посоветовала Анна. — Говорят, это очень полезно.

— Я уже испытала это средство. Один раз целый день голодала, а вечером наелась, чуть не померла.

— Ах ты горемычная.

— А в школе со мной еще не так было. По математике я неважно училась. Как только начнется урок, я сидеть спокойно не могу, начинаю ерзать. А учительница у нас была Иннокенша, тощая, злая. Подойдет ко мне, пальцем перед носом водит и говорит: «Ну, Кирюшкина, ну, Кирюшкина… Я говорю, а она шевелится, я говорю, а она шевелится…» Все смеются, а у меня душа в пятках. Через нее я до сих пор спокойно про математику вспоминать не могу.

Петька с Сергеем Турановым стояли в сторонке, посматривали на Дину и посмеивались.

— Ты что, Петя, глазеешь? — шумнула на него Дина. — Девок не видывал?

— Но-о-о. Такую первый раз вижу.

— Ты у меня гляди, да не засматривайся.

Вышел Ананий, тыльной стороной ладони вытер пот со лба и облегченно вздохнул.

— Вот это баню устроили.

— Как сдал?

— Пронька поплыл. Еще раз готовиться посадили.

— Как же он так?

— Да вот так, сколько ни пытали, молчит, как партизан на допросе. Алексей Петрович его спрашивает: «Что собою представляют наши земли? Каких питательных веществ не хватает в них для растения?» Пронька поерзал и изрек: «Она, земля-то, конечно, того, но если разобраться, так это совсем не так».

— Вот несчастный, — посочувствовала Анна.

Дина взялась за дверную ручку.

— Ну, братцы, не поминайте лихом. Передайте мальчикам, что я любила их.

Вскоре из двери выпорхнула Дарима.

— Ответила? — встретила Анна.

— На все вопросы. Алексей Петрович похвалил. А Нина Васильевна сказала: «Надо же, и Дарима уже выросла. Быть тебе агрономом. На колхозную стипендию учиться пошлем. Только расписку дашь, что там замуж не выйдешь».

— Все равно обманешь, — безнадежно махнул рукой Ананий.

— Это почему? — вдруг вспыхнула Дарима.

— Да девичьи заверения, что летний снег: долетел до земли и растаял.

— Да ты знаешь, я комсомолка, — горячилась Дарима.

Ананий свистнул. Анна взяла Дариму под руку.

— Эх ты, моя комсомолочка. Не связывайся ты с ним. Им бы только зубы помыть.

Последним сдавал экзамен Петька. Потом всех пригласили в зал.

Алексей встал из-за стола. Одет он был в темно-коричневый костюм. Широкий галстук с красным орнаментом выделялся на белой рубашке. «Как идет Алеше коричневый цвет, — подумала Анна. — И кремовая рубашка будет к лицу. В магазине они есть. А ведь я его размера не знаю».

Алексей окинул сидящих взглядом.

— Если говорить честно, то вы нас порадовали. Знания хорошие. Теперь дело за урожаем. Но учебу мы не закончили. Скоро начнем закладывать опытное поле. На нем будем испытывать около двух десятков сортов пшеницы, овса, ячменя. Анна Матвеевна, у меня к вам просьба: организуйте так, чтобы все члены отряда побывали на поле при закладке, при всходах, при колошении хлебов и перед уборкой.

— Да чтоб люди не галок считали в небе, когда придут на поле, а учились, — дополнила Алексея Нина Васильевна.

— Но вот с Прокопием Ефимовичем Томских я не знаю, что и делать. Знания никуда не годятся. И мы решили его снять с трактористов.

Пронька пробуровил пятерней по рыжей копне волос, рывком поднялся и, глядя себе под ноги, заговорил:

— Да так-то я все знаю. Даже иногда дельные мысли высказать могу. Только у меня туго с соображением. Это даже Ананий подтвердить может. В мозгах какие-то клетки оголились, замыкают иногда.

— Сквозняк у тебя, Прокопий, в голове, — вставил Арсалан.

— И лени много, — добавила Анна. — Я же тебе говорила, занимайся больше.

— Винюсь. Только оставьте в отряде. А то получается один срам. Да меня без трактора жена перестанет уважать. А без уважения человек, что конь без хорошего бега.

Жену свою Пронька любил кроткой голубиной любовью. Об этом все знали, а поэтому с сочувствием посмотрели на него.

— Давай, Прокопий, у членов бригады спросим, — предложила Нина Васильевна, — как они думают поступать с тобой?

— Оставить его надо, — за всех ответила Анна. — Работник-то он старательный. А голову ему поправить попросим Ефросинью Бугоркову. Она в этом деле мастак.

По лицам сидящих заблуждала улыбка.

— А что думает по этому поводу комсорг отряда? — обратилась Нина Васильевна к Дариме.

— И я так думаю, — встала по-школьному Дарима. — Мы его на поруки берем. Я сама с ним заниматься буду.

— Коли на поруки, так я согласен, — улыбнулся Алексей. — К севу всю технику подготовили? В борозде не придется стоять?

— Техника уже вся на полевом стане, — ответила Анна. — Хоть завтра можем начинать сев.

Ананий с Пронькой вышли на улицу. Темное небо искрилось звездами. На остывшей земле гулко отдавались шаги.

— Меня, Проньку Томских, на поруки… — возмущался Пронька. — Как какого-то тунеядца. И как у них только язык мог повернуться? Разве им понять, что у меня деликатная душа и такого обращения не переносит. Напиться, что ли?

— Вот это мужской разговор, — подхватил Ананий. — Да только вот незадача — денег нет. А домой сунуться нельзя, сам знаешь, у меня не жена, а кипяток, одним взглядом ошпарит так, что неделю чесаться будешь.

— И мне своей показаться нельзя. Скажет: «Ты бы, Пронюшка, лучше не ходил, а то завтра опять голова болеть будет». Ты меня знаешь, ведь не пойду.

— Табак наше дело.

Некоторое время шли молча. Вдруг Ананий остановился.

— Идея есть.

— Да ну? — оживился Пронька.

— Пойдем к Князю. Я видел его перед вечером. Князь двух глухарей сегодня подстрелил. Только даст ли нам?

— Да Князь, окромя тельняшки, ничего не пожалеет.

— Тогда полный порядок, Пронька.

Федор растапливал печку. В шерстяных чулках, на плечи накинут дубленый полушубок.

— Привет холостяку, — поздоровался Ананий. — Ты чего так утеплился?

— Да черт Гераську Тарбагана в наледь затолкал вместе с трактором. Вытаскивал, зуб на зуб не попадает.

— Пропустить надо стаканчик.

— С удовольствием, да нет этого зелья. Завязал, ребята, на крепкий морской узел.

— Не печалься, мы его в два счета развяжем. Дай нам одного глухаря.

— Берите обоих.

— Двух не надо. А закусить у тебя что-нибудь найдется?

— Найдется.

— Тогда жди, мы мигом.

Ананий вручил Проньке глухаря, и они вышли.

— Что мы будем делать с этим лесным колдуном? — недоумевал Пронька.

— А ты пошевели мозгами хоть раз.

— Пробовал.

— Ну и как?

— Ничего сообразить не могу.

Подошли к Пронькиной избе. Ананий остановился.

— Прежде чем переступить порог, ты представь, что у тебя отобрали трактор…

Выслушав Анания, простодушный Пронька от радости даже взвизгнул.

— Тебе, Ананий, не трактористом надо было работать, а разведчиком.

— Ты валяй, да, смотри, дело не загуби.

Пронька сделал скорбное лицо и вошел в дом. Его жена Глаша, рано пополневшая женщина, жарила мясо. Увидела мужа, опустила полные руки.

— Проня, что случилось? — певучим мягким голосом спросила она.

— Да вот, — Пронька небрежно бросил глухаря на пол. — Ехал мимо дома Гераськи Тарбагана. Собаки пугнули индюка. Он под колеса. Задавил.

— Что же теперь будет-то? — прижала к груди руки Глаша.

— Опять в сельсовет потянут.

— Вот напасть-то на нашу голову.

— А может, заплатить ему? — осторожно намекнул Пронька.

— Заплати, Проня. Сколько надо-то?

— Да десятки хватит.

— Дай ему больше и не связывайся.

— Хватит ему и десятки.

— Иди, родной, отдай.

Пронька сунул десятку в карман и вышел.

— Полный порядок, — доложил он Ананию.

Через полчаса они уже были у Федора. Две бутылки водки стояли на столе. Ананий наполнил рюмки.

— За твое здоровье, Князь.

После третьей рюмки Федор немного согрелся.

— Куда же вы все-таки глухаря сплавили? — спросил он.

— За индюка выдали, — усмехнулся Ананий.

Пронька вскочил и, прижимая руки к груди, стал представлять, как он разговаривал с женой. Федор смеялся. Потом вдруг посерьезнел.

— Олухи, что, у меня не могли денег взять?

Ананий широкой ладонью погладил шею.

— Верно, могли бы. Да просто так взять интересу нету.

— Вот-вот, — подхватил подхмелевший Пронька. — Мы с Ананием без интереса жить не можем.

Федор ушел в спальню, вернулся с десяткой в руке и подал ее Проньке.

— Возьми. Потом отдадите.

— Да как-то неудобно, — развел руками Пронька.

— Возьми и все расскажи жене. Иначе выброшу эту поганую водку на помойку.

— Возьми, Пронька, — убеждал и Ананий. — Князь выбросит, я его знаю. Да еще и нас с тобой взашей вытолкает.

— Ладно, — согласился Пронька.

Выпили еще по рюмке.

— Скушно ты живешь, Князь Гантимуров, — философствовал окончательно захмелевший Пронька. — Без фантазии. Понимаешь? А без фантазии никак нельзя. Ты, Князь, мотоцикл «Урал» когда-нибудь видел? То-то. Когда на нем по степи едешь, ветер голову срывает, сердце из груди от радости выскакивает. Позапрошлым летом купил я такой мотоцикл. Честь честью обкатал его. Бывало, газану, рванет он, как застоялый жеребец, дух захватывает. И поехали мы с Ананием покататься. Уехали за Онон к озеру Зун-Торей. Время подходящее прошло. Протряслись за дорогу. Увидели домик под сопкой, свернули к нему. И в аккурат угодили к моему знакомому, к пастуху верблюдов. Мы с ним как-то на слет передовиков в Читу ездили, в одном номере в гостинице жили.

Обрадовались мы. Жена его под навесом в ограде поесть собрала. За встречу бутылек раздавили, потом — другой. А там уж и пошло. Загулял Прокопий Ефимович.

Пастух ест, а сам все на мотоцикл косится. Я его спрашиваю: «Нравится?» Отвечает он: «Беда, хорошая машина». А если я загулял, откуда у меня и отчаянность берется. Я и говорю: «Давай три верблюда, два ящика водки и забирай к чертовой матери этот мотоцикл».

Ударили по рукам. Пригнал пастух трех верблюдов. На двух мы с Ананием уселись, на третьего погрузили водку и отправились с песнями домой.

Приезжаем, на нас вся деревня высыпала поглазеть. Ребятишки гурьбой следом валят, собаки такой брех подняли, хоть уши затыкай. А мы горланим себе песни.

Подъехали к моему дому. Жена на крыльцо выбежала: «Пронюшка, Ты что это опять чудишь-то?» А я ей кричу: «Отворяй ворота. И какой я тебе Пронюшка, я турецкий шах. Ухожу с караваном к персиянкам. Проститься приехал». — «Что мелешь-то? Не смеши людей. Иди проспись», — взмолилась она.

Пока мы такие переговоры вели, а верблюду что-то не понравилось, захарчел он, а потом как плюнет в жену. Она с перепугу так и села.

— Вот это была потеха, — покачал головой Ананий.

— Ну, а потом? — заинтересовался Федор.

— Вот потом-то самое страшное началось. К утру мы с Ананием очухались и не знаем, что с этими проклятыми верблюдами делать. Решили продать. Целую неделю ездили по району, где только не бывали, никто не берет.

Измучились вконец. Не знаю, что бы я еще натворил с горя. Но на счастье в Зареченске на свадьбу попали. Жениху с невестой и подарили этих верблюдов, а сами поскорей смотались.

Потом, говорят, целый месяц нас искал жених, горькими слезами выл, да не нашел.

— Ну и чадушки, — смеялся Федор.

Ананий грузно встал.

— Спасибо, Князь, за приют.

Обнявшись, Ананий и Пронька вышли на улицу, Ананий басисто запел:

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село…

Пронька голосисто подхватил:

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело…

Глава 11

В больших муках рождается весна в Забайкалье. После крутых морозов затопит землю теплом. Задымятся увалы, все вокруг наполнится душистою прелью прошлогодней травы. По падям до боли в глазах засверкают накипни, заслезятся звонкими струями. В небе, в ожидании попутного ветра, замрут белокрылые облака, марево подсинит горы. Неуемно голосисто запоют птицы. Но через два-три дня налетят холодные гольцевые ветры и будут дуть до тех пор, пока земля не укроется от них молодой зеленью.

И на этот раз снега уже давно не было, а тепло все еще плутало где-то в горах. Временами выдавались погожие дни, но приходила ночь, опускалась стынь, и земля цепенела. Только к середине апреля ярче засветило солнце, южные склоны сопок занялись голубоватой дымкой — зацвел ургуй[12].

Тетушка Долгор вышла из домика. Одета она была в летний синеватый тыгэл, рукав которого перехвачен пониже плеча многоцветной тесемкой[13]. Маруф Игнатьевич возле столовой колол дрова. Тетушка Долгор глянула на поле и замерла: то здесь, то там, будто кто-то вспарывал пашню, взлетали облачка пыли, невидимая рука скручивала их в черные жгуты, и они, извиваясь, блуждали по полю.

— Кого это ты там узрела? — воткнув топор в чурку, распрямился Маруф Игнатьевич.

— Ты только погляди, как ветер дичает.

— Это черти с ведьмами венчаются. Согрело землю, теперь целый месяц дуть будет.

Тетушка Долгор вошла в столовую. На кухне ее помощница Груня Такмакова чистила картошку. За столом пили чай Ананий, Пронька, Игнат Стрельцов — звеньевой первого звена, и Михаил Комогорцев — звеньевой второго звена.

— Рад тебя видеть в добром здравии, тетушка Долгор, — пробасил Игнат.

— Здравствуй. Добрые люди плуги ладят, а Игнат с Михаилом ездят по гостям и чаи гоняют.

— Мы с Игнатом Романовичем в селе были, вот по пути и завернули тебя попроведать, — слукавил Комогорцев.

— Спасибо. Только уж шибко большой крюк сделали, — с недоверием покосилась на Комогорцева тетушка Долгор.

— Для милого дружка семь верст не околица.

— Приедет Дашибал, он тебе покажет околицу.

— Тетушка Долгор, — погладил усы Игнат, — я смотрю на тебя и все думаю: где ты такие голубые глаза отхватила?

Улыбнулась тетушка Долгор.

— Мать-то моя рано овдовела. А говорят, слаще-то вдовы бабы не бывает. И повадился к ней один казачок. Он из села мимо нашей стоянки все на заимку ездил. Зайдет в юрту почаевать, а в это время конь отвяжется да убежит. А ночью куда пешком пойдешь. А то ливень пойдет или пурга поднимется. В непогоду тоже не поедешь.

— Вот шельма, — тряхнул чубом Ананий.

— Он-то и подарил мне свои глаза. А вы-то, греховодники, разве лучше? Поди, по всему свету порастеряли своих ребятишек?

— Правильно, тетушка Долгор, — усмехнулся Комогорцев. — Один Ананий на службе с полдюжины оставил.

— Тетушка Долгор, наговаривает на меня Миха.

— Да ты, Ананий, лучше расскажи, как на зорях бегаешь на ферму доярок будить, — погладил усы Игнат.

Хохот на весь полевой стан.

— Это все ты, Миха, небылицы плетешь. — Ананий смерил Комогорцева недобрым взглядом. — Попадешь под руку, я тебе это припомню.

— Я? Да ты, Ананий, в своем уме? — Комогорцев смеется. — Ты только скажи, почему у Матрены Сараевой все ребятишки на твое обличье похожи? Все такие же с завитушками. Нет, ты не виляй, Ананий, скажи.

— Что ты привязался, как голодный ворон к тарбагану? — вышел из себя Ананий. — Иди да у нее и спрашивай.

— Спрашивал. Говорю: «Матрена, как это получается. Живете на ферме без мужиков, а у каждой полный дом ребятишек? Где вы их берете?»

— Ну и она что?

— Сами делаем, — отвечает.

Ананий громко засмеялся. Потом вытер кулаком глаза и повернулся к Комогорцеву:

— Коли уж на то пошло, ты, Миха, расскажи-ка, как в прошлом году Дарье за любовь зарод сена отдал.

Комогорцева будто столбняк хватил. И без того длинное лицо с редкими пшеничными ресницами стало еще длиннее. Наконец у Комогорцева от ушей к щекам хлынула краска. Он ворохнулся и хватил кулаком по столу:

— Врешь.

— Что врешь? Я этот зародчик-то от Старой реки и вывозил ей.

— Вот артист, — привстал Пронька. — И когда только успел? Я же рядом с ним косил.

Игнат гладил усы и, ухмыляясь, покачивал головой.

— Ну, Ананий, под самое дыхло ты меня поддел, аж дух захватило, — проговорил Комогорцев.

— В другой раз не лезь с кнутом на топор.

Потешаясь над Комогорцевым, встали из-за стола.

— Спасибо, тетушка Долгор, за хлеб-соль, — поблагодарил за всех Игнат.

Любила тетушка Долгор порядок. И каждый у нее знал свое дело. Вот поэтому-то за несколько дней все здесь изменилось. Везде чистота, щепочки на дворе не найдешь. В столовой на окнах занавески, на подоконниках цветы. Дарима по стенам развесила красочные плакаты с обращением к хлеборобам. Петька с Федором славянской вязью написали лозунг: «Съел свое — помоги товарищу». Тетушка Долгор прочитала лозунг, покачала головой, но снимать не стала, уж больно красиво написано.

В красном уголке Аюша Базаронович установил телевизор, радиоприемник и колхозную рацию.

— Теперь, тетушка Долгор, ты можешь даже с Москвой связь держать.

Тетушка Долгор с уважением посмотрела на аппаратуру.

— А со стариком Дашибалом можно говорить?

— Вот этого нельзя.

И сразу у тетушки Долгор к технике всякий интерес пропал. Москва где-то на краю света, говорить с ней можно. Дашибал совсем рядом, у Алханайских гор кочует с табуном, а говорить с ним нельзя. Хоть и в больших начальниках ходит Аюша Базаронович, а все перепутал.

Отряд в эти дни жил хлопотно, беспокойно. Не успели парни с девчатами оглянуться, а апрель уже на исходе, подошла пора сева. Анна носилась на мотоцикле: то в мастерские, то на ток, то в семеноводческую лабораторию. На минутку забежала в столовую.

— Тетушка Долгор, что-нибудь попить найдется?

— Компот пить будешь?

— Налей стаканчик.

Компот принесла Груня, еще сухонькая неловкая девушка. Анна посмотрела на нее и себя вспомнила. Вот таким же дичком когда-то и она пришла сюда.

— Нравится тебе у нас? — спросила Анна.

— Ничего.

— Теперь ты у всех парней на виду.

— Больно-то они мне нужны, — чисто по-детски ответила Груня.

Анна рассмеялась.

— А ты что? — удивилась Груня.

— Я вот так же когда-то думала.

Груня насупилась.

— Ладно, не злись. Завтра чтобы обед и ужин были, как в самый большой праздник.

Когда солнце застряло между вершинами Алханайских гор, тетушка Долгор вытерла руки и сняла халат.

— Ты, Груня, маленько погодя запусти картошку в суп, а я пойду посмотрю, не появился ли мантыр.

Но хитрила тетушка Долгор. Весь день она ломала голову над тем, как незаметно побывать у священного Белого камня и преподнести дары Хозяину земли. Набожной она не была. Будду представляла обыкновенным стареньким ламой, который отшельником живет где-то за облаками и поучает всех. Жизнь его была ей чужой и непонятной. Но вот к древним обрядам своего народа она относилась с уважением. Еще в детстве тетушка Долгор с благоговением наблюдала, как бабушка совершала таинства жертвоприношения духам. Потом и сама стала с ними общаться, особенно в горестные минуты.

Но жизнь незаметно вмешивалась в отношения тетушки Долгор с духами и вносила свои коррективы. Дашибал, который трижды побывал в гостях у смерти, на богов жены смотрел с иронией. Дети, а их у тетушки Долгор пятеро, все выучились и относились к вере матери, как относятся люди к старинной одежде: не выбрасывают из уважения к прошлому, но и никогда не наделают. И постепенно у нее ослабли связи и с земными богами. Но время от времени она их вспоминала, так, на всякий случай.

Неторопливо шла она крутым берегом. Дневной ветерок унялся. Воздух был пропитан душистым запахом земли. От Онона, где ворочались неуклюжие льдины, несло сырым холодом. В заречье с гор по распадкам с шумом неслись потоки воды. Турпаны на утесе брачным танцем провожали заходящее солнце. Самочка, кланяясь, ходила по кромке обрыва, самец кружил возле нее. Их крики разносились далеко по степи.

Тетушка Долгор подошла к Белому камню и замерла в почтительной позе. Упавшие трепетные сумерки поглотили дневные звуки, и слышно было, как в расщелинах камней гнездятся на ночь пташки. А тетушке Долгор казалось, что это дает о себе знать Хозяин земли. Она достала из кармана разноцветные ленточки, привязала их к березкам и зашептала:

— Хозяин земли. Бархан, наш батюшка родной. Соблаговолите для наших парней и девчат удачу. — Поклонилась она Белому камню, положила на выступ ломтик сыру, кусочек брынзы и конфету и опять зашептала: — Примите мое скромное подношение. Счастья и благополучия дайте всем, в году грядущем урожай хороший пошлите.

Так поговорила она с Хозяином земли, потом низко поклонилась ему и с чувством исполненного долга пошла к полевому стану.

А в общежитии, в кругу парней, Маруф Игнатьевич вспоминал о старине.

— К трактору мы сейчас привыкли, как к коню, — говорил он, — а что было, когда в первый раз увидели: и смех и грех. Зимой в тридцать втором закончил я курсы при МТС. Весной получил трактор и гоню его в деревню. А за мной следом и пешие и конные. Буряты за сто верст приезжали посмотреть на огненную телегу, так они автомашину и трактор называли. Подъехал я к деревне. Старухи и те притащились, крестятся, молитвы шепчут, а сами глазеют. Старики затылки скребут и дивятся, как так, без коня, а едет? Я км толкую, что к чему, они хлопают глазами, а уразуметь не могут.

Разговариваем мы с мужиками. Вдруг старухи вой подняли, и одна бойчей другой в деревню бросились. Мы оторопели, что с ними стряслось? Парни у нас озорные были. И вот кто-то ради потехи пустил слушок: колхозу дали трактор, а взамен его старух всех заберут и увезут на птицеферму. Вместо кур они цыплят высиживать будут. Вот старухи и всполошились.

Потолковали мы и решили всем миром похороны сохи устроить.

— Но-о-о? — удивился Петька.

— За селом, где сейчас Мертвое поле, проложил я на тракторе борозду. Председатель колхоза Иван Анисимович Огнев, дед Анны, соху и лукошко в нее положил. Жили мы в ту пору неважнецки, особенно братские. Ну, короче, захоронили соху и лукошко. Потом Батомунко Найданов встал на трактор со знаменем, он тогда секретарем комячейки был, и мы поехали. Все пошли за нами. Иван Анисимович «Интернационал» запел. Песню всем селом подхватили. И такую я в себе силу почувствовал, готов был идти на любой смертный бой за Советскую власть. И ходил. Да и не только я.

У Маруфа Игнатьевича дрогнул голос. И чтобы унять волнение, он достал папиросу и закурил.

— Дедушка Маруф, а кто такие братские? — спросил Федор.

— Братскими раньше русские бурят звали.

— Братья, значит?

— Не знаю. Только я так думаю, пришли казаки в Забайкалье, а потом поселенцы, а мужик без бабы, что дерево без корня, не даст плода. Вот и стали русские жениться на бурятках, кровно породнились. От них-то и взяли свое начало забайкальцы, смуглый, крепкий народ пошел, обличьем и на бурята и на русского похож. Моя прабабушка тоже бурятка была. Я думаю, вот за это-то и стали русские бурят братскими звать.

— А как же они объяснялись? — повел плечами Пронька. — Язык-то друг друга не знали.

— Русские пришли сюда не с войной. А мирный язык у всех один.

Несмело вошла Груня.

— Ты что? — поднял брови Маруф Игнатьевич.

— Ужинать пора.

Ночь набирала силу. Ярче разгорались звезды. Время от времени, распарывая небосклон, они холодными факелами падали в бездну. Сопки тенями маячили по степи. Тишина. И никто не смел ее потревожить, даже ночные птицы боялись обронить крик. Только за полночь с заречных гор донеслось глуховатое косачиное бормотанье. Воздух наполнился пьянящим ароматом — зацвел багульник.

Говорят, это было тогда, когда деревья кустарниками были, реки ручейками, а озера лужицами. Вот в то-то далекое время и родился степной богатырь Онон. И решил он посмотреть белый свет. Заседлал коня и отправился в дальнюю дорогу. Много лет колесил по югу Забайкалья, наслаждался своей молодостью и удалью.

Однажды прилег он отдохнуть в тени сосен степного Цасучейского бора. И приснилась ему девушка, да такой красоты, какой и в сказках не бывает. Открыл юноша глаза, а перед ним всадница в богатом наряде. Крылатый конь под ней так и пляшет.

— Как тебя звать, вольная девушка? — спросил юноша.

— Борзянка, — ответила девушка.

— Не с тобой ли я сейчас встречался в лесной прохладе? Не ты ли мне дарила горячие поцелуи? Не ты ли мне шептала слова нежные?

— Нет, — ответила девушка, — то была моя сестра, Ингода синеглазая.

— А где живет она? Далек ли путь до нее?

— Живет она в горах, среди гольцов снежных. А дорогу к ней стерегут шаманы свирепые. И всякого, кто захочет увидеть ее, предают смерти лютой.

Натянул Онон тетиву крепкую из жил яка, пустил на Север стрелу, стрелу богатырскую, и быстрее ветра помчался за ней. Трудным был путь юноши. Злые шаманы поили его пьяной водой, чтобы он сбился с дороги и не нашел девушку, в еду подсыпали порошки из сон-травы, чтобы уснул он и никогда не покидал степи. Но велика была любовь у степного богатыря Онона к юной горянке Ингоде. Прошел он через все испытания и однажды утром встретил ее у подножья лесного хребта. Обнялись они и с тех пор никогда уж больше не расставались.

Все победила любовь. Только перед сон-травой оказалась бессильной. Все лето резвятся на просторах Онон с Ингодой. Но наступают холода, землю присыпает пороша, и они засыпают крепким сном. Только благоухающий смолистый запах багульника побеждает колдовскую шаманскую силу. А сегодня багульник зацвел. И в эту ночь проснулся степной богатырь Онон, забурлила в нем удаль молодецкая.

Из-за гор медленно поднималось солнце. Вершины сопок были облиты позолотой, а в распадках все еще лежал сумрак. Весь отряд собрался на берегу Онона. Анна остановилась возле Алексея, который только что приехал с Аюшей Базароновичем, поздоровалась. Алексей слегка кивнул головой.

Онон ворочал льдины, расталкивал их по каменистым косам, пахал заречный яр, на самом краю которого стояла пышная, как боярыня, сосна. Между льдинами по реке ходили мутные водовороты. От реки несло погребным холодом.

Тесно было Онону. Воды бы побольше, чтобы развернуться во всю силушку и показать свою удаль, как это делают сибирские реки, да где ее взять? Снега съели весенние ветры. И наполнится Онон только тогда, когда сыпанут первые дожди, а гольцы обдадут теплые южные ветры. А будет это в конце мая или в начале июня. А сейчас крошил Онон льды, перемалывал их в труху, спешил к Ингоде.

— Интересно, о чем они будут говорить, когда встретятся? — Анна покосилась на Алексея. Он чуть заметно улыбнулся.

— Будут про зимние сны друг другу рассказывать.

— Вот бы послушать.

В заречный яр вгрызлась тупорылая серая льдина, медленно развернулась и перегородила реку. Громоздясь, на нее стали напирать другие льдины. Воздух наполнился скрежетом, стеклянным перезвоном, бульканьем воды. Льдина задрожала, на нее с яра посыпалась земля. Сосна качнулась и медленно легла над обрывом, оголив белые корни.

— Надо же, — невольно вырвалось у Анны.

Льдина под напором воды треснула, раздвоилась и нехотя поплыла в низовье. А могучее дерево осталось умирать на круче.

— Такое дерево погибло, — жалела Анна.

— За ней на поляне табунок сосенок поднимается, — отозвался Алексей. — Она после себя целый лес оставила.

Подошел Аюша Базаронович, посмотрел на часы:

— Не пора в поле?

Через несколько минут отряд собрался в садике возле общежития под густыми соснами.

— А где Петька? — беспокоилась Анна.

— На реке сазанов ловит, — ответила Дарима.

— Вот горюшко-то мое. И что делать с этим детсадом?

— Здесь я, — появился из-за угла дома Петька. В руках он держал двух крупных сазанов. Рыбины серебрились на солнце, Петька улыбался.

— Где это ты их взял? — спросила Анна.

— На косе, льдом их вытолкало.

— Неси на кухню и быстро сюда.

— Я мигом.

Подошли Аюша Базаронович с Алексеем. Говор смолк.

— Товарищи, — Аюша Базаронович прокашлялся. — Сегодня мы с вами приступаем к севу. От брошенного зерна в землю до колоса не так уж много времени. Но это будет трудное время. Придется по десять — пятнадцать часов не сходить с тракторов, а потом и с комбайнов. Досыта отпробуем холодных ветров и слякоти. Как видите, через многое придется пройти. Но мы с вами знаем, во имя чего это делаем. Хлеб — это жизнь на земле, это детский смех, это радость матерей. Народ нам доверил самое дорогое. Вот об этом мы всегда должны помнить. И я знаю, что вы не посрамите хлеборобского дела.

Аюша Базаронович снял очки, протер их и опять водрузил на нос.

— Мы подвели итоги соревнования по подготовке к севу, — продолжал он. — Первое место присуждено вам. По поручению партбюро, правления колхоза, сельского Совета и комитета комсомола разрешите вручить вам переходящее Красное знамя.

Аюша Базаронович расчехлил знамя и под аплодисменты вручил Анне.

— А теперь слово главному агроному колхоза Алексею Петровичу Отрогову.

Алексей вышел вперед.

— Прошу Дариму Батомункуеву и Петра Бянкина встать под знамя, — негромко скомандовал Алексей.

Дарима и Петька замерли под знаменем, которое держала Анна. Алексей окинул присутствующих взглядом.

— Сегодня наша хлеборобская семья стала больше на два человека, — заговорил он глуховатым голосом. — На трактор садятся не только парни, но и девушки. И это очень здорово. И хорошо, что молодежь не покидает земли. В молодости — наша сила. Сегодня мы посвящаем в хлеборобы комсомольцев Дариму Батомункуеву и Петра Бянкина. Ребята, я от души поздравляю вас с высоким званием хлебороба.

Алексей кашлянул в кулак и продолжал:

— Теперь вместе с нами вы несете ответственность за землю. А землю, как мать, нельзя обидеть. Мать еще может простить обиду, а земля никогда.

Хорошенько посмотрите вокруг. Сколько мертвых пустырей лежит, на которых не растут даже колючки. А ведь это была когда-то цветущая степь. Что же с ней случилось? А вот что. Пришли люди, распахали степь, отняли у нее живую душу, а потом эту землю, как бесплодную, бросили умирать. Так разве затем дан разум человеку, чтобы убивать землю? Я надеюсь, что вы после себя не оставите мертвых пустырей. И потомкам не придется краснеть перед землей за вас.

Алексей достал из кармана красную книжечку, раскрыл ее и прочел.

— Удостоверение, выданное гражданке СССР Дариме Батомункуевой. 25 апреля 1975 года Дарима Батомункуева посвящена в хлеборобы колхоза имени Ивана Огнева. С этого дня ей дается право выращивать хлеб и нести ответственность за колхозные земли. Дариме Батомункуевой вручен нагрудный знак «Золотой колос».

Алексей закрыл удостоверение.

— Удостоверение подписали секретарь партбюро Жугдуров, председатель колхоза Дорохова и агроном Отрогов.

Алексей прикрепил к куртке Даримы знак «Золотой колос» и вручил удостоверение. Такое же удостоверение и нагрудный знак он вручил Петьке.

— Слово для клятвы предоставляется Дариме Батомункуевой и Петру Бянкину, — сказал Аюша Базаронович.

Петька и Дарима некоторое время стояли молча. Наконец Дарима собралась с духом.

— Вступая в ряды хлеборобов, мы, — Дарима помолчала, и затем они вместе произнесли: — Клянемся!

Дорожить честью хлебороба.

Свято беречь землю.

Отдавать все свои силы на благо Родины.

Приумножать богатства нашего колхоза.

Клянемся!

Маруф Игнатьевич стоял среди парней. Он слушал Дариму с Петькой, и у него даже слезы навернулись. Маруф Игнатьевич смахнул их и подошел к Дариме.

— Вот пока собирался с духом, все слова, язви их, куда-то подевались. Да ладно. Вы о земле говорили. А у меня к колхозной земле особо сердце прикипело. Я ее и пахал, и воевать за нее ходил. И все думал, как же она без меня останется, кто о ней порадеет? Теперь спокойно умирать могу, знаю, земля в добрых руках. Спасибо вам.

Знамя торжественно внесли в красный уголок, и Анна подала команду:

— Братцы, заводи тракторы.

Техника находилась поодаль от полевого стана на пустыре. Анна подошла к своему трактору. Тут уже были Алексей, Дарима и Маруф Игнатьевич.

— Алеша, дай что-нибудь на счастье, — улучив момент, попросила Анна.

— Аннушка, спокойней. Не тот казак, что на коне, а тот, который под конем побывал. — Алексей порылся а карманах куртки, и на его ладони блеснул прозрачный, как хрусталь, камешек с голубиное яйцо. В нем были рассыпаны ярко-красные вкрапины, поэтому казалось, что камешек изнутри горит.

— На днях в Сенной пади был, сенокосы смотрел, у ручья нашел.

Анна взяла камешек, внимательно посмотрела на него.

— Да в нем рябиновая гроздь.

— Похоже.

— Спасибо, Алеша, — спрятала камешек в карман куртки Анна.

— Смотрите, лебеди! — крикнула Дарима.

За Ононом над хребтами величественно летели птицы. Облитые утренним светом, они казались розовыми. Увидев Онон, лебеди нарушили строй, и с неба в степь упал золотой перезвон.

— Наши! — радовалась Дарима. — Двадцать два. Все прилетели.

Из своего домика выбежала тетушка Долгор. В одной руке у нее была чаша с молоком, в другой она держала ложку. Тетушка Долгор зачерпнула ложкой молоко и плеснула в сторону лебедей.

— О, вы прилетели, наши белые птицы.

Откушайте, пожалуйста, еды молочной нашей.

Просим вас вырастить нам хлеба и травы.

Коней, овец и скот рогатый просим размножить.

Так приговаривая, тетушка Долгор плескала молоко вслед птицам. Дарима кинула в ее сторону недовольный взгляд и насупилась.

— Это же позор для комсомольского отряда. Сегодня же на отрядном собрании поговорим с ней.

— Не кипятись, Дарима, — улыбнулся Алексей. — Ты же знаешь, бурятский народ самого дорогого гостя при встрече и при проводах угощает белой молочной пищей.

— А при чем тут лебеди? — не сдавалась Дарима.

— Об этом ты у тетушки Долгор спроси, честное слово, не пожалеешь. Договорились?

— Ладно.

А лебеди, снижаясь, кружили над холмами. Их негромкие крики то усиливались, то затихали. Вот они сделали последний круг и скрылись за сопкой у Талого озера.

Анна махнула рукой и села за трактор. Пять тракторов один за одним вышли в поле.

Счастлива была Дарима в этот день. Ей хотелось сделать что-нибудь необыкновенное, героическое: кого-то спасти от смерти, сражаться с врагами, умереть за колхозное дело. Единственно, что омрачало ее радость, — это тетушка Долгор своей встречей лебедей. «Что теперь люди подумают о нашем отряде? — размышляла под гул мотора Дарима. — Какие мы комсомольцы, если одного человека перевоспитать не можем. Я комсорг отряда и не имею права равнодушно смотреть на пережитки прошлого».

Вечером, когда все угомонились на полевом стане, Дарима подошла к Анне.

— Сходим к тетушке Долгор.

— Пойдем, — согласилась Анна. — Только что мы ей скажем?

— Это я беру на себя.

Тетушка Долгор шила из мерлушек для Дашибала безрукавку, ей помогала Груня.

— Добрый вечер, — поздоровалась Дарима.

— Проходите, — ответила тетушка Долгор.

Дарима с Анной подсели рядом.

— Какая вы мастерица, — похвалила Дарима.

— Раньше у бурят такой обычай был: прежде чем сыграть свадьбу, невесту привозили в дом жениха и смотрели, что она умеет делать.

— Это же унижение человеческого достоинства, — возмутилась Дарима.

Тетушка Долгор посмотрела на нее и улыбнулась.

— В то время таких слов не знали.

С улицы донеслись неясные звуки лебединой песни.

— Тетушка Долгор, а лебеди не улетят от нас? — спросила Дарима.

— Зачем они из своего дома полетят?

— А для чего вы их молочной пищей встречали? Люди плохо о нас подумать могут.

— Пошто плохо думать будут? Это же небесные девушки прилетели. А как дорогих гостей не встретить угощением?

— Небесные девушки? — удивилась Дарима.

— Сама я этого не видела, врать не хочу, все от старых людей слышала, — продолжая шить, стала рассказывать тетушка Долгор. — Только я так думаю, у дороги начало есть, у реки начало есть, и у людей начало должно быть, свой корень, от которого они пошли.

Откуда бурятский народ взялся? Булагаты говорят, их отцом баргузинский соболь был. Его они и почитают. А мы-то, агинские буряты, из хоринского племени. Четыре рода хоринцев по рекам Хилок и Уде живут, а восемь в Агинской степи. Хилокские и удинские буряты гусю поклоняются, а мы лебедей чтим.

На берегу Онона жил когда-то охотник Хорикан. Почему его так прозвали? Однажды война шибко большая была. Тот богатырь в бою двадцать врагов победил. За это и стали его звать Хориканом — победившим двадцать врагов, а людей его племени — хоринцами.

Хорикан большим охотником был. Лучше его никто из лука не стрелял. Летит птица под облаками — пустит он стрелу, клюв отстрелит. Скачет дикий козел — пустит стрелу, все четыре копыта отобьет. И силу он имел немалую: любую березку, как прутик, в узел завязывал, дикого коня на всем скаку за гриву останавливал. Таких людей теперь уже нет. О них только в улигерах услышать можно.

Однажды охотился Хорикан в степи на диких коз. День был жаркий. Пришел он к озеру Саган-нур и прилег отдохнуть в тени кустов. В это время под облаками появилось девять лебедей. Их голоса звучали неземной музыкой. Услышав эту волшебную песню, молодой охотник забыл про свой лук. А лебеди сделали круг над озером, опустились на берег, сняли с себя одежду и превратились в девушек-красавиц. С веселым смехом они бросились в волны и стали плескаться. И белая вода озера стала голубой.

И влюбился охотник в самую юную. Была она свежа, как весеннее утро, быстра, как степной огонь, весела, как горный ручей. Подкрался Хорикан к берегу, забрал одежду девушки и спрятался в зарослях.

Долго резвились на волнах небесные девушки. Потом вышли на берег. Восемь девушек надели свою лебяжью одежду и улетели, а самая прекрасная из них осталась. Долго она металась по берегу в поисках одежды, но не могла найти ее. И тут она увидела след на песке, все поняла. Подошла к зарослям и говорит: «Кто ты, взявший чужое одеяние? Выйди сюда: если ты старик, то будешь отцом моим, если молодой, то будешь мужем моим».

Когда она так сказала, из зарослей вышел Хорикан а подхватил девушку на руки. Он спросил: «Как тебя звать, небесная красавица?» И девушка ответила: «Агаарта — воздушная». Но охотник от счастья так волновался, что половину слова не расслышал и стал звать молодую жену Ага.

Севернее хребта Отхор у подножья лесистой сопки Хорикан юрту поставил. И зажили они счастливо. У них родилось восемь сыновей. Выросли, добрыми охотниками стали. А когда пришло время, поженились и расселились по Агинской степи. Вот они-то и стали началом восьми агинских родов.

Когда Аге исполнилось семьдесят лет, она попросила мужа показать ей лебяжью одежду. Хорикан принес ее из тайника, где хранил все эти годы. Надела одежду Ага, взмахнула крыльями и улетела. А там, где юрта их стояла, родник из-под горы забил и буйной речкой разлился через всю степь, давая приют и человеку, и птице, и зверю. И назвали эту речку Ага.

Вот от этой небесной девушки и произошли на земле агинские буряты.

А лебеди каждую весну прилетают в Забайкалье, чтобы посмотреть на своих сородичей, порадоваться их жизни.

Может, это и сказка, кто знает. Да только как не встретить таких птиц, как лебеди. Они же в наш степной дом прилетели. Если я сделала что не так, простите меня, старуху.

Глава 12

Алексей шел по полю первого звена, проверяя заделку семян. Сбоку два агрегата вели сев. За ними, клубясь, тянулись серые пыльные шлейфы. Упругий холодный ветер хлестал землю. С восходом солнца он начинал дуть и затихал только к полуночи, чтобы отдохнуть немного и с новой силой обрушиться на степь.

Алексей взял горсть земли, растер высохшие комочки и выпустил пыль с ладони. Ее подхватил ветер и рассеял по пашне. «Сохнет земля, — с горечью думал Алексей. — А без влаги смерть зерну».

Рядом прошел трактор с тремя сеялками. На обочине возле зернопогрузчика он остановился. Из кабины вылез Игнат и направился к Алексею. Его усы были пепельными от пыли, лицо серое. Игнат протянул Алексею сильную руку.

— Здорово.

— Добрый день. Почему не прикатываете поле?

— В ночь катки пустим.

— Поднимется хороший ветер, до ночи всю землю вместе с зерном унесет. Пускайте катки следом за сеялками.

— Хорошо, я сейчас распоряжусь. Алексей Петрович, а когда нам на пары назем повезут?

— Дня через три.

— Ты Князю скажи, пусть он из Марьиной пади возит. Там в тридцатых годах кавалерийский полк стоял. Потом колхоз лет двадцать то коней, то телят держал. Там не назем, а золото.

— А как же мы его добудем?

— Пусть бульдозером верх снимут. Мы его за ночь весь расковыряем.

— Я поговорю с Федором, но решайте сами.

— Семян-то нам не дал добрых, так выделил бы хоть немного минеральных удобрений. А то назем на поля Огневой, суперфосфат опять же ей. Как-то неладно получается.

— Все ладно, Игнат Романович. Удобрим одни поля, потом за другие возьмемся. На будущий год уже всю пшеницу по перегною посеем. А это урожай верный. Вот так.

— Да я ничего. Только осенью у Огневой хлеб будет, а нам пустую соломку молотить придется. Потом сам же нас корить будешь.

— Буду, да еще как, при всем народе. Так всем и скажите.

— Так это, паря, получается — Огневой все условия, а нам краснеть?

— Придется покраснеть, Игнат Романович. Вы пять лет работаете звеньевым. И кто же вам мешал позаботиться о своей земле? Осень у нас стоит долго. Можно вывезти на поля уйму перегноя.

— Так указаний не было.

— Вот так. Дядя не подумал. А вас-то для чего звеньевым назначили. Как-то некрасиво получается, Игнат Романович. Звену дали технику, землю, людей, а урожай — ваша забота. Если бы вы подумали о земле, то давно бы ее удобрили. Я вашу хватку знаю.

Игнат кулаком потер усы.

— Оно, конешно, с одной стороны, так, но с другой стороны, все наоборот.

— Вы не темните, Игнат Романович, — рассмеялся Алексей. — Оно хоть и этак, хоть и наоборот, а хлеб выращивать нам придется. Может быть, вы в гостях у нас в колхозе, тогда другой разговор?

— Это я-то в гостях? — вызывающе проговорил Игнат. — Ты, Петрович, напрасно меня обижаешь. Я на этой земле не одну мозоль нажил.

— Тогда что на разговор время терять? Работать надо.

— Ну, паря, растравил ты меня, — сверкнул глазами Игнат. — Да я из этой земли душу вытряхну.

— Вот это по-нашему.

Игнат ушел к трактору. На «летучке» подъехал Арсалан.

— Куда помчался? — спросил Алексей.

— Во второе звено. У Мишки Комогорцева что-то трактор барахлит. А ты что тут Делаешь? Природой любуешься?

Алексей дотронулся рукой до плеча Арсалана.

— Ты посмотри-ка на поле.

Арсалан окинул быстрым взглядом поле.

— Посмотрел. Поле как поле.

— Да ты хорошенько посмотри.

— И что ты сегодня ко мне привязался? — вышел из себя Арсалан. — Я всю жизнь только и делаю, что смотрю на эти поля. Меня уж мутит от них.

— Пыльные вихри видишь? — не обращая внимания на горячность Арсалана, спокойно спросил Алексей.

— Не слепой. Да они мне во сне покоя не дают.

— Арсалан, нельзя нашу землю пахать отвальными плугами, даже пары. Это смерть ее.

— Так не паши, — приподнял плечи Арсалан. — Я тебе осенью для всех звеньев плоскорезы накуплю.

— Спасибо.

— Так что тебе еще надо от меня?

— Пары-то мы будем пахать отвальными плугами. Иначе как перегной заделаешь? Это-то понимаешь?

— Мне твои пары нужны, как журавлю вертолет. Ты агроном, ты и соображай.

— Помнишь, Арсалан, ты мне когда-то обещал сделать такой трактор, который можно будет одной рукой заводить?

— Ну, обещал, — ожидая подвоха, насторожился Арсалан.

— Так вот, не нужен мне трактор. Придумай такую машину, чтобы можно было вносить в землю перегной и не переворачивать пласт.

— А верблюд в белых тапочках тебе не нужен?

— И забудем мы с тобой тогда про пыльные бури, — не обращая внимания на реплику Арсалана, продолжал Алексей. — И кошмары перестанут тебе сниться.

— Да самый большой кошмар — это ты.

— А ты, Арсалан, даже не представляешь, какие урожаи мы сможем тогда выращивать. Вот поле. Верхний слой стерней связан. И мы под этим пластом начиняем землю удобрениями. Потом высеваем зерно. И пусть с неба хоть камни падают: питательные вещества в земле есть, влага есть. И мы только вспоминать будем про засуху.

— А ты дело говоришь, — заинтересовался Арсалан. — Допустим, идет под пластом плоскорез, а под него по трубам поступают удобрения.

— Я всем говорил, что у тебя светлая голова, Арсалан.

— Не годится. Перегной не зерно, не покатится. Его чем-то подавать надо под плоскорез. Но подумать можно.

— Надо подумать, Арсалан.

— Все, уговорил. Куда сейчас едешь?

— Надо Алханайские пади осмотреть и решить, какие на сенокос оставить, какие на выпас пустить.

Возвращался домой Алексей поздно вечером. А от Алханая до села Озерного путь немалый. Ветер унялся, под темным небом отдыхала степь. Время от времени на свет фар выбегали тушканчики, похожие на крошечных кенгуру и неровными прыжками убегали от машины. Иногда в стороне от дороги зеленоватыми огнями загорались глаза лис и тотчас гасли.

В ночной степи было одиноко. Монотонный гул мотора рождал грустные думы. Скоро дом — и там одиночество. Неладно жили Алексей с Катей: она сама по себе, он сам по себе. Не было того невидимого мостика, который связывал бы их. А может, этого мостика и нет, люди придумали его? Попробуй разберись теперь.

Слева замигали огни полевого стана отряда. И Алексей потянулся к этим огням. Ему просто захотелось взглянуть на Анну. Но он поборол в себе это желание. «Дурак же ты, Алешка, — ругал он себя. — Приедешь. А дальше что? На кой шут ты морочишь голову и ей и себе? Любишь. Экая невидаль. Хватился дед, когда уж и мочи нет. Твой поезд давно ушел. А Анна? Что Анна? Она без тебя как-нибудь расхомутается. Ты ей плохой помощник. Так что не валяй дурака. Тебе хочется птичку съесть и на ветку сесть. Чтобы дома миру быть и Анну любить. Такого не бывает».

Алексей представил Анну с другим мужчиной… Он знал, что рано или поздно это произойдет. И ревность сжала сердце.

Свет фар выхватил из темноты мотоцикл, возле которого копошился человек. Алексей подъехал вплотную и вылез из машины. Возле мотоцикла стояла Анна.

— А ты что тут делаешь? — удивился и обрадовался Алексей.

— К отцу на стоянку ездила. Он уже третью неделю глаз дома не показывает. Мать беспокоится. Да вот бензин кончился.

— Это дело поправимое. У меня есть в запасе канистра. В машине ведро и масло достань.

Заправили мотоцикл. У Алексея нашлась и вода — руки вымыть.

— Как у тебя дела? — спросил Алексей.

— Через два дня закончим сеять пшеницу.

— Землю сильно сушит?

— На буграх подсохла. А так влаги много. А ты где потерялся? Я весь день ждала тебя.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, — поправляя волосы, медленно ответила Анна. — Что бы ни делала, все о тебе думаю.

Они стояли друг против друга. Алексей смотрел на Анну и видел только темный блеск глаз.

— Аннушка, а можно тебе вопрос задать?

— Задавай.

— Почему ты от Дорохова ушла? Ведь ты хотела быть ему верной женой.

— Длинная история, Алеша, — горестно вздохнула Анна. — Помнишь ту ночь в Сенной пади? Она-то и решила все. Тогда я еще многого не понимала. Думала, отлюбила тебя, и хватит. И верила, что к Ванюшке привыкну.

Оказалось, любовь-то к тебе только проснулась. И затосковала я. Ванюшку на дух не надо стало. А он права свои предъявил, как-никак муж. И начался кошмар. Что я только не пережила. Мучилась, мучилась да и ушла от него.

Алексей привлек к себе Анну.

— Что же ты мне-то не сообщила?

— Хотела сразу поехать. Потом решила, вот отдохну душой немного, тогда уж. А тут вскоре слух дошел, женился ты. Так вот теперь и живу: от одного берега отчалила, я к другому не пристала.

— Аннушка, Аннушка…

Анна прижалась к груди Алексея, провела рукой по щеке.

— Небритый.

Алексей осторожно тронул губами пальцы Анны. Она трепетно вздрогнула, на миг вся ослабла, потом не сильно, но настойчиво уперлась руками Алексею в грудь и, захлебываясь поцелуями, прошептала:

— Алеша… безумец… опомнись… Не надо, прошу тебя… Твоя я… вся твоя… до капельки… Алеша…

Алексей оттолкнул ее и стоял, точно оглушенный. Анна взяла его за руку.

— Алеша, милый, не сердись, так будет лучше.

Алексей отнял руку и выдохнул распиравший грудь воздух.

— Извини, Аннушка…

Он рывком открыл дверцу автомашины, торопливо заработал мотор, и «газик» рванулся с места.

— Алеша! — крикнула Анна.

Машина нырнула в ложбину, потом на взгорье мигнула красными огнями и исчезла. Наступила тишина, Анна опустилась на землю.

— Что же я наделала?!

Только дома Алексей окончательно пришел в себя. Катя спала. На кухне из крана звонко капала вода. Алексей умылся, выпил стакан молока и прошел в кабинет. Как бы поздно ни возвращался, он всегда просматривал почту. И этой ночью на столе его ждала стопка газет и журналов. Но он даже не взглянул на них, сел и закурил. Так он сидел в кресле, пока не забрезжил рассвет. Потом поднялся и прошел в спальню.

— Ты поел? — спросонок спросила Катя.

— Поел.

Катя повернулась на другой бок и уснула. Алексей лег и отодвинулся подальше.

Первого мая отряд работал. Отметили этот день только праздничным ужином. Тетушка Долгор с Груней напекли блинов, приготовили урмэн[14], нажарили молодой баранины. Но самой большой, радостью для всех был пирог из тайменя. Для такого случая Маруф Игнатьевич рыбачил две ночи.

Поздравить молодежь с праздником приехала Нина Васильевна. В селе только что состоялось торжественное собрание, Нина Васильевна была оживленная, радостная.

— Чем угощать будете? Пирогами из тайменя? Ну, спасибо, угодили старухе.

Нина Васильевна прошла и села за стол.

— Прежде всего разрешите мне поздравить вас всех с праздником весны, — заговорила она. — Желаю вам больших дорог в жизни. Пусть у девушек исполнятся все явные и тайные желания.

— Тогда работать в отряде некому будет, — вставил Петька.

— Это почему?

— Да они только и думают, как бы замуж выскочить.

Все засмеялись.

— Иметь хорошую семью, Петя, не так уж плохо, — улыбнулась Нина Васильевна. — А наших девчат как не любить, вон они у нас какие красавицы.

— Нашли красавиц. — Петька демонстративно отвернулся.

— Ты что это у нас сегодня разговорился? — удивилась Анна.

— Подумаешь, и в праздник вам слова сказать нельзя.

— Так что, девчата, большого счастья вам, — продолжала Нина Васильевна. — А вы, парни, будьте рыцарями. Мы получили много телеграмм. Вот из Читы от Бориса: «Всем. Всем. Крепкого забайкальского здоровья. Жизни большой, как полноводный Онон. Будьте послушными. Берегите Нину Васильевну. Ваш Борис». Этот без шуток не может обойтись.

Тетушка Долгор, а эта телеграмма от вашего сына Дамдина: «Пусть всегда над Ононом будет чистое небо. Всем матерям желаю много радости. Пусть отправляют они своих сыновей только на мирные стройки. Пусть люди забудут слово «солдатская вдова». Больших вам дел. Знайте, граница на надежном замке. Капитан Дамдин Очиров».

— Дай-ка поглядеть, — попросила телеграмму тетушка Долгор.

Она взяла синеватый листок, с нежностью посмотрела на него, потом сложила вдвое и зажала в кулаке.

— А вот телеграмма от моряков дальнего плавания, от солдат, от студентов, а это от парней с БАМа: «Таежный привет всем. Наказ выполняем. За нас вам краснеть не придется. Дорога будет построена. Сегодня мы с вами. Больших вам урожаев».

Нина Васильевна в одну стопку собрала все телеграммы.

— Еще раз поздравляю всех вас с праздником!

— Спасибо.

После ужина кто-то предложил покататься на лодках. Все гурьбой пошли на берег. Парни зажгли факелы. И несколько лодок помчались вниз по Онону. Нина Васильевна, Маруф Игнатьевич и тетушка Долгор с затаенной грустью смотрели на быстро убегающие огни.

Вот до берега донесся сильный высокий голос Федора:

Там вдали за рекой загорались огни,

В небе ясном варя догорала…

Песню подхватили все, кто были в лодках.

Сотня юных бойцов из буденновских войск

На разведку в поля поскакала…

Вскоре огни скрылись за поворотом реки, а песня все еще тревожно металась в ночной тишине.

Сегодня отряд заканчивал сев у Крутого лога. С раннего утра дул сырой низовик. Стаи гусей долго кормились на полях, а потом длинными связками потянулись на озера Зун-Торей и Барун-Торей. Над Ононом с криком летали чайки, стайками носились стрижи. Сквозь серое небо тускло смотрело солнце.

Груня с Маруфом Игнатьевичем привезли на телеге обед в поле. Остановились они в затишье у березового колка, разложили костер, вместо стола поставили в ряд несколько ящиков. В леске перекликались птицы, на голых березах черными шарами раскачивались галочьи и вороньи гнезда.

В полдень приехали сеяльщики, и сразу стало шумно под леском. Парни и девчата умывались подогретой водой и подходили с мисками к Груне.

— Груня, возьми меня в помощники, — протягивая миску, просился Ананий. — Страсть, как люблю поваров.

— У тебя губа не дура, — посмеивалась Анна. — Груня, огрей его поварешкой, чтобы с глупостями не приставал.

Груня замахнулась.

— Но-но, — попятился Ананий.

Дина зачерпнула из ведра ковш воды.

— Петруша, полей мне.

Петька уже устраивался с миской супа у ящика.

— Дариму попроси.

— А тебе недосуг? Оголодал?

— Но-о-о. С голоду помираю.

— Люди, поглядите на него: на работу он последний, а как за стол — первый.

Наконец все расселись вокруг ящиков. Набежал ветер, засвистел в ветках деревьев, и из глубины колка донесся звонкий голос кукушки.

— Появилась, родимая, — посмотрела на лесок Дина.

— В добрый час закуковала во время обеда: быть нам сытыми весь год, — определил Ананий.

— Как знать, — отозвался Маруф Игнатьевич. — На голый лес закуковала, к худому урожаю.

— Тоже мне нашли пророка, — проговорила с ехидцей Дарима. — Да у этих птиц вся жизнь навыворот пошла. Возьмите петуха у Прокопия. Вечером от него покоя никому нет, а утром дрыхнет как проклятущий, не добудишься.

— Весь в хозяина, — буркнул Петька.

— Ты еще поговори там, — метнул Пронька сердитый взгляд в сторону Петьки.

— Ты бы его врачам показал, — посоветовала Анна.

— Да ходил я к ветеринару.

— Ну и что?

— А вот и то. Прихожу. Выслушал он меня и говорит: «Беги-ка, Пронька, за бутылкой, мы ему в два счета мозги с вечера на утро переставим». Я радехонек. Бегом в магазин. Купил водку. «А теперь валяй за петухом, — толкует ветеринар. — Мы из него такую жареху устроим, пальчики оближешь».

Тут я осерчал.

— Ну и дурак, — заключил Ананий. — Да я бы тебе за бутылку водки самого домового в курятник посадил.

— Спасибо, с меня и одного сумасшедшего петуха хватит.

Ананий поел, устроился поудобнее под деревом и закурил. Вдали показалась лошадь, запряженная в телегу. Казалось, что она не движется.

— Кто-то к куму в гости поехал, — усмехнулся Ананий. — Дорожка-то длинной покажется.

— Вам все вертолеты подавай, — заметил Маруф Игнатьевич.

— Вертолет не вертолет, а хоть худенькие поршни вместо копыт надо.

Ананий выпустил клуб дыма, прищурившись, посмотрел в степь и заговорил:

— Как-то вот так же едет мужик на телеге по степи. А день жаркий, парит. Разморило его. Все песни мужик перепел, всю свою немудрящую жизнь передумал, пять раз засыпал и просыпался, а дороги все ни конца, ни края. Скукота, хоть помирай.

В это время выходит на дорогу добрый молодец, в руках у него посох, за плечами котомочка.

— Здорово, забайкальский мужичок, — поклонился молодец.

— Здорово, паря, — оживился мужик.

— Не подвезешь ли веселого человека?

— Оно, конечно, можно, на телеге места хватит, да только какая плата будет? Умеешь ли сказки сказывать?

— Да я, брат, в нашей деревне первый сказочник. А песен знаю столько, на своей кобыленке враз не увезешь.

— Ежели так, садись. Только не обмани. Я вашего брата, плутов, знаю.

— Да какой я плут? — смеется молодец. — Вот дед мой был всем плутам плут.

Едут. Молодец помалкивает. Мужик косится на него.

— Когда же сказки начнешь сказывать?

— Вон от того бугорка.

А до того бугорка версты три.

— Такого уговора не было.

— Не было, так не было.

Молодец уселся поудобнее.

— Забайкальский мужичок вырос на морозе.

Летом за сохой, а зимой в обозе.

— Правда, паря, верно, паря, — закивал мужик.

— Ел он шаньги по утрам и на печке спал с женой,

Носил шубные штаны летом и зимой.

— Верно, паря, правда, паря, — соглашался мужик.

— Выпивал он самовар, удивлялись черти,

Но уж водку если пил, то уж пил до смерти.

— Верно, паря, правда, паря.

— Был он с богом не в ладу, не дружил с царями,

После праздников ходил только с фонарями.

— Правда, паря, верно, паря.

Едут час, другой… Надоело доброму молодцу забавлять мужика, и подкинул он ему прибаутку:

— Приискатели гуляют, приискатели поют.

Мужики им водку носят, жен им на ночь отдают.

— Тпру, — натянул вожжи мужик. — Слазь с телеги к ядреной матери, ты всю забайкальску жизнь знашь.

Закинул добрый молодец котомку за плечи и зашагал своей дорогой. Мужик смотрел ему вслед и плевался:

— Ах ты варначина проклятый, нечистая сила, каторжник, мужиков срамить вздумал…

От громкого смеха в леске испуганно взлетели птицы. На коне к костру подъехал Олег, младший сын Маруфа Игнатьевича.

— Привет веселой компании, — спешившись, поздоровался Олег.

— Обедать с нами, — пригласила Анна.

— Не откажусь.

Олег привязал коня к березке.

— Ты не с неба свалился? — спросил Маруф Игнатьевич.

— С отарой прикочевал в Крутую падь. Возле Онона остановился. До стрижки здесь буду.

— Как там отец? — спросила Анна.

— Здоров.

Груня принесла миску с супом.

— Садись.

— Спасибо.

Олег снял телогрейку и сел на нее возле ящика. Он был такой же костистый, как и Маруф Игнатьевич, только ростом немного пониже. Темная полоска усиков стала гуще. Олег незаметно посмотрел на Дину, та, покраснев, склонилась над кружкой с чаем. Анна заметила смущение Дины, но виду не подала.

— В гости к нам на полевой стан приезжай, — пригласила Анна.

— Примете?

— Только, чур, головы нашим девчонкам не кружить.

— Вот возьму да и украду какую-нибудь.

— Я тебе украду. На глаза потом не показывайся.

— Да тебе-то куда их столько?

— В аквариум вместо лягушек, — вставил Петька.

— Как это лягушки? — схватила прут Дарима. — А ну говори!

Петька бросился в кусты.

Сев закончили рано. Все уехали в село: отряду дали выходной день. Не спешила только Анна. Она поджидала Алексея. Вдруг подъедет. Он после той встречи еще не бывал здесь.

Но Алексей не приехал. С горьким чувством покидала полевой стан Анна. В пути ее догнала туча. Большими хлопьями пошел снег. Побелели вершины сопок. С тревожным криком пролетели на кормежку стаи гусей.

— Хоть тебя дождалась, — встретила Анну мать. — А то все одна да одна, уж говорить сама с собой начала, так и до греха недолго.

— А отец разве не приезжал?

— Забегал на минутку. Даже есть не стал. Уж и не знаю, что мне с ним делать?

Анна вымылась, надела халат и прошла к столу. Елена Николаевна села возле самовара.

— Почта была, мама?

— Из города три бандероли с книгами пришли.

— Подписные издания.

— Я тебя еще вчера поджидала, пирожков с черемухой напекла. Закончили сеять-то?

— Пшеницу. Послезавтра начнем поднимать пары, с десятого мая будем сеять овес, потом — ячмень.

— Говорят, прямо в стерню сеять будете.

— Прямо в стерню. Только вначале обработаем землю плоскорезами и культиваторами.

— Будет ли от этого какой прок?

— Должен быть, мама. Землю-то мы не будем переворачивать, значит, влаги в ней больше останется.

— Дай-то бог. На днях видела Алексея Петровича. Осунулся, почернел.

— Забот-то хватает.

Елена Николаевна задумалась. Полные руки нервно теребили кончик платка.

— Тут о вас, Аннушка, — с трудом заговорила Елена Николаевна, — слухи разные ходят…

У Анны загорелись уши. Опустив голову, она боялась посмотреть на мать.

— Правда ли это?

— Правда, мама, — не поднимая головы, ответила Анна. — Люблю я его.

— Ой, доченька, не дело ты затеяла, — укоризненно покачала головой Елена Николаевна. — Неужто ты хуже всех, окромя женатика, доброго человека не нашлось?

Анна еще ниже наклонила голову.

— Я до Алексея Петровича доберусь. Не посмотрю, что в больших начальниках ходит: стыд-то есть у него.

У Анны побледнело лицо.

— Ты этого не сделаешь, мама, он тут ни при чем.

— А я, значит, при чем? Стыдно на люди показаться. Дожилась под старость-то лет.

— Не кори, мама. Разве мне самой-то сладко?

Анна убежала в свою комнату, и оттуда до Елены Николаевны донеслось всхлипывание. Елена Николаевна сидела с каменным лицом. Тяжелые руки неподвижно лежали на коленях.

А за окном хлопьями валил снег. Земля жадно пила прохладную влагу. Плутая над степью в кромешной тьме, тревожно кричали гуси.

Глава 13

Алексей узнал, что на областную базу «Сельхозтехники» поступили минеральные удобрения. Утром он из Зареченска вылетел в Читу, но опоздал: удобрение разобрали пригородные совхозы, ему выделили немного больше десяти тонн. Алексей и этому был рад.

Уладив дело с отправкой удобрений, он решил в этот же день вернуться домой. В первом часу на привокзальной площади Алексей вошел в автобус, который был полон молодежи. На заднем сиденье парень с длинными волосами бренчал на гитаре, несколько девчонок громко и безголосо пели, остальные говорили, смеялись. Алексей прошел к своему месту, сел. Соседкой его оказалась девушка лет двадцати с крупными веснушками по всему лицу, из-под платка ее выбивались огненно-рыжие волосы. Хлопнула дверь, и автобус медленно тронулся.

— В какие края таким табуном направились? — поинтересовался Алексей.

— Мы со швейной фабрики. Едем сакманить в какое-то Озерное.

— Значит, на Онон. Я в этом селе вырос.

— А я в деревне не бывала. Страшно маленько. Сакманить… А что это такое, я не знаю.

Алексей усмехнулся.

— Будете вроде бабки-повитухи, только дело придется иметь с овцами. А потом станете нянькой, дадут вам целый детский сад ягнят и будете их нянчить.

— Я люблю маленьких.

— У вас своя семья есть?

— Что вы, — девушка стыдливо опустила голову.

— Нет, так будет. А на фабрике кем работаете?

— Закройщицей. Заочно учусь в институте. Перешла на третий курс. А еще с парашютом прыгаю, уже пятнадцать прыжков сделала.

— И не страшно вам?

— Совсем не страшно. На прошлой неделе приземлилась на лес, ветром занесло. Весь бок о сучья ободрала. Потом кое-как парашют выручила.

— Отчаянная вы девушка.

— Куда там, — она безнадежно махнула рукой. — Трусиха я, какой свет не видывал. Одна в пустом доме на минутку остаться боюсь.

— Вот тебе и раз.

— Мне кажется, сейчас выскочит кто-то из угла и прыгнет на меня.

— А я в детстве темноты боялся. Наслушаюсь всяких небылиц, в деревне любили рассказывать разные страхи, вечерами из дома боялся нос высунуть. Потом прошло.

Автобус пересек город, миновал два поселка и очутился среди гор. Сосны налились густой зеленью. Под ними буйно цвел багульник, а поэтому казалось, что все склоны объяты розовым пламенем. На солнечных полянах голубели подснежники.

— Красота-то какая.

Алексей приоткрыл окно. В автобус ворвался ветер, а вместе с ним пьянящий запах багульника.

— Старики говорят, это напиток лесных богов.

— А как же они его пьют?

— На то они и боги, придумают.

Дорога пошла по крутому склону хребта. Справа над автобусом величественно замерли сосны, слева — пропасть. На дне глубокого распадка белела накипень. Из него торчали корявые лиственницы. Вокруг накипеня густые заросли ерника и угрюма. Холодом и сыростью пахнуло в окно. Девушка поежилась.

— Вы что? — спросил Алексей.

— Уж больно здесь дико.

— Падь Нелюдимая. Не зря ее так назвали. Говорят, даже звери ее обходят.

Легким изюбриным прыжком дорога перемахнула через речку и пошла в хребет. Автобус, надсадно рыча, взбирался все выше и выше. Гуще становился лес. Вот и облака над самой головой. Будто стая чаек плывет над хребтом. Кажется, подъему не будет конца. И вдруг автобус очутился на каменном карнизе: слева отвесная скала, справа — пропасть, по ее крутизне вниз убегают деревья, отсюда видны только их вершины да пышные ветки. Зелень обрывается у подножья хребта. Дальше долина, залитая светом. В долине синяя лента Ингоды. За ней темные квадраты полей. А за полями опять тайга, громоздятся горы.

— Мы как на самолете, — радовалась девушка.

— И не страшно?

— Люблю высоту. И тишину люблю небесную, когда ни одного звука, только небо да облака.

— Вы меня сманите в небо.

— Будь мужчиной, я бы только летала.

— А я на матушке-земле как-то спокойней себя чувствую.

Автобус, прижавшись к каменистой стене, осторожно шел по извилистой дороге. На серых скалистых уступах то здесь, то там небольшими пучками цвел багульник, и казалось, что какая-то волшебная рука зажгла розовые факелы.

Вскоре автобус спустился в низину, по высокому мосту прокатился над Ингодой и вышел на просторы. По широким долинам темнели поля. По распадкам шумели молодой зеленью березы. Время от времени дорога шла по сосновым борам, вдоль голубых речек. Наконец все это осталось позади, и перед Алексеем раскинулась широкая холмистая степь.

Алексей молча смотрел в окно. Вдоль и поперек он изъездил свой край, но каждый раз его поражала эта суровая красота.

Забайкалье! На тысячу верст ты раскинулось с востока на запад, на тысячу верст ты простерлось с юга на север. Только одним орлам доступна голубая высь твоего неба. Только диким оленям знакомы каменные кручи седовласых гольцов, только перелетные птицы знают всю красоту твоих бесчисленных озер и рек.

Забайкалье! Край степной. Сотни верст скачи на коне и не увидишь кустика. Только иногда вдали проплывет сопка, издали похожая на гонимое ветром облако, или в древней лощине вырастут перед тобой могильные плиты бронзового века, или ударят копыта коня о камни скалы, разбитой грозами и ураганами. Парит степь, пляшут опаловые огни. Молчат птицы. На старых бутонах изнывают от жары орлы-курганники.

И вдруг на твоем пути — бор. Приземистые сосны. В пышных узловатых ветвях шумит ветер. В зарослях звенит ручей. В тени под кронами сосен — прохлада.

Мелькнет зеленоватый островок леса, и опять степь. Горячее солнце высушило озера, оставив на их местах выбеленные солончаки. Но вот вдали замерцала вода. Далеко по степи разносятся тревожные крики птичьих базаров. Шумит, бушует степное море. А за ним опять степь. И нет ей конца и края.

Забайкалье! Край таежный. Куда ни взгляни, зеленые гряды гор. Пышно курчавятся сосновые боры. С поднебесной выси хребтов угрюмо смотрят кедровые леса. По северным кручам белеют березовые рощи. По широким долинам мари да болота. Из толстых мхов торчат лиственницы — заморыши, ели да пихты. Между гор по-звериному ревут порожистые речки, по утрам туманятся озера.

Из этой зеленой пучины возвышаются гольцы Сохондо, Алханай, Шаман, Скалистый. Не пройти мимо их зверю, не пролететь птицам. Они питают живой водой озеро Байкал, они дали жизнь Амуру и реке Лене.

У этих великанов рождается весна в Забайкалье. Когда наступает апрель, то ранним звонким утром где-нибудь в колке запоет глухарь, на его зов отзовется квохтаньем глухарка, и весь лес наполнится песней. От нее растают снега и бурные потоки наполнят до краев реки.

Эту песню подхватят жаворонки в степи. Под ласковым солнцем заголубеют подснежники, зарозовеет багульник — первые цветы моей земли. А в небесной лазури появятся косяки гусей и караваны лебедей. И на землю упадет их радостный крик.

Здравствуй, мое Забайкалье!

Из задумчивости Алексея вывела девушка.

— Это что за деревня? — спросила она.

Алексей глянул в окно. Там грудились дома. Земля бесцветно парила, и казалось, что дома находятся в воде. Поминутно меняя форму, они то отдалялись, то приближались.

— Это и есть Озерное. Не забудьте умыться в Ононе. Он, говорят, девушкам счастье приносит.

— Спасибо, что подсказали.

Возле правления колхоза Алексей сошел с автобуса. У крыльца стоял Игнат.

— Петрович, а я тебя потерял. Трактор сломался. Что делать будем?

— Ремонтировать.

— Коленчатый вал полетел. Арсалан говорит, дня на четыре работы. А у меня пахать нечем.

— Только этого нам не хватало. Что же делать-то?

— Взять трактор у Князя.

— Я же вам говорил: забудьте про Князя. Еще больше пятисот гектаров паров удобрить надо. А тут не успеем оглянуться, как сенокос подкатит. Князю надо около тысячи тонн сена заготовить.

— Так что же, паря, мне на этом и сев кончать?

— Вот что мы сделаем. Весновспашку организуй в ночную смену.

— Жену, что ли, впрягать в плуг?

— Два трактора возьмем у Огневой.

— Не даст она.

— Так они ночью у нее все равно стоят.

— Найдет отговорки. Скажет, поломаете.

— Ничего, как-нибудь одну женщину уговорим.

— Да мужики упрутся.

— Дотолкуемся и с ними.

Алексей шел по улице. Глянул на свой дом, заколебался, идти или нет. И свернул к мастерским в гараж. Когда солнце село за горы, он приехал на полевой стан в комсомольско-молодежный отряд.

Сон пропал. Алексей, заложив руки за голову, смотрел в темноту. На столе с мелодичным перезвоном тикали часы. Катя что-то невнятно пробормотала во сне и затихла. «Что же я проснулся? — думал Алексей. — Вспомнил Мертвое поле…» Сразу за селом пятьсот гектаров залежи. Эту землю настолько истощили, свое дело сделала и ветровая эрозия, что она превратилась в песчаный пустырь, на котором ничего не растет. Весной над Мертвым полем поднимаются тучи пыли, ветер гонит их прочь, и на соседних лугах и пашнях вырастают барханы. Приходят в негодность и эти земли.

Вот так по вине людей это поле превратилось в страшное бедствие. «Выход один, вернуть этому полю жизнь, — уже который раз возвращался к этому Алексей. — Посеять многолетние травы… Расти не будут. Питательных веществ нет. Спасение в перегное. Иначе не восстановить структуру земли. Надо поговорить с Князем. Верно, дел у него под завязку. Хоть бы успел удобрить пары. И все-таки надо потолковать. Хотя бы для начала удобрить гектаров сто. А осенью на спасение этого поля брошу все силы».

Алексей осторожно вышел из спальни, включил настольную лампу на столе, сел на стул, закурил. И вспомнилось, как тогда, после встречи на Урюмке, Федор пришел вечером к Алексею. До первых петухов просидели они, о многом переговорили. Алексей, не таясь, рассказал ему о том, как появилась у него мечта покорить приононскую землю.

Уходя, Федор пожал руку Алексея: «Не быть мне моряком, если мы не отнимем у этой красавицы ключ от земли. Да и на самою ее не мешало бы поглядеть. Еще не родилась та девушка, которая бы устояла перед флотским».

Была это шутка. Но за этой шуткой стояла большая мечта теперь уже двух мужчин. Жаль, что у людей еще нет опыта и навыков по безотвальной обработке земли. А без настоящих мастеров будет трудно. Придется не только хлеб растить, но и специалистов. А сейчас пока вся надежда на Анну.

Алексей старался не думать о ней. Но Анна без спроса врывалась к нему в самые неожиданные минуты. Вчера с Ниной Васильевной, Иваном Ивановичем и Арсаланом обсуждали, как лучше организовать ремонт сенокосной техники. И вдруг Алексей поймал себя на том, что думает об Анне. И о чем? Как бы хорошо сейчас с ней побродить по весеннему лесу.

Алексей прошел на кухню, поставил на газовую плиту чайник и в ванной открыл холодный душ.

А Кате снился тревожный сон. Повела она погулять ребятишек из детсада. Вышла за околицу, хватилась, а Иринки нет. Заметалась Катя, бросилась в прибрежные кусты, закричала, а голос такой слабый, что сама его кое-как услышала. Где Иринка? Что с ней? Жутко Кате.

Вдруг кусты расступились. Река. От берега до берега ходят по ней пенистые волны. Алексей с Иринкой плывут на льдине. Катя кинулась в воду, схватила Иринку, прижала к себе. Глядь, а Алексея уже на стрежень вынесло.

— Алеша-а! — закричала Катя.

А он все дальше и дальше уплывает. Катя бежит берегом, спотыкается. На повороте реки преградила ей путь скала. На выступе сидит женщина в ярком платье. У ног ее цветы, они то вспыхивают, то гаснут.

— Не узнаешь меня, Екатерина Елисеевна, — говорит женщина. — Я же Анна. Не догнать тебе Алешу, он мой.

Катя схватила камень, замахнулась. А на каменном выступе куст, на нем цветы розовые, по скалам дикий смех катится, эхом отдается.

Бросила Катя камень, а на руках Иринки нет. Ее подхватила черная птица и уносит. Катя кинулась вдогонку, а птица все выше и выше. Катя задыхается, падает и больно ударяется головой.

Проснулась, на лбу пот крупными каплями. Сердце колотится так, будто выпрыгнуть хочет. А вокруг тишина. «Где я?» — со страхом подумала Катя. Села. Включила ночной светильник. Дома. Алексея уже нет. Бросилась в детскую: Иринка спит, подложив руку под щеку. Катя облегченно вздохнула.

Впереди трактора высвечен небольшой клочок земли, его делит пополам борозда. Вокруг света непроглядная темень. И кажется, что сейчас трактор упрется в эту черную стену. Анна, положив руки на рычаги управления, кое-как борется со сном. Борозда виднеется то четко, будто высеченная на коричневатой плите, то ее застилает пелена. В ушах стоит сплошной гул.

Анна встряхивает головой. Сон на некоторое время отступает. Но вот опять сознание окутывает туман. Борозда кончается. Слышатся какие-то невнятные голоса, их сотни. Анна с трудом отжимает сцепление, выключает мотор, наваливается на спинку сиденья, голова бессильно падает на грудь.

Сколько проходит времени, Анна не знает. Просыпается от тишины. Руки и ноги занемели. Больно шею. Выбирается из кабины. Ноги, как чужие, плохо слушаются. Предрассветная лисья темнота, даже возле ног земли не видно. В это время слепнут птицы и звери, только лисы да волки остаются зрячими, рыскают по степи в поисках добычи.

Невдалеке по полю ползет несколько огней, это поднимают пары Пронька, Дина и двое парней из сельскохозяйственного техникума. Гул моторов кое-как пробивается сквозь темноту, точно застревает в ней.

Анна походила вокруг трактора, немного размялась. Предрассветная прохлада освежила, она снова завела трактор. И опять перед глазами только борозда. На обочине от света фар заблестел камень. «Где же я видела этот цвет? — гадала Анна. — Ах, да… Такого цвета я хотела купить рубашку Алеше. Приедет он сегодня или нет? Когда эти муки кончатся и кончатся ли они?»

Кое-как дождалась утра. Взошло солнце, оживилась степь. Вдали налились синью горы. Над ними начали громоздиться белые облака. В конце поля на пригорке расхаживали два журавля. Вот журавль сделал несколько поклонов, разбросил широкие крылья и, пританцовывая, пошел по кругу. Журавушка подпрыгнула, зависла в воздухе на секунду, пружинисто опустилась и, кланяясь, закружилась на месте.

Анна нажала на тормоз, распахнула дверцу: все тракторы стояли. Дина увидела Анну, помахала рукой. А гордые птицы, курлыкая, продолжали свой танец. Ветер подхватывал их голоса и разносил по степи. Потом птицы, не торопясь, поднялись и, скользя низко над землей, улетели к Онону.

На полевом стане к Анне подошла Дина.

— Они мне и вчера танцевали. Иду я берегом Онона. Журавли кормятся возле старицы. Я их прошу: «Журавушки, потанцуйте мне». И они давай кружиться. Да так смешно.

— Говорят, счастливому и камни песни поют.

— Ты о чем? — смутилась Дина.

— Да ни о чем. Скажи Олегу, пусть мне на глаза не показывается. Так дальше пойдет, к осени у меня от отряда рожки да ножки останутся.

— Будет тебе, Аннушка.

— Ладно, иди отдыхай.

Подошла Дарима.

— Аннушка, сейчас по рации тебя вызывали. Просят в бухгалтерию приехать.

— Совсем забыла, наряды сдать надо за прошлую неделю. А вы в логу закончите пахать, переезжайте на дальнюю пашню. Я немного вздремну да поеду в деревню.

Алексей возвратился из степи, куда ездил проверять закладку культурного пастбища. Место для вновь создаваемого овцеводческого комплекса выбрали возле Урюмки, в десяти километрах от села. Вместе с главным зоотехником Цыдыпом Доржиевичем они все делали с расчетом на будущее. Место красивое. Рядом речка. Все пастбища можно будет поливать. Недалеко от села. Люди будут ездить на работу, как на завод.

Нина Васильевна поддержала их план. Уже звонила в Читу и договорилась, чтобы прислали архитектора, который бы занялся планировкой будущего комплекса. У конторы Алексея встретил Федор.

— Беда, Петрович.

— Что стряслось?

— Вчера вечером Нина Васильевна приказала отдать три трактора Цыдыпу Доржиевичу для подвозки кормов на чабанские стоянки.

— Час от часу не легче. Вроде все утряслось и — на тебе. Вы уже отправили тракторы?

— Нет еще.

— И пока не отправляйте. Я попробую что-нибудь придумать.

— А Нина Васильевна не устроит нам парню?

Характер Нины Васильевны все знали: уж если она что решит, то как отрубит. И боже упаси не выполнить ее приказаний.

— Устроит, да еще какую. Страшновато?

— Приятного мало.

— В случае чего, валите все на меня. Решили?

— За семь бед один ответ.

Нины Васильевны в правлении не оказалось. Алексей прошел в кабинет, достал списки звеньев. Тракторов везде было в обрез. Что делать? А без отряда Федора все планы пойдут на перекос. Если не удобрить пары и не перейти на будущий год полностью на безотвальную обработку почвы, то еще несколько лет придется ездить за соломкой в другие районы. Вот что такое отряд Федора.

В коридоре послышались энергичные шаги. Дверь широко распахнулась, и в кабинет шумно вошла Нина Васильевна. Голубоватый плащ на ней был расстегнут, под ним виднелся шерстяной свитер. Из-под шляпы с крутыми полями выбивались пряди волос с редкой проседью.

Нина Васильевна остановилась у стола, в упор посмотрела на Алексея:

— Ты мне скажи: кто у нас председатель?

Алексей выдержал ее взгляд и с напускным простодушием спросил:

— Что-нибудь случилось, Нина Васильевна?

— Вы посмотрите, люди добрые, — хлопнула себя по бедрам Нина Васильевна, — он же меня спрашивает. Кто тебе разрешил отменять мое распоряжение?

Алексей тянул время, чтобы Нина Васильевна немного остыла.

— Овцеводство надо переводить на ранний окот. Это не дело, когда две таких кампании, как сев и окот, сходятся вместе. Да и январско-февральские ягнята к осени уже вырастут, силу наберут. Им и холода не страшны будут.

— А мы без тебя этого не знали, Алексей Петрович, — съязвила Нина Васильевна.

Алексей сжал зубы. На смуглых щеках его катнулись желваки. Но он сдержал себя. И совершенно спокойно проговорил:

— Нина Васильевна, давайте вместо тракторов снимем одну машину с подвозки семян.

— Здравствуйте. Он только вчера шумел, что мало машин на подвозке семян, агрегаты простаивают, а сегодня другую песню запел. И что ты трясешься над этим отрядом?

— Потому что еще завтра жить думаю.

— А когда несколько тысяч овец без кормов стоят, тебя это не касается, об этом пусть Дорохова думает.

— И все-таки я бы на вашем месте не тронул отряд Гантимурова. Нельзя этого делать.

— У него четыре трактора осталось, хватит. Остальные я отдала зоотехнику. А тебя прошу в другой раз не забываться.

— Я постараюсь, но…

— Без всяких но…

Анна отдохнула и поехала в бухгалтерию. Из правления колхоза она завернула в магазин. Под большим секретом, через Дариму, она узнала, какого размера рубашки носит Алексей. Немного волнуясь, вошла в сельмаг.

— Давно ты у нас не была, Аннушка, — встретила ее продавец.

— Все нужды не было. Я у вас рубашки кремовые видела.

— На твое счастье осталась одна.

— А какой размер?

— Большая, пятьдесят второй.

— Мне такую и надо.

Продавщица с любопытством глянула на Анну.

— Отцу-то она великовата будет.

— Это Ивану Ивановичу, — соврала Анна. — У него скоро день рождения.

— Ему-то подойдет. Я гляжу, дела-то налаживаются?

— А что нам делить-то.

— Оно и верно. Хоть и худенький мужичонка в доме, а баба уже барыня.

«Подарю я ее Алеше после сева и попрошу надеть на праздник, — думала Анна. — И об этом будем знать только мы двое». И ей было радостно от этой маленькой тайны. Не спеша она ехала по дороге. Впереди, напротив детсада, увидела девочку с большими голубыми бантами. Девочка присела, сорвала цветок, зажала его в руке и побежала к кусту, возле которого села бабочка. Подкралась к ней, накрыла ладонью, но бабочка успела упорхнуть. Девочка проводила ее взглядом, увидела возле ног пучок травы, который выбился из-под корня, склонилась над ним.

И тут Анна обратила внимание на черного пса, что мчался от угла дома, гремя цепью. «С цепи сорвался», — мелькнуло у нее в голове. Анна спрыгнула с мотоцикла и подхватила девочку на руки. И в тот же миг она почувствовала сильный толчок в спину, сухо треснула куртка. Падая, Анна выставила свободную руку. Коснувшись земли, она ощутила под рукой какой-то холодный предмет, это был камень. Почти не сознавая, Анна зажала камень и махнула рукой наугад. Взвизгнув, собака отскочила, громыхнув цепью, скрылась в проулке. От детсада уже бежали люди.

Анна отпустила девочку, поднялась.

— Тетя, а у вас куртка на спине порвана. — У девочки не то от испуга, не то от удивления глаза округлились.

— Это ничего. А тебя как звать?

— Ира.

— Ты чья будешь?

— Мама говорит, я папина дочка.

— А кто твой папа?

— Папа? Он агроном.

Анна внимательно посмотрела на Иринку. «Верно, на Алешу похожа, — отметила про себя. — Разрез глаз такой же. И подбородок».

Запыхавшись, подбежала Катя, прижала к себе Иринку.

— Вот горюшко-то мое. Клумбу в ограде вместе делали. И когда успела убежать. Спасибо вам.

— Не стоит.

Анна подняла мотоцикл, который лежал в кювете.

— Спину-то не поранила? — спросила с сочувствием Катя.

— Кажется, нет.

Анна расстегнула куртку. К ногам скользнула рубашка. Надо же было такому случиться. Вот тебе и тайна. Анна поспешно подняла ее и с нескрываемой враждебностью посмотрела на Катю. Но Катя не заметила этого взгляда.

— Всю спину распластал. Вот зверь. Как же вы поедете? Пойдемте, у меня на работе свитер есть.

— Спасибо, — холодно ответила Анна. — Мне тут рядом, доберусь.

Приехала домой, прошла в комнату и устало опустилась на стул. Положила на колени рубашку, провела по ней рукой:

— Какая же я невезучая.

«Сон в руку», — думала Катя. Она все еще не могла прийти в себя. В коридоре ее встретила Ефросинья, закутанная в темный монашеский платок.

— Анна-то неспроста возле детсада крутится, — щупая колючими глазами Катю, смиренно проговорила Ефросинья. — В матери к Иринке метит.

— Да что вы говорите-то, — подосадовала Катя.

— То и говорю, сердешная, затмение у тебя на сердце. Анна заранее приваживает к себе девчонку.

— Из магазина она ехала, я своими глазами видела.

— Вот уведет Алексея Петровича с Иринкой, тогда попомнишь меня.

— Да будет вам, — рассердилась Катя.

— Мне-то что, сердешная. Тебе потом слезы-то лить.

Не верила Катя Ефросинье, а на душе темнело от таких слов. Катя задумывалась, перебирала в памяти отношения Алексея к ней, перемен не находила, а дышать становилось трудно.

Глава 14

Алексей вошел в малый цех ремонтных мастерских. Посреди стоял странный агрегат: плоскорез, над ним висел металлический бункер, от которого к плоскорезу спускалась труба. Арсалан сидел неподалеку на чурке и что-то чертил на большом листе. Алексей обошел агрегат и остановился перед Арсаланом.

— Чем порадуешь?

— Не могу придумать, как привести в движение шнек, чтобы он подавал перегной под плоскорез.

— В этом деле я тебе плохой помощник. Позови на помощь ребят.

— Да они и так целыми ночами здесь пропадают.

— Ты только имей в виду, перегной должен сыпаться не дорожкой, а разбрасываться под плоскорезом. Тогда вся площадь будет равномерно удобряться.

— Это не проблема, — Арсалан свернул лист, сунул его в карман и встал. — Времени бы хоть немного.

— Времени не будет. А без этой машины мне не житье.

— Да и мне она не дает покоя. А шнек я заставлю вращаться.

Они вышли из мастерских.

— А тебе Нина Васильевна крылышки подрезала. Как выкручиваешься?

— Князь в две смены работу организовал.

— А где трактористов взял?

— У нас на практике работают сеяльщиками второкурсники из сельхозтехникума.

— Так они совсем желторотики.

— Среди них трактористы нашлись. Вроде ничего работают парни.

— Сейчас куда?

— Что-то четвертое звено с севом отстает. Поеду разберусь.

Алексей выехал за село. Утро было в разгаре. Солнце только что поднялось, но светило ярко, обещая хороший день. Над степью низко летела огромная стая гусей, она то опускалась к земле, то поднималась. Следом за ней с полей взлетали другие стаи и так же, кучась, летели к озерам на дневной отдых. Гуси в Приононье жили уже около месяца. Но как только вскроются реки Лена и Енисей, они продолжат свой путь на север к гнездовьям. Охота на них была запрещена, поэтому Алексей смотрел на птиц с равнодушием.

Запрет нарушил один раз только Петька. Приехал с ночной смены и привез три гуся.

— Ты, паря, что это в браконьерство ударился? — встретил его Маруф Игнатьевич.

— А я-то тут при чем, — оправдывался Петька. — Это же не гуси, а настоящие вредители. Сею я, а они следом идут за сеялкой и зерно склевывают.

— А ты поверху зерно-то сыплешь, что ли?

— Нет. Такие ушлые гуси. Засунут нос в землю и идут по борозде. Вот я и решил их пугнуть…

Такая недобрая слава давно уже ходила о гусях. Поэтому и решили, что Петьке правильно поступил, народное добро надо защищать. Да и грех на душу он взял ради отряда, давно уже всем хотелось попробовать гусятины, да только смелого не находилось, а с этого что возьмешь, мальчишка еще. Так вот и списали трех гусей на Петькину молодость.

За Урюмкой дорога поднялась на пригорок и затем, нырнув в ложбину, вышла к полю. Невдалеке Алексей увидел трактор. Он стоял на меже. Возле него бегал человек. «Вроде Петро, — подумал Алексей. — Что он там потерял?»

— Здоров, Петро, — вылезая из кабины, поздоровался Алексей. — Что, искру потерял?

— Но-о-о, — смущенно ответил Петька. В руках у него был увесистый камень. Петька бросил его к сусликовой норе. Алексей все понял.

— Спрятался? — кивнул Алексей на нору.

— Но-о-о, — не зная как себя вести, пробормотал Петька. — Надоел. Только поеду, а он вылезет из поры, станет столбиком и свистит.

— Вот нахал. Другой выход проделает и удерет. Бери ведро и дуй за водой.

Петька схватил ведро и скатился в ложбину к луже. Когда вернулся, Алексей убрал камень с норы.

— Лей.

Петька вылил воду. Прислушался. Ни звука.

— Давай ведро.

Алексей принес воды, вылил. Но суслик не подавал признаков жизни.

— Может быть, он удрал? — усомнился Алексей.

В это время из норы выскочил мокрый, неприглядный суслик, шмыгнул Петьке под ноги, тот от неожиданности отскочил. Суслик припустил по целику и юркнул в старую тарбаганью нору.

— Табак наше дело, — проговорил Алексей, когда они с Петькой подошли к норе. — Теперь его отсюда ничем не выкуришь.

— Но-о-о, — согласился Петька. — А вы куда смотрели, когда он выскочил?

— Соображал, что с ним делать.

— «Соображал», — передразнил его Петька. — Давайте остановим водовозку.

— Не остановится.

— Но-о-о, не остановится.

Алексей с Петькой, занятые разговорами, заметили Анну, только тогда, когда она к ним подъехала.

— Ну, брат, влипли. — Алексей на всякий случай взял ведро.

— Но-о-о, теперь бабы со света сживут.

— Вы что тут делаете? — заглушив мотоцикл, строго спросила Анна.

— Да вот решили воды в радиатор долить, — соврал Алексей.

— Воды… Я думала, что с трактором случилось, а они сусликов гоняют. Если ты, Петька, еще будешь баловством заниматься, мы тебя на комсомольском собрании разберем.

— Но-о-о, — глядя себе под ноги, ответил Петька.

— Что нокаешь? Марш на трактор.

Петька взял у Алексея ведро, бегом помчался к трактору, завел его и поехал.

— Ну и напугала ты нас, — смеялся Алексей. — Не веришь, ноги отнялись.

— У меня с этим Петькой и так никакого сладу нет. Что ни день, то что-нибудь да набедокурит.

— Ничего. Вырастет, мужчиной станет.

— А ты-то как за ним увязался?

— Детство вспомнил. Мы один раз что учудили. Поймали молодого орла, посадили на сиденье трактора, накрыли его телогрейкой, а сами убежали купаться. На нашу беду Нина Васильевна приехала. Гадает, куда пахари подевались. И тут увидела, что телогрейка на сиденье шевелится. Подумала, что спит кто-то. Потянула телогрейку, а из-под нее орел как взлетит. Нина Васильевна с перепугу во весь голос: «Ма-ама!» — и села возле трактора. Ох и была нам потом взбучка.

— Вот сорванцы, — с нежностью глядя на Алексея, улыбалась Анна.

Алексей достал папиросу, закурил.

— Ты что-то не заглядываешь к нам. Сердишься на меня, Алеша?

— Нет. Боюсь, что обидеть могу.

— Чудной ты, Алеша. Я, может, этой обиды жду не дождусь.

Алексей с любопытством посмотрел на Анну.

— Я отказываюсь что-нибудь понимать, Аннушка.

— Приезжай, Алеша, я-тебе все скажу.

— Ладно.

За низиной на холм выехал всадник на белом коне.

— Кто это? — спросил Алексей.

— Дашибал. На побывку к тетушке Долгор едет.

Дашибал спешился у домика тетушки Долгор, расседлал коня, положил в его толстые губы кусочек сахару и легонько ладонью шлепнул по крупу.

— Иди, однако, в степь. Когда надо будет, позову. Пока пасись.

Дашибал заглянул в дом и вышел обратно за ограду. Возле кухни правил ножи на точиле Маруф Игнатьевич. Дашибал направился к нему. Шел он как-то неуверенно, раскачивался, точно из-под ног уходила земля. Дашибал давно распечатал седьмой десяток, но на здоровье не жаловался. Шубу он приторочил к седлу, но косматую лисью шапку еще не снимал — ночами было холодно. На лацкане уже видавшего виды пиджака поблескивали два ордена: орден Боевого Красного Знамени и орден Трудового Красного Знамени.

Дашибал Очиров, по прозвищу Мунхэ — бессмертный, с малых лет был табунщиком. Когда началась война, заседлал Дашибал лучшего скакуна, уехал на фронт и канул. Пришло на него три похоронки. В первой извещали, что кавалерист Дашибал Очиров пал смертью храбрых под Москвой в январе 1942 года. Во второй сообщали, что отважный партизан Дашибал Очиров погиб при выполнении боевого задания в Брянских лесах в 1943 году. В третьей писали, что Дашибал Очиров погиб геройской смертью в 1945 году при освобождении Праги. В селе давно его оплакали, а он явился осенью с первым снегом, погулял неделю, заседлал коня и умчался в степь. За это и прозвали его Мунхэ-бессмертный.

С орденами он никогда не расставался. Есть у него и медали, семь штук, но они украшают грудь табунщика только по праздникам.

— Мунхэ, здорово, паря, — обрадовался Маруф Игнатьевич.

— Сайн байна, Маруф. Как здоровье?

— Старое дерево скрипит, да стоит… А твое как здоровье?

— Шевелюсь еще мало-мало. Пошто людей не видать? Куда подевались?

— В столовой все. Пошли чаевать.

— С дороги кружку чаю пить надо, — согласился Дашибал.

Маруф Игнатьевич с Дашибалом дружат с юношеских лет. И молва приписывает им немало разных историй. Говорят, как-то приехал Дашибал в гости к Маруфу Игнатьевичу… Маруф Игнатьевич в магазин за бутылкой побежал, а Евдокия Тихоновна принесла на стол ведерный самовар и крынку молока. Пьет Дашибал чай, крякает от удовольствия, потом обливается. Осушил самовар, вытер пот ладонью и говорит: «Однако пойду коня расседлаю да потом основательно почаюю».

В столовой радостно встретили Дашибала. Ананий встал:

— Садись, Мунхэ.

— Сам куда сядешь?

— Я найду место.

Тетушка Долгор принесла миску супа. Дашибал ел и посматривал на молодежь.

— Пошто неладно работаете? Говорят, зерно в стерню бросаете, какой хлеб будет?

— Это все Анна, — кивком головы показал Ананий в ее сторону.

— Однако пошто баб слушаете? Их дело ребятишек рожать.

— Мунхэ, да они разучились, скоро за них мужики рожать будут.

Все весело рассмеялись. Ананий отложил ложку, подвинул к себе стакан с чаем.

— Тетушка Долгор, — заговорил он, — чудно мне: Мунхэ на войне пять лет пропадал, теперь из степи глаз не показывает. А откуда у вас ребятишки взялись?

Все с улыбкой смотрели на тетушку Долгор, ждали, что та ответит.

— Бесстыдник, — покачала головой тетушка Долгор. — Тебя давно в степь сослать надо, чтобы зря баб не смущал.

— Да Анания хоть на луну пошли, он их и там найдет, — вставил Пронька.

Ананий свое:

— Мунхэ, а как ты умудрился за одну войну три раза умереть и живым остаться?

— Это совсем пустяк. В прадеда я пошел. А он такой хитрый был, обманул трех русских попов и одного бурятского ламу. А это, однако, хуже, чем вместо коня дьявола заседлать. Потом он ездил по степи и песню пел:

В Чите я крестился,

Егором стал называться.

В Шилке меня крестили,

Осипом стал называться.

В Нерчинске я крестился,

Тимофеем стал называться.

А настоящее мое имя Жаргал,

Я из племени хоринцев.

— Чудак твой предок, Мунхэ. На кой шут ему столько раз креститься нужно было?

— Говорю тебе, мой прадед был самый хитрый из агинских бурят. Кто принимал хрестьянскую веру, тот на пять лет освобождался от податей. Вот и крестился несколько раз. Обманул он царя и попов.

— А что же делал этот хрестьянин, когда ламы появились?

— Пошел в дацан к ламе, стал Будде поклоняться.

— И этого блудного сына не наказали боги? — удивился Ананий.

— Пошто наказывать будут? Боги веселых людей тоже любят.

Вечером Дашибал с Маруфом Игнатьевичем сидели за столом в домике тетушки Долгор и тянули помаленьку винцо. Хотя Дашибал был маленького роста, но на Маруфа Игнатьевича смотрел свысока; мужчина без коня, что охотник без ружья, одно название.

— Все в земле роешься, как червяк. Настоящему мужчине место в седле. Встретил солнце в одном конце степи, проводил его в другом. Не зря со мной сам генерал Доватор за руку здоровался.

— Как же вы его не уберегли?

— На войне и генерал солдат.

— Ты меня земляным червяком обзываешь. А вспомни, как сам землю нахал. Или память-то ветром выдуло?

— Помню. Пахал маленько. Это еще в тридцать втором году было. В пади Тарбагатай улус был, юрт тридцать стояло. Колхоз создали. Решили хлеб сеять. Нас, парней, пахать заставили. Приедет председатель, мы работаем, уедет — бега на конях устраиваем, стрельбу из луков. Какой из пастуха хлебороб. Это сейчас буряты научились хлеб сеять не хуже русских. Тогда совсем не умели. Однако мы месяца два землю мучили. Потом я пошел к председателю и говорю: «Совсем пропадаю на этой работе. Давай табун коней». В тот же день уехал в степь. С тех пор с коня не схожу.

— Так и не стали сеять хлеб?

— Пошто. Из русского села комсомольцы приехали, наших парней учить стали. Потом дело хорошо пошло.

Три дня гулял Дашибал. На четвертый попарился в бане и заседлал коня.

— Ты это, паря, куда собрался? — удивился Маруф Игнатьевич. — Вечером в деревню ко мне поедем. Старуха пирогов напекла, настойку сгоношила. Ты такой отродясь не пивал.

— Спасибо, Маруф. Однако поеду. Какая тут, к лешему, жизнь. Дышать нечем. Старуха и та соляркой пропахла.

И умчался Дашибал к горам Алханая, к своему табуну, навстречу вольным ветрам.

Анна в эту ночь спала и не спала, ворочалась, поправляла подушку, а она все казалась каменной. «А вдруг у парней ничего не получится с плоскорезами? Вот стыдобушка-то будет. Передадут технику Игнату Романовичу, А он самого черта взнуздать может. Вчера делал вид, что к Князю приехал. А сам весь вечер возле плоскорезов крутился, присматривался что к чему».

Как только утренняя заря розовым крылом коснулась окон, Анна оделась, взяла полотенце и пошла на речку. Было свежо. На всем еще лежал ночной покой. Над Ононом резвились два полевых барашка[15]. Один за другим они взмывали в тусклое небо, а затем стремительно падали на землю. Их крылья начинали жужжать, а затем над степью проносилось глуховатое блеянье. Над холмами вереницами тянулись стаи гусей. Их крики были отрывистые и громкие. Всюду звенели жаворонки.

Анна умылась. То ли холодная вода, то ли ликующее многоголосое утро подействовало на нее успокаивающе. Бросив полотенце на плечо, Анна не торопилась уходить. Она поднялась на угор и пошла к Белому камню. Пахло богородской травой и молодой зеленью. Неожиданно она наткнулась на Алексея.

— Алеша? — удивилась Анна.

Алексей точно не слышал ее. Он сидел на берегу и держал в руке незажженную папиросу. Анна села рядом. Взошло солнце, и нежное тепло пролилось на землю. Еще сильней заголосили птицы.

— Вот он, голос природы, — занятый своими мыслями, тихо проговорил Алексей. — И от нас с тобой зависит, будет он звучать вечно или оборвется в один недобрый день.

О берег звонко плеснулась волна. Над стремниной с шумом пролетел табунок уток. За рекой из сосновой поросли, испуганно клокоча, взлетела тетерка, описала полукруг и скрылась на косматой груди хребта.

— Совсем ты похудел, Алеша, — Анна запустила в его волосы тонкие пальцы, потом нехотя убрала руку.

— Придет зима, тогда уж будем жир нагуливать.

Анна прижалась к плечу Алексея. Ее волнистые ковыльные волосы упали на его широкую спину.

— Все-таки хорошо, Алеша, что ты есть.

— Не для всех хорошо.

— Ну и пусть. А ты меня не разлюбишь?

Алексей взял руку Анны, погладил, но ничего не сказал. Анна порывисто обняла Алексея, поцеловала и, оглянувшись на полевой стан, встала.

— А я тебя весь вечер ждала.

— Не смог я приехать.

— Скажи лучше, не захотел. Видимо, не зря люди судачат, что я сама на тебя вешаюсь.

— То ли еще будут говорить, — вставая, ответил Алексей. — Пойдем. Надо людей будить.

— Не терпится?

— Да оно, когда люди в поле, как-то спокойней.

Но напрасно не спала эту ночь Анна. Верно, первый день прошел не совсем гладко. Что-то барахлил у Анания глубокорыхлитель. Но назавтра все наладилось, только на поле смотреть было как-то непривычно. Прошли плоскорезы, катки, сеялки, а помятая стерня стояла, отчего пашня была серой, как будто ее вскопытило стадо коров.

На безотвальную обработку земли приехала посмотреть Нина Васильевна. Походила по полю, для чего-то проверила заделку семян и подозвала Анну.

— Ты думаешь, матушка, в этом мусоре что-нибудь вырастет?

— Осенью увидим, — уклончиво ответила Анна.

— Загубим семена. И семена-то какие, элитные.

Анне стало обидно за Алексея.

— Я думаю, Алексей Петрович не дурней нас.

— Бывает, и на мудрецов затмение находит. Ты-то видела, как на невспаханном поле хлеб растет?

— Нет.

— И я не видела.

Анне нечего было возразить.

— Вот так, матушка. А осенью-то, может быть, вас придется привлекать к ответственности. Столько семян перевести, — дело не шуточное. Да и без кормов можете оставить колхоз. За это спасибо не говорят.

— Зачем же вы раньше времени хороните дело Алексея Петровича?

— Так спрос-то с меня первым долгом будет.

Возле Урюмки Нина Васильевна увидела автомашину. Подъехала. Иван Иванович заливал воду в радиатор.

— Что у тебя стряслось?

— Мотор греется.

Нина Васильевна присела на молодую траву. Здесь было затишье, пригревало солнце, горьковато пахло черемухой. В зарослях громко перекликались кукушки. Над Урюмкой с берега на берег летал зимородок, садился на куст, камнем падал в воду и из нее взлетал с рыбкой в клюве.

— Благодать-то какая, — огляделась Нина Васильевна. — У Анны в отряде пшеница дружно пошла. Уродится хлеб. Земля-то не видывала столько удобрений.

— Ничего у нее не будет, — облокотившись на капот машины, проговорил Иван Иванович. — Пшеница на таком удобрении изнежится, до снега не созреет, а овес и ячмень травой зарастут.

— Я тоже думаю, толку от овса и ячменя не будет, но пшеница вырастет. Помнишь, когда ты еще звеньевым был, мы на картофельном поле пшеницу сеяли. Около сорока центнеров зерна с гектара тогда получили.

— Там было-то всего двадцать гектаров.

— Получили на двадцати, можно получить и на тысяче.

— На том поле два года картошку сажали, а потом хлеб посеяли. А Алешка сразу в свежий навоз семена высыпал. Одна дудка и попрет.

— Не знаю, может случиться и так. Только урожай-то нам надо как-то повышать. Сам знаешь, каждый год весной овцы без кормов.

— Нас не спрашивали, когда давали план увеличить поголовье овец.

— Это, Ваня, старая песня. Есть государственные интересы. Овчина нужна, шерсть нужна, мясо нужно. Мы с тобой для того и находимся здесь, чтобы дать все это.

— Тогда на кой шут с нас товарное зерно требуют? Пусть хлеб выращивают там, где он растет. Коли мы овцеводы, давайте сеять зеленку, многолетние травы, овес и ячмень для фуража.

Из-за кустов вылетела цапля, увидела машину, людей, испуганно крикнула и, усиленно махая крыльями, стала набирать высоту. Нина Васильевна проводила ее взглядом и посмотрела на сына.

— Хочешь ты того или не хочешь, а товарное зерно мы производили и будем производить. Ты мне другое скажи, кто нам не дает получать хорошие урожаи овса, ячменя и многолетних трав? Посевы этих культур мы увеличиваем с каждым годом. И можем еще увеличить, земля, слава богу, еще есть.

Иван Иванович дернул нос-лодочку и, не глядя на мать, бросил:

— Я смотрю, ты уж начинаешь говорить Алешкиными словами.

У Нины Васильевны нервно дернулось веко, на щеках выступили бледные пятна: с первых дней войны несла она свою тяжелую ношу председателя, и не удивительно, что все чаще стали сдавать нервы. Но она сдержала себя.

— Ваня, давай уж будем честны друг с другом. Правильно или неправильно, но Алеша что-то делает. Если он даже споткнется, его никто не осудит: человек ищет дорогу, а в пути всякое бывает. А что мы с тобой делаем? Только бурчим на него.

— Ну и черт с ним, пусть он ищет эту дорогу, — с горечью проговорил Иван Иванович. — Да и вообще, пропади пропадом это сельское хозяйство. Годы проходят и — никакого просвета. Уеду я на БАМ, мама. И пусть эта земля горит черным пламенем.

Нина Васильевна не поверила своим ушам.

— Ваня, ты это серьезно?

— Вполне, — коротко бросил Иван Иванович и отвернулся к резво бегущей Урюмке.

— Та-ак, — устало протянула Нина Васильевна. — А ведь я, Ваня, этой земле отдала жизнь. В ней похоронила свою молодость, на этой земле и седину нажила. Значит, решил бросить мать-старуху, пусть одна этот воз в гору тянет.

— У тебя Алешка есть.

— А куда ты с БАМа побежишь? Там рельсы не на цветы, а на вечную мерзлоту кладут. Так что выкинь из головы эту глупость.

— Не могу я больше здесь оставаться, мама, — почти крикнул Иван Иванович. — Все говорят, что Анна опять с Алешкой таскается.

— А тебе-то какая печаль? Вон сколько девок в селе. Или у тебя глаза завязаны?

— Сверну я Алешке шею. Все он во мне отравил, душа черней ночи стала.

— Спасибо, обрадовал. Мне только этого не хватало, матерью тюремщика стать.

— Что же мне делать?

Глава 15

Ручьи в распадках вызванивали, что май пошел под уклон. Хотя ветер иногда дул сутками, но сила у него была уже не та. Лес покрылся молодой зеленью. По Урюмке буйно цвела черемуха, клубилась снежной полосой от Онона до Алханайских гор. Опьяненные ее запахом до одури пели птицы. На полях появились всходы.

Только Мертвое поле за селом, заросшее диким просом и вьюном, было черно-коричневым, точно выгоревшее, его как будто не коснулось дыхание весны. Над ним стояло безмолвие: не щебетали птицы, росистыми зорями обходили его звери, не селились здесь даже суслики.

Алексей с Арсаланом возвращались из кукурузоводческого звена. Арсалан вел автомашину.

— Совсем пропала земля, — покачал он головой.

— Если бы умела земля говорить, она бы нам с тобой спасибо не сказала.

— А при чем тут мы?

— Да все при том же. За все, что делается на этой земле, мы с тобой в ответе. Вчера к нам из Читы приезжал журналист. Безусый мальчишка, недавно институт закончил. Сто вопросов мне задал: «Почему у вас это не так? Почему это у вас не делается?» Я его спрашиваю: «А у вас почему это не делается? Или это не ваш дом? Или вы турист у нас в Забайкалье? Что вы-то сделали, чтобы эта земля лучше стала?» Он хлопает глазами. Над такими вопросами он даже не думал. К сожалению, таких «иностранцев» в собственном доме у нас еще немало.

Впереди показалась деревня. Под лучами заходящего солнца блестели окна. От Урюмки, пыля, брело разномастное стадо коров. На краю села двое мальчишек гарцевали на конях. От фермы к Мертвому полю двигалось несколько тракторов с тележками, груженными перегноем.

— Куда это Князя понесло? — удивился Арсалан. — Однако дорогу перепутал.

— Нет, все правильно. В этом году мы с Князем решили хоть небольшую площадь удобрить. Посеем зеленку. А на будущий год в пояс пшеницу вырастим.

— Однако, Лешка, аппетит у тебя завидный.

— А что, Арсалан, если уж гореть, то так, чтобы пламя на сто верст видно было. Иначе на кой шут огород городить, дело портить? Притормози, меня зачем-то Князь искал.

Алексей шел, земля под ногами была твердая, как камень. Сухие ветки дикого проса били по сапогам. С переднего трактора навстречу Алексею спрыгнул Федор. На нем был берет. Из-под расстегнутой энцефалитки виднелся цветной галстук.

— Петрович, списывайте меня с корабля. Это не жизнь, а сплошной кошмар.

— Что случилось?

— Вчера Игнат Романович в полночь врывается ко мне домой и грозится сделать степным призраком, если я, как черепаха, буду возить на его поля удобрения и задержу подъем паров.

— Так и сказал?

— С небольшим довеском…

— Молодец.

— Вам смешно, а мне каково? Михаил Комогорцев проходу не дает, тоже грозит: не возите, говорит, нам удобрения, ездите другой дорогой.

— А остальные звенья как ведут себя?

— Да каждый на меня смотрит, как на врага. Подавай им всем в один день навоз и — все.

— Это, Федор Степанович, хорошо. Значит, мы с вами делаем то, что надо. Хлебороба не обманешь.

— Так что я им должен говорить?

— По-моему, надо сказать всем спасибо.

— Я буду отсылать их к вам, — решительно заявил Федор.

— Вот это зря.

— Почему?

— Посудите сами, на кой шут мне нужны такие начальники отрядов и звеньевые, если я сам должен за них думать? У вас люди, техника. И как дело организовать — ваша забота.

— Выходит, я на этом корабле капитан?

— Выходит, так. Послезавтра к вам в помощь из «Сельхозтехники» прибудет такой же отряд, как ваш. Не забудьте подумать, где разместить людей. Организуйте питание. И работой загрузите, чтобы на перекуры времени не было.

— Ну, Князь Гантимуров, ты, кажется, влип, — энергично махнул рукой Федор. — Да ладно, я этот кораблик раскачаю.

Федор с мальчишеской удалью сел на трактор и поехал догонять товарищей.

«Учить Князя надо, — думал Алексей. — Из него может толковый агроном выйти. Завтра же поговорю с Ниной Васильевной, а осенью отправлю в институт. Агрономы мне сейчас ой как-нужны. Надо Борису позвонить, может, пришлет двух-трех».

Алексей пересек пустырь и вошел в Парк героев. Под кедрами уже сгущались сумерки. В ветках копошились птицы, голосисто куковала кукушка, глухо пел удод.

На главной аллее Алексей увидел Нину Васильевну. В белом платье с ярко-красными маками и черном платке сидела она у памятника. В руке у нее голубел одинокий подснежник.

Алексей, замедлив шаги, с недоумением посмотрел на Нину Васильевну. «Что она здесь делает? И где видел он это платье, и что-то очень серьезное связано с ним». В памяти Алексея живо всплыли картины тяжелых военных лет. Он свернул с аллеи на боковую дорожку.

…Шел май 1945 года. Отпраздновали долгожданный День Победы. Женщины радовались: матери ждали сыновей, жены — мужей.

Готовилась к встрече мужа и Нина Васильевна. Она сшила новое платье, первое платье за всю войну. Поглядеть на наряд собирались женщины со всего села, сидели подолгу, вспоминали свадьбы, праздники, мужей, ссоры с ними, которые теперь выглядели смешными и нелепыми.

Нина Васильевна вынула из чемодана костюм мужа, рубашку, галстук, все это старательно отутюжила и повесила в комнате на видном месте.

Но вместо Вани в дом пришла похоронка: «Гвардии полковник Герой Советского Союза Иван Михайлович Дорохов пал смертью храбрых 20 мая 1945 года в городе Берлине при выполнения специального задания», и короткое письмо, написанное Иваном в День Победы.

Шила Нина Васильевна белое платье с красными маками для большого праздника, а встретить в нем пришлось горе.

Алексей вышел из парка, достал папиросу и закурил. Воспоминания разбередили душу. Отца он как-то плохо помнил. А вот мать всегда стояла перед глазами, помнил он, как купила она Алексею костюмчик, нарядила его и все повторяла: «Ну, вылитый отец». Вскоре и она погибла.

Вечером Алексей перечитал отцовские письма и долго ходил по кабинету.

На опытном поле еще издали Алексей увидел автомашину и человека. Подъехал поближе. Между делянок ходил Аюша Базаронович.

— Интересно, что это не спится комиссару? — здороваясь, спросил Алексей.

— А ты думал, что весной бессонница только у агрономов? Вот решил заглянуть, что ты тут вытворяешь.

— Ну и как?

— Напрашиваешься на комплименты? — весело улыбнулся Аюша Базаронович.

— С партийной точки зрения это порок?

— Партия всегда ценила в человеке больше всего его достоинства.

— Это я должен принимать как похвалу?

— Хвалиться нам с тобой еще рано. На прошлой неделе я ездил в райком партии. По пути в колхозе имени Революции завернул в одну бригаду, хотелось посмотреть, как у них дела идут. Ищу агронома. А он, оказывается, на кухне у плиты стоит. Повариха уехала куда-то на поминки. Вот какие еще чудеса бывают. А через год-два скажут, что он никудышный специалист.

— Так немало молодежи загубили.

Аюша Базаронович, протирая очки, близоруко посмотрел на Алексея.

— А что, если мы проведем открытое партийное собрание с повесткой дня: «Хозяин ли ты на земле?»

— Разговор такой нужен.

— Подготовишь доклад.

— Хорошо. Арсалан мне говорил, что на следующей неделе намечается совместное заседание парткома и правления колхоза. Если не секрет, может, скажешь о чем разговор будет.

Жугдуров с усмешкой посмотрел на Алексея.

— Думаем обсудить, как сервировать стол, по какую сторону от тарелки должны лежать вилки, ложки и ножи.

Алексей с удивлением посмотрел на Жугдурова.

— А ты не заболел, Аюша Базаронович?

Жугдуров рассмеялся.

— К нам тут приехала сакманить девушка с пошивочной фабрики, Марта Вишнякова. Нина Васильевна уговорила ее поступить, к нам в колхоз. Так вот она у нас теперь работает заведующей бытовым комбинатом.

— Это вся в веснушках? Я с ней в автобусе ехал.

— Вот-вот. Так эта Вишнякова разработала летнюю одежду для чабанов, элегантную, современную и в то же время очень удобную в работе. Вот и собираемся посмотреть и обсудить эту одежду.

— Ну и дела… — покачал головой Алексей. — Может, заодно и решим, какой помадой девчонкам губы красить?

— Ты напрасно насмешничаешь. Оказывается, Алексей Петрович, думать надо не только о хлебе.

Алексей развел руками.

— Я, видимо, не дорос до этого.

— А расти придется. Баирме от тебя ничего не передать?

— А ты что, спозаранку к ней?

— Вчера секретарь обкома партии звонил. За спасение овец во время пурги ее наградили орденом Трудовой Славы третьей степени. Борис прислал телеграмму. Поеду порадую. Заодно и с чабанами у нее на стоянке потолкую.

— Поздравь ее и от меня. Выберу время, заеду.

День Алексей провел в звеньях. Возвращаясь домой, он остановился у Онона, пониже Белого камня. На берегу цвела черемуха. Алексей достал из машины спальный мешок и прилег на него под развесистым кустом. Ему ни о чем не хотелось думать, он смотрел в небо и слушал, как плещутся волны в Ононе и перекликаются птицы.

Издали донесся тихий грудной голос:

В полях цветы, в полях цветы…

Идешь и сердцем маешься.

А что же ты, а что же ты

Молчишь, не откликаешься?

Алексей насторожился. А песня приближалась.

В полях роса, в полях роса…

Иду я той дорогою.

И ни глаза, и ни коса

Теперь тебя не трогают.

В полях туман, в полях туман…

А я такая зоркая,

Любовь обман, любовь обман,

Одно лишь горе горькое.

— Анна. — Алексей сел. А песня совсем рядом, за кустами.

В полях заря, в полях заря…

Белеет поле маками.

А вдруг не зря, а вдруг не зря

Глаза мои все плакали.

Из-за кустов вышла Анна, увидела Алексея, смутилась. Алексей встал ей навстречу.

— Ты что это здесь делаешь? — спросил он.

— Закончили сеять, — присела на траву Анна, — ребята угнали технику в Барсучий лог, а мне что-то уходить не хочется. Теплынь-то сегодня какая! Лето пришло. Да и тебя поджидала.

— Меня? — садясь рядом с Анной, удивился Алексей. — Разве я обещал приехать?

— Чудной ты, Алеша. Я сердцем знала, что приедешь.

Невдалеке над волнами, часто махая крыльями, зависла на одном месте чайка, упала в воду и с плачущим криком полетела прочь. Анна проводила ее взглядом.

— Скучаю я по тебе, Алеша. Ты как-то у нас на полевом стане шарф забыл, серый. Так я его ночью прижму к щеке, и ты будто рядом. И пахнет он тобой: полем, ветром. Смешно, верно? А ты-то хоть когда-нибудь думаешь обо мне?

Алексей помолчал.

— Я и других-то женщин иногда за тебя признаю.

— Это хорошо, Алеша.

— Что ж хорошего?

— Иначе бы ты меня давно забыл. И не знала бы я в жизни радости.

— Не очень-то много радости в нашей любви.

— Тише, Алеша. Давай поглядим, как ночь на землю приходит.

Далеко за степью, там, где бугрился хребет Алханай, в ложбине гор, как в люльке, раскаленным валуном лежало солнце. А над ним распластались ярко-красные, точно налитые рябиновым соком, облака. Степь занялась бледным изумрудным заревом. В волнах Онона качалось голубое небо. Изумленные яркими красками, замолкли птицы. Но вот солнце как будто кто-то приплюснул и в тот же миг оно исчезло, кромка неба побелела, точно ее прихватило крепким морозом, облака вспыхнули еще ярче и вдруг погасли, вытянувшись в темные полоски. Поблекла, потускнела степь. Холодной синью налилось небо, и в нем несмело загорелась одинокая звезда. Посуровел Онон. В вечерней тишине звонче запели птицы, сильней запахло черемухой.

— Алеша, а мне не верится, что мы опять одни.

Алексей обнял ее за плечи, ласково коснулся щекой волос.

Анна встрепенулась, запрокинула голову. У Алексея гулко застучало сердце, он припал к влажным губам Анны, как к лесному роднику. И мир перестал для них существовать…

Густела ночь. Ярко разгорались звезды. Над волнами заструился туман. Росой покрылись травы. В безмолвии стояли кусты черемухи, диких яблонь и боярышника. Они оставили в тайне то, о чем говорили в эту ночь Алексей с Анной.

Летняя стоянка Батомунко в пади Цырики. На пологом подоле сопки стоит домик, огороженный штакетником. Летняя кухня в углу ограды. Невдалеке катон, за ним трехстенный дворик, куда загоняют овец в непогоду. За домом несколько тополей, кусты черемухи и тальника.

В низине небольшое круглое озеро. К нему по утрам прилетают кормиться турпаны. По берегам гнездятся чибисы. За озером в долине виднеются каменные глыбы, одна из них, самая дальняя, похожа на огромный серый гриб. Это Каменный котел батора. Севернее от стоянки — цепочка редких сосен, издали похожих на всадников. От них и пошло название пади Цырики — воины.

Привольно здесь и людям и птицам.

Максимка все утро занят неотложными делами: сгонял на водопой слабых ягнят, потом съездил к соснам, долго скакал между ними, воображая себя батором, на Круглой сопке проверил лисят, которые уже начали вылезать из норы, и теперь с аппетитом уплетал молочную кашу.

— Что видел в степи, Максим? — спросила бабушка Дулма. С наступлением тепла она приехала из деревни на стоянку.

— Много видел, — с мужским достоинством ответил Максимка. — Смотрел, как орлы тарбагана ловили. Совсем хитрые птицы. Тарбаган возле норы бегает, орлы на сопке сидят, смотрят на него. Потом один орел полетел, тарбаган в нору спрятался. Орел пролетел, тарбаган вылез, свистит ему вслед. Другой орел подлетел сзади, поймал глупого тарбагана.

— Молодец, Максим, хорошо смотришь, — похвалила бабушка Дулма. — Кто много видит, тот много знает.

В форточку влетела ласточка и юркнула к гнезду, которое было под потолком в переднем углу. Следом влетела вторая, закружилась по дому, почти задевая голову Максимки.

— Что привязалась? — недовольно дернулся Максимка.

Бабушка Дулма с благоговением смотрела на ласточек.

— Раньше старики говорили: только в хорошем доме ласточки гнездятся.

Максимка не ответил.

— О чем вы вчера вечером с дедушкой говорили? — спросила бабушка Дулма, когда ласточка вылетела.

— Много говорили.

— Что ты узнал из этого разговора?

— Я все запомнил, что сказал дедушка. Он говорил, гостей уважать надо, даже случайного путника угощать, как родственника. Это древний обычай бурятского народа.

Бабушка Дулма погладила Максимку.

— Однако правду говорил твой дедушка. Если шибко мало у тебя еды, все равно поделись с чужим человеком, как мать от себя отрывает детям. В будущем можешь зайти к нему, как в собственный дом. Запомнил?

— Ага.

Максимка положил ложку и встал.

— Сада. Я поеду к дедушке.

Максимка помчался на рыжем косматом коне вокруг озера. Ветер бил ему в лицо, рвал гриву коня. С испуганным криком взлетали чибисы. Сердце Максимки замирало, как при полете. И он время от времени кричал: «Гэй, гэй!» Может быть, вот с такой скачки и начинается степной человек. И потом, уже взрослый, куда бы его судьба ни забросила, он всегда будет с тоской вспоминать о степном ветре, о ласточкином гнезде в доме, о голубом озерке. А однажды до боли в ушах услышит конский топот, вспомнит горький запах полыни, и его неудержимо потянет к этому домику, на землю своих предков. И он придет сюда.

Батомунко уехал обедать, а Максимка остался пасти овец. Он сгрудил отару и присел на бутан. Конь, мотая головой, бренчал удилами, тянулся губами к плечу мальчишки.

— Не балуй.

Максимке доверили отару, и он был очень горд этим. Нравилось ему быть взрослым. И он действительно был не по годам крепким. Может быть, тому причиной была природа, которая торопила куда-то мальчишку, может быть, степь сделала свое дело.

Отсюда, с сопки, на десятки километров открывались дали. У самой кромки горизонта еле заметно синела гора Хан-ула[16]. Справа виднелась излучина Онона. От облаков по степи скользили легкие тени. А сосны-цырики походили на усталых сгорбившихся странников, которые случайно забрели в этот чужой и далекий для них край. Внизу на каменных глыбах отдыхали орлы-курганники. Несколько сорок и галок ездило на беспечных овцах. Натеребив шерсти, они улетали в гнезда к Онону.

Максимку забавляли ягнята, особенно двойни. Вот одна матка отделилась от отары. За ней, точно на невидимой ниточке, идут два ягненка. Они пощипывают траву, но не спускают глаз друг с друга. Максимка знает, каждый из них сейчас думает, как бы усыпить бдительность другого и высосать у матери молоко одному.

Вот один ягненок остановился. Второй прибавил шагу, зашел за мать и сразу же кинулся к вымени. Но тот, который остановился, на страже, молнией подбежал с другой стороны к овце. Ягнята крупные, зимние. Они почти поднимают матку.

— Ах вы плуты, — смеется Максимка.

Вдруг одна овца чего-то испугалась и кинулась в низину. Вся отара вздрогнула и серым потоком покатилась с сопки. Максимка вскочил на коня, догнал овец, у подножья сопки остановил и погнал в косогор. Ягнята блеяли, метались среди овец, разыскивая матерей.

Откуда-то поднялась стайка ворон, перелетела через падь и с карканьем опустилась в березовый лесок. Оттуда выскочил молодой козел, замер на секунду и, не касаясь земли, поскакал к Онону. Максимка гикнул на коня, припал к луке и помчался наперерез козлу. Расстояние быстро сокращалось. На скаку Максимка отвязал от седла ременный аркан, собрал его в правую руку. А козел уже рядом. Максимка кинул аркан. Но не хватило силы у парня, не долетела петля до цели. Козел круто развернулся и скрылся в прибрежных зарослях.

Максимка натянул повод, погрозил козлу кулаком и поехал к овцам. Там уже был дед.

— Молодец, Максимка, гурана догнал, — похвалил Батомунко. — Свой лук тебе дарю. Учись стрелять. Чтобы осенью у этого гурана на всем скаку рог отстрелил.

Максимка ликовал, хотя виду не показывал. Он давно мечтал о собственном луке. Теперь он у него есть, да еще какой, из рога яка.

За падью над соснами откуда-то появилась тучка с пепельными рваными краями, похожая на каменную глыбу. И вот по этой глыбе как будто кто-то ударил кресалом. Огненная тонкая струя, извиваясь, скользнула к земле. Ядрено громыхнул гром. И вслед за ним от тучки потянулась белесая дождливая полоса, и сосны утонули, как в тумане.

— Дедушка, а почему эти деревья цыриками зовут? — спросил Максимка.

Батомунко сел на землю, вытянул больную ногу и достал трубку. Давно он ждал этого вопроса от внука. И вот дождался. Значит, взрослеет Максимка, уж мало ему одних детских забав.

— Однако было это шибко давно, когда птицы только из яиц вылупились, когда эти сосны только родились, когда волшебники только луну к небу прикрепили, — неторопливым глуховатым голосом заговорил Батомунко. — Вот в то-то далекое время и жил Бабажи. В этой пади его стоянка была. Когда Бабажи умер, все его вещи камнями стали. Самый большой камень — котел, в нем он пищу готовил. А вон люлька, — показал Батомунко на квадратный камень, — в ней он рос. А рядом голова верблюда лежит.

Говорят, страсть какой большой Бабажи был. На одном камне след его остался. Двумя ногами станешь, еще место есть. Такой он был. Когда спать ложился, на одну сопку голову клал, на другую ноги. Еще след его коня сохранился. Больше тарелки будет.

Бабажи-батор такой стрелок был, услышит за версту стук копыт марала, пустит стрелу не глядя, в сердце зверя попадет. У самой быстрой птицы любое перо из крыла на лету выбьет. Весь род кормил он мясом. Хорошо люди жили, в песнях славили своего батора.

Никто ворона не зовет, он сам прилетает. Из южных степей пришел хан с большим войском, остановился на правом берегу Онона. Бабажи-батор поднялся на гору, смотрит, шибко много врагов, не одолеть их, мало у него воинов, но виду не показал.

— Как здоровье хана? — приветствовал врагов с горы Бабажи-батор. — Хорошо ли дошли до быстрого Онона? Здоровы ли люди и скот разный? С добром ли пришли в наши вольные края?

На том берегу Онона на утес выехал хан и отвечал:

— Здоровье мое хорошее и жить мне еще много лет. А пришли мы с войной, забрать все твои богатства, а людей твоих угнать в рабство. Готов ли воевать?

— Ты, хан, вначале трубку мою раскури, потом я тебе отвечу.

Бабажи-батор привязал трубку к стреле и пустил стрелу к хану. Она угодила коню в лоб. Убила его.

Раскурил хан трубку, пустил ее со стрелой обратно. Долетела стрела до середины Онона и упала в волны.

А Бабажи-батор и говорит:

— А теперь, хан, посмотри на мое войско.

А дело уже к вечеру было. Смотрит хан, в степи костров, как звезд на небе в глухую ночь. Возле них воинов, как птиц при перелете, видимо-невидимо. Испугался хан и поскорей увел свое войско подальше от Онона.

А это были не воины, а молодые сосны, возле них горели костры. Между деревьями всадники скакали. Вот так обманул хана Бабажи-батор.

С тех пор эти сосны и стали звать цырики-воины.

— Деда, а мне можно сейчас пострелять из лука?

— Пошто нельзя? Твой лук, что хочешь, то и делай с ним.

Максимка вскочил на коня и помчался на стоянку. Ветер свистел в ушах, трепал его кудрявые волосы.

Глава 16

Любила Анна встречать солнце в степи. Вот и сегодня она шла краем поля. Небо на востоке разгорелось рябиновым костром. Прохлада, настоянная на нежном запахе цветов, осторожно касалась щек Анны, бодрила.

Густо зеленели поля. Особенно те, что были обработаны плоскорезами. Всходы покрыли стерню и были ровные и чистые. Посмотреть на них приезжали изо всех звеньев. Ходили по пашне и удивлялись, почему здесь овсы так дружно пошли в рост, а у них в звеньях еще и не везде всходят.

Анна торжествовала. И не за себя она радовалась, за Алексея.

В утреннюю тишину ворвался сильный отрывистый крик гуся, в протоке Онона ему многоголосо отозвались журавли, от Талого озера донесся серебряный перезвон лебединой песни. Анна подняла голову. В небе, выстраиваясь в косяки, набирали высоту табуны гусей. Сегодня они улетали на Север, в тундру, к своим гнездовьям. Журавли и лебеди точно напутствовали их в дальнюю дорогу.

— Доброго вам пути, — помахала Анна. — Осенью ждать будем.

После завтрака Ананий готовился боронить поле. Анна ему помогла. Прицепили к трактору бороны.

— А не повредим всходы? — беспокоился Ананий.

— Алексей Петрович говорил, что нет. Не проборонить, лебеда задавит все. Да и пырей уже пустил белые нити.

Ананий поехал по краю поля. Анна взглянула ему вслед и обмерла: где прошли бороны, поле почернело, Ананий оглянулся, его нога неловко нажала на тормоз, трактор будто на что-то наткнулся и встал. Ананий выскочил из кабины.

— Анна, хоть стреляй, а дальше не поеду.

— Да мне и самой жутко. Только что делать-то будем?

— Ты что хочешь делай, а я поеду поднимать пары.

— Погоди ты, надо поговорить с Алексеем Петровичем. — Анна вызвала по рации Алексея.

— Что случилось? — донесся его голос.

— Парни отказываются боронить по всходам.

— А ты?

— Я тоже боюсь. А вдруг все погубим?

— Я же говорил вам, пока не забороните поле, не оглядывайтесь назад.

— Не завязывать же глаза трактористам. Я даже боюсь смотреть на то место, где прошли бороны.

— Я сейчас приеду.

Через час приехал Алексей, прошел на поле, где боронили, в нескольких местах разрыл землю. Анна с Ананием выжидательно следили за ним. Алексей стряхнул землю с рук, повернулся к ним:

— Значит, отказываемся боронить?

— Я не хочу, чтобы на меня люди смотрели как на варвара, — ответил Ананий. — Да и с прокурором встречаться желания нет.

— Ну, а ты, Анна?

Анна опустила глаза.

— Может, обойдемся без боронования?

— Хорошо, — решительно проговорил Алексей. — Вы занимайтесь своим делом, а боронить буду я сам.

Алексей завел трактор и поехал. Следом за ним по густой бархатной зелени потянулась черная полоса.

В полдень в отряд приехала Нина Васильевна. Алексей сошел с трактора, достал папиросу.

— Нина Васильевна, бороню и думаю, не податься ли мне в трактористы? Днем в поле, а вечером с удочкой на Ононе?

— Я со времен войны каждый год мечтаю председательскую ношу переложить на чьи-нибудь плечи.

— Вам это сделать нельзя.

— Вот тебе раз. Это почему?

— Таких председателей не часто земля родит.

— Ты льстец, Алеша. Давно ли сам ругал и за землю, и что в юрте долго засиделись.

— С себя вины за землю не снимаю и за спину председателя не думаю прятаться. Ну, а если мы действительно в юрте застряли, то давайте вылезать из нее. Все в наших руках. А плечи ваши надо немного разгрузить.

— Как ты мыслишь сделать?

— Переходить надо на цеховое управление. Создать цех механизации и электрификации, зерноводческий и животноводческий. Начальникам цехов надо передать денежные средства. И пусть они побольше думают о деле. Я был в колхозе «Заря» Агинского округа. У них создана цеховая структура управления. Мне кажется, это то, что требует время.

— Об этом уже говорил комиссар. Закончим сев, заберу бухгалтера, плановика и поеду учиться управлять. А тебя, говоришь, в трактористы потянуло?

— Всходы присыпало землей, люди испугались.

— Меня нашел диспетчер и говорит: «Отрогов семенное поле уничтожает».

— А он откуда узнал?

— Кто-то уже сообщил. Много растений бороны погубят?

— Нет. С расчетом на боронование я и посев произвел.

— А на поле действительно страшно смотреть.

— Не зря люди разбежались. Но дня через три я их соберу здесь. Приглашу и звеньевых.

Алексей закончил работу в сумерках. Проходя мимо красного уголка, услышал смех. Зашел. На стене висела «молния». На ней был нарисован трактор. От него убегали чубастый мужчина и беловолосая женщина. Их хватали сорняки, опутывали по ногам и по рукам. Под рисунком стояла подпись: «Не трогайте нас, мы по агрономии сдали экзамен».

Все смотрели на Алексея, что он скажет.

— По-моему, у Анания одна нога длинней получилась, как бы он теперь хромать не стал.

— Что нога, мы боимся, как бы он медвежьей болезнью не заболел.

— Ребята, вы только в правлении колхоза не вывешивайте «молнию», — попросила Анна.

После ужина Алексей с Анной вышли из столовой. Смеркалось. Над Ононом жидкими полосками струился туман. С хребта доносился отрывистый крик гурана.

Анна чувствовала себя виноватой перед Алексеем.

— Алеша, я же говорила, не надо было меня назначать начальником отряда.

— Это почему?

— Видишь, какая я размазня.

— Ерунда все. Я сейчас поеду в село, а сам сверну к Черемошнику. Там на Малом лужке буду ждать тебя.

— Может, не надо, Алеша. За нами сто глаз следят.

— И все равно не уследят. Я буду ждать.

— Ладно.

…Катя убирала кабинет Алексея. С полки на нее смотрели книжки. Она остановилась у стола, на котором лежала толстая раскрытая тетрадь. На странице мелким убористым почерком было написано: «Кто сказал, что земля не умеет чувствовать, что она безгласная? Неправда. Земля так же ранима, как и человеческая душа. Я часто слышу стон, когда проезжаю мимо Мертвого поля. И мне становится не по себе…»

— Про землю ты даже ночами помнишь. А о моей душе забыл, — горько вздохнула Катя.

И тут она скорей почувствовала, чем услышала, что кто-то пришел. Обернулась. В дверях стояла Бугоркова.

— Ты все одна да одна, сердешная? — елейным голосом проговорила Ефросинья.

— Вы же знаете, Алеша — агроном. А сейчас сев.

— А я в магазин пошла да думаю, дай заверну к тебе. Иринка-то где?

— Спит уже. Что-то прихворнула.

Ефросинья заговорщически оглянулась на дверь к только потом протянула руку Кате. На ее ладони лежало Что-то завернутое в тряпицу.

— Что это? — подняла удивленный взгляд Катя.

Ефросинья опять оглянулась на дверь.

— Тебе принесла… Громовая стрела…

Ефросинья осторожно развернула тряпицу. Катя увидела громовую стрелу. Она походила на наконечник стрелы, была из темного камня с белыми прожилками. Ефросинья показала громовую стрелу и завернула.

— От бабушки она мне досталась. Падают они на землю во время грома. Кто такую стрелу найдет, того уж счастье не обойдет.

«А много ли у тебя самой счастья-то?» — подумала Катя.

— Громовая стрела от всех бед помогает, — продолжала Ефросинья. — Она охраняет от пожара, от грома и молнии людей спасает. Когда лихоманка прильнет, привяжи к шее ее и пройди через воду пятками вперед. И болезнь как рукой снимет. Или какой нарыв, только обчерти это место. Или заболело вымя у коровы, натри стрелой, и все пройдет.

— Так мы же корову не держим.

— Чистый ребенок. И что бы ты без меня делала? В сердешных делах это первейшее средство. Ты баба справная. Как мужику не любить такую сахарную. Не иначе кто-то с дурным глазом на свадьбе был, нелюбку на вас напустил. Так ты перед сном, когда молодой месяц всходить будет, громовую стрелу приложи к левому соску и ложись спать. Потом на заре встань, обмой стрелу, сама испей этой воды и Алексея Петровича напой. И будет он за тобой ходить, как телок, глаз больше ни на кого не поднимет.

Ефросинья сунула Кате завернутую в тряпицу громовую стрелу.

— Только, сердешная, никому не показывай и не говори о ней. Иначе вся сила ее пропадет.

Ефросинья так же неслышно, как пришла, исчезла. Катя стояла и с грустью смотрела на громовую стрелу.

Каторжины жили в конце деревни у речки Урюмки, по соседству с Ниной Васильевной. Поселился здесь еще прадед Бориса. Его настоящей фамилии никто не помнит, а звали Данилой. Родом он был из Смоленска. В Забайкалье его пригнали в кандалах еще молодым. Говорят, барин обидел его сестру. Данилка был кучером. Как-то ночью вытряхнул он барина из саней в лесу на съедение волкам. Да только барин уцелел, подобрала его почтовая тройка.

Каторгу Данила отбывал на Каре, в низовьях реки Шилки. Полюбила его молодая бурятка, дочь охотника, помогла бежать. Несколько лет они скитались по тайге, в Агинских степях, а потом поселились на берегу Урюмки. И звали все Данилку каторжным, а для потомков это прозвище стало фамилией.

Борис подъехал к дому.

— Борис Маруфович, а что, если я в Ключевскую к другу съезжу? — попросил шофер. — Тайменя надо заловить.

— Поезжай. Только к восьми утра будь здесь.

— Ясное дело. Как штык.

Шофер уехал. Борис вошел в ограду. К нему с лаем бросился Отважный. Прыгнул на грудь, лизнул в щеку, потом крутнулся возле ног.

— Ну что, дружище, не забыл, — потрепал по шее Отважного Борис. — Вот осень придет, махнем в тайгу. Это я тебе точно обещаю.

Под навесом, возле амбара, стояли удочки. Борис взял одну, осмотрел: крючок и грузило были на месте. На полочке стояла железная банка из-под червей, тут же была коробка с крючками и блеснами. И Борис невольно бросил взгляд на баню, которая темнела за огородами у кустов. Там возле нее по зарослям к Черному омуту убегала тропа. Сколько зорь провел Борис с мальчишками на речке.

— Надо соблазнить Алешу с Арсаланом.

Борис прошел в дом. Дома никого. Заглянул в свою комнату: аккуратно заправлена кровать, на столе стопка книг. На окне цвела герань. В углу стоял спиннинг, видимо, отец приготовил.

Хлопнула дверь. В дом вошла Евдокия Тихоновна, маленькая бодрая старушка.

— Боренька? — увидела она сына.

— Здравствуй, мама.

Евдокия Тихоновна поставила ведро.

— Здравствуй, сынок.

Евдокия Тихоновна прижалась к груди сына. Возле него она казалась совсем маленькой, и трудно было поверить, что этот огромный детина — ее сын.

— Привет тебе от наших. Вот гостинцев прислали.

Евдокия Тихоновна отступила на шаг, посмотрела на сына снизу вверх.

— Что же ты Димку не привез?

— Потеплей будет, тогда.

— Марина здоровая?

— Здорова.

— А ты еще больше поседел, Боренька. Видно, не балует тебя жизнь.

— А тебя она баловала?

— Обо мне стоит ли толковать? Видно, не в добрый час уродилась: все войны да войны. Ты с дороги-то отдохни. Я быстро молоко процежу да на стол собирать буду.

Евдокия Тихоновна бойко подхватила ведро и скрылась на кухне. Борис прошел за ней.

— Мама, дай я тебе что-нибудь помогу.

— Ставь самовар.

— У вас же газовая плита. Или не работает?

— Работает, только вот в самоваре-то чай вкусней.

Борис налил воды в самовар, стал колоть лучинки для растопки.

— Олег-то где? Дома бывает?

— Бывает. Укочевал с отарой к Белому камню, в Крутой пади стоит.

— Невесту-то не подыскал еще?

— А кто его знает? Люди говорят, с Диной Степана Кирюшкина дружит. Я его пытала, да разве скажет.

— А отец где?

— В поле. Аннушке Огневой помогает. Отговаривала, так его разве удержишь. Бегает старый, ног под собой не чует. В комсомол приняли. Чистый грех.

— В какой комсомол? — удивился Борис. — Отец больше тридцати лет в партии. Ты, мама, что-то путаешь.

— Да с вами запутаешься, — махнула рукой Евдокия Тихоновна. — Почетным комсомольцем его избрали.

— А-а, это другое дело.

— Бант красный выдали. Идет на собрание, как боевой орден прикалывает.

— Да это же мама, здорово.

— А я ничего. Любо мне, когда народ нас почитает. Только о здоровье Маруфа пекусь. Годы-то уже не молодые за комсомольцами гнаться.

— Ничего. В деле-то оно лучше.

— Оно так. А тут с Ниной Васильевной и парторгом Аюшей Базароновичем разругался.

— Что это они не поделили?

— Весну-то в отряде работал. Ему деньги начислили. Так отец такой шум поднял, не приведи господь. Говорит, у меня зарплата есть. Это он про пенсию. Какого ляда мне еще надо? Если колхозу деньги девать некуда, так отдайте их детишкам в детсад.

— И отказался?

— Знамо дело, отказался. Оно, если по уму рассудить, на што нам эти деньги. У старика пенсия есть, у меня пенсия есть. Обуты, одеты, слава богу, гостей есть чем принять. А в колхозе не с неба деньги падают, каждая копейка нужна. Задумали ферму механизировать. Хоть доярки вздохнут немного, а то ведь под старость-то лет без рук остаются.

Борис с нежностью смотрел на мать.

— А как в комсомольско-молодежной бригаде дела?

— Тоже хорошо. Олег приезжал, сказывал: план перевыполнили. Только вот с кормами сейчас худо, вышли все. Алексей Петрович на каждой стоянке культурное пастбище делает. Навоз возят на поля. Теперь с хлебом будем.

— Это почему? — заинтересовался Борис.

— Да на назьме-то и мякина колос дает. А то совсем запустили поля. Весной все про какую-то высокую агротехнику говорят, а подойдет осень, убирать нечего. Слава богу, хоть Алексей Петрович не знает про эту злосчастную высокую агротехнику, а то бы тоже про назем не вспомнил.

Борис смеялся от души.

— А ты что смеешься? Сам как-то по радио выступал, о том же говорил.

— Ну спасибо, мама. Выдала ты нам…

Вскоре появились Арсалан с Алексеем.

— Я тебе что говорил, — раздеваясь, наседал Арсалан на Алексея. — Да разве степного коня в конюшне удержишь?

— Сдаюсь, Арсалан, сдаюсь… — поднял руки Алексей.

Борис чуточку с завистью смотрел на друзей. Оба в сапогах, телогрейках, пропитанных пылью, лица загорелые, исхлестанные ветрами. А энергия так и бьет.

— Проходите, — пожимая руки друзей, пригласил Борис. — Выкладывайте, как вы тут живете.

Арсалан прошел в комнату, достал папиросу.

— Однако какая, к черту, жизнь, Борис, — Арсалан покосился на Алексея. — Жили как все добрые люди, а злой бурхан послал на нашу голову Лешку.

— Но-но, — усмехнулся Алексей.

— Что но-но? Да я после Восьмого марта даже пустую рюмку в руках не держал. И это скажи, Борис, жизнь?

— Этот пробел в твоей жизни мы сегодня же восполним.

— А я уж думал не доживу до такого светлого дня.

— Поплакался? — спросил Алексей. — А теперь марш на кухню помогать Евдокии Тихоновне.

— Что-о-о? — протянул Арсалан. — Я, Арсалан, сын Батомунко Найданова, и — на кухню? Ты, Лешка, соображаешь, что говоришь? Да раньше уважающий себя бурят считал великим позором принести воды из ручья. А вынеси мусор он из юрты, его за человека никто считать не будет. А ты меня на кухню в стряпки посылаешь. Да я лучше умру, а такой позор на свою голову не приму.

— Борис, посмотри, и мне с таким баем приходится работать. Ну, а ты надолго к нам?

— Был в верховьях Онона. Сейчас еду в «Пограничник». Что-то там с севом затянули. С окотом не ладится. Надо разобраться. Решил твою безотвальную обработку посмотреть.

— Падеж овец по области большой?

— Есть падеж. И ничем остановить нельзя: бескормица.

— Сев как идет?

— Тоже мало радости. Ветровая эрозия все больше отнимает у нас земель. Половина полей будет засеяна рядовыми семенами. Не могу понять, почему мы так к земле относимся? Несколько лет бьюсь за то, чтобы каждый колхоз имел свои семеноводческие участки. Все со мной соглашаются, но и ничего не делают.

— У нас в Забайкалье землю овцы съели, — сказал Алексей.

— Это что-то новое, — насторожился Борис.

— Ты посмотри доходы колхозов. Восемьдесят — девяносто процентов доходов они получают от овцеводства.

— Ну и что?

— А вот что. Ты председатель. Овцеводство тебе приносит чистой прибыли около миллиона, рублей. А зерновое хозяйство кое-как покрывает затраты на покупку техники и обработку земли. Так чем ты будешь заниматься: овцеводством или земледелием? Вот здесь, в экономике, и зарыты все проблемы.

— И что же получается? Для того чтобы люди занимались земледелием, нужно уничтожить овец?

— Зачем уничтожать овец. Надо приемную цену шерсти поставить в зависимость от урожая зерновых. Давай возьмем среднюю урожайность десять центнеров с гектара. Вырастил такой урожай, получай за килограмм тонкой мериносовой шерсти четырнадцать рублей двадцать копеек. Вырастил урожай по семь центнеров с гектара, получи по пять рублей за килограмм шерсти. Вот тогда каждый бы председатель думал о земле. В противном случае колхозники его бы немедленно прогнали. А то дело до смешного доходит. Рядом два колхоза. Один получает по двадцать центнеров зерна с гектара, а другие — по пять. Тех, которые получили по пять, мы еще жалеем, выделяем корма из государственных фондов. А их надо наказывать за безделье, за то, что они обманывают народ, государство.

— Но, а если засуха?

— Так засуха будет у всех. А у нас, как правило, неурожаи посещают тех, кто запустил землю до ручки.

— А ведь ты, Алеша, в чем-то прав.

— Есть предложение отправить его в министры, — улыбнулся Арсалан.

— Не пойдет, — возразил Алексей.

— Это почему?

— От земли далековато. Да и ты без меня тут околеешь.

Вошла Евдокия Тихоновна.

— Прошу к столу.

Бывает же так, начался день с неприятностей, кончится — наизнанку. Нина Васильевна спешила к одиннадцати часам в райком партии на бюро. В пути что-то с карбюратором случилось. Пока на буксире возвращалась в мастерские, время ушло.

Вчера молочнотоварная ферма укочевала на летник. После обеда Нина Васильевна поехала проверить, как доярки устроились на новом месте. К ее удивлению, на прошлогодней стоянке никого не оказалось, только галки расхаживали в старой городьбе да шумели воробьи. «Черт знает что творится у меня в колхозе, — с раздражением думала Нина Васильевна. — Никакого порядка. Я с вами потолкую».

Нашла Нина Васильевна летнюю стоянку километрах в пяти выше по Урюмке. Два синих вагончика приютились возле кустов. Над одним из них алел флаг. Под сопочкой желтело какое-то дощатое строение, из-под него вытекал родник. На бугре был загорожен двор.

На стоянке была Аграфена. С ней Нина Васильевна проработала почти всю жизнь.

— Кто вам разрешил перекочевать сюда? — с металлическими нотками в голосе спросила Нина Васильевна.

— Петрович, — миролюбиво ответила Аграфена.

— Петрович… А председателя в колхозе нет?

— Нина Васильевна, вы, наверное, еще не обедали? — будто не слыша вопроса, спросила Аграфена. — Я сейчас мигом сгоношу поесть. А какой у нас здесь чай из ключевой воды. Вы отродясь такого не пивали.

Нина Васильевна хлопнула себя по бедрам.

— Я ей про Фому, а она мне про Ерему.

— А еще я напекла ягодные пироги. Поджидала. Знала, что приедете. Вы поглядите, а место-то какое веселое. Работать одна благодать. И пастбища кругом хорошие. На старой стоянке за пять лет всю траву выбили. Вот и дали отдохнуть земле. Да и осенью трава почти у фермы будет.

Нина Васильевна вспомнила, что с Алексеем был у них об этом разговор, когда он составил карту сенокосных угодий и пастбищ.

— Вот отнесу вам все расходы по переезду сюда, тогда будете знать, как самовольничать, — уже более миролюбиво заговорила Нина Васильевна. — Надои не понизились?

— Нет. Мы решили, пока трава еще малая, запарку готовить.

— А коров-то гонять будете к кормоцеху?

— Нет. Арсалан изготовил емкость. Мы установили ее на тракторную тележку. Возить корма будем. Пастух нам еще один нужен, чтобы круглые сутки пасти коров.

— Пастуха найдем. Почему навес во дворе не построили?

— Заведующий фермой говорит, успеется.

— А если дожди пойдут, под зонтиками коров доить будете? Скажи ему, пусть завтра утром зайдет ко мне. А где молоко охлаждать?

— В ключе. Прямо на нем и построили приемный пункт молока.

— А ведра от двора не далеко носить придется?

— Нет, ничего. Нина Васильевна, надо, чтобы сюда автолавка приходила.

— Об этом я договорюсь. А где у тебя хваленый чай? Или придумала? — У Нины Васильевны потеплели глаза.

— Пойдемте в вагончик.

В вагончике было чисто, уютно, пахло черемухой. Через открытое окно доносился плеск волн от Урюмки. Нина Васильевна села у окна. Аграфена поставила чайник на газовую плиту и стала накрывать на стол.

— А место-то верно выбрали красивое.

— Это Петрович с Цыдыпом Доржиевичем выбрали. Осенью ягоды из окна брать будем.

— Песни-то поете?

— Да как же. Без них и работаться не будет.

Аграфена из холодильника достала сметаны, холодного молока.

— Петруша-то мой как там работает? Не жалуются на него? Мал еще.

— Мал? — удивилась Нина Васильевна. — Да этот малый, того и гляди, невесту тебе приведет.

— Да что вы, Нина Васильевна? Какая ему невеста? Ребенок еще.

— Данилу Такмакова знаешь? Так его дочь Груня на полевом стане поваром работает. Говорят, с ней дружит.

Аграфена опустилась на стул.

— Неужто правда?

— Чего испугалась-то?

— Да мне и подумать страшно, что кто-то заберет у меня Петрушу.

— Так уж сразу и забрали. Стареем мы с тобой, Аграфенушка. Я вон уж ни с того ни с сего брюзжать начала. А давно ли, кажется, по всей ночи у Онона парней миловали.

— Иван Иванович-то долго думает ходить в холостяках?

Нина Васильевна вздохнула.

— Кто его знает. Ходит, как с завязанными глазами, ни одной девки не видит.

— Люди болтают, у Аннушки-то с Петровичем опять дороги перехлестнулись. Сколько лет прошло, никак не уймутся.

— Ты больше слушай.

— Да мне что, я так, к слову пришлось.

— У вас у всех получается просто так. А я голову ломай, ночи не спи, все думай, что делать. — Нина Васильевна отодвинула чашку. — Спасибо, матушка, за угощение.

— Еще хоть пирожок съешьте.

— Съела бы, да некуда.

На обратном пути Нина Васильевна побывала на зимнике. Там уже рабочие приступили к строительству нового кормоцеха. Готовили коровники для прокладки скребковых транспортеров и установки механической дойки. Со стройки поехала на чабанские стоянки, где еще шел окот овец.

«Сколько вы, бабоньки, ведрами молока переносили, если в цистерны слить, то, пожалуй, железнодорожный состав через все Забайкалье вытянется, — думала Нина Васильевна. — И никто из вас не пришел ко мне и не пожаловался, что тяжело. И уходили с работы только тогда, когда руки от непосильного труда отказывались повиноваться. Даже и тогда будто виноватыми себя чувствовали. Придет время, отгрохаю я вам не коровник, а дворец, только кнопки нажимать будете».

Нину Васильевну обогнал «газик», из него, сутулясь, вышел секретарь райкома Шемелин.

— Добрый день.

— У председателя колхоза разве добрый день бывает? — Нина Васильевна теплым взглядом посмотрела на Шемелина.

— Не прибедняйся. Был в отряде Огневой. Всходы пшеницы душу радуют.

— Ты на будущий год загляни. Под все пары навоз вывезли.

— Обязательно загляну. Был я в обкоме партии. Переход вашего колхоза на безотвальную обработку почвы на бюро одобрили. Предложили осенью провести у вас семинар агрономов всего района.

Нина Васильевна была обескуражена. Она не могла понять, подтрунивает над ней Шемелин или серьезно говорит.

— Я тут ни при чем. Это Алешина работа. Да и ты руки приложил. На весь район меня осмеял.

— Был бы хлеб, а заслуги как-нибудь разделим. Когда все звенья перейдут на безотвальную обработку?

— Надо посмотреть результаты отряда, посоветоваться с Алешей, — уклончиво ответила Нина Васильевна.

— Особо-то не тяните. А что вы решили с Мертвым полем делать?

— Сто гектаров удобрим. А за зиму думаем на всю площадь навоз вывезти. Под боком столько земли пустует.

— Осенью я не только агрономов, а и всех председателей к тебе привезу. И пусть они мне потом скажут, что людей у них не хватает. Мозгами шевелить не хотят.

— Ты, Коля, не торопись.

— В «Пограничнике» дело худо. Не тянет председатель. Проворонили Бориса Каторжина. Такого агронома у нас увели.

— Я шумела. В обкоме сказали — надо.

— А как ты смотришь, если Алешу у тебя возьмем?

— Что-о-о? — У Нины Васильевны округлились глаза.

— И что ты над своими специалистами трясешься, как наседка над цыплятами?

— А что я для дяди таких парней растила?

— «Пограничник» не из другого государства. А ты член бюро райкома, депутат областного Совета и отвечаешь за все не меньше моего.

— Все равно не дам Алешу. Ты это выбрось из головы.

— Кого же ты предложишь поставить?

— Надо подумать. Людей у нас грамотных в районе немало. Начальник производственного управления. Он же в «Пограничнике» был председателем колхоза. И колхоз при нем гремел на всю область. Не лучше ли его вернуть на свое место?

— Это что, в мой огород камешки? — поднял косматые брови Николай Данилович.

— Я же тебе говорила, загубим колхоз. Так оно и вышло.

— Как-то неудобно возвращать обратно.

— Но ведь так дело требует.

— А ты все-таки об Алеше подумай.

Алексей в это время ходил по лаборатории Доржиева и рассматривал выставленные образцы шерсти с подробными характеристиками.

— Над чем теперь ломает голову Цыдып Доржиевич? — подсел к столу Алексей.

Цыдып Доржиевич взял со стола две прядки шерсти.

— Вот эта шерсть с забайкальской овцы. Она дает выход чистого волокна до сорока семи процентов. А эта шерсть австралийской овцы. Она дает выход-чистого волокна до шестидесяти восьми процентов. Видишь, какая разница.

Пять лет назад мы в Австралии закупили несколько баранов-производителей. И получили уже три потомства.

— И какой результат?

— Результат обнадеживающий. У помесного потомства улучшилось качество шерсти, выход чистого волокна увеличился почти до десяти процентов. А это дополнительно сотни тонн шерсти.

— Маленький процент оказался большой горой.

— Но есть но. При малейшем ухудшении кормления помеси резко снижают продуктивность. Корма, Алексей Петрович, нужны. Иначе большое дело загубим.

— Выходит, жизнь завязала нас с тобой в один узел. А нашу забайкальскую породу, значит, побоку?

— Пошто? Я продолжаю работать над улучшением породности забайкальской овцы. В среднем мы уже получаем по пять килограммов шерсти с овцы. В этом году из-за недостатка кормов, по моим подсчетам, недополучим с каждой овцы по пятьсот граммов шерсти, значит, потеряем двести пятьдесят центнеров.

Алексей встал, прошелся вдоль столов, потом остановился перед Цыдыпом Доржиевичем.

— За один год я не смогу накормить твоих овец. Не меньше трех лет для этого понадобится.

— А мы так сделаем: вначале создадим нормальные условия помесным овцам и элитным отарам забайкальской породы, а потом и до остальных очередь дойдет.

— Ты мне составь карту, где и какие отары находятся. А я подумаю, что мне делать.

— Хорошо. И еще меня тревожат овцеводческие комплексы.

— Это интересно. — Алексей сел, закинул ногу на ногу, достал папиросу.

— Когда мы создавали новую породу овец, думали только о шерсти. Шерсть-то высокого качества получили, но в животных убили материнский инстинкт. Как-то приезжаю в комсомольско-молодежную бригаду во время окота. Слышу, в кошаре музыка играет. Захожу. Овца стоит во дворике, перед ней магнитофон. Спрашиваю парней:

— Что это за самодеятельность у вас?

Они отвечают:

— Такая зловредная овца попалась. Пока музыка играет, она подпускает к себе ягненка, а так прогоняет его.

Вот из-за таких музыкальных маток каждый год гибнет не одна тысяча ягнят. Теперь представь животноводческий комплекс. Ягнение организовано туровое и в сутки будет до двухсот ягнят. Из них одна треть маток — нелюбок, которые не принимают ягнят. Чтобы приучить шестьдесят маток к ягнятам, потребуется около десятка людей. А овец-то будет в комплексе несколько тысяч. Всей деревней придется работать во время окота.

— Ты не сгущаешь краски?

— Самую малость. Суть та же: музыкальная овца — это беда наша.

— И какой же выход?

— Выход один — вернуть овце материнский инстинкт, чтобы она сама могла обрабатывать ягненка, как это делают дикие животные. Для этого потребуются годы.

— И с чего же ты думаешь начинать?

— С овцеводческих комплексов. Надо сформировать в них такое стадо, чтобы туда ни одна музыкальная овца не проскочила.

Цыдып Доржиевич встал.

— У тебя, однако, от своих дел голова кругом идет.

— Ничего, мне и твои заботы знать надо.

— Узнаешь все. Теперь чай пошли пить.

Нина Васильевна открыла капот у машины, чтобы остыл немного мотор, и присела под кустом ивы. Онон, как и тысячу лет назад, гнал свои темно-синие волны среди угрюмых гор. В немом молчании застыли перед ним серые утесы, заросшие мхом, склонились столетние сосны на тяжелых кручах хребтов. И никто не смел нарушить эту великую поступь жизни.

Нина Васильевна смотрела на убегающие волны, и какая-то непонятная грусть ложилась на сердце. Вот так же стремительно протекла ее жизнь. Нет, упрекнуть ей себя не в чем. И в горе и в радости она была вместе со своим народом, жила только его думами, его заботами.

Но что случилось сейчас? Почему неспокойно на душе? Точно виновата перед кем-то. Много лет она исподволь готовила из сына себе смену. И радовалась, что они понимают друг друга с полуслова. Но приехал Алексей и точно отодвинул от нее Ивана.

«Ты уж начинаешь говорить Алешкиными словами». Видишь, Ваня, я и сегодня должна была говорить о том, что сделал Алеша, а не ты. А ты ходишь как в воду опущенный. На БАМ собрался. Алеша у тебя не Анну отнял, а силу жизни. Такой ты нигде не нужен. Это ничего, переболеешь, Ваня. Только Алешу тебе догонять придется. Вон как он шагает. Вторым тебе никак нельзя быть. Будь у Алеши свободные руки, он бы еще не так развернулся».

Нина Васильевна подумала так и испугалась собственной мысли. Не это ли ее тревожило последнее время?

Набежал ветер, обдал Нину Васильевну прохладой, зашуршал листвой. Невдалеке звонко закуковала кукушка. «Только этого не хватало, обузой для людей стать. А может быть, умела честно жить, умей вовремя уступить дорогу более сильному. Выдумываю я все это. А если Алеше действительно тесно? А что, в самом деле, пойти ему председателем колхоза в «Пограничник». Народ его знает, изберет. А я потом Ване сдам свой колхоз».

Нина Васильевна встала, сорвала цветущую ветку черемухи, поднесла к лицу.

«Нет, не годится, да и что это я? Не горит же. У каждого дел столько, хоть отбавляй».

Раньше Нина Васильевна думала, как только подойдет пенсионный возраст, в первый же день уйдет, пусть молодые правят. Теперь ей даже страшно было подумать, как это она будет жить без председательских забот.

«Да кто меня гонит? У меня и авторитет, не чета Алешиному. Если кто-нибудь скажет, что надо переизбрать, того за ненормального примут».

Нина Васильевна отбросила ветку черемухи и решительно пошла к машине.

Анна угнала трактор на стоянку и прошла к полю. Всходы после боронования оправились и теперь зеленели густым ковром. «А я-то, дуреха, напугалась», — добродушно пожурила себя Анна. Она усталой рукой сняла косынку, густые ковыльные волосы плавно скатились на плечи. Анна посмотрела вдаль: за степью меж гор налитое рябиновым соком застряло солнце, над ним пепельно серела кромка безоблачного неба. Будто нехотя перекликались птицы. Горячий воздух был неподвижен и отдавал сыростью. «Дождь будет, что ли?» — подумала она. Перевела взгляд на дорогу, которая, точно след от удара бича, серой полосой извилась по степи. На душе у Анны шевельнулась тревога: третий день уже не приезжает Алеша. «Не заболел ли? А может, надоела я ему со своей любовью? Да нет, мало ли дел у него. Взяли да вызвали срочно в Читу. Вот увидишь, вечером приедет». И Анна заторопилась на полевой стан.

В общежитии была только Дина. Она сидела на кровати, заплетала косу.

— Закончили сев? — подняла взгляд Дина.

— Одна полоска осталась. Завтра рано управимся. А ты опять к Олегу на стоянку?

— Ага, — кивнула Дина.

Анна обняла ее за плечи.

— Счастливая ты, Дина. Только долго не ходи. А то завтра упадешь с трактора.

— Это все Олег: побудь да побудь еще маленько. А мне и самой уходить неохота.

— На свадьбу-то позовешь?

— Ой, Аннушка, как подумаю, меня так в жар и бросает, а то и знобить начнет. И на Маруфа Игнатьевича стыдно смотреть. Поди, что-нибудь плохое обо мне думает?

— Что ему плохо о тебе думать? Сам молодым был.

— Спасибо, Аннушка. А ты что какая-то… — Дина не нашла подходящего слова.

— Какая? — насторожилась Анна.

— Разная.

— Разная? — Анна вопросительно посмотрела на Дину, махнула рукой. — Да что обо мне говорить.

— А я все знаю. Трудно тебе?

— Собирайся. А то стемнеет, и не найдешь дороги.

С улицы донесся мелодичный голос Даримы:

Опять по шпалам, опять по шпалам

Иду домой по привычке…

Дарима впорхнула в комнату, на спинку кровати повесила полотенце.

— Я завтра с Князем политбеседу буду проводить.

— Это о чем? — подмигнула Дина Анне.

— Опять не приехал.

Затрещал мотоцикл, Дарима бросилась к окну.

— Гантимурчик появился. — Дарима выбежала ему навстречу.

— И про политбеседу забыла, — рассмеялась Дина.

Анна взяла мыло, полотенце и спустилась к Онону. Солнце уже спряталось за горы, над кустами замельтешили летучие мыши, в протоке тревожно прокричали журавли, им отозвался плачущий козодой.

В это время из заречных хребтов ворчливо накатился глухой предостерегающий гром. Смолкли птичьи голоса. В наступившей тишине раздался хриплый голос лягушки, и следом за ним, как по сигналу, из кустов донеслось многоголосое кваканье.

К реке с ведром подошла тетушка Долгор.

— Ты где это сегодня, Аннушка, потерялась? Ужин уж простыл.

— Что-то не хочется есть.

— Не заболела ли? — встревожилась тетушка Долгор.

— Да нет.

— Я тебе сейчас трав напарю. Враз аппетит появится.

«Не помогут мне твои травы, тетушка Долгор, — подумала Анна. — Вот приедет Алеша, посмотрю на него и вылечусь».

В общежитии Дины уже не было. Анна переоделась, села на кровать. Вспомнилась последняя встреча с Алексеем в черемушнике. Приехала она на лужок, никого нет. А Алексей подкрался неслышно и подхватил ее на руки. Потом они долго бродили возле Онона, вспоминали, как приходили сюда в юности, о чем мечтали. От воспоминаний было как-то грустно и радостно.

Не заметила Анна, как комнату заволокло густой темнотой. И тут же красной дрожащей птицей ударилась молния в окно, и тотчас над крышей раздался сухой оглушительный треск, от которого вздрогнул дом, как дикий конь от удара. С тумбочки упали часы. В окне со звоном вылетела стеклина.

Со смехом вбежали Федор с Даримой.

— И совсем я не боюсь грома, — говорила Дарима, а сама пятилась от двери.

— А ты выгляни, — посмеивался Федор.

— Чего я там не видела? Сейчас дождь пойдет.

— Что ты, Федор, девчонку пугаешь? — вмешалась Анна.

— Да я ничего, — смутился Федор.

Новый раскат грома качнул дом, мигнула лампочка, о стекла сухим горохом прощелкали первые капли и хлынул ливень, сырой шум ворвался в дверь.

— Поля бы не размыло, — забеспокоилась Анна.

— Ничего им не сделается, — отозвался Федор. — Всходы уже большие.

— Да от такого ливня и деревья не устоят.

Ярко сверкали молнии. Немного отдалившись, уже над степью, громыхал гром.

Через некоторое время в дверях появилась Дина. Переступила порог и остановилась, убирая со лба мокрые пряди волос. С ее одежды ручьями стекала вода.

— Анна, у Олега овцы тонут. Спасать надо. Скорей!

— Что там случилось? — поспешно надела телогрейку Анна.

— От ливня по пади целая река хлынула, к сопкам путь отрезала.

— Переодевайся, простынешь. Дарима, заводи трактор с тележкой, и на стоянку, — командовала Анна. — А ты, Федор, поднимай парней. Да не мешкайте!

Анна завела мотоцикл и выехала на проселочную дорогу. Дождь хлестал в лицо. Вспышки молнии на мгновение озаряли синеватым светом степь, но в тот же миг сопки проваливались в черную бездну ночи. На мокрой дороге мотоцикл заюзил, пришлось сбавить скорость. «Хотя бы продержался Олег до нас», — с тревогой думала Анна. Мимо нее, как был, в белой рубашке, пронесся на мотоцикле Федор, за ним Ананий, Петька и Сергей.

Вскоре Анна подъехала к бурлящему потоку. Молния осветила низину. За потоком, метрах в пятидесяти на небольшой возвышенности, плотной кучей стояли овцы. Парни уже были там.

Анна побрела к островку. Холодная вода была выше колен. «Не угодить бы в яму: унесет в Онон», — подумала Анна. Возле овец она столкнулась с Олегом.

— Что ты думал-то?

— Хорошая погода была. И вдруг откуда-то тучу черт принес.

Анна взяла овцу на руки и побрела к сопке. Там уже на тракторе подъехали Дарима с Груней, появились и остальные члены отряда.

— Девчонки, вы овец караульте, а то разбредутся, — распорядилась Анна. — Да свет фар направьте на воду, все светлей будет.

Анна вместе с парнями носила через поток овец, которые с каждым разом становились все тяжелее и тяжелее. Федор то обгонял ее, то брел навстречу. А дождь лил и лил. Чуть приослабнет, а потом с новой силой обрушится на парней и девчат. Анна споткнулась и упала бы в бурлящий поток, но чья-то сильная рука подхватила ее под локоть. Глянула — Ананий.

— Анна, шла бы ты к тракторам.

— Торопиться надо, Ананий, островок вот-вот затопит.

Анна уже не чувствовала холода, ноги стали деревянными, намокшая телогрейка давила на плечи. Дождь немного унялся, но порывами налетел холодный обжигающий ветер. По капоту трактора в свете фар с тревожным криком бегала небольшая серая птичка.

— Что это она? — удивилась Анна.

— Видимо, гнездо затопило, — предположила Дарима. — Вот и горюет.

— Надо же…

Анна, пошатываясь, снова побрела к островку, и казалось ей, что этой ночи не будет конца. Принесла она последнюю овцу и опустилась на землю вместе с ней.

Подошли парни.

— Ананий, девчонок отправь на полевой стан, — сказала Анна. — Сами переоденьтесь и организуйте дежурство возле овец.

— Хорошо.

В общежитии топилась печка, было тепло. Тетушка Долгор принесла горячего чаю.

— Пейте, девочки, и никакая простуда не возьмет.

Анна переоделась, выпила стакан чаю и легла в постель.

— Дина, как же ты в такую грозу не побоялась бежать? — спросила Анна.

— Я уши ладошками закрыла, а глаза зажмурила.

— Как же с пути не сбилась?

— Дорогу потеряю, посмотрю одним глазом да опять зажмурюсь.

— Девчонки, укройте меня чем-нибудь потеплее, — попросила Анна. — Морозит что-то.

Анна уснула. Но вскоре девчонки услышали:

— Поле-то не топчите… Пташку укройте… Холодно ей… Сосну-то за рекой не унесло бы… Вы ее привяжите…

Дина подошла к кровати. Щеки у Анны горели. Дина коснулась ее лба: ладонь обдало жаром.

— Девчата, с Аннушкой худо, горит вся. В больницу ее надо. Я побегу к Ананию, пусть машину заводит. А вы одевайте ее.

В тридцатых годах от Урюмки на поля и луга было прорыто немало оросительных канав. Во время войны некому было за ними ухаживать. Заросли канавы. Иногда на совещаниях вспоминали о них, говорили, какую пользу они приносили, но восстановить некому было.

Алексей целый день ездил вдоль канав, составлял карту, прикидывал, какие можно восстановить уже в этом году, где новые провести. В пути его и застал ливень. Он заехал в заброшенную стайку, в ней и прокоротал ночь. А утром, с рассветом, был уже на полях. Во втором звене встретились с Ниной Васильевной.

— Как посевы? — первым Долгом спросила она.

— Посевы не повредило. А вот где были пары, на склонах сопок, наделало овраги, гектаров триста погубило.

— Что же поделаешь? — вздохнула Нина Васильевна.

— Делать что-то придется. А вы куда направились?

— На отгонные пастбища. Надо посмотреть, как пастухи живут. И к чабанам заверну на дальние стоянки. Олег Каторжин чуть отару не погубил. Спасибо ребятам из отряда, спасли. Да вот беда, Анна в больницу попала.

— Что с ней?

— Воспаление легких. Высокая температура.

На бешеной скорости Алексей подъехал к больнице и вбежал в приемную. За столом в белом халате сидела совсем юная девушка.

— Здравствуйте, — выдохнул Алексей. — Мне нужно Огневу увидеть.

— Нельзя. Алексей Петрович.

— Мне очень нужно. Вы понимаете?

— Понимаю… но нельзя, — решительно заявила девушка.

Анна металась в жару. Лицо бледное, глаза провалились. «Алеша… Алеша… — твердила она. — Не ходи… Утонешь… Вода-то прибывает… Куда же ты, Алеша?..»

А Алексей стоял над обрывом. Щемящая боль сдавила сердце. Это был какой-то рок. Каждый раз Алексей находил Анну только для того, чтобы тотчас потерять. И теперь неизвестно, чем кончится ее болезнь. Алексей достал папиросу, прикурил и жадно затянулся. А под обрывом, точно одичалый конь, бушевал после ливня Онон, вырывался из тесных берегов и сметал на пути все. Мутные крутые волны шумно бились о скалы. В небе, бросая на землю неровные тени, серыми птицами метались облака. Под напором холодного ветра тревожно гудел заречный лес.

Часть вторая

Глава 1

После свирепых зимних холодов и снежных бурь, после майских продувных ветров с черными смерчами в Приононье пришло тепло. Зазеленели поля. Леса оделись в листву. Птицы свили гнезда. Вечерами, когда солнце касалось вершин Алханайских гор, по всей степи разливался покой. После коротких проливных дождей воздух наливался свежестью. А ночами, когда над озерами и реками поднимался туман, кое-где вспыхивали дальние зарницы. Пройдет еще немного времени, и над Приононьем заполыхают рябиновые ночи. И никто не знает, что они принесут на своих огненных крыльях. Где-то в горах, расколотый молнией, упадет кедр, а на безводном склоне, напившись дождевой воды, взойдут молодые сосенки. Содрогнувшись от грома, рухнет в Онон скала, образовав бурлящий порог, а в дальнем степном распадке забьют родники, возле них зазеленеют березовые рощи. На лугах запестреют цветы, а в лесах нальются соком рябиновые гроздья.

Ветер унесет тучи. Но могучая сила гроз будет вечно жить в этих горах и эхом повторится в людских судьбах.

Анна все еще лежала в больнице. В палате было тихо. Через приоткрытое окно доносился глуховатый голос удода, где-то вдали каркали вороны, время от времени ржал жеребенок. В палисаднике то шумно трепетали, то вдруг замирали березы. Вот в открытое окно влетел ветер, точно паруса надул шторы. Ветер принес терпкий запах черемухи и речную прохладу.

Анна невольно вспомнила Алексея. Когда они с ним встречались, всегда пахло черемухой. В такие минуты все вокруг приобретало особую чистоту и остроту. Малейшее прикосновение Алексея обжигало Анну. И было что-то великое в этой тайне жизни.

Три дня назад Алексей приходил к Анне. Сидел около часа. А когда ушел, Анна под подушкой обнаружила Чебурашку.

— Скоро выйдем отсюда и опять увидим нашего Алешу. — Анна взяла с тумбочки ушастого Чебурашку.

В коридоре послышались энергичные шаги, и в палату в накинутом на плечи халате вошла Нина Васильевна. Анна бросила на нее быстрый взгляд и спрятала под подушку игрушку.

— Ты что это, матушка, на все лето прописалась здесь? — Нина Васильевна положила на тумбочку тугие румяные яблоки в полиэтиленовом мешочке и, подвинув поближе стул, села.

— Прошусь, да не отпускают, — ответила Анна.

— Какой хилый народ пошел. А глаза-то еще больше стали. И куда только мужики смотрят? Я бы на их месте тебя из больницы через окно украла.

— Тоже наговорите, — зарделась Анна.

— Да, начальник отряда из тебя сейчас никудышный, — Нина Васильевна посерьезнела. — Как выпишут, поедешь на озеро Арей, на турбазу. Я туда звонила. Одно место для тебя оставлено. Воды там целебные. Воздух горный. И чтобы через полмесяца вернулась оттуда здоровой.

— Спасибо, Нина Васильевна. Как там хлеба?

— В твоем отряде любо-дорого посмотреть.

— Овес как?

— И овсы добрые. Поле ровное. Глаз не оторвешь. Молодец Алеша. Он и Мертвое поле заарканил. Сто пятьдесят гектаров удобрил и посеял зеленку. Выйдешь, посмотришь, какие там всходы. — Нина Васильевна на секунду задумалась. — Игнат Романович меня сегодня встретил и говорит, — мы брыкались, а Петрович-то вышиб нас всех из седла. Что скажешь, голова. Это он в мой огород камешки бросает.

— Вы-то здесь при чем?

— Я, матушка, пока еще председатель колхоза. Знаю, и ты осуждаешь, что не дала полной воли Алеше.

— Алексей Петрович сам говорит, что невозможно в один год все звенья перевести на безотвальную обработку почвы.

— Защищаешь… И на том спасибо. Прошлой-то весной мы с тобой не на печке лежали. Могли кое о чем и сами подумать.

— Так на то Алексей Петрович и агроном.

— Это я так, к слову. — Нина Васильевна пристально посмотрела на Анну. — Ты-то как думаешь дальше жить.

— В каком смысле? — насторожилась Анна. — Алеша-то навещает тебя?

— Иногда приходит.

— Я давно собиралась поговорить с тобой, да все случая не было. Не вышло у вас песни с Ваней. Горько мне, да что поделаешь. Сердца тебе не заменишь. И тут я вам не судья. С Алешей-то что у вас?

Анна почувствовала, как загорелись щеки.

— Накликаешь ты, матушка, беду и на себя и на Алешу, — покачала головой Нина Васильевна. — Знаю, тяжело одной. Я сама с молодых лет без мужа. Думаешь, сладко было? — Нина Васильевна вздохнула. — Любит меня один человек. Скажи я ему хоть слово, давно бы рядом был. Да и я не чурка с глазами. Другой раз встречу его, сердце зайдется, голова вкруг идет. Дома выплачусь в подушку, на том и дело кончится. Видно, уж такая наша вдовья доля.

— А я-то думала, земное к вам не пристает.

Нина Васильевна горестно усмехнулась.

— Все так думают. А я что ни на есть баба. Прожила жизнь, а любовь-то так и не распознала. Другой раз так хочется полежать на мужской руке… Придет иногда ко мне какая-нибудь бабонька на мужа жаловаться. Я слушаю ее, а сама думаю: «Мне бы твоего мужа, наверное, все бы стерпела».

Анна слушала и не верила. Нина Васильевна — такая строгая, а порой суровая и вдруг так же, как все, любит и мучается.

— Так кто же вам мешал любить, выйти замуж?

— Все, Аннушка, не так просто, как кажется. Когда Ваня еще подростком был, решила с ним посоветоваться.

— И он?

— Пригрозил уйти из дома.

— А когда женился?

— Тогда уж годы ушли. Да и как-то неловко: сын женится, мать замуж выходит. Так вот и пробрела жизнь-то сторонкой…

— Я и не знала, что Иван Иванович такой.

— Дети во все века по отношению к родителям эгоисты.

— И вы никому ни слова…

— В этом деле слова — худые помощники. Так что у вас с Алешей-то?

— Люблю я его, — немного помолчав, ответила Анна.

— Какая это любовь, если другим от нее слезно, если сирот она делает. Как потом жить будешь, когда душу испачкаешь? Такая жизнь радости не принесет.

— Так что мне делать?

— А я откуда знаю? Только я тебе Алешу чернить не позволю. Ты это, матушка, заруби на носу. Ему еще шагать да шагать…

— Да разве я хочу ему зла?

— Сама посуди, бросит он семью, думаешь, ему за это спасибо скажут?..

— Да не казните вы меня, без вас тошно, — со слезами на глазах взмолилась Анна.

— Ты не сердись, Аннушка, — Нина Васильевна поднялась со стула. — Дом-то у нас один. Вот обо всем и приходится думать. Выздоравливай да за работу берись. На людях то оно легче и в беде и в радости.

Нина Васильевна ушла, а Анна уткнулась в подушку и долго плакала. Анна понимала, что так жить нельзя, а по-другому она не умела.

Так в эту ночь и не сомкнула глаз Анна. А утром посмотрела на Чебурашку:

— Вот и нет у нас с тобой больше Алеши. Верно люди говорят: свой костер греет, а чужой обжигает.

Вскоре пришла Дарима, как всегда оживленная, непоседливая. Возбужденно горели ее агатовые глаза.

— Аннушка, ты тут лежишь и ничего не знаешь. — Дарима подсела к кровати.

— Что у тебя опять стряслось?

— Гантимурчик меня пугает. Осатанела, говорит, мне холостяцкая жизнь. Украду я тебя нынче летом. А он такой, украдет и глазом не моргнет.

Из палисадника доносилась шумная перебранка воробьев. Дарима легко подошла к окну и снова вернулась к кровати. Анна со скрытой улыбкой следила за ней.

— Мне страшно, Аннушка, — продолжала Дарима. — Как же я с чужим-то мужчиной в одном доме жить буду?

— Вот тебе и раз. Так Гантимурчик же твой будет.

— Все равно страшно.

— Эх, Ласточка, и попляшу же я на твоей свадьбе.

Через неделю Анна вышла из больницы. Она постояла на берегу Онона и неторопливо пошла к селу. Припекало солнце. Над заречными хребтами в пепельном выгоревшем небе кружили орлы. В горячем воздухе мельтешили разноцветные бабочки. По берегам обмелевшего Онона бегали кулики. На серых валунах белели отдыхающие чайки. Резкий запах богородской травы и полыни щекотал в носу.

Анну радовало все: и пестрая бабочка на придорожном цветке, и понурые кусты у воды, и далекий гул трактора, и беспокойное щебетание птиц. Она и не подозревала, что ей так дорога здесь каждая мелочь. Видимо, уж так устроен человек: когда он здоровый, сильный, когда ему принадлежит весь мир, то он не замечает всей земной красоты, а может быть, просто привыкает к ней, как мы привыкаем к нашим близким. И только тогда, когда человек теряет все, хотя бы на время, он по-настоящему начинает ценить этот хлопотный, порой утомительный, но удивительно прекрасный земной мир.

И Анна была счастлива, что вновь идет по родной земле, что сейчас может сбежать к Онону и упасть в прохладные волны или сесть под кустом черемухи на мягкую траву и слушать, как шепчутся листья, или подняться на сопку и смотреть, как летят к ней на синих крыльях курчавые облака. Из-под ног шумно взлетел полевой барашек. Анна проводила птицу взглядом и пошла дальше.

В селе на улицах ни души. В некоторых домах ставни закрыты. Разморенные зноем лениво перекликаются петухи. По угору в густой траве пасутся индюки. В Ононе на мели шумно плескались прокопченные ребятишки. В заречье под кустом старик сидел с удочкой. С низовья по стремнине, высоко подняв нос, быстро мчалась моторная лодка.

Недалеко от бытового комбината Анна встретилась с Мартой. Лицо у нее загорело, а от этого веснушки были ярче и казались крупнее. Марта скользнула по Анне безразличным взглядом, хотела пройти мимо, но взглянула второй раз и приостановилась.

— А я вас не узнала. Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Что же вы за платьем-то не приходите? Давно уже готово.

— Да вот в больнице лежала. Только что вышла.

— Что так?

— Простыла.

— К нам кримплен поступил. Я вам на костюм оставила.

— Спасибо. Я зайду. Не собираетесь обратно в город?

— Да нет. Мне здесь больше нравится. Вчера мы с девчонками за реку плавали. В Сенную падь ходили. Сколько там жарков, будто в огне все. Я такого еще не видывала. Только вот с самолета на парашюте попрыгать хочется.

— Так съездите на недельку в город.

— Да некогда все. Мы с девчатами решили для трактористов комбинезон сконструировать такой, чтобы в нем было удобно работать и чтобы он сырости не боялся. Все вечера напролет сидим, шьем да порем. Модель-то почти готова. Вот материала подходящего нет. Запросили Читу. Там тоже нет, сама на фабрику поеду. Ой, я совсем заговорила вас.

— Ничего.

— Так приходите за платьем.

— Приду.

Анна устало переступила порог дома. Елена Николаевна гладила белье. Оглянулась на дверь, выключила утюг.

— Аннушка… Господи, похудела-то как. А я после обеда за тобой собиралась.

— Да я попросилась пораньше выписать.

Анна присела на стул, сняла косынку. Ковыльные волнистые волосы упали на плечи. Усталым движением руки она поправила их.

— Я сейчас тебе поесть сгоношу, — засуетилась Елена Николаевна.

— Есть я, мама, не хочу. Стакан молока выпила бы.

Елена Николаевна из подполья достала крынку прохладного молока и налила в чашку.

— Папа-то где?

— Да где ему быть-то, на стоянке. Технику к сенокосу ладит. Сушь какая стоит. Не перепадет дождик на межень, без кормов и хлеба будем.

— А где мой мотоцикл?

— Под навесом стоит. На что он тебе?

— На поля хочу посмотреть.

— Какая нужда тебя гонит? Или не успеется? Погляди на себя, краше в гроб кладут.

— Ничего, я потихоньку. Пусть больничный дух обдует.

— И куда это вы с отцом все бежите? Или домовой вас не любит? — обиделась Елена Николаевна.

— Не сердись, мама, я только взгляну на хлеб, и назад.

— Смотри не сляг опять. Надень хоть кофтенку вязану.

На полевом стане никого не было. Черемуха возле домика тетушки Долгор отцвела и среди буйной листвы проглядывали мелкие зеленые ягоды. В ограде небольшими пучками росла лебеда, пахло полынью. Стояла непривычная тишина.

Анна прошла к полю, походила по меже, потрогала густую зелень хлебов. Хлеба кустились. После боронования и авиахимпрополки они были чистыми. Анна покосилась на палящее солнце и поехала на пары, где на черном квадрате виднелись два трактора.

Первым Анну увидел Петька. Он остановил трактор, сдвинул на затылок кепку со сломанным козырьком и, хлопая сапогами, торопливо пошел навстречу. За весну он загорел, раздался в плечах.

— Петя, родной, здравствуй, — протянула руку Анна.

— Здорово, — Петька сдержанно пожал ее руку.

— Сорняк пошел? — Анна кивнула на поля.

— Но-о-о.

— Горюшко ты мое, все нокаешь?

— Но-о-о, — протянул Петька.

— Ах ты горемычный, — засмеялась Анна.

Петька стоял немного смущенный, ему мешали длинные руки, и он не знал, куда их приспособить. Наконец догадался, сунул их в карманы, достал папиросы и стал закуривать.

— Петя, да ты ли это? Куришь? — удивилась Анна.

— Но-о-о.

— А мать-то спросил?

— Что ее спрашивать? — с напускной грубоватостью ответил Петька и покраснел.

— Да она нас обоих высечет.

— А я дома-то не курю, — по-детски признался Петька.

Анна хотела шумнуть, но взглянула на его большие в ссадинах, пропитанные соляркой руки, в которых он держал папиросу с синеватым дымком, осеклась. Перед ней стоял тракторист, не раз отведавший степных обжигающих ветров.

— Беда мне с тобой, Петруша.

— Ты только мамке не говори, — помявшись, попросил Петька.

— А то что?..

— Ты знаешь, какая она… В слезы пустится.

— Ладно. Только если увижу с рюмкой, сама выпорю. И из отряда с позором прогоню.

— Нужно мне это зелье.

— И хорошо.

А по полю бежала Дина. На ходу сдернула косынку, волосы бились за спиной.

— Аннушка, наконец-то…

Дина заключила Анну в объятия, потом отступила на шаг, скользнула по ней взглядом.

— Оклемалась?

— Вроде ничего. Вы-то как тут живете?

— Нашла о чем спрашивать, — горестно вздохнула Дина и плутовато покосилась на Петьку.

— Что, мир не берет?

— Да я, Аннушка, совсем одичала, скоро кусаться начну. Это же не Петька, а кара божья. За неделю из него и двух слов не вытянешь. Спрашиваю: «Петруша, милый, ты разговаривать умеешь?» Он мне: «Но-о-о». — «Так изреки хоть что-нибудь. Или я тебе опротивела?» Он хлопает глазами: «Но-о-о, пошто?»

Петька ковырял носком сапога землю и добродушно посмеивался.

— Вчера приезжает Нина Васильевна и спрашивает меня: «Дина, скоро управитесь с парами?» А я ей: «Но-о-о». Точь-в-точь, как Петька. «Дня за четыре закончите?» Я ей опять: «Но-о-о». Нина Васильевна посмотрела на меня, как на блаженную и говорит: «Вас с Петрухой только в степи и держать». И такая меня обида взяла, впору хоть плачь! И за что страдаю! А ведь выйдет за него какая-нибудь дура, будет сопли на кулак мотать.

— Но-о-о. Нужны вы мне.

— Смотри, голосок прорезался, — притворно удивилась Дина. — Петруша, дай я тебя чмокну.

— Да ну тебя, — отвернулся Петька.

— А ты не нукай на старших. Так вот выйдет за него какая-нибудь дура, — продолжала Дина. — Представь, Аннушка, проходит год, другой, а она от него и трех слов не слышала. Наконец кончилось терпение, и она взмолилась: «Петруша, милый, поговори со мной. А то я уж речь-то человеческую забывать стала». А он ей в ответ: «Но-о-о. Што говорить-то? Так все понятно». — Плачет жена: «Злодей этакий, ты хоть любишь меня?» — «Но-о-о». — «Ирод. Заел мою жизнь. Уйду я от тебя». — «Но-о-о. Уходи. А то много разговаривать стала».

Дина так представила этот мнимый Петькин разговор с женой, что Анна от смеха схватилась за живот.

— Уходи с моих глаз, Петька, а то я за себя не ручаюсь.

Петр выплюнул папиросу, пожал плечами, мол, что с вас возьмешь, сунул руки в карманы и пошел к трактору. Анна проводила его взглядом и, все еще посмеиваясь, сказала:

— Аграфене хоть с сыном повезло.

— Недавно какой-то мужчина приезжал. Видный такой, с сединой. Неделю у нее жил. Из геологов он. Раньше все в наших местах что-то искал. Так Аграфена в праздничном платье ходила коров доить.

— Экая невидаль, мужик к бабе зашел.

— Да люди говорят, Петькин отец это.

— Ты только послушай, у нас наговорят.

— А от кого она посылки да переводы из Читы получает?

— Спроси у нее, если уж так тебе любопытно.

— Да мне-то что. На днях Петрович всех звеньевых на наши поля привозил.

— Ну и что?

— Злые все.

— Дорогу мы им перешли?

— Ананий все. Алексей Петрович рассказывает им, почему на безотвальной обработке почвы хлеб и растет лучше, и засухи меньше боится. А тут Ананий подвернулся и говорит: «Петрович, гони ты их отсюда ко всем чертям. Это разве мужики, ни поля засеять, ни бабу обогреть. Отправь ты их всех в детсад, пусть они сосункам сопли вытирают и горшки из-под них выносят». Что тут началось. Я думала, побьют Анания.

— Зря он так. До осени еще всякое может быть.

— Ничего, переживут.

— Беда мне с вами. Никакой управы. Олег-то приходит к тебе?

Дина потупилась, потом подняла на Анну смущенный взгляд.

— Сватать осенью хочет, Аннушка.

— Сдурели вы, девчонки? Князь грозится Дариму украсть, Олег — тебя. А я с кем работать буду?

— Да мы, Аннушка, не уйдем из отряда.

— Иди работай, — улыбнулась ласково Анна.

Анна побывала еще у Белого камня и вернулась домой. Немного отдохнула и решила полить лук в огороде. Спустилась с ведром к реке, а там Катя сидит с книгой. Недалеко от нее плещется Иринка.

Анна почувствовала, как у нее слабеют ноги. Хотела повернуться и уйти, но пересилила себя. Зачерпнула воду. Катя увидела ее, поджала тонкие губы.

— Здравствуйте, Екатерина Елисеевна, — поздоровалась Анна, но голоса своего не узнала: был он какой-то хриплый, чужой.

— Здравствуй, соперница. — Катя недобрым взглядом смерила Анну.

— Зачем же так? — Анна поставила ведро. — Алешу я полюбила еще тогда, когда вы о нем знать не знали и слышать не слышали. Не серчайте на него. Я во всем виновата была.

— А теперь? — с вызовом спросила Катя.

— Забудьте обиду. Что было, не вернешь. Алеша — хороший. Живите. Вы-то тут ни при чем.

Оттаяли глаза у Кати.

Анна подняла ведро. Нелегко ей дался этот разговор. И в то же время будто какую-то тяжесть с сердца сняла. Лук поливать не стала. Прошла в свою комнату, достала рубашку, которую купила весною Алексею, положила на колени и провела по ней рукою.

— Как просто все в жизни, Алеша. Только куда мне теперь деваться? Вернуться к Ванюшке? Забыть все? Только что из этого выйдет? Разбитый горшок сколько ни склеивай, все равно трещина будет. Уберем хлеб, переведусь на очное отделение и уеду учиться.

Вошла Елена Николаевна, увидела на коленях дочери рубашку, нахмурилась. Она давно уже догадывалась, для кого эта рубашка.

— Не пугайся, мама. Не услышишь ты больше обо мне дурного слова. А это так, в память о мечте.

Елена Николаевна прижала к себе голову дочери.

— Вот уж горюшко-то ты мое.

Анна легонько высвободилась.

— Давай собираться. Послезавтра на Арей поеду. До Читы самолетом, а там автобусом.

Под приземистым кустом талины, то разгораясь, то затухая, вяло горит костер. Возле него на охапке веток дремлет Федор. Рядом под телогрейками крепко спят двое мальчишек. По зарослям диких яблонь, боярышника и угрюма сонно блуждает туман. Ночной воздух пропитан душистыми травами. Сладок сон в лесу. Федор с большим трудом отогнал дремоту, встал, повел затекшими плечами, подбросил в костер веток и посмотрел на восток: закраек неба начал отбеливать. Пора.

Федор поправил на мальчишках телогрейки, взял спиннинг и пошел к реке. Между кустов по полянам трава купалась в пепельно-синей росе. И Федор в больших сапогах брел по траве, как по воде, а за ним тянулся лоснящийся темно-зеленый след.

Урюмка впадала в Онон в густых зарослях. В слиянии рек образовался песчаный мысок. На него и вышел Федор. От мыска вдоль Онона тянулась широкая струя, по ней ходили круги, образуя воронки. От берега до берега над волнами скользил легкий туман. Сквозь него тенями маячили деревья за рекой.

На мыске отдыхала стайка крохалей. Увидев Федора, птицы испуганно скользнули в реке и, поднимаясь, долго бежали по воде. На той стороне, в хребте, кого-то испугавшись, отрывисто крикнул гуран. Немного погодя его сильный хрипловатый голос донесся уже из распадка. За кустом запела горлица. Где-то проржала лошадь.

Вдруг недалеко от берега широкой темной спиной воду вспорол таймень. Федор взглянул на рыбину, которая как тень медленно исчезла под волнами, и его охватил легкий озноб. Он суетливо забросил блесну и стал медленно вращать катушку. Душой и помыслами он был там, в темной глубине воды, где вращалась блесна, и уже представлял, как сейчас ее заглотит таймень. Но этого не случилось. Блесна пришла пустая, заиграв возле берега трепещущейся блестящей рыбкой. Федор облегченно вздохнул, освобождаясь от нервного напряжения. А таймень развернулся в самом устье Урюмки, на темно-синей глади крутнулось улово и, расширяясь, поплыло к струе.

У Федора даже дыхание перехватило. Он забросил блесну в самый водяной круг и, выждав немного, чтобы она опустилась поглубже, потянул леску. Но таймень опять не взял блесну. Так повторилось раз десять. Азарт Федора стал спадать, и он решил попробовать обмануть тайменя искусственной мышкой.

— Не нравится тебе такой завтрак? Давай другого отведаем.

Вместо блесны он привязал искусственную мышь из опаленной кошмы.

— Получай, дружище!

Взмах удилища, мышь упала на струю и, разрезая мелкие волны, проворно поплыла к берегу. В тот же миг рядом с ней взлетели брызги и темно-рубиновый хвост тайменя накрыл ее. Федор на секунду-две ослабил леску и натянул. Было впечатление, что мышь якорями намертво зацепилась за корягу, леска натянулась, зазвенела, катушка не проворачивалась.

— Да там не сам ли водяной схватился?

Но в это время леска ослабла, таймень, видимо, от боли вылетел на поверхность. Как-то через хвост завалился и ушел в глубину. Он был величиной с добрый листвяный обрубок.

— Ух ты! — невольно вырвалось у Федора.

Он изо всех сил вращал катушку, леска надсадно пела. Таймень медленно, но подвигался. Так Федор дотащил его до берега. В глубине уже показалась тень тайменя. Но тут он развернулся и пошел в реку. Федор зажал катушку, но она вращалась, обжигая пальцы. Запахло паленой кожей.

— Не вытащить… Уйдет, — екнуло сердце у Федора.

Но таймень уходил все медленное, медленнее и наконец остановился.

— Лодку бы сейчас… На мель бы его увести.

Таймень постоял немного и заворочался: то вылетит на волны, то нырнет в струю, то кинется в устье Урюмки, то потянет в Онон на быстрину. «Лопнет жилка, лопнет жилка», — единственная мысль сверлила мозг Федора.

А тем временем показалось солнце, туман откатился к правому берегу и пополз по распадкам к вершинам гор, там в голубой лазури неба над зеленой щетиной леса стал собираться в облако. Оживленно запели птицы. На кустах заискрилась, засверкала радужно роса.

Прибежали мальчишки, оба в телогрейках, с помятыми от сна лицами.

— Поймал? — уставившись на воду, где из стороны в сторону, звеня, ходила леска, спросил Ганька, сынишка Михаила Комогорцева.

— Матерый, как бык, того и гляди, в Онон упрет, — с трудом вращая катушку, ответил Федор.

Ганька на всякий случай отступил от берега к кусту, а за ним и Андрейка. В прошлом году Ганька здесь рыбачил. Ему на перемет пудовый таймень подцепился. Что Ганька ни делал, а вытащить его никак не мог, сил не хватило. Тогда взял да и конец перемета обмотнул вокруг себя. Таймень рванулся и сдернул его в Онон. Погиб бы Ганька, да спасибо поблизости рыбаки на лодке оказались, спасли.

Федор, вконец измучившись, подтянул тайменя к берегу, тот крутнулся, леска замотнулась вокруг головы, попав под жабры, и таймень беспомощно завалился набок. Федор бросился в воду, выволок огромную рыбину и опустил ее на песок. Парни с восхищением смотрели на речного тигра.

— Все руки оттянул. — Федор поставил к кусту спиннинг и повел плечами.

— Там второй должен быть, — Андрейка кивнул на реку. — Они же парами ходят.

— Катись он ко всем чертям, — Федор вытер пот с лица. — Несите этого к костру, шашлык жарить будем.

Ганька склонился над тайменем, взял его под жабры и начал поднимать. Таймень трепыхнулся, Ганька качнулся и упал на песок.

— Тоже мне рыбаки, кто так делает, — упрекнул Ганьку Федор. — Несите палку.

Андрейка из кустов принес толстую сухую талину, Федор просунул ее через жабры.

— Теперь берите жердь на плечи и несите. Парни подняли тайменя.

— Ого, увесистый, — протянул Ганька.

— Пуда два с гаком будет.

На таборе рыбаков встретили голубые сороки. Со стрекочущим недовольным криком они разлетелись по кустам. Костер уже прогорел, и только над одной головешкой поднималась жидкая струйка дыма.

— Вы, мужики, идите проверяйте переметы, а я займусь завтраком. — Федор подбросил в костер веток, из талины сделал рожни, разделал тайменя и три шашлыка поставил к костру. Принес воды и повесил на таган котелок.

Появились Ганька с Андрейкой, они принесли несколько сомов, два темных ямных ленка и краснопера.

— Ну, братцы, вот это у нас улов. — Федор подшуровал огонь.

С шашлыков стекал сок, пахло горелым жиром. Ганька подсел к костру, стащил с белобрысой головы кепку, повел носом.

— Пахнет-то как.

— Никакого у тебя терпенья, — бросив к костру телогрейку, упрекнул друга Андрейка.

— А я ничего, просто так.

Андрейка сел на телогрейку, протянул руки к пламени. Был он длинношеий, с сухощавым смуглым лицом и задумчивым взглядом.

— Федор, а ты акулу ловил? — спросил Андрейка.

— Нет, братцы, не ловил. А видеть видывал.

— А китов? — Ганька поднял круглое белое лицо, выпачканное сажей.

— И китов видел. В Тихом океане. Целую стаю.

— А на какой лодке ты плавал?

— Солдаты, а такие вопросы задаете. Это, братцы, военная тайна.

— А почему ты, Федор, капитаном не стал?

— Несерьезный вопрос, ребята. Разве может без матроса хоть один корабль в море выйти? Как вот у нас в колхозе разве могут быть все председателями? А кто тогда будет хлеб выращивать, овец пасти, за коровами ходить? Вот потому-то я не стал капитаном.

За кустами послышался гул мотора, а затем к костру подкатил «газик». Из него вышел Иван Иванович. Бросил взгляд на шашлыки.

— Я, кажется, вовремя подоспел.

— В самый раз, — отозвался Федор. — Подсаживайся к нам.

— От шашлыка не откажусь.

Иван Иванович сел под куст к ребятам. Федор перед ними выложил шашлыки, поставил котелок с чаем.

— Не робей, парни.

Иван Иванович положил в рот кусок шашлыка, разжевал.

— Вкуснятина.

— Все утро старались.

— А работу побоку.

— В увольнении.

— А ты не знаешь, куда Гераська Тарбаган вместе с трактором девался?

— Дома должен быть.

— Я заезжал к его жене. Она говорит, что вчера утром как уехал, так и не возвращался.

Федор ударил кулаком по колену.

— Я с ним потолкую. Вчера после обеда закончили работу, он отправился в Сухую падь за дровами. А сам, наверное, к Алханайским горам махнул. Сейчас самая пора целебные корни копать.

— От какой же хвори он думает лечиться? Его кувалдой с ног не сшибешь.

— Да он эти корешки в город поставляет.

— А что, он и вправду в бога верит?

— Да ты разве Гераську не знаешь? Если ему выгодно, он не только с богом, а и с самим чертом в обнимку вместо жены ляжет.

— Он и бородку отпустил.

— Зверя в душе ни бородой, ни смиренным ликом не прикроешь.

— Придется тебе на правлении за трактор отчитываться.

— Придется. Я ведь разрешил. Как там дела у Арсалана? Говорят, все-таки сделал он навозовноситель.

— Кто его знает. Маются дурью с Алешкой.

Федор покосился на Ивана Ивановича, но ничего не сказал.

Анна укладывала вещи. Взяла свитер с броским красно-белым орнаментом, говорят, на озере вечерами холодно. Анна давно мечтала побыть наедине с Алексеем хоть недельку, да вот оно как вышло, бежать от него приходится. А сердце никак не хочет согласиться с этим.

Из горницы донесся голос Елены Николаевны:

— Посмотри-ка, что это за машина? Я такой диковины отродясь не видывала.

Анна прошла в горницу и остановилась у окна. Через село в сторону Мертвого поля гусеничный трактор буксировал необычный агрегат. На тракторной тележке был смонтирован металлический бункер. Впереди тележки поблескивал плоскорез. К нему от бункера спускался шнек. С боков бункера виднелись шестеренки, цепи.

— Это, мама, навозовноситель. Арсалан с парнями изобрел. Поехали на поле испытывать.

— Чудно. Руками-то зазорно навоз на землю сбросить?

— Это, мама, чтобы пары не пахать отвальным плугом. Плоскорез-то под землей идет. К нему по шнеку и будет подаваться навоз. Прошел навозовноситель, удобрили землю, а стерня как стояла, так и стоит. И пусть ветры беснуются, сколько захочется, стерня-то и сохранит, пашню от ветровой эрозии. И влаги на парах больше накапливаться будет, землю-то не переворачивают, не сушат ее.

— Все, поди, Алексей Петрович мозгует?

— Он, мама. Мне посмотреть надо, как агрегат работать будет.

Анна торопливо пошла к двери, но, дойдя до средины горницы, остановилась. Елена Николаевна с одобрением посмотрела на нее.

— Лучше не ходи, моя. Поезжай с богом.

— Белый свет мне не мил, мама.

— Все, доченька, перетерпится.

В сенцах послышались шаги. Вошел Иван Иванович. На нем была серая рубашка с двумя большими карманами, немного помятые серые спортивные брюки.

— Добрый день.

— Проходите, Иван Иванович, — пригласила Елена Николаевна.

— На минутку я, к Анне Матвеевне.

— Пойдем.

Анна сгрудила одежду на кровати, убрала чемодан, на его место поставила стул.

— Садись.

Иван Иванович скользнул взглядом по чемоданам и сел.

— Надолго едешь?

— Как здоровье будет.

Анна села за стол, поправила ковыльные волосы.

— А ты что не на Мертвом поле? Там сейчас навозовноситель испытывать будут.

Иван Иванович дернул нос-лодочку.

— Я в детские игры не играю. Все это примитив, кустарщина. Такие дела надо делать с размахом, в государственном масштабе. Пусть об этом в верхах думают. Алешка все себе цену набивает, вот и лезет из кожи. А мы люди земные, как-нибудь без громкой славы проживем.

— Но-но. Так зачем я тебе понадобилась?

— Ты когда едешь?

— Завтра.

— Я с матерью разговаривал. Она мне разрешила поехать в Читу за запчастями. Я тебя попутно подброшу до Арея. Дня два-три вместе побудем. Я тоже хочу немного отдохнуть.

Анна запустила пальцы в волосы, задумалась, потом покачала головой.

— Спасибо, Ваня. Я как-нибудь сама доберусь.

Иван Иванович дернул нос-лодочку, под ним нервно скрипнул стул.

— У меня, Анна, терпение-то не лошадиное. Как бы тебе когда-нибудь не пришлось локти кусать.

— Ваня, а что ты не женишься?

— Смеешься?

— Нет, серьезно говорю.

— Подожду, когда ты одумаешься.

Анна покачала головой.

— Долго тебе ждать придется.

— А я терпеливый. Ты пойми, Алешка только осрамит, да и бросит. Вся деревня на тебя уже пальцем показывает. До чего докатилась. Тебя скоро в добрый дом пускать не будут.

— Не встревай, Ваня, между нами. Я сама вижу, что это моя погибель. Да только не уйти мне от нее, — вздохнула Анна.

— Ты с ума сошла.

— Иди, Ваня.

— Да ты сама не знаешь, что делаешь. Давай уедем в Хабаровск. У меня там друг есть, вместе учились. Письмо от него получил. В сельхозуправлении нужны им инженеры. И для тебя место подыскал. Уедем, и все забудется.

— И ты мне простишь Алешу?

— Никогда не напомню.

— Может, и не напомнишь. А в душе не простишь, Так какая же это будет жизнь? Мы же люди, Ваня. Ты говоришь, на меня люди пальцем показывают. Ну и пусть. Зато я перед собой чиста. Всю жизнь его одного люблю.

— Интересно, как же тогда за мной замужем оказалась?

— К сожалению, это тяжелый сон был.

— Смотри, как бы за этим сном гоняться не пришлось.

— Что гадать, поживем — увидим.

Иван Иванович встал, долгим взглядом посмотрел на Анну.

— Так, я ухожу.

— Иди, Ваня, и не мучай себя.

Иван Иванович круто развернулся и вышел. Анна некоторое время сидела неподвижно. «Ехать надо, скорей ехать». Анна энергично встала, отодвинула стул и на его место поставила чемодан.

А тем временем на Мертвом поле собрались звеньевые, приехали Нина Васильевна и Арсалан. Ананий глубокорыхлителем вспахал полосу, и теперь по ней шел навозовноситель. Федор вел трактор, Арсалан стоял на специальной подножке бункера и подгребал перегной к шнеку, по которому он поступал под плоскорез.

Звеньевые шли с боков агрегата и ревниво следили, как он работает. Федор сделал две ходки и остановился. Нина Васильевна посмотрела на Алексея, потом перевела взгляд на Арсалана.

— Без оборота пласта внести удобрение… А я-то думала… Арсалан, да у тебя светлая голова.

— Я и говорю, шибко умный. Только мне никто не верит.

Все заулыбались.

— Арсалан, надо к концу уборки сделать каждому звену по такому агрегату, — как о чем-то решенном сказал Алексей.

— Вы полюбуйтесь на него. У меня что, завод? — раскричался Арсалан. — Арсалан, комбайны ремонтируй, Арсалан, машины изобретай…

— Арсалан, и про ребятишек не забывай, — вставил Ананий.

— Про каких ребятишек? — не понял Арсалан.

— Вот про таких ма-а-аленьких, — показал руками Ананий.

Под общий смех Арсалан сердито сплюнул и отвернулся.

— Надо думать, — поддержала Нина Васильевна.

Алексей хлопнул по плечу стоящего рядом Федора.

— Ну, Федор Степанович, мы теперь не князья, а боги.

— А-а-а, вы так…

Федор откинул берет и, наклонившись, выставил руки для борьбы.

— Петрович, покажи моряку, где раки водятся, — зашумели мужики.

Алексей скинул пиджак, и они сошлись с Федором, обхватив друг друга.

— Только без подножек.

— За ремни беритесь.

— Петрович, не давай ему голову опускать.

Шумели болельщики.

Алексей с Федором ходили по кругу.

— Петрович, в замок руки бери.

Алексей нажал плечом в грудь Федора, тот уперся, запахал ногами землю. И в это время Алексей чуть присел, кинул Федора через себя и придавил его.

— Вот так.

— Ах, молодец!

Федор попробовал вырваться, повел плечами и поднял руки.

— Сдаюсь, Петрович.

Алексей с Федором встали, отряхивая с себя землю.

— Это тебе, Князь, не лягушек в луже ловить, — посмеивались над Федором мужики.

— Я забираю этот агрегат, — пробасил Игнат Романович.

— Нина Васильевна, это что же получается? — возмутился Комогорцев. — Лучшие семена — Огневой. Игнату Романовичу первому навоз вывезли под ранние пары. Теперь он зябь поднимет да еще удобрение внесет. А мы по весновспашке сеять будем. Огнева с Игнатом Романовичем хлеб вырастят, а мы только семена переводить будем. А Петрович еще и скажет: «Я-то думал, вы хлеборобы, поля вам доверил, а у вас только и звания мужского, что штаны».

Комогорцев так скопировал интонацию и манеру говорить Алексея, что все невольно засмеялись.

— Алексей Петрович, ты решил зябь поднимать? — спросила Нина Васильевна.

— Да, под овсы. Посев по зяби дает урожай на два — четыре центнера с гектара больше, чем по весновспашке. И весной пахать эти земли не надо, люди, техника высвобождаются. Это дает нам возможность все пары поднять в мае.

— На этих же полях будут пастись овцы. Ты вспашешь их, овец куда девать, забивать?

— Мы со звеньевыми уже толковали. Каждому звену дан план — заготовить по семисот тонн сена.

— Об этом знаю, на правлении утверждали.

— Мы с Цыдыпом Доржиевичем подсчитали: чтобы компенсировать корма этих полей, каждое звено должно заготовить сена не семьсот, а тысячу тонн. Теперь дело за звеньевыми.

— Ну и что вы скажете? — обратилась Нина Васильевна к звеньевым.

— Если хорошо рассудить, — поцарапал затылок Игнат Романович, — зябь — хорошее дело. Еще и удобрение внести. Сорняки в рост кинутся. Их весной прихлопнул — и поля чистые. Хлеб будет — это наверняка. — Игнат Романович погладил ладонью усы. — Но тут такая закавыка. Оно с сеном-то всякое может быть: то в одних местах травы недород, а то заненастит, год на год не приходится. Вот и рассудите. А если по уму, так, конешно, все правильно.

— Все понятно, — рассмеялась Нина Васильевна. — Ох и дипломат ты, Игнат Романович. А сено-то косить тебе все-таки придется. Ведь заставит Алексей Петрович.

— Зачем их заставлять. Пусть сами решают: или сено и хлеб или ничего. Только потом какими глазами на людей смотреть будут.

Глава 2

Много былей и небылиц сложено про озеро Арей. Говорят, как-то раз в верховьях реки Ингоды промышлял охотник зверя. Выдался у него нефартовый день, такое с таежниками нередко бывает: как ни выстрелит, а пулю от цели будто нечистый отведет, даже рябчика на ужин не подстрелил.

Так вот и ночевал у костра голодный. Но утром охотнику повезло: изюбря-рогача выследил, подошел к нему сажен на десять. Зверь пасется на увале, убойное место подставил. Целится охотник, а сам думает: «Справный рогач, хороша печенка у него. Отведу сейчас душу». Самое паршивое дело — так под пулю думать. Слово хоть и не злой дух, но есть в нем какая-то темная сила. Выстрелил охотник и ранил изюбря, а патрон-то последний, добить нечем.

Изюбрь прыгнул на тропу и пошел в горы. Из раны на кусты кровь хлещет. Голодный охотник плетется следом, ждет, когда обессиленный зверь упадет.

А горы все круче. Тропа то в сырую глухомань нырнет, то по каменным россыпям петляет, то к серым утесам жмется. Рогач на глазах силы теряет, шатается, все чаще останавливается. Да и охотник захромал, ноги сбил.

Сколько они так шли, никто не знает. Только вдруг на вершине хребта лес расступился, к озеру вышли. Озеро как озеро, вокруг, пожалуй, верст десять будет. Северный берег крутой, песчаный, посмотришь, будто кто вал насыпал. На нем сосны, кедры да лиственницы растут. Между ними багульник, угрюм и рябина. А южная сторона низкая, темная, там больше ельник, мелкий листвяк да разная чепура разрослась.

Зверь-то с ходу кинулся в озеро, бродит вдоль берега, ил копытами поднимает. Охотник невдалеке костер разложил, рожни готовит, голод-то не тетка.

Может, час, может, два бродил рогач в воде, времени никто не засекал, потом выскочил на берег, протрубил на весь лес и, точно ветер, умчался в чащу.

Удивился охотник, век доживал, а такой оказии не видывал: чтобы зверь кровью истек, окунулся в воду и ожил. И решил он испытать эту воду. Разулся и побитые ноги опустил в озеро: раны на глазах затянуло. Тогда он напился. Голод пропал, а сила такая во всем теле появилась, какой он и в молодости не испытывал. Был такой охотник или нет, теперь уж никто не знает, а молва о великой целебной силе озера живет до сих пор и с каждым годом все дальше бежит по земле.

Вот на это озеро и приехала Анна. Поселили ее в листвяной роще, в просторной палатке с деревянным полом и небольшим светлым окном, выходящим на озеро. Рядом в такой же палатке жило семейство Бориса Каторжина. Даже в жаркий полдень, когда песок на берегу озера накалялся так, что наступить нельзя было, под деревьями стояла прохлада.

Здесь, в глухой тайге, первые дни Анна не находила себе места. Верно, в лесу она бывала, но выросла в степи. А степь — это простор, дали, куда ни взгляни — земля на сто верст видна. А тут горы набычились, стерегут каждый твой шаг. И чувствовала Анна себя точно в колодце. Хорошо хоть озеро, было где глазу отдохнуть, только за ним опять те же горы высились.

У подножья соснового бора приютились небольшие коттеджи. Но и здесь Анне не нравилось, та же лесная теснота, могучие сосны обступили со всех сторон домики, точно давили на них, сквозь густые ветви не везде и небо просматривалось. Поют птицы, порхают с дерева на дерево, а где они там, попробуй увидеть.

Лучше себя Анна чувствовала за листвяной рощей, где разномастным табором поселились «дикари». Здесь по широкой долине цепочкой тянулись небольшие луга, отчего казалось, что в этом уголке и земли и света больше. Да и народ был бедовый. Жили «дикари» суровой, неприхотливой жизнью. Укрывались от солнца и дождей кто в палатках, а кто просто под фанерными навесами. Рыбачили с плотов и резиновых лодок, грелись на песках, а вечерами возле костров не было конца их веселым рассказам. Когда им надоедало, они снимались и на мотоциклах и автомашинах ехали к речкам на другие озера. Что им Арей, были бы вода да солнце, а здоровье будет.

Поздно приходит лето в Забайкалье. Почти на месяц позднее оно приходит на Арей. Был на исходе июнь, а здесь еще буйно цвел багульник. Кое-где в глухих падях белели накипни, и в них, как в погребах, хранили продукты охотники.

Анна целыми днями бродила по прибрежным зарослям, нашла несколько кедров и подолгу сидела под ними.

А сегодня ночью разыгралась непогода, от гольца Сохондо налетел холодный ветер. Вспенилось, зашумело озеро, посылая на берег огромные волны. Над палаткой в тревоге метался лес. С деревьев срывались шишки и гулко ударялись о брезент.

Анна лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к свисту ветра и вздохам озера. И ей казалось, что жизнь осталась где-то за этой бушующей стихией и к ней уж никогда не вернутся ни любовь, ни радость. И странно, одиночество ее сейчас не угнетало. Анна как бы очищалась от всех жизненных невзгод.

К утру ветер стих. Анна встала, выпила настой золотого корня, который ей приготовил Борис, и вышла из палатки. Небо было чистое, холодное. На востоке занималось бледное зарево. Иссиня-темное озеро все еще было неспокойно, всюду ходили волны, бессильно падая на песчаный берег. Над ними кружило несколько залетных чаек.

Анна пошла вдоль берега. Укатанная дорога за коттеджами привела ее в сосновый бор. Здесь возле толстой сосны с затесиной убегала в заросли тропа. На нее и свернула Анна. В лесу было свежо. Заливисто пел сибирский соловей. Где-то недалеко гортанно кричал ворон. По бору всюду виднелись огромные муравейники.

Тропинка привела Анну на альпийские луга. Со всех сторон их окружали горы. Буйно цвели жарки, саранки, белели ветреницы. Анна присела на берегу ручейка, который, позванивая, петлял по лугу. Солнце уже поднялось высоко, но здесь между гор все еще лежала прохлада.

Анна сорвала цветок, поднесла к лицу и тут увидела лису. Она ходко бежала закрайком леса. Лиса уже вылиняла, поэтому была головастая, некрасивая. Вот она замерла, подняла нос и, крадучись, пошла к березовому колку, который находился возле ручья. Анна с любопытством следила за ней. Лиса дошла до кромки леса и приготовилась к прыжку. Из колка шумно поднялось несколько глухарей. Перелетев луг, они скрылись в хребте.

Анна затаилась. Лиса подбежала к ней вплотную, увидела, на секунду замерла, лотом тявкнула и умчалась в лес.

Когда Анна вернулась на турбазу, было уже жарко.

— Ты это где потерялась? — встретила ее Марина. Она, была в купальнике, в руках держала книгу.

— На луга ходила взглянуть. Наши скоро на сенокос поедут.

— Завтрак я тебе принесла. В палатке. Чай сейчас согреем.

— А где Борис с Димкой?

— Рыбачить уплыли.

Палатки стояли метрах в пятидесяти от берега. Анна позавтракала, и они с Мариной пошли загорать на пески. По озеру скользили лодки, всюду виднелись плоты разных конструкций, на которых сидели рыбаки с удочками. На пляже уже было много народу.

Анна с Мариной выбрали место, где было меньше людей, и прилегли на песок. Марина раскрыла книгу, но читать не стала.

— Что это ты мне про Алексея ничего не расскажешь? — Марина выжидательно посмотрела на Анну сквозь очки в золоченой оправе.

— Нечего говорить. Недобрая слава пошла о нас.

— Не наступив в родник, не замутишь воду.

— Это так. Мне-то терять нечего. А вот Алеше — другое дело. Видно, не судьба. Все кончено. Я и Кате перед отъездом так сказала. Пусть не мучается.

— А Алексей как к этому отнесся?

— Никак. Я его и не видела. Сказала Кате, да и скорей сюда.

— Испугалась?

— Ага. Отрезать-то отрезала, а сама только о нем и думаю. И чем он меня приворожил? Где мне силы взять, Марина?

Марина качнула головой.

— Не знаю, Аннушка. Ты же постоянно рядом с ним будешь. А это все равно, что прятать бочку с порохом под костром, рано или поздно взорвется.

— И за что нам такое наказание?

— Милая моя, любовь, как крылья у птицы: или поднимет высоко, или о землю ударит. Вернешься домой, встретишься с ними, и вся боль пройдет.

— Нет, теперь уж все. Я другое понять не могу. Чем Ванюшка плох? Видный мужчина, умом не хуже других. А вот на дух не надо. Алеша чужой, а как вспомню о нем, так душа и затрепещет.

— Кто же тебя, неволил замуж за Ивана выходить?

Марина выжидательно посмотрела на Анну. Анна ладонью разровняла песок перед собой.

— Когда Алеша ушел в армию, я у Ивана в кукурузоводческом звене работала. Два года вместе были. Весной сеяли, летом обрабатывали поля, осенью убирали. О нас писали в газете, нас показывали по телевидению. Ивана орденом наградили, а меня медалью. Награды на поле вручал секретарь обкома партии.

Незаметно привыкли мы друг к другу. Иван любил меня. Я это видела. Да он и не скрывал. Заботился обо мне.

Я в то время, как сейчас понимаю, в самую девичью пору вошла. Сил девать некуда было. И все чаще ни с того, ни с сего возьмется истомой все тело. Я то будто на крыльях летаю, то места себе не нахожу.

Алеша писал часто, но Иван как-то заслонил его, отодвинул от меня.

Пришла весна, мы сеяли у Онона. Расцвела черемуха, яблони — все вокруг бело. Птицы еще никогда так не пели. У нас вагончик был, в нем мы и жили. Не знаю, как случилось, но не устояла я перед Иваном. Потом спохватилась, перепугалась, сама знаешь, дело нешуточное. Закончили сев, сыграли свадьбу. Все было хорошо. Но осенью, после ноябрьских праздников, пришел Алеша. Увидела я его — и не мил мне стал белый свет.

Приплыли Борис с Димкой.

— Мама, у меня вот такая щука сорвалась. — Димка разбросил руки.

— И что они у тебя все срываются? — улыбнулась Марина.

— Да я и сам не знаю. Мы сейчас с папкой будем коптить рыбу.

Димка взял удочки и понес к палатке. Борис подсел к женщинам, покосился на Анну.

— Ты куда это каждое утро бегаешь? Не на свидание ли?

— Кто уж на меня теперь посмотрит? На Золотой луг сегодня ходила. Думала, косари уже приехали.

— Ты, девушка, не балуйся. Сегодня ночью рысь к столовой приходила. Да и медведю никто дорогу не заказал. Я по ручью следы видел.

— Зачем я им нужна?

— Напугают. Потом заикой домой приедешь.

— А вместе пойдем?

— На днях к утесам сходим. Чай там сварим.

После обеда появилась тучка, от нее к озеру серебристой струйкой скользнула молния, громыхнул гром, а следом за ним полил короткий ядреный дождь. Лес наполнился сырой прохладой. Дождь так же внезапно оборвался, как и пошел. Снова засияло солнце. Запарили пески.

День пролетел быстро. Ночь пришла густая, тихая. Молчало озеро. Над ним клубился туман. На зарослях угрюма искрились светлячки. Где-то в отдалении глухо ухал филин.

Борис возле палаток развел костер. Анна, закутавшись в меховую куртку, сидела на чурбаке и смотрела на пляшущие языки пламени.

— Хорошо сейчас на Ононе. Чем-то там наши занимаются?

— Не веришь, Аннушка, мы как-то с Борей на Урюмке заплутались.

— Не сочиняй, — усмехнулся Борис.

— Что не сочиняй. Тогда мы еще жених и невеста были. Сманил меня Борис на рыбалку. Рыбачим на Урюмке. Ночь пришла. Костер развели. Мне что-то страшно стало. Уговариваю Бориса домой пойти. Он согласился. Пошли. Лазили, лазили по кустам, к костру пришли. Так вот за ночь раз пять уходили и приходили. А когда рассвело, я смотрю, крыша виднеется. Спрашиваю Бориса: «Это чей дом?» Он посмеивается и говорит: «Кажется, наш».

— Так как же вы его не могли найти?

— Нечистый попутал, — улыбался Борис.

— Рассказывай, — Марина с любовью посмотрела на Бориса. — Сейчас я с ним готова хоть в ограде заблудиться, так теперь разве дождешься.

— А не я ли тебя привез в таежное царство?

— За это спасибо.

Борис подбросил в костер веток, огонь оживился, подсветил стволы деревьев, ночь вокруг стала гуще.

Анна посмотрела в темноту.

— В степи лучше. Простору больше.

— Аннушка, давай споем, — предложила Марина и, не дожидаясь ответа, запела:

Вспоминала ивушка о лете,

А ее уж вьюга поджидала.

Анна, глядя на огонь, тихо, с грустью в голосе подхватила песню.

И осенним утром на рассвете

Журавлей девчонка провожала.

Крик печальный, крик прощальный

Долетел он к ней издалека.

Где ты, где ты, мой желанный?

По Онону тосковала Ингода.

Над степями плачут ветры,

Как в разлуке горько жить.

Мне бы лишь его увидеть,

С ним бы ноченьку пробыть.

В поле чистом под черемухой

Продержу тебя я до зари.

В это утро на рассвете

Улетали к югу птицы,

улетали журавли.

— До чего же вы, бабоньки, любите тоску на душу нагонять. — Борис пошевелил головешки, к небу метнулись золотистые искры.

Туман через край заполнил горную чашу Арея. Лодка двигалась, как в облаках.

— Здесь будем рыбачить. — Борис опустил якорь из кирпича.

Димка еще не совсем проснулся. Засунув руки в рукава куртки, он прислонился к матери и прикрыл глаза.

— Димка, ты что, спать или рыбачить сюда приехал? — шумнула на него Анна и забросила удочку.

— Рыбачить, — зевнул Димка.

Борис подал ему удочку.

— Я наживил червя, закидывай.

Димка опустил поплавок на воду, и он тотчас запрыгал. Сон Димки как ветром сдуло. Он дернул удочку. Серебристый елец затрепыхался в воздухе.

— Есть! — торжествовал Димка.

— Тише ты, рыбу испугаешь! — шикнула на него Марина. Она тоже настроила удочку.

Клев был хороший. Димка ликовал.

— Я пятого поймал.

Борис косился на него и еле заметно улыбался.

— Вай, какой-то большой зацепился. — Анна тянула удочку, леска ходила из стороны в сторону.

— Дай я, — раскачивая лодку, закрутился Димка.

— Сиди ты, опрокинешь лодку, — остановила его Марина.

— Щука взялась, — предположил Борис. — Резко не дергай, к борту подводи.

Анна сильней натянула леску, удочка изогнулась. Наконец из воды на поверхность вынырнула небольшая щука и забилась возле борта.

— Рукой подхватывай, — посоветовал Борис.

Анна протянула руку, но в это время щелкнула леска, щука на секунду замерла на поверхности, потом пошевелила хвостом и медленно скрылась под водой.

— Эх ты, — возмущался Димка. — Говорил, надо было мне удочку дать.

— Ничего, мы сейчас другую поймаем. Эта мелковатая была.

— Тоже рыбаки.

В это время из тумана вылетел гоголь, увидел людей, кыркнул и отчаянно забил крыльями над головами.

— Ма-а-ма! — закричал с перепугу Димка и спрятал голову в коленях Марины.

— Мать, проверь-ка у Димки штаны, — смеялся Борис.

— Я думал, это орел, — оправдывался Димка.

— Да тут не хочешь да испугаешься, — защищала Димку Анна. — Черт его вынес. Гоголь и сам-то с перепугу чуть в лодку не упал.

Взошло солнце. Туман поднялся. По озеру заходила легкая зыбь.

— Еще с десяток ельцов поймаем и поедем уху варить, — предложил Борис.

С берега донесся голос:

— Бори-и-ис!

— Вроде тебя, Боря, зовут, — прислушалась Марина.

Все повернули головы к берегу. Там стоял мужчина в белой рубашке.

— Кому я мог понадобиться?

Анна внимательно всмотрелась и вдруг начала краснеть.

— Да это же Алеша.

— Какой Алеша? — не понял Борис.

— Да наш, Алеша Отрогов, — обрадовалась Марина. — Примчался. — Марина понимающе посмотрела на Анну.

Причалили к берегу. Борис выпрыгнул из лодки первым, шагнул к Алексею.

— Ну, здорово! Не ожидал. Каким ветром?

— Был на семинаре агрономов на опытной станции. Решил к вам на денек заглянуть.

— На денек… — вмешалась Марина. — Хорош гусь. Да мы тебя отсюда до конца сезона не выпустим.

Последней из лодки вышла Анна. Лицо ее было бледным.

— Здравствуйте, Алексей Петрович.

— Как твое здоровье?

— Можно уже на трактор садиться.

— Не торопись, успеешь.

— Хлеба как там?

— Прошел дождь, В твоем отряде должен быть хороший хлеб.

— Бабоньки, — поднял руку Борис. — Разговоры потом. Человек с дороги. Да и рыбакам не мешало бы подкрепиться.

Анна с Мариной ушли готовить завтрак. Димка носил к палатке снасти, Борис с Алексеем сели на берегу в тени под кедром.

— Как там мои старики поживают? — спросил Борис.

— Маруф Игнатьевич уже поселился в Сенной пади. Парни технику туда завозят. Решили вначале лесные луга выкосить.

— Как у тебя с Ниной Васильевной?

— Бывают недоразумения, так работа, без этого не обойдешься.

— Анна говорит, что Арсалан навозовноситель изобрел.

— Изобрел, да какой! Только не знаю, где изготовлять. Мне в каждое звено хоть один нужен.

— А ты в обком комсомола обратись. Они тебя сведут с конструкторами машзавода. Там парни дельные, помогут.

— Идея. На обратном пути обязательно заеду. Ты мне обещал двух молодых агрономов.

— Появятся выпускники, тогда уж.

— Только ты позвони, я вначале с ними потолкую.

— Ищешь союзников?

— Одинокий всадник далеко не ускачет. В институте есть и случайные парни. На таких не хотелось бы зря время тратить.

— На семинаре выступал?

— Выступал.

— И как отнеслись к твоей безотвальной?

— По-разному. Одни с усмешкой, другие — молча, только несколько человек с любопытством.

— У нас в управлении тоже кое-кто скептически относится к твоему методу обработки почвы.

— Это я знаю. Спасибо хоть не мешают. Но а ты сам как относишься?

— Я за эксперимент, за активный поиск. И считаю, что даже неудачный эксперимент — шаг к истине. Над диссертацией работаешь?

— Не тороплюсь. Материал еще в институте я накопил богатый. Но многое надо проверить на наших полях. К тому же хочу посмотреть, как наши земли при безотвальной обработке будут реагировать на полив.

— Тогда ты скорей до седой бороды доживешь, чем напишешь диссертацию.

— Думаю уложиться лет за десять — пятнадцать.

Бориса с Алексеем позвали завтракать. Под деревом возле зарослей угрюма и раскинули женщины скатерть-самобранку.

— Устраивайтесь, кому где любо, — пригласила Марина.

Борис с Алексеем сели с одной стороны, Марина с Анной напротив. Димка устроился рядом с матерью. Борис разлил по рюмкам вино.

— С приездом тебя, Алеша.

— За волшебную силу Арея, — поднял рюмку Алексей. — А устроились вы здесь неплохо.

— У тебя когда отпуск? — спросил Борис.

— Зимой. Махну куда-нибудь в горы, поживу в зимовье, поброжу с ружьем.

— Нас с Анной возьми, — попросилась Марина.

— Вот тебе раз, — повел плечами Борис. — То она каждого куста боится, то на охоту захотела. Вот уж верно, бог сотворил на нашу голову не женщину, а какую-то загадку.

— Хочу быть вечной загадкой, а еще немножко выпить, — дурачилась Марина.

Анна старалась не смотреть на Алексея. Она была в смятении: «Что делать, что делать?» Анна даже и предположить не могла, что он сюда приедет. За это она была ему благодарна: значит, любит. И в то же время она готова была сбежать в горы; люди, дайте хоть немного отдохнуть душе.

Борис понял состояние Анны и пришел к ней на помощь:

— Аннушка, ты, никак, заболела?

— Вчера ночью ветер сильный был. Я посидела у озера. Видно, остыла немного, — соврала Анна.

— Простуду мы выгоним. Вечерком баню натопим, попаришься — и все как рукой снимет.

— У вас здесь даже баня есть? — удивился Алексей.

— Настоящая русская баня с каменкой.

— Вам только позавидовать можно.

После завтрака Марина стала мыть посуду.

— А ты, Анна, сходите с Алешей за минеральной водой.

Анна с мольбой посмотрела на нее.

— Идите, идите.

Анна с Алексеем миновали турбазу и вошли в лес. Минеральный источник бил за сосновым бором. Когда они оказались одни, Алексей взял Анну за руку.

— Не надо, Алеша, прошу тебя. — Анна высвободила руку.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, Алеша. Не люблю я тебя больше. Приезжаю и ухожу к Ванюшке.

У Алексея сошлись брови на переносице, потемнело лицо.

— Ты это серьезно?

— Серьезно.

— Не верю.

— А ты думал, я всю жизнь буду порхать, как бабочка? Что ты мне можешь предложить? Не женой ли стать?

Анна пристальным взглядом посмотрела на Алексея. Он молча потер подбородок.

— Вот видишь. А под кустами я больше встречаться не могу и не хочу. Да и в душе пепел остался. Так что извини.

Алексей стоял с каменным лицом.

— Да не нужен тебе Ванька.

— И ты мне не нужен. Уходи. Или я закричу сейчас. И не подходи больше ко мне никогда.

— Аннушка, опомнись. Всю жизнь ты мной забавляешься, как игрушкой…

— Уходи, Алеша… Больше ты меня на своей дороге не увидишь.

Анна круто повернулась и чуть ли не бегом пошла к источнику. Точно в бреду набрала в туес воды и опустилась на колодину, лежащую возле ручейка, и вдруг ей стало страшно. Она и представить не могла жизни без Алексея. «Что же теперь будет?» Анна еще немного посидела, потом порывисто поднялась и почти побежала к палаткам.

Возле палаток была одна Марина.

— Где Алеша?

— Уехал.

Анна кинулась в палатку, упала на постель и зарыдала.

— Да успокойся ты, — уговаривала ее Марина.

— Что же я наделала? Как же теперь жить-то буду?

— О господи. Да увидишь ты его скоро.

— Да я же прогнала его, Марина.

— Экая невидаль. Разве он тебя не поймет?

— Нет, теперь уже все. Я сама так хотела.

— Тогда чего же ревешь?

Глава 3

Алексей из «газика» выжимал все, что было можно. Навстречу мчалась широкая лента автострады. С обеих сторон по просторной долине зеленели поля. За ними темнели угрюмые горы. Бремя от времени мимо проплывали села. Одни из них стояли на равнинах, вытянувшись двумя цепочками вдоль Старого тракта; другие кучно жались к озерам; третьи привольно раскинулись по берегам Ингоды.

Кое-где по долине среди хлебов белели березовые островки, голубели озера, сверкали на солнце небольшие извилистые речки. Птицы были на гнездовьях, а поэтому только иногда попадались одинокие цапли или журавли да вездесущие вороны выискивали добычу на дорогах.

Напетляла жизнь, навязала узлов. Алексей сам себе был гадок. До сих пор жизнь ему казалась простой и ясной. Еще в ранней юности Алексей задумал покорить Приононье и шел к этой цели медленно, но верно. Когда уезжал из института, кое-кто даже посмеивался, мол, поехал искать дешевую славу. Разве могли они понять, что не мог Алексей жить без земли, точно так же, как и она не могла обойтись без него.

И с Анной вроде все было ясно. Вышла замуж. Позвал — не поехала. Там, в Сенной пади, и похоронил свою горькую любовь. Так нет, все опять закружилось, завертелось. Было унизительно жить этой двойной жизнью: семейной для Кати и людей, для себя — с Анной. Но что-то мешало расставить все на свои места.

Сегодня, когда Анна прогнала его, Алексей даже не обиделся. Пришло время причалить к одному берегу. Но как это сделать. Сказать Кате, что он уходит от нее, было страшно, там Иринка. Страшно было и потерять Анну, И Алексей подсознательно даже обрадовался этой размолвке: пока не надо было ничего менять. Но а потом видно будет.

В Чите через секретаря обкома комсомола Алексей с комсомольцами машзавода договорился, что они изготовят пять навозовносителей, и к концу дня выехал в Озерное. Ночь настигла его у Алханайских гор. Алексей смертельно устал. Его потянуло ко сну. В одном из распадков он заметил костер и свернул к нему. У костра варил чай Дашибал. Невдалеке пасся табун лошадей.

— Петрович… Мэндэ, — обрадовался Дашибал.

— Здравствуйте, Мунхэ ахай. — Алексей пожал старику руку. — Как ваше здоровье?

— От зари до зари еще дюжу в седле.

— Все ли кони в табуне?

— Лесной зверь, сытый зверь, стороной обходит мой табун.

— Хорош ли приплод в этом году?

— Жеребята есть, не считал. Когда вырастут, немало хороших наездников надо будет.

— Хороши ли травы в падях?

— Кони сыты, на корм грех обижаться. Прошу к костру. — Дашибал расстелил попону. — Однако чаевать будем.

— От кружки горячего чая не откажусь.

Алексей принес из машины колбасы, консервов, свежего хлеба.

— Это вам гостинцы.

— Спасибо.

Дашибал нарезал хлеба, налил в кружки крепкого чая, шумно отхлебнул глоток, поставил кружку.

— Старуху мою не встречал?

— В Сенную кашеварить поехала.

— Однако совсем от рук отбилась старая. Говорю, дома сиди, отдыхай. Не хочет меня слушать. Совсем испортились бабы.

Алексей покосился на Дашибала, усмехнулся.

— А вот вам самому-то, Мунхэ ахай, не надоело скитаться по степи да горам?

— Пошто так говоришь, Петрович? Пока у орла крылья есть, он не может обойтись без неба, пока табунщик может сидеть в седле, ему не покинуть степь.

В пади всхрапнула лошадь, пугливо заржал жеребенок, ему негромко, успокаивающе ответила кобылица. Алексей посмотрел туда, где пасся табун, и спросил Дашибала:

— А смену-то себе приготовили?

— Однако нету смены, — с горечью ответил Дашибал.

— Как же так? Или парней у нас в селе не стало?

— Парни есть, да что толку. Совсем испортился народ. День думаю, ночь думаю, как дальше жить, ничего придумать не могу. Беру себе в помощники парня. Сядет на коня, любо глядеть. Живем мы с ним настоящей мужской жизнью. Спим, где ночь догонит, встаем, как только первая птица голос подаст. Весь день в седле, то по степи скачем с табуном, то на горные луга уходим, под самые тучи.

Шибко радуюсь. Хорошая смена из парня будет. В смелые руки укрюк[17] передам. Однако проходит неделя, другая, и парень голову повесил, на степь не смотрит. «Что случилось?» Парень на меня не смотрит: «В село хочу», — «Что в селе делать будешь?» — «Давно телевизор не смотрел. Наши завтра с канадцами в хоккей играют. Потом бокс будет. Кино новое на экраны вышло». — «Зачем тебе кино. Смотри хорошо в степи, все увидишь, что надо».

Старшего сына хотел табунщиком сделать, он военным стал, теперь на границе служит. Второго сына в табунщики метил, он в учителя пошел. Коней в глаза не видят. Как так жить можно?

У нас в деревне каждый мальчишка трактор водит, надо, и на машину сядет, подучи маленько, самолет поведет. Про луну, про звезды все знают. Только некому подкову сковать, никто не умеет коня подковать. Пошто так неладно получается?

Из пади донесся топот копыт. Дашибал прислушался. Потом отодвинул от себя кружку, подбросил в костер дров и закурил.

— Как-то в старые времена жил на Ононе князь, — продолжал Дашибал. — Вырос у него сын, поехал землю посмотреть, у людей уму-разуму поучиться.

В дальней стороне встретил он девушку, шибко полюбил, женился на ней и про отца с матерью забыл.

Проходит год, другой. Отец гонцов шлет, письма пишет, требует домой сына. А он даже ответа не дает. Молодая жена милей родины оказалась.

Шибко задумался князь, как вернуть на родную землю сына. Тогда старый слуга и говорит: «Не печалься, князь, пошли сыну стебелек полыни, и он вернется».

Так князь и сделал. Получил сын стебелек полыни, вдохнул горький запах родной земли и затосковал по Онону. А потом вскочил на коня и помчался к отцовскому очагу.

Дашибал поправил палочкой дрова в костре, поднял взгляд на Алексея.

— К чему это я говорю. У каждого человека стебелек полыни родной земли в душе жить должен.

— Мунхэ ахай, время пришло другое. И дороги у молодежи другие.

— Однако кто не ходил по старой дороге, тот не найдет и новую, — не сдавался Дашибал.

— Это так. Мы и пересели на самолет только потому, что в седле мечтали птицей в небо подняться.

— Все в небо рвутся. Однако кто коней пасти будет?

— Вот этого я тоже не знаю. Жизнь подскажет, что делать? Спасибо за угощение, Мунхэ ахай.

— Однако еще пей.

— Уснуть надо немного. Глаза слипаются.

Алексей принес спальный мешок и устроился в нем под деревом в двух шагах от костра. Достал папиросу, закурил.

— Какой хлеб нынче будет? — спросил Дашибал.

— В звеньях не важный, подсушило. Да и семена плохие были. Думаю, на будущий год на всех полях взять не меньше семнадцати — двадцати центнеров с гектара.

— Говорят, всех овец в кучу собрать думаете?

— Всех не всех, а для начала думаем построить комплекс тысячи на три. А там видно будет.

— Однако што-то худо делаете. На одном месте овцы всю траву выбьют, потом землей кормить будете?

— В комсомольско-молодежной бригаде пять отар. Тоже думали, ничего не получится. А ведь хватило кормов на всех овец.

Дашибал помолчал, а когда задал очередной вопрос, Алексей не ответил, он уже спал крепким сном. Старик встал, не спеша постелил попону, вместо подушки положил седло, лег и накрылся серой, выгоревшей на солнце курткой. И долго его еще мучили беспокойные думы.

Алексей проснулся рано. В пади было еще сумрачно, а вершины гор, освещенные первыми лучами солнца, светились точно гигантские купола. За долиной тянулся высокий хребет, густо заросший лиственными и кедровыми лесами. На крутой покоти из лохматой зелени выпирали скалы причудливых форм: одни походили на столбы, другие — на развалины старинных крепостных стен, третьи — на гигантских лесных животных. А одна из скал, ближе к подножью, стояла на синеватой каменной осыпи, точно на лужайке, и походила на высокую арку, под которой могла проехать тройка лошадей. Это были ворота, или сердце Алханая. К воротам по склону вилась дорожка. Все эти скалы в утренних лучах светились разными цветами.

— Надо же было природе создать такое чудо, — восхищался Алексей.

Дашибал курил возле костра трубку в серебристой оправе. С прищуром посмотрел на хребет.

— Осенью, когда лист желтеть начнет, здесь еще лучше.

Совсем рядом голосисто закуковала кукушка.

— Пожить бы здесь с недельку, — мечтательно проговорил Алексей.

— Иди ко мне в помощники.

— С великим бы удовольствием пошел. Да земля не отпускает.

Позавтракав, Алексей поехал домой. По пути он решил посмотреть хлеба. После крепкого сна Алексей чувствовал прилив сил, и жизнь ему уж не казалась такой мрачной и безысходной.

У Крутого лога на краю поля он увидел автомашину и человека. Алексей подрулил к нему. В хлебах стоял главный агроном из Ключевской Матвей Александрович Дремин. Ему было лет сорок. Алексей давно его знал. Дремин был не очень-то разговорчив, держался всегда особняком, но дело свое знал превосходно.

— Сосед? Что это тебя занесло на наши поля?

— Ездил, смотрел твою безотвальную обработку.

— Ну, и как?

— А ведь хлеб-то только у тебя одного будет.

— Это ты уж, Матвей Александрович, перехвалил.

— Бери, паря, меня к себе. Соскучился я по настоящему делу.

— Ты в своем уме?

— К сожалению, в своем.

На крупное мясистое лицо Дремина набежала тень.

— А Неделин отпустит?

— Уже отпустил. Только попросил написать, что ухожу я не по его вине, а по собственному желанию.

— Не понимаю я вашего Неделина. На всех совещаниях он больше всех шумит о внедрении передовых методов труда и в земледелии и в животноводстве, а сам ничего не делает. Специалистов меняет, как бродячая собака хозяев.

— Недалекий человек. На ферме не внедряет механизацию, потому что доярки еще не доросли до такого уровня труда. Если он заметил, что агроном или зоотехник начали мозгами шевелить, то они авантюристы. Вот и подгоняет все под свою мерку, а мерка-то уж больно примитивная. Ну как, Петрович, договорились?

— Договорились.

— Когда приступать к работе?

— Что тянуть-то? Завтра с утра. Принимай опытное поле, культурные пастбища и оросительную систему.

— Оросительная система? — удивился Дремин. — Я что-то не видел ее у вас.

— Вот создашь, и будет.

— А к Нине Васильевне нужно заходить?

— Вместе пойдем.

Катя не раз подходила к зеркалу и спрашивала себя: «Чем же я хуже Анны?» Когда она появлялась на улице, в магазине или в клубе, то чувствовала на себе пристальные мужские взгляды. Дома перед Алексеем Катя никогда не появлялась непричесанной или в помятом халате. В квартире следила за чистотой. «А может быть, я любить не умею? — мучилась Катя. — Почему же бежит от меня Алексей?»

Горькими были для Кати ночи, когда Алексей не ночевал дома. Сердце рвала ревность. Что делать? Было унизительно выпрашивать у Алексея внимания.

После разговора с Анной Катя вздохнула свободней. «Поступлю-ка я в институт на агрономический. Попрошусь у Алексея работать на опытное поле. И будем мы потом всегда вместе». Эта тайная мысль согревала Катю. Тут подошел и юбилей: прошло пять лет, как они поженились. И Катя готовилась его отметить. Она решила никого не приглашать. Пусть этот вечер будет ее. Она довольно выплакала слез, чтобы теперь хоть немного порадоваться. И Алексею решила не говорить: пусть будет это для него сюрпризом. День этот выдался как по заказу. По всему небу пенисто кучились облака, бросая на землю неровные тени. По крутым распадкам буйно цвели марьины коренья, заревом полыхали кусты шиповника. Пестрели луга. В небе носились стрижи.

Одета Катя была просто, но броско: в светлое платье, черные лакированные туфли. В ушах крупные золотые серьги. Модная прическа.

Воспитатели увели детей к реке на лужок. Катя проверила, как готовится обед, и пошла полить цветы на клумбе. Тотчас появилась Ефросинья с ведром.

— Вот за морковкой в погреб побежала.

— Смотрите, георгины цвет набирают.

Ефросинья скользнула взглядом по Кате.

— Вот ты и оттаяла, сердешная.

— Так лето же пришло, — улыбнулась Катя.

— Ты уж теперь счастье-то не пугай. В другой-то раз его не вдруг заполучишь.

Ефросинья искренне верила, что перемена в Кате — это результат волшебной силы громовой стрелы.

— Мое счастье, Ефросинья Мироновна, видно, комом слежалось.

— Тебе ли обижаться, сердешная. У мужиков-то отроду глаза косо поставлены, вот они все и глядят по сторонам. Только уж когда перебесятся да виноватыми себя чувствуют, тут из них хоть веревки вей. Уж я-то знаю.

Дома после работы Катя накрыла праздничный стол. Принесла цветы, поставила в вазу.

— А у нас сегодня праздник? — щебетала Иринка.

— Праздник, дочка.

— День рождения?

— День рождения. И у всех у нас сразу.

— Вот как хорошо! А потом еще мой будет.

— Все правильно. Потом будет еще и твой день рождения.

Катя ходила по дому, как на крыльях. Алексею приготовила голубую рубашку, запонки. Сама переоделась в нарядное розовое платье, белые туфли. За хлопотами подошла ночь. А Алексея все не было. Иринка уснула, и Катя одна сидела за столом. На столе пышно белели марьины коренья. Катя вспомнила, как она лежала в роддоме, Иринку родила ночью. А утром чуть свет пришел Алексей, принес целую охапку саранок. Они были влажные от росы, пахли степью и лесом. На цветах лежала записка. Она развернула ее. «Катя, ты послушай цветы, они сохранили еще щебет птиц. Это тебе и нашей дочери они поют песни. А дочь-то у нас самая красивая в мире. Спасибо тебе за нее. Откроются магазины, пойду покупать кроватку. Поправляйся скорей. Теперь жду вас двоих».

И Алексей купил кровать. Тонкие губы Кати тронула улыбка. Она вышла из дома и остановилась у крыльца. Было душно. Далеко в степи мерцали зарницы. От Онона доносилась песня. Молодой звонкий голос запевал:

Шел казак на побывку домой.

Шел он лесом, дорогой прямой.

Песню подхватило несколько голосов:

Обломилась доска, подвела казака.

Искупался в воде ледяной.

Он взошел на крутой бережок

И костер над рекою разжег.

Мимо девушка шла и к нему подошла:

— Что случилось с тобою, дружок?

Отвечает казак молодой:

— Я осетра ловил под водой.

Буйна речка быстра, не поймал осетра.

Зачерпнул я воды сапогом.

Отвечает казачка ему:

— Не коптись, дорогой, на дыму.

Уходить не спеши, сапоги просуши.

Разведем мы костер на дому.

Был казак тот совсем молодой.

Да к тому же еще холостой.

Ой дощечка, доска, подвела казака.

Не дошел он до дому весной…

Песня постепенно удалялась и наконец затихла. Над селом разлилась тишина. Катю охватила тоска.

Алексей приехал в полночь. Катя встретила его у дверей.

— Весь ужин уже простыл.

— На оросительной системе задержался. Я сейчас быстро.

Алексей принял душ и прошел в комнату. Увидел празднично накрытый стол, потер подбородок.

— У нас какое-то событие?

— С этой работой ты все забыл.

Но голос у нее прозвучал: «С этой Анной ты все забыл».

— Что-то не вспомню, — виновато пожал плечами Алексей.

— А кто от молодой жены в брачную ночь убегал?

— Извини…

Алексей ушел в кабинет, вернулся и надел ей на палец золотой перстень с рубиновым камнем. Катя взглянула на перстень и вся засветилась.

— Помнил?

Алексей кивнул.

— Спасибо, Алеша. Теперь за стол.

Катя наполнила хрустальные бокалы шампанским.

После второй рюмки Катя опьянела и не столько от вина, сколько от того, что Алексей все-таки с ней. Катя включила проигрыватель. Комнату наполнила музыка.

— Потанцуем?

И они закружились в вальсе. Счастливая Катя не сводила глаз с Алексея.

Сели за стол.

— А Анна не так плоха, как о ней говорят, — заметила Катя.

Алексей внутренне похолодел.

— Как вышла из больницы, мы виделись с ней. Винилась Анна. Теперь будем считать, что ничего не было.

Алексей взял папиросу, прошел к окну и распахнул обе створки.

Катя, вращая рюмку, посмотрела на него и задумчиво пропела:

Зачем пришел средь бела дня?

Зачем ушел в скупой рассвет?

Ни у меня, ни у тебя,

Ни у людей ответа нет…

Алексей слушал песню, а сам думал об Анне: «И ничего не сказала, что с Катей разговаривала». И какое могло быть веселье. Где-то далеко в степи светился огонь. Таким же одиноким, как этот ночной огонь, был и Алексей.

— Алексей, — окликнула его Катя.

Алексей смял папиросу и подошел к столу.

— Что?

— Давай пойдем в степь. Я хочу с тобой на Ононе рассвет встретить.

— В другой раз… Я сегодня устал.

— Можно и в другой раз… А с Анной ты встречал рассвет?

Катя выжидающе посмотрела на Алексея.

— Ты, может, переменишь пластинку?

— Хорошо. Давай поговорим про безотвальную обработку почвы.

Катя уронила голову на руки, и у нее вздрогнули плечи.

— Перестань, Катя…

— У тебя за всю жизнь ни одного ласкового слова для меня не нашлось, — вытирая слезы, упрекнула Катя.

— Где я тебе их возьму. Своих у меня нет, а занимать не умею.

— Попробую с кем-нибудь роман завести. Может, тогда у тебя найдутся для меня ласковые слова и время сходить на Онон.

Алексей ничего не ответил. Только опустил голову. Катя подошла к нему, запустила пальцы в жесткие волосы.

— Не сердись. Я и сама не знаю, что говорю.

Алексей вышел из балагана. По пади клубился густой туман. Под тяжестью крупной росы клонилась к земле трава. Было прохладно и сыро. Алексей поежился. У костра тетушка Долгор варила завтрак. Маруф Игнатьевич сидел тут же на чурбаке и делал трехрогие вилы. В его бороде курчавились желтоватые стружки.

— А тебе, паря, что не спится? — не отрываясь от работы, спросил Маруф Игнатьевич.

— Попробуй поспи. Потом тетушка Долгор скажет: «Что толку от этих агрономов? Они только спать умеют».

Тетушка Долгор повернулась к Алексею.

— Пошто на старуху наговариваешь, Алеша?

— Я шучу.

Совсем рядом от леса донесся лающий крик гурана «По-о-о! По-о-о!» и глухой стук копыт. Маруф Игнатьевич повернул голову на голос:

— На солонцы приходил. Они тут рядом. Матерый гуран. Вчера я его видел. Хороший бухлер из него будет.

— Не убил, а шкуру продал, — покачала головой тетушка Долгор.

— Куда он денется? Пусть пока пожирует. Как с харчами туго будет, освежуем.

— Алеша, воды принеси, — попросила тетушка Долгор.

Алексей взял ведра и пошел по тропе. У ручья, который протекал посредине пади, с квохтаньем поднялась тетерка, за ней взлетели глухарята и расселись по деревьям за ручьем. «Ранние, — подумал Алексей. — Осенью надо будет выбрать время и побродить здесь с ружьем».

На тропинке показался Ананий. За ним плелись Андрейка, Ганька и еще пятеро парней.

— Вроде где-то глухарка квохтала? — спросил Ананий.

— Выводок спугнул. Вон на деревьях глухарята сидят, — показал Алексей.

У Анания озорно блеснули глаза.

— Ребята, за мной! Глухарят ловить будем.

Ананий перепрыгнул ручей и побрел по густой траве. Парни бросились за ним.

Алексей принес воды. В это время из-за ручья донесся неуверенный разноголосый лай. Маруф Игнатьевне отложил вилы, насторожился.

— Откуда нелегкая принесла собак? Всех коз распугают. И козлят подавят.

— Какие там собаки, — махнула рукой тетушка Долгор. — Ананий чудит. Парней лаять заставил.

Маруф Игнатьевич покачал головой.

— Вот чума ходячая. И не лень ему морочить головы этим дурням?

Вскоре вернулся Ананий с парнями.

— А где глухарята? — спросил Алексей.

— Да парни худо лаяли, распугали, — посмеивался Ананий.

— Это все Ганька, — зашумели парни. — Голос у него писклявый.

Ганька смущенно шмыгнул носом.

— А зачем Андрейка лиственницу скреб руками?

— О, леший, — качала головой тетушка Долгор, — ребят собаками сделал.

— Я за лето на птицах их натаскаю, а осенью на изюбрей с ними охотиться стану.

Маруф Игнатьевич смотрел на обескураженных парней и теребил бороду.

— Вот олухи.

— Поднимайте девчонок, — командовал Ананий. — Да громко не лайте, а то напугаются, будут заикаться. И придется вам потом на заиках жениться.

— Да мы уж встали, — донесся из балагана голос Даримы.

Дарима и еще двое девчонок-десятиклассниц побежали к ручью умываться. Вскоре они вернулись свежие, бодрые.

— Ну, рассказывайте, на новом месте видели во сне женихов? — наступал на девчонок Ананий.

— Мне что-то все Андрейка снился, — блеснула агатовыми глазами Дарима.

— Да он всю ночь возле вашего балагана что-то крутился.

— Да что же ты, милый, не зашел-то?

— Ну вас, — отвернулся Андрейка.

После завтрака Ананий спросил Алексея:

— На чем порешили?

— Вершину пади будем косить вручную. А от Стрелки вниз пустим косилки.

— Меня возьмите вручную косить? — попросилась Дарима.

— Ты уж командуй тракторным отрядом. Да смотри, чтобы парни не баловались.

Четыре тракторных агрегата ушли к Стрелке. Алексей вскинул на плечи литовку и зашагал к опушке леса. У склонившейся над разнотравьем лиственницы Алексей остановился, подождал остальных косцов.

— Ну что, начнем?

— Давай, — кивнул Ананий.

Алексей взмахнул литовкой. Она легко, точно по воде, скользнула над землей. Трава вздрогнула и плавно легла. Еще и еще взмах. И вот за Алексеем по лугу потянулся коридор. А вскоре все косцы шли цепочкой от леса к ручью.

— Петрович, береги пятки, — покрикивал Ананий.

Алексей ритмично, не торопясь, взмахивал литовкой. Дело привычное. В семь лет он уже ездил на луга с отцом, возил копны. А там подошло время и косить. «Чих-и-их, чи-и-их», — вызванивала литовка. Прошел прокос, разбросал валок, вытер литовку травой, наточил оселком и опять пошел махать.

А тем временем туман осел, солнце залило падь светом, на луга впорхнул ветерок. Закланялись ему гордые царские кудри, белые маки, пучки. Мельтешат бабочки, падают на цветы разноцветными лепестками. Алексей шел прокос за прокосом. Опьянел он от запаха трав. Рубаха на спине взмокла, потемнела. С непривычки покалывало в пояснице.

— Шабаш. При таком темпе до вечера нам не дотянуть. — Алексей воткнул литовку в землю, а сам упал на влажный толстый валок. Мужики сели рядом. Ананий повел сильными плечами, прилипшая рубаха затрещала.

— Не чертова ли баба? — выругал жену Ананий. — Прелую рубаху подсунула. Нашла на чем экономить. Приеду, я с ней потолкую.

— Это ты только на людях, как петух, — съязвил Пронька.

Ананий пропустил слова Проньки мимо ушей.

— Я, мужики, так думаю, конец нашему роду приходит. Управлять бабами стало просто невозможно. Как-то вертаюсь я с работы, смотрю на свою жену и глазам не верю: уезжал утром, человек человеком была, волосы темные, одежда как одежда. А тут стоит передо мной краля в нарядном платье, груди чуть не все наголе, волосы сивые. Плюнул я, но промолчал. Возвращаюсь в другой раз. У моей женушки волосы рыжие, как пламя, спина оголена чуть не до мягкого места, у ботинок подошва в четверть толщиной. И на этот раз я стерпел. Думаю, побесится, побесится да бросит.

В третий раз заявляюсь домой. У моей родненькой голова сизая с прядями седых волос, а платье такой длины, что кое-как прикрывает грешное место. Тут я уж не стерпел и говорю: «Зачем ты, Тамара, седину оскверняешь? Ее надо нажить и уж потом носить как боевой орден. И оголяться так ни к чему. Брось эти штучки. Ты мне в своем первозданном виде больше люба. А если вздумала кого завлекать, то ты меня знаешь, я бью всего два раза: один раз по голове, а второй — по крышке гроба».

А она тряхнула седыми космами и отвечает: «Ты, Ананий, был деревней и деревней остался. Я женщина хоть и замужняя, но раскрепощенная, а это на политическом языке значит свободная. Мою красоту должны видеть все люди и наслаждаться ею. А ты, как турецкий султан, и сам эту красоту не ценишь, и от людей хочешь спрятать под ста замками».

Уж этого я не вытерпел. Забурлило у меня все в душе. И решил я свою женушку укротить. Схватил ее за волосы одной рукой, чтобы вытянуть по мягкому месту. А жена — фырк к порогу. Меня всего холодом обдало: жена у порога, а у меня в руке целая копна волос. Думаю, что я наделал, собственную жену лишил женской красоты. Как же я теперь с лысой жить буду? Вот горюшко-то.

А она смотрит на меня от порога и так ласково тянет: «Ананий, милый, пошутил, и хватит. Отдай парик. Я ведь за него сто пятьдесят рублей уплатила».

И тут я только понял, что к чему. Швырнул я ей этот злосчастный парик, пошел к куму и с горя так набрался, что потом три дня шатало.

— Ну и после этого бросила она дурью маяться? — смеялся Пронька.

— Какой черт, — безнадежно махнул рукой Ананий. — Совсем отбилась от рук баба.

Алексей встал, затушил окурок, взял литовку.

— Что, братцы, еще до обеда по десятку прокосов пройдем?

Работу закончили с заходом солнца.

После ужина девчата стали помогать тетушке Долгор мыть посуду, парни уселись вокруг костра с надеждой услышать какую-нибудь историю от Анания, Алексей пошел побродить по вечернему лугу. По густой траве он дошел до островка леса и присел под березой на валежину.

Было сумрачно. Над ручьем белой полоской поднимался туман. Невдалеке тутукал козодой. Время от времени доносилось глуховатое жужжанье полевого барашка.

Алексею вспомнился последний вечер перед уходом в армию. Они с Анной переплыли на лодке Онон, ушли в падь и сидели на мягкой траве под леском. Вот так же жужжали полевые барашки. Алексей обнимал Анну, а она шептала: «Я очень буду ждать тебя, Алеша…»

Как это давно было. «Малодушный я человек. А еще мечтал сделать что-то большое. Мужчина… Увидел женщину и голову потерял, как мальчишка. Начинаю новую жизнь…»

Алексей еще долго курил одну папиросу за другой, потом вздремнул часок в балагане, а на рассвете уже шагал в соседнюю бригаду. Он перевалил хребет и стал спускаться в низину. Хотя солнце уже взошло, но под деревьями лежала ночная прохлада. До слуха донеслось еле уловимое журчанье ручья. Он пошел на звук и увидел кедр. Его темно-зеленые ветви начинались почти от земли и чем выше, тем были гуще. Серые мощные корни, вспоров мох, уходили в землю. Между ними кипел родник. Голубоватая струйка воды перекатывалась через корень и маленьким ручейком убегала среди деревьев. Здесь ручеек был робкий, беспомощный, но, спустившись в долину, превращался в грозную реку.

Родничок, не ты ли вспоил этот кедр-великан, о который разбиваются бури; не ты ли одел в леса эти хребты; не ты ли подарил Забайкалью степную реку Онон и дал ему такую силу, что он на своем пути раздвинул горы и разрезал скалы?

Алексей зачерпнул пригоршню прозрачной воды. Замерцали в ней, заискрились лучи солнца. А зачем ты, человек, пришел на эту землю? Горит ли в твоем сердце искра, что вспыхнет однажды пламенем и осветит весь твой путь, и родина назовет его подвитом? Или каплей росы блеснет твоя жизнь и высохнет без следа?

Глава 4

Июльский день в разгаре. Нежится природа. То тишина разольется над степью, не колыхнет травинка, замрут облака, горячий зной сушит землю, то вдруг налетит ветер, пригладит серебристые ковыли, взбудоражит цветастое разнотравье по склонам сопок, смахнет облака, в синеватую даль умчатся длинные тени, засияет небо; пройдет немного времени, и опять откуда-то набросит облака, над Ононом громыхнет тучка, смочит сыпучим дождем прибрежные кусты и исчезнет.

Анна тракторными граблями сгребает в высокие валки сено, парни подхватывают их волокушами и везут к зароду. На зароде стоит Ананий. На его спине ветер вздувает пузырем рубаху, треплет кудри, в которых застряли зеленые листочки.

— Шевелись, ребята! — покрикивает Ананий с высоты.

Пронька стогометателем подает ему целыми копнами сено. Ананий будто играет вилами.

— Пронька, поднажми, — Ананий рукавом рубахи смахивает пот с лица, перекидывает вилы с одной руки в другую. — Не робей, Пронька, ты не у Маньки в гостях.

В работе Ананий ненасытный. Его азарт невольно передается всему отряду. И юркие колесные тракторы вперегонки мчатся с копнами к зароду. Анна время от времени поглядывает на Анания, она не слышит его слов, но видит, как он работает, и у нее невольно прибавляются силы. После болезни она первый день на лугу. Ее все радует: и небо, и степь, и гул тракторов. Она с какой-то жадностью впитывает в себя все окружающее, точно пьет из родника и никак не может напиться. От запаха сена, от теплого ветра, от синих просторов у нее слегка кружится голова.

Недалеко от распадка четыре агрегата косят сено. На переднем тракторе Дарима. Когда она высовывает голову из кабины, красным маком алеет ее косынка. Эту косынку ей недавно вручил Аюша Базаронович за первое место. Дарима хоть и не показывает виду, но очень гордится этим своеобразным вымпелом.

Сметали зарод. Ананий по веревке спустился с него, кинул критический взгляд на свое детище, подошел к бидону с водой, зачерпнул ковш и с жадностью пьет, потом льет воду себе на грудь и, крякнув от удовольствия, говорит:

— Перекур. Пятнадцать минут.

Он садится на теплую землю, достает папиросы, косится на солнце.

— До вечера еще один зарод скидаем.

Парни садятся вокруг Анания. Пронька растягивается на траве.

— Вздремнуть бы чуток.

— А ты ночью-то что делал? — косится на него Ананий. — С домовым в чехарду играл?

Анна умылась и присела чуть в сторонке. Ей хорошо и хочется просто помолчать.

Над лугами, почти касаясь травы, носятся ласточки. Смуглый, длинношеий, а теперь совсем почерневший от солнца, Андрейка кусает травинку и следит за ласточками. Рядом с ним лежит на траве Ганька и смотрит на облака, его белое широкое лицо не берет загар.

Ананий посмотрел на парней.

— Что, мужики, приморились?

— Парит, — серьезно ответил Ганька.

— Это тебе не котов гонять по крыше.

Над парнями, почти задевая их, пролетели одна за другой ласточки.

— Сдурели, что ли, — бурчит недовольно Андрейка.

— Ребята, а вы знаете, почему у ласточки хвост вилкой? — спросил Ананий.

— Нет, — оживились парни. — Расскажи, Ананий.

Ананий пустил дым колечками, отмахнулся.

— Когда-то в старину жил в Приононье один охотник. Стрелок был, каких после этого земля не видывала. Да только человек он был безжалостный, убивал все, что на глаза попадало: и жаворонка, и лебедя, и любую животину. Там, где он проходил, земля мертвой становилась.

Испугались птицы и звери, уничтожит он их всех, к богу с жалобой на охотника пошли. Бог успокоил их и сказал, что накажет охотника.

Вот однажды идет охотник по степи. Встречается ему старичок. Присели они, по трубке выкурили. Старичок кивнул на лук охотника и спрашивает:

— Ты, паря, хоть стрелять-то умеешь?

Вскипел охотник.

— Да лучше меня еще на свете стрелка не бывало.

А старик подзадоривает его.

— С пяти сажен хоть в корову попадешь?

Охотник от оскорбления весь затрясся. Вскочил. А тут ласточки в небе вьются. Охотник и говорит:

— Если я не попаду в ласточку, то быть мне зверьком, жить в норе и своим мясом кормить лисиц, волков, паршивых ворон и коршунов. А если попаду, то ты, старик, будешь жить в этой душной норе.

Пустил охотник стрелу в ласточку, да промахнулся, только несколько перышек из хвоста выбил. Старик взглянул на него, и охотник в зверька превратился.

Вот так и появились на земле тарбаганы, а у ласточки хвост вилкой стал.

— Так это бог был, а не старик? — спросил Андрейка.

— Ох ты и догадливый, — рассмеялся Ганька.

— Так разве боги-то курят?

— И боги разные бывают, — посмотрел на Андрейку Ананий. — Видно, этот курящий.

Ананий загасил папиросу и встал.

— Подъем. А то кровь остынет, потом не работники из нас будут.

Не заметила Анна, как и пролетел день. Под небольшой сопочкой у ключа стояло несколько палаток и травяной балаган, в котором жили Анна с Даримой. После ужина парни разожгли костер и расположились вокруг, Анна с Даримой сели у входа в балаган. Тетушка Долгор в палатке. Тихо напевая, она рукодельничала.

А вокруг разлилась тишина. По степи блуждали длинные тени. В распадках над озерами пенисто кучился туман. Вдали мерцали зарницы, высвечивая темно-синие тучи. Перекликались перепелки. «Спать пора, спать пора». Ярко горели звезды. Воздух набегал волнами, он был то прохладный, пропахший озерной прелью, то теплый и душистый, точно вздох прогретых сопок.

— А где твой Князь, Ласточка? — спросила Анна.

— У Алханайских гор. Там косит со своей бригадой.

— Не разлюбил еще?

— Вчера приезжал.

— Не обижает тебя?

— Да что ты. Смешной он маленько. Вчера мы сидим на сопочке, он вдруг ни с того ни с сего говорит: «Дарима, сын мне позарез нужен». «Зачем он тебе?» — спрашиваю. «Дело задумал. Хочу всю степь каналами покрыть. Нужен дождик, нажал на кнопку. Трава в пояс, колос хлеба в четверть». «А сын при чем?» — спрашиваю. «А сын вот зачем нужен. Вдруг со мной что-нибудь случится. Так чтобы он дело до конца довел. Такое в один день не делается». — «Ты дело начни, а потом уж о сыне думай». — «Мы с Петровичем уже все обдумали, лет на десять вперед». И меня Князь зовет на оросительную систему работать.

— Иди, Ласточка, куда позовет. Такой не подведет.

— А ты Алексея-то Петровича видела?

— Нет. А что?

— Какой-то он не такой стал. В Сенную падь к нам приезжал. Сам улыбается, глаза грустные.

— Может, болеет.

Дарима прижалась к плечу Анны.

— А ты бы за Алексеем Петровичем пошла хоть куда?

— Как же за ним пойдешь? Семья у него. Если меня позовет, жену и дочь обманет. Видишь, как нескладно получается.

— И зачем же он женился? Нехороший. Я же знаю, тебя только любит. Взял бы да и украл тогда у Ивана Ивановича.

Сегодня перед рассветом подул сырой ветер. Он гулко хлопал по палаткам и шуршал травой на балагане. Небо затянуло тучами. Под свист ветра где-то в стороне Алханайских гор заунывно голосили волчата. На летних стоянках чабанов трусливо тявкали собаки.

Тетушка Долгор проснулась рано, к ненастью ныла поясница, ворочалась, слушала, как шарится вокруг палатки ветер. Лежать надоело, вышла из палатки, посмотрела на небо, а оно мрачное. Орлы-курганники садились на зароды и подолгу осматривали потускневшую степь.

— Однако непогода все дело нам испортит, — вздохнула тетушка Долгор и пошла разводить костер. Она сварила кашу, нажарила баранины, вскипятила чай.

Из балагана вышла Анна.

— Тетушка Долгор, пора всех поднимать?

— Пусть поспят маленько. Погода-то вон какая.

— Вот и надо торопиться. Может, до дождя-то успеем зарод-два сметать. Подъем! — прокричала Анна.

Вскоре отряд был унте на лугу. Вроде все старались работать, но не было той легкости, с какой косили траву и метали зароды в хорошую погоду. Даже у Анания и у того сегодня будто тяжелей вилы были.

Только закончили вершить один зарод, как сыпанул мелкий, как туман, дождик. Прошел с полчаса и перестал. А немного погодя снова сыпанул, намочил гребь, обмыл тракторы.

— Все, Матвеевна, отстрелялись. — Ананий спрятал вилы в зароде, туда же положил рукавицы.

— Хоть бы ненадолго заненастило.

— Ветрено. Может, до завтра продует.

Парни обступили Анания с Анной.

— А что нам делать? — спросил Андрейка.

— Отпускаю вас сегодня к невестам, — ответил Ананий. — Да смотрите, сильно-то не озоруйте.

— Если прояснит, чтобы завтра к обеду все были здесь, — предупредила Анна.

Дома Анна переоделась и пошла в огород прополоть грядки с морковью. А дождик все еще не осмеливался пойти как следует, прибил пыль, а теперь шел и не шел. Анна полола морковь, а сама посматривала в сторону Горы, на дом Алексея. Все эти дни она старалась не думать об Алексее, а думала только о нем. В тысячный раз себя убеждала, что с ним все покончено, от этого страдала, и втайне от себя мечтала о каком-то чуде, которое помогло бы им оказаться вместе.

До Анны донесся детский голос. Она обернулась: по угору шли Алексей, Катя и Иринка. Иринка что-то громко рассказывала, Алексей сдержанно улыбался. Катя счастливыми глазами смотрела на них. Они миновали усадьбу Огневых и свернули в сторону Горы.

Анна опустилась на грядку. Глухая боль сдавила грудь. Алексей ходит счастливый, улыбается, и нет ему никакого дела до нее. «Назло вернусь к Ванюшке. Вот тогда, может, и тебя кольнет». Анна встала.

Распахнулась калитка, и в ограду вошли Дина и Дарима. Дина за весну и лето похудела, а от этого казалась выше ростом. Лицо ее загорело. От прежней Дины осталась, пожалуй, только высокая прическа, которую она умудрялась сохранять на тракторе и в любую погоду.

— Здравствуй, Аннушка, — приветливо улыбнулась Дина.

— Здравствуй. Управилась с парами?

— Все. Завтра с вами на сенокос поеду. А хлеба-то у нас какие!

— Я сегодня заезжала.

— После дождика еще лучше будут. Я побегу. Баню отец топит. Надо помочь воды наносить.

— А что в колхозную-то не ходите?

— Говорит, пар не тот. Да я и сама свою как-то больше люблю.

— А ты, Ласточка, куда торопишься? — Анне не хотелось оставаться наедине со своими думами.

— К братишке бегу. Надо там по хозяйству помочь.

Анна вышла проводить девчат за калитку, А тут Ефросинья в темном платье до пят, в платке, в руках хозяйственная сумка.

— Ты это куда идешь, Ефросинья? — спросила Анна.

— В поле ходила за мангыром да диким луком. Мангыр-то уж дюже пользительный.

Ефросинья устало присела на лавочку у калитки, окинула девчат изучающим взглядом.

— Какие вы у меня справные да бравые, как картинки. Так бы век и глядела. Все поджидаю, скоро ли ребятишек рожать начнете.

— Откуда же они возьмутся, Ефросинья? Мы же незамужние.

— Да оно, сердешные, такое наше бабье дело: выходи замуж, не выходи, а придет время, родишь.

— Не от ветра ли, Ефросинья? — усмехнулась Анна.

— Оно, может, сердешные, и от ветру. Возьмите хоть дерево, возмужает оно. Тут уж хоть град, хоть жара пали, хоть ветер дуй, а оно плоды все равно дает.

— Ефросинья, расскажи нам, как ты замуж-то выходила, — попросила Дина.

— Да оно что, сердешные, бабы каются, а девки ладятся. По-разному девки выходят замуж, а бабами-то все одинаково становятся. А я-то, можно сказать, и не выходила замуж.

— Как же так? — удивилась Анна. — У тебя же муж был.

— Был, сердешная, был. Только я так думаю, из оборотней он мне достался.

— Да ты что говоришь-то? — подняла брови Дина.

— Вы, сердешные, послушайте, как оно было-то. Ране-то летом мы все боле в амбарах спали. Я трусиха была, не приведи господь: и мышей боялась, и привидений, и чертей разных. И все равно жила по всему лету в сараюшке. В амбарах-то девки парней привечали. Насчет этого больших строгостей от родителей не было. Сами своих невест в амбарах выбирали.

В тот год, в такую же пору, родители на сенокос уехали, а я домовничать осталась. У нас коровенка с телком была, куры. Да и огород не бросишь. А без родителей воля. У меня хоть присухи и не было, а на вечерки да посиделки я страсть как любила бегать. Раньше мы все танцевали-то кадриль да на реченьку, еще коробочку.

Как-то пришла я с вечерки, лежу в сарайчике. Дремать уж стала, и сквозь сон слышу: дверь скрипнула, заходит кто-то. Я вся похолодела. Хотела крикнуть — язык онемел, как бревно. Все же опомнилась я и спрашиваю: «Кто это?» А он отвечает: «Ефросиньюшка, радость моя сахарная. Ты не пужайся. Это я — домовой. Уж больно приглянулась ты мне. Маюсь я без тебя день и ночь». Этак говорит человеческим языком, а сам все ближе и ближе к кровати подходит. — Ефросинья покачала головой, усмехнулась, видно, приятны ей были воспоминания.

— А дальше-то что было? — нетерпеливо спросила Дина, хотя верила и не верила в домового.

— Что дальше-то? — согнала с лица улыбку Ефросинья. — Осенила я себя крестным знамением, молитву давай шептать. А домовому хоть бы что. Подходит он ко мне и этак говорит: «Подвинься, сахарная, жить без тебя не могу». Мне хоть и страшно, но подвинулась. Лежу и думаю, что же дальше-то будет? А он, нечистая сила, давай меня обнимать да миловать.

Анна усмехнулась. Дарима смотрела на нее с недоверием, Дина с любопытством.

— С той ноченьки-то и повадился ко мне домовой, — продолжала Ефросинья. — Как только стихнет в деревне шум, а он уж тут как тут, у меня в сараюшке. Наперво мне не по себе было: шуточное ли дело водить любовь с домовым? А он такой ласковый да такой сердечный. Я и пообвыкла. А потом и самой любо стало. Не успеет еще смеркнуться, а я его уже жду не дождусь. И на вечерки перестала ходить. И уж бояться стала, как бы нечаянно каким-нибудь христовым словом не испугать его. Если в другой раз не придет, так я глаз всю ночь сомкнуть не могу, сердечушко все на куски изорвется.

— Так он с хвостом был? — спросила Дина.

— Может, и был у него какой хвост, только я не примечала. А так он был совсем как человек. И телом чист, без шерсти. Бывало, и самогоном от него припахивает. Хоть и нечистая сила, а тоже любил это зелье. Уж где он его брал, одному богу известно. И в одежонку рядился человеческую.

— А лицом-то какой был? — допытывалась Дина.

— В сараюшке-то темно было, да и поглядеть-то я все боялась. Но а если рукой нечаянно касалась, так вроде лицо как лицо: и нос и рот на месте были.

Так мы каждую ноченьку и миловались. А перед зарей он исчезал. Хоть он и домовой, а нагрешил, окаянный. К осени-то я начала округляться. Мать это приметила и давай меня пытать. Я ей все и обсказала. Она всплеснула руками и говорит: «Ой, девонька, отродясь не слыхивала, чтобы от домовых девки поносили. Тут что-то нечисто».

А ночью отец подкараулил домового-то и схватил за шиворот. А он бряк о землю и в Егорку Бугоркова превратился, известное дело, нечистая сила. Отец ему и говорит: «Попался, варнак. Или женись, или я тебе сейчас вилами брюхо распорю». А Егорке че. Рос он без отца и матери, такой сорвиголова был. Он и отвечает отцу: «Я затем сюда и шел, чтобы посватать Ефросиньюшку. И уж барахлишко с собой прихватил. Все на мне».

— Вот так домовой, — смеялись девчата.

— Так мы и поженились, — продолжала Ефросинья. — Сколько я горя с этим вражиной натерпелась. Где какая там вдовушка или девка-перестарка, он, кобелина, не обробеет.

Из-за туч над Алханайскими горами вынырнуло солнце.

— Заболталась я с вами тут, а у меня еще свиньи не кормлены. — Ефросинья встала, взяла сумку и заспешила домой. Следом за ней ушли и девчата.

В ограду вышла Елена Николаевна.

— Анна, сходи встреть корову.

Анна глянула на небо и пошла за косынкой. Открыла шифоньер, увидела рубашку, ту самую рубашку, которую купила для Алексея. «Дура я дура. Нужна ему эта рубашка». Анна завернула рубашку в бумагу, вышла из дома, посмотрела, некуда бросить. На глаза попал мотоцикл. Она сунула рубашку в сумку, где хранились ключи. «Завтра дорогой где-нибудь выброшу».

Анна пересекла село, поднялась на взгорье и очутилась напротив дома Ивана Ивановича. С безотчетной грустью посмотрела она на окна. Несколько лет прожила Анна в этом доме. А вот вспомнить нечего — ни хорошего, ни плохого. Точно выбросила эти годы. Неужели судьба опять приведет ее сюда?

К дому подъехал Иван Иванович, вышел из машины и увидел Анну.

— Добрый день.

— Здравствуй, Ваня.

— Как подлечилась?

— Работаю уже.

— Зайдем ко мне.

— Можно зайти.

Иван Иванович готовил ужин, а Анна ходила по дому. Здесь было две комнаты и кухня. На подоконниках стояли полуувядшие цветы, висели посеревшие шторы, пол давно не мыт. Выглянула в окно: грядки на огороде заросли лебедой и крапивой. Да, чувствовалось, что в доме нет женщины.

— Проходи за стол, — позвал Иван Иванович.

На столе неумело, по-мужски, крупными ломтями нарезано сало, колбаса. Рыбные консервы стояли в банках. Иван Иванович принес бутылку водки и наполнил две рюмки.

— Я не буду, — отодвинула рюмку Анна.

— Как хочешь.

Иван Иванович выпил, закусил. Анна поддела на вилку кусочек колбасы.

— Говорят, водочкой ты начал баловаться. — Анна кивнула на бутылку.

— А что мне, холостяку, делать? Деньжонки есть. Возвращайся, капли в рот не возьму. — Иван Иванович испытующе посмотрел на Анну.

— А если я подумаю?

— Уж больно долго думаешь.

— Нет, я серьезно…

Иван Иванович налил еще себе рюмку, выпил, съел пластик колбасы, положил вилку и закурил.

— Оставайся, Анна. А то я скоро волком выть начну.

— Так уж сразу и оставайся. Не торопись, Ваня.

Анна встала.

— Посиди еще, — попросил Иван Иванович.

— Идти надо. Я за коровой пошла.

Иван Иванович ткнул папиросу в тарелку, встал и преградил дорогу Анне.

— К Лешке торопишься?

— У него жена есть.

— Останься, — наступал Иван Иванович.

— Не дури, Ваня. Пусти.

Анна рукой хотела посторонить Ивана Ивановича. Он схватил ее поперек тела и понес к кровати.

— Да ты в своем уме? — отбивалась Анна.

Иван Иванович бросил ее на кровать.

— Я закричу.

— Кричи, все равно никто не услышит.

Иван Иванович рванул платье — оно с треском разорвалось по шву.

— Да ты что делаешь?

Анна попыталась встать. Иван Иванович давнул ей грудь. У Анны от боли потемнело в глазах, перехватило дыхание. Она на миг ослабла, а потом с силой двинула рукой. Удар локтя пришелся Ивану Ивановичу под солнечное сплетение. Он выпустил Анну. Не помня себя, она выбежала на улицу и кинулась к селу. Рыдания душили. А с неба сыпал дождь, смешивался со слезами и крупными каплями скатывался за воротник разорванного платья.

Кабинет секретаря партбюро просторный. В переднем углу стол, за ним на стене портрет Владимира Ильича Ленина. Справа вдоль стены столы для заседания. Возле двери — телевизор. Слева в простенке между окнами два стола, на них лежат подшивки газет и журналов.

Сегодня сюда после работы собрались члены партбюро, правления колхоза и специалисты. Алексей с Арсаланом сидели возле стола с газетами и тихо переговаривались.

— Ты у Князя был? — спросил Алексей.

— Был.

— Что у него с трактором?

— Динама сгорела. Собрал из старых, поставил.

— Дела как у них?

— Переехали сегодня в Глухую падь. Травы там хорошие.

Аюша Базаронович с листками в руках прошел к столу заседаний, окинул беглым взглядом присутствующих.

— Кажется, все собрались. Я думаю, начнем совместное заседание партбюро и правления колхоза. Возражений нет?

— Нет, — кивнула Нина Васильевна.

— У нас на повестке дня один вопрос: итоги года в овцеводстве, — поправив очки, продолжал Аюша Базаронович. — Все мы знаем, овцеводы живут по своему календарю. У них год кончается, когда сдадут шерсть и отобьют ягнят от маток. Вот мы и собрались подбить бабки прошедшего года и подумать, как дальше жить будем. Другие предложения есть?

— Этого-то вопроса на всю ночь хватит, — проговорил Матвей Иванович.

— Тогда приступим к работе. Слово для информации имеет член партбюро и правления колхоза, главный зоотехник колхоза Цыдып Доржиевич Доржиев.

Цыдып Доржиевич заглянул в блокнот, закрыл его и отодвинул, не торопясь, встал, зачем-то посмотрел на свои крупные руки и заговорил:

— Однако год мы закончили ничего. Должны была получить по девяносто ягнят от каждой сотни маток, получили по девяносто пять ягнят. Продали шерсти государству в зачетном весе на сто десять центнеров. План по продаже мяса-баранины выполнили на сто пять процентов.

Вот такая общая картина. Если смотреть на эти цифры, то не так уж плохо работали. Про нас писали в газетах, рассказывали по телевидению. А мне эти газеты было неловко читать.

За год у нас в колхозе пало пять отар. Выходит, пять чабанских бригад погубили всех овец, а мы им еще и деньги платили. Совсем негодные хозяева. Однако так дальше жить нельзя.

— Какие же причины, Цыдып Доржиевич, — спросил Аюша Базаронович.

— Я думаю, две главных причины. Первая — мало кормов. Овцы из года в год недоедают. Это худо сказывается на приплоде. Ягнята рождаются слабые, больные. Потом какая из них овца будет. Зима приходит, они пропадать начинают.

Совсем плохие дела весной. Матки ягнятся, кормов нет, молока нет, ягнята голодные.

Если мы меры не примем, еще хуже будет. У нас одна треть овец из слаборазвитого молодняка сформирована. Разве они хорошую продукцию могут дать? На мясокомбинат их отправлять надо.

— И как же ты думаешь решать проблему с кормами? — поднял взгляд Аюша Базаронович.

— Это надо у Алексея Петровича спросить. Другая причина — кадры. Овец мы развели много, людей не хватает. Другой раз посылаем в чабаны, кто под руку попадет. Вы все знаете Захара Каравайкина. Пошлем его в чабаны работать. Загуляет он, заморит овец. Погоним его. А он кричит: «Еще кланяться ко мне придете». Однако верно — через неделю идем к нему, в другую бригаду посылаем. А что делать, людей нет. Я думаю, надо комплексы быстрей создавать. Тогда Каравайкиных близко к овцам не пустим.

— У тебя все, Цыдып Доржиевич?

— Все. — Цыдып Доржиевич сел.

— Товарищи, я хочу дополнить выступление Цыдыпа Доржиевича, — встал Аюша Базаронович. — Что такое потерять пять отар? Это значит, мы недодали больше ста тонн мяса, около шестнадцати тонн шерсти. Колхоз недополучил самое малое двести пятьдесят тысяч рублей. Вот во что обошлась нам и государству эта потеря овец. И это еще не все. Некоторые чабаны получили по шестьдесят — семьдесят ягнят от сотни маток. А куда же еще тридцать ягнят девалось? Мы списали на яловость овец. А на самом деле это скрытый падеж. Дальше так хозяйствовать мы не можем, не имеем права. Теперь о кормовой базе. Я не агроном, и мне трудно судить. Но вы все были на Мертвом поле и видели, какая там растет зеленка. А такой хлеб, как в отряде Огневой, я давно уже не видывал. Оказывается, у нас может расти и хлеб и трава.

— Еще как может, — заговорил Матвей Иванович. — В тридцатых годах мы по Урюмке на поливных лугах по два укоса сена брали. Я уже несколько лет говорю, восстановить надо оросительную систему. А меня слушать никто не хочет. В прошлом году Иван Иванович как мне на правлении ответил: «Устарел ты, Матвей Иванович. Время сейчас не то. Не тот размах нужен». Размах-то у нас большой, только удара нет. Мы с Петровичем обследовали всю оросительную систему. В этом году осенью думаем все низкие места полить, пустить воду на луга. А если еще весной полить, вот и трава на будущий год будет.

Нина Васильевна бросила быстрый взгляд на Алексея, нахмурилась.

— А сколь лугов в непригодность пришло, заросло кочками да кустарником, — продолжал Матвей Иванович. — По Журавлихе мы раньше, почитай, около тыщи тонн ставили. А теперь смечем зародчик-два и — все. Три пади в Алханае совсем бросили. Если хорошо подсчитать, так не одна сотня гектаров наберется. Вот оно где, сено-то. Почему мы так хозяйствуем? А вот почему. Все думаем наберем сил, накопим денег, тогда за степь возьмемся, чтобы гул на тыщу верст слыхать было. Вот оно и получается, как у того нетерпеливого чабана, который машину купить только еще подумал, а коня уже бросил. И ходит теперь пеший. Так вот и мы.

Правильно Петрович делает, что про луга и про оросительную систему вспомнил. Каждое большое дело-то с малого начинается. Тут, наверное, кое-кто не знает, а мы в овцеводстве после войны с трехсот баранух начинали.

И вот я о чем еще сказать хочу. В последние годы мы уж больно часто с протянутой рукой ходим. Нет сена — государство дай. На легкую жизнь перешли. А государство — не дойная корова. Опять же и денежки немалые платить приходится. А если с умом-то подойти к нашей земле, так денежки эти сохранить можно. И вот как ни крути, а за землю-то браться нам серьезно придется.

— Еще кто говорить будет? — обвел взглядом всех Аюша Базаронович.

— Я маленько скажу, — встал Батомунко. — Скоро овец совсем пасти негде будет. Пастбищу отдыхать не даем. Шур[18] шибко быстро расти начал. Беда идет. Думать надо, что делать. Еще совсем неправильно шерсть принимаем, за песок да грязь чабанам платим. Худой чабан, который совсем стыд потерял, что делает перед стрижкой? Овец по пыльным дорогам гоняет. Руно один песок становится, тяжелее, а шерсти мало. Надо за выход чистого волокна платить, тогда все правильно будет. Чабаны будут о качестве думать. У меня все.

— Что вы на это скажете, Цыдып Доржиевич? — спросил Аюша Базаронович.

— Правильно говорит Батомунко.

— Алексей Петрович, вам слово.

Алексей встал, потер кулаком подбородок.

— Видите ли, мне еще трудно говорить: результаты будут осенью. Но вы уже видели хлеба в отряде Огневой. Если мы удобрим поля и перейдем на безотвальную обработку почвы, на будущий год при любой погоде урожай будет не меньше двадцати центнеров с гектара. Проблема с кормами почти будет решена. Я говорю почти, потому что нужно еще сено, нужны пастбища, без них мы не обойдемся. А начинать надо с коренного улучшения и лугов и пастбищ. Сейчас я их обследую. И в скором времени представлю свои предложения. Меня, товарищи, поражает другое, — это равнодушие к делу.

Все с интересом посмотрели на Алексея.

— Мы с вами перед чабанами поставили задачу, чтобы каждый накосил не менее семисот тонн сена. Провели с ними несколько совещаний, разработали условия соревнования. И вот я вас всех, сидящих здесь, хочу спросить, для чего мы это делали?

— Что ты сегодня загадками говоришь? — не вытерпела Нина Васильевна.

— Пять чабанских бригад мы оставили без конных косилок. Три тысячи пятьсот тонн сева мы уже не накосим. Спрашивается, зачем огород городить?

— Я об этом не знаю. — Нина Васильевна повернулась к Ивану Ивановичу, который сидел через два человека от нее. — Иван Иванович, как это случилось?

— Нет сенокосилок в «Сельхозтехнике», — дернул нос-лодочку Иван Иванович.

— Неправда, — возразил Алексей. — Я звонил Борису. На центральной базе есть сенокосилки. Мне кажется, нам пора разобраться с Иваном Ивановичем. Все он делает через пень да колоду. Предстоит решить проблему создания кормовой базы. Это вопрос вопросов. И я считаю, что начинать надо с личной ответственности каждого, и прежде всего с вас, Нина Васильевна.

Нина Васильевна подняла голову.

— Да, да, с вас, — продолжал Алексей. — Поля мы отдали в лапы ветровой эрозии, а луга и пастбища — кустарникам. Выход я вижу в безотвальной обработке почвы. Вы эту систему берете под сомнение и ничего не предлагаете взамен. А на столь долгие раздумья жизнь времени не оставила. Возможно, не все у меня получится, как задумал, но я ищу путь к земле. Знаю, какую ношу взвалил на плечи. И не боюсь ответственности.

— Чего же ты от меня требуешь? — спросила Нина Васильевна.

— Элементарного доверия агроному.

Алексей сел. Нина Васильевна опять повернулась к Ивану Ивановичу.

— Иван Иванович, после заседания выедешь на базу. И чтобы послезавтра сенокосилки были во всех чабанских бригадах. А за невыполнение решения правления колхоза предлагаю товарищу Дорохову объявить выговор по партийной линии. Насчет ответственности. Я, Алексей Петрович, от ответственности никогда не бегала. А на разговоры, верно, времени у нас нет.

Выступило еще несколько человек. Аюша Базаронович встал с листом бумаги.

— Предлагаю небольшой проект решения.

Первое. После уборки урожая все звенья обеспечить безотвальными орудиями. И на будущий год полностью перейти на новую систему обработки почвы. Ответственные за это коммунисты Дорохов и Отрогов.

Второе. Отрогову разработать и представить детальный план по освоению лугов, пастбищ и оросительной системы.

Третье. Главному зоотехнику Доржиеву на будущий год организовать оценку шерсти только по выходу чистого волокна. С чабанами провести соответствующую работу.

Есть другие предложения? Нет. Кто за данный проект, прошу голосовать. Единогласно.

Было еще одно предложение. Ивану Ивановичу за невыполнение решения правления колхоза по обеспечению техникой чабанов объявить выговор. Другие предложения есть? Нет. Кто за данное предложение, прошу голосовать. Голосуют только члены партбюро.

Единогласно.

Нина Васильевна не торопясь дошла до дома, присела в беседке на берегу Урюмки. Была уже глубокая ночь. Ярко светили звезды. Урюмка на перекатах позванивала волнами. Где-то спросонья попискивал кулик-перевозчик. Время от времени мимо беседки тенью пролетали ночные птицы.

Нина Васильевна чувствовала во всем теле физическую и душевную усталость. Она видела, как незаметно Алексей набирал силу. Если поначалу люди относились к нему настороженно, то, увидев, что он и после института остался крестьянином, а кроме того, больше их разбирается в земле, пошли к нему.

Сколько раз Матвей Иванович заводил разговор о восстановлении оросительной системы. Ей было все недосуг. А вот Алексей нашел время. И полив он организует.

Или Мертвое поле. Оно как бельмо на глазу было. А Алексей взял да и всем доказал, что нет мертвой земли, а есть люди с мертвой душой.

«Нет, тяжела я на подъем стала, — с грустью подумала Нина Васильевна. — Уходить надо. Сдам колхоз Ване. Пусть разворачивается. Огонька в нем маловато. Да теперь Алеша не даст ему задремать. Только вот мир их не берет. Алеше бы вожжи-то в руки… Ничего, Ваня возле него кое-чему научится».

Глава 5

Предутреннее небо налилось густой синевой. Над Талым озером туман. Возле камышей отдыхают лебеди. На мелководье охотятся на рыбешек голенастые цапли. На рассвете белокрылый лунь распугал выводок кряквы. И теперь она, негромко покрякивая, собирает утят, которые попрятались в осоке. Из ближнего распадка пришел на водопой дикий козел. Он осторожен. Сделает несколько глотков, поднимет голову и замрет, прислушиваясь к степным звукам, разглядывая чабанский домик, который белеет на взгорье.

А в домике все спят, кроме Баирмы. Заложив руки за голову, лежит она с открытыми глазами. На душе неспокойно. Сегодня секретарь райкома Шемелин приедет вручать ей орден. Соберутся друзья, знакомые.

В степи гостей любят. Всегда рада им и Баирма. Есть кого угостить, есть от кого услышать новости. Совсем другое тревожит Баирму. Всю жизнь она пасла овец. Сколько раз проносился шурган по степи, пожалуй, и не сосчитать. Да разве бывает старик без седины, а степь без ветра? И в этот раз была пурга как пурга. Катон сломало, овец угнало в степь. Баирма не бросила, отару, так на то она и чабанка.

Про Баирму в газетах писали, сняли на кино, по телевидению показывали. И она от этого перед своими товарищами чувствовала неловкость, точно виновата в чем-то. «Однако все хорошо работают, — думает Баирма. — Пошто одну меня хвалят? Совсем это худо. Што люди подумают? Испортилась Баирма, хвалиться много стала. Так и уважать перестанут».

С такими думами встала она, оделась и вышла на улицу. Из-за дальних холмов огромным красным шаром поднималось солнце, розовел туман над озером. Невдалеке на сочной зелени кормились дрофы, в небе кружили коршуны. У кошары что-то не поделили галки с сороками, шумно стрекотали и каркали. У озера пасся белый конь отца. Дашибал и тетушка Долгор приехали еще позавчера, чтобы помочь дочери принять гостей.

Родная степь немного успокоила Баирму. Она подошла к летнему катону и открыла воротца. Овцы поодиночке лениво побрели к озеру на водопой, потом серой пеночкой потянулись в степь. К Баирме подошел старый полуоглохший пес с мутными глазами.

— Тебе-то што сегодня не спалось, всю ночь лаял? Поди, во сне волков видел?

Пес не слышал слов хозяйки, но на всякий случай повилял хвостом и, опустив морду, по своим собачьим делам побрел к кошаре.

— Совсем остарел, — пожалела пса Баирма.

То ли от бессонной ночи, то ли от нервного возбуждения, то ли еще по какой другой причине Баирма в это утро все окружающее воспринимала острей и как бы со стороны. Глядя на пса, она вспомнила легенду, которую ей еще в детстве рассказывал отец. Баирма пошла затапливать летнюю кухню. А в ушах голос отца.

«Когда-то, шибко давно, жил хан. По всей степи его табуны коней и овец паслись. А считал он их так. Выберет самую широкую падь, загонит в нее овец или лошадей. Если они заполнят падь от сопки до сопки, значит, все.

Однако богатство не радовало, а печалило хана. У его жены не было детей, а без наследников все богатство прахом пойдет. Хан призывал самых сильных шаманов, день и ночь стучали они в бубны, а помочь ничем не смогли.

Тогда хан взял себе вторую жену. И она родила ему сына. В это время родился сын и у старой жены. Испугалась молодая жена, что наследство на двоих детей делить придется, и подослала к старой жене своих слуг, чтобы они убили ее ребенка.

Старая жена узнала об этом и со своей подругой бежала в степь. Много недель бродили они по сопкам, прятались от погони в камышах у озер. Женщины были голодные, и у матери пропало молоко. Мальчик умирал.

Набрели они, голодные, на пещеру и укрылись в ней. А в это время там ощенилась дикая собака. К ее соску и приложила умирающего ребенка жена хана. Женщины только прилегли отдохнуть, как в пещеру ворвалась стража и схватила их, а ребенок остался.

Прошло много лет. Идет караван по степи. Смотрят люди: бегают по сопке дикие собаки, а среди них мальчик. Люди поймали его, собаки на всю степь вой подняли.

Спрашивают люди мальчика:

— Почему собаки воют?

Мальчик отвечает:

— Это плачет моя мать. Она вскормила меня своим молоком и просит вас меня отпустить.

Но люди не отпускали мальчика. Тогда он попросил:

— Разрешите мне взять с собой собак, это же мои братья и сестры.

Люди разрешили. С тех пор и живут собаки среди людей. Потому-то буряты и относятся к ним, как к своим братьям, никогда не обижают».

Баирма затопила печку, принесла воды из колодца и стала чистить картошку. Вскоре пришла на летнюю кухню тетушка Долгор.

— Народу много будет, вдвоем, однако, не управимся.

— Сейчас соседи подъедут, помогут.

На крыльцо вышел Дашибал. Был он в хромовых сапогах, серой шляпе. На новом пиджаке под орденами поблескивала на солнце целая цепочка медалей. Дашибал, прищурившись, посмотрел в степь и вышел за ограду. Конь у озера вскинул голову, проржал и легким бегом помчался к хозяину. Дашибал вытащил из кармана кусок сахару и вложил в толстые губы коня.

— Однако гуляй еще сегодня. Завтра к табуну поедем.

Вскоре поднялись ребятишки. Одни поехали пасти овец, другие помогали женщинам по хозяйству.

Гости начали съезжаться в полдень. Первыми приехали Батомунко и Чимит. Дашибал вышел встречать гостей к сэргэ.

— Сайн байна. — Дашибал протянул руку вначале Батомунко, потом Чимит.

— Мэндэ, Мунхэ.

Батомунко тоже был при орденах, Чимит в новом нарядном платье.

— Как доехали? — спросил Дашибал.

— День солнечный, дорога добрая. Хорошо ехали, — ответил Батомунко. — Как твое здоровье?

— Однако коня дикого еще на аркане держу, в седле крепко сижу. Што табунщику надо? В дом проходите, чаевать надо.

— С дороги чашку чая выпить можно.

— Пошто одну чашку? Кто на коне не сидел, тот не мужчина, кто самовар чаю не осилил, тот не забайкалец.

Группами подъезжали чабаны. Вскоре приехали Алексей, Арсалан и Аюша Базаронович. Подошел автобус с самодеятельными артистами Дворца культуры. И на стоянке сразу стало шумно. Женщины во главе с тетушкой Долгор варили, парили, накрывали столы в тени кустов у озера. Мужчины тоже заняты делом: одни размеряли площадку для стрельбы из лука, другие в тени обменивались новостями, третьи — с дороги пили чай.

Арсалан привез свой лук и настраивал его. Алексей пошел искать Баирму. Нашел он ее в доме. Баирма в нарядном цветастом платье, смуглую шею охватывает изумрудное ожерелье. От мочек ушей кисточками свисали золотые серьги, смоляные волосы собраны на затылке в узел.

— И куда я раньше только смотрел? — окинул взглядом Баирму Алексей.

— Что, Алеша? — не поняла Баирма.

— Да ты же настоящая красавица. И зачем я только отдал тебя Дондоку?

Баирма зарделась.

— Не смейся, Алеша.

— Да я правду говорю. Пойдем.

Алексей с Баирмой подошли к автомашине. Алексей достал объемистую коробку и вынул из нее большого косматого медвежонка.

— Это тебе подарок от нас с Арсаланом и Борисом.

— Борька еще не забыл про нас? — беря подарок, спросила Баирма.

— Вчера звонил, просил поздравить тебя с наградой.

— Спасибо, Алеша, когда орден дадут, я что сказать должна?

— Скажи, что это только начало, что ты еще будешь полным кавалером орденов Трудовой Славы.

— О, худой парень. Как перед народом хвастать можно? Я Дондоку скажу, чтобы он из железа катон сделал.

— Это зачем?

— Чтобы не только ветер, но и бульдозер его столкнуть не смог.

— Выше голову, Баирма, как мы хотели на фронт-то убежать?

— Это все Борька баламутил. И ты тоже хорош был. Хотел озеро переплыть да чуть не утонул.

— Это я перед тобой похвалялся.

— Однако врешь, поди?

— Нет, — улыбнулся Алексей. — Честное слово. Мы с Арсаланом тебя к Борьке ревновали. Признайся, любила же ты его?

— Было маленько.

Приехала Нина Васильевна и Шемелин. Шемелин знал всех чабанов, а поэтому был свой среди них. Подходил то к одному, то к другому, расспрашивал о делах. Увидел Батомунко, протянул ему руку.

— Как настроение, товарищ гвардии ефрейтор?

Батомунко встал, руки по швам.

— Боевое, товарищ гвардии полковник!

Оба рассмеялись.

— Послушай, Батомунко, я все тебя хочу спросить: говорят, в молодости ты даже дикого коня, когда ковал, в станок не ставил. А зажимал ногу коня между колен и держал ее, как в тисках, как конь ни брыкался, а ногу выдернуть не мог. Было такое?

— Было, однако.

— Ну а сейчас так сможешь?

— Коня, пожалуй, не удержать. Однако копну сена еще на зарод смогу забросить.

— Ну-у-у, тогда мы с тобой еще повоюем.

Аюша Базаронович всех пригласил на луг, к озеру. Чабаны расселись полукругом на зеленой траве. Подошли Шемелин, Нина Васильевна и Баирма. Баирма, невысокая, хрупкая, первый раз в жизни стояла на виду у всего народа, а поэтому смотрела немного испуганно и смущенно.

Шемелин седой, грузный, со шрамом от виска до уха, окинул собравшихся внимательным взглядом:

— Товарищи, смотрю я на вас, и у меня душа радуется. О подвиге Баирмы Очировой вы все знаете. Она жизни не жалела ради общего дела. И я знаю, все вы, кто здесь сейчас находится, если потребуется, поступите точно так же…

Дорогая Баирма, от всех нас огромное тебе спасибо. Пусть будет светлой и радостной твоя жизнь. А еще огромное спасибо тетушке Долгор и Дашибалу Очирову за то, что они вырастили такую прекрасную дочь.

Шемелин зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР.

— А теперь разрешите мне по поручению областного комитета партии, областного исполнительного комитета депутатов трудящихся вручить Баирме Очировой орден Трудовой Славы третьей степени.

Под аплодисменты Шемелин прикрепил к платью Баирмы орден.

Баирма очень волновалась и была точно во сне. Когда Шемелин пожал ей руку, она только и смогла произнести:

— Спасибо… Большое спасибо…

Баирму за плечи обняла Нина Васильевна.

— Поздравляю тебя, матушка, с наградой. Желаю тебе стать полным кавалером орденов Трудовой Славы.

Рядом с Ниной Васильевной на земле лежало что-то, накрытое красным полотном. Нина Васильевна убрала полотно, и все увидели седло с белым ковриком и наборную уздечку. И седло и уздечка светились на солнце.

— Это тебе подарок от колхоза, — улыбнулась Нина Васильевна. — Изготовил его наш лучший чабан и лучший мастер Батомунко Найданов.

Баирма отыскала глазами Алексея, стоящего среди чабанов. Взгляд ее говорил: «Помнишь, Алеша, как я мечтала о красивом седле с белым ковриком?» Алексей так же взглядом ответил: «Как не помнить».

Как-то Баирма с матерью кочевали по дороге, несколько овец отбилось от отары. Борис, Арсалан, Алексей вместе с Баирмой поехали искать овец. За Талым озером был ручей. Баирма прыгнула через него на лошади, подпруга лопнула, Баирма упала, сильно ушиблась и заплакала.

К ней подошел Борис и стал утешать:

— Не плачь. Кончится война, мы тебе такое седло смастерим, какого еще и боги не видывали.

— И с белым ковриком, — утирая слезы, заулыбалась Баирма.

— А еще наборную уздечку сошьем.

Седло парни не сделали, не умели. А Баирма всю жизнь мечтала о красивом седле с белым ковриком. Наконец-то такое седло было у нее в руках.

После вручения ордена и подарка выступали чабаны. Артисты преподнесли Баирме большой букет цветов, исполнили несколько танцев и песен. Потом всех пригласили к столу. И опять в центре внимания была Баирма.

Разъезжались гости поздно вечером. Баирма пришла на берег озера и устало опустилась на траву. Над водой уже начал подниматься туман. Баирма посмотрела на орден, осторожно дотронулась до него и улыбнулась.

Уже целый час Алексей ехал по степи, а ей, казалось, не будет конца. Куда ни взгляни, всюду пологие холмы, подсвеченные уходящим солнцем. На всем пути ни единой деревеньки. Только длинные кошары да чабанские домики сиротливо белели по широким падям. Вот сбоку, недалеко от дороги, заблестел ручей. Возле него отдыхало стадо верблюдов. Услыхав гул мотора, широкогрудый вожак шагнул к дороге, с высоты своего роста посмотрел на автомашину и с чувством гордого величия пошел к воде. На его спине плавно покачивались два горба.

Дорога еще долго блуждала среди однообразных сопок, наконец переползла по ложбине невысокий холм в скатилась к пологому берегу. Алексей выключил мотор и вышел размять затекшие ноги. Перед ним было огромное степное озеро — Зун-Торей. От самого горизонта упругий южный ветер гнал по нему серебряные волны. Они с шипящим шумом обрушивались на отлогий песчаный берег, обмыв его до травяной кромки, скатывались обратно в мутно-белую чашу озера. Вдали темнели острова.

Вдоль берега с тревожным криком взмывали чайки. Низко над волнами неторопливо пролетали бакланы. С отмели неуклюже поднялись цапли, и ветер погнал их над водным простором. С островов доносился многоголосый шум птичьих базаров. Из этого шума вырывалось отрывистое гоготанье гуся.

А озеро глухо стонало. Там, где волны белыми крыльями бились о горизонт, будто из водяной пучины, медленно поднимались темные тучи. Пока Алексей курил, они закрыли почти третью часть неба. Солнце утонуло в тучах, озеро зловеще потемнело. В это время по туче скользнула холодная молния. Не успела она погаснуть, а землю уже качнул ядреный грохот.

Алексей сел в машину. Желтоватая полоска дороги снова повела его по степи. Алексей посматривал на медленно ползущую тучу, которую огненными бичами стегали молнии, а сам с тревогой думал: «Не успеть добраться до дома. Ливень в пути застанет. Где-нибудь в степи ночевать придется».

Справа пробежала деревня, и вскоре впереди, точно из земли, выросли редкие сосны, издали похожие на всадников. За ними темнел Цасучейский бор. Если вы спросите старика бурята, велик ли этот лес, то он вам ответит: «Если хороший конь, однако, бор не шибко большой: с восходом солнца с одного конца поедешь, к закату на другом конце будешь. И поперек совсем близко: утром чай на одном краю попьешь, обедать на другом будешь».

Алексей въехал в лес. Тучи уже закрыли все небо, и было темно. Под напором ветра гудели, раскачиваясь, сосны. Алексей включил фары. Первые капли дождя плеснули на свету и вспороли пыль на дороге.

Впереди возле густой сосны синим огнем засветились два глаза. Затем показался силуэт козла с тонкими ногами и длинной шеей. Секунду помедлив, он легко взлетел над кустарником и исчез в темной чаще.

В это время внутри густых ветвей сосны ярко вспыхнуло пламя, оно буйно взметнулось к небу, осветив все вокруг. Дерево с хрустом и треском раскололось от вершины до комля и гигантским факелом упало поперек дороги.

Алексей с силой нажал на тормоза, машина резко остановилась у горящих ветвей.

— Фу, черт, — выругался Алексей. — Еще не хватало, чтобы дурацким деревом задавило.

Алексей отъехал назад, выскочил из машины, сломил молодую сосенку и стал сбивать огонь с сосны, не давая ему переброситься на молодой лес. Но тут хлынул ливень, на мгновенье огонь вспыхнул сильней, языки пламени заметались из стороны в сторону и стали гаснуть.

Алексей залез в машину и, убедившись, что пожара не будет, поехал. Объезжая сосну по мелколесью, попал на какую-то дорогу. «Куда-нибудь выведет», — подумал Алексей. Вскоре он уперся в ограду небольшого домика, возле крыльца которого стоял мотоцикл. Алексей обрадовался, что приехал в жилое место.

Он вошел в дом.

— Здесь кто-нибудь есть?

— Алеша?! — раздался удивленный и в то же время радостный женский голос.

Вспыхнула молния. Комнатка на миг наполнилась синеватым дрожащим светом. В нескольких шагах от Алексея стояла Анна.

— Аннушка?! Что ты здесь делаешь?

— Наш отряд послезавтра переезжает в другую падь. Ездила посмотреть травы и место подобрать для стоянки. Гроза дорогой застала, увидела домик лесника, думала, кто есть. А здесь одни мыши. В домике страшно, и выйти боюсь, молнии так и ослепляют. А ты откуда взялся?

— В Борзе был, в объединении «Сельхозтехника». Ребята позвонили, что плоскорезы пришли. Да вот припоздал малость.

Анна в темноте подошла вплотную.

— Что делать-то будем?

— Ждать утра. Послушай, как поливает.

Дождь шумно барабанил по шиферной крыше.

— Да я уж наслушалась. Поесть бы сейчас. Голодная, продрогла вся.

— У меня кое-что найдется.

Алексей вышел. Вернулся с объемистым портфелем и фонариком. Посветил. Справа была печка, за ней у стены стояла железная кровать с панцирной сеткой, но без постели. Слева между окон к простенку жался стол с двумя табуретками.

— Куда же лесники-то подевались? — спросил Алексей.

— У них там, у круглого озерка, еще один домик есть. Видимо, туда перекочевали сено косить.

— Посвети.

Алексей подал Анне фонарик, выложил из портфеля колбасу, банку консервов, кусок сыру и пару огурцов.

— Да мы богачи, — радовалась Анна.

— Хлеба нет.

— Обойдемся.

Алексей пристроил на портфеле фонарик так, что он освещал часть стола, а отсвет падал на Анну. Открыл банку консервов, положил перед Анной перочинный нож.

— Это вместо вилки.

— Спасибо.

Анна разрезала огурец, положила на него два пластика колбасы и откусила. Алексей ел и посматривай на Анну. Она была в темно-коричневом спортивном костюме. Волосы перехватывала косынка. От слабого света глаза ее казались темными. На верхней губе чуть серебрился пушок, возле уха вился локон.

— Что так смотришь? — Полные губы Анны тронула смущенная улыбка.

— Все как в сказке.

— Лучше бы эту сказку и не знать.

— Говорят, ты к Ивану возвращаешься.

Анна с укором посмотрела на Алексея, поежилась.

— Не могу согреться.

Алексей принес меховую куртку и накинул Анне на плечи.

— Спасибо.

Над степным бором бушевала гроза. Сверкали молнии. Гром то с грохотом прокатывался над самой крышей, то глухо доносился издалека. Позвякивали стекла, за стеной шуршал дождь. Анна, закутавшись в куртку, сидела грустная, беспомощная. Алексей подошел к ней, коснулся губами шеи.

— Аннушка, вспомни-ка рябиновую ночь.

Анна точно проснулась.

— Так сегодня рябиновая ночь? Это же какой-то рок.

— Видно, не обойти и не объехать нам свои грозы.

— И зачем я согласилась тогда на свидание с тобой в Сенной пади? Устала я, Алеша. Душа онемела. Жизни уже не рада. Ты насчет Ванюшки спросил. Я не знаю, куда бы от тебя сбежала, да не могу. К Ванюшке сама пришла, он только коснулся — все во мне восстало. Алеша, ты же сильный, научи, что мне делать?

— Ты это выдумала меня сильным. А я обыкновенный, слабый человек. Сколько раз решал забыть тебя, и каждый раз, как встречал, забывал про свое решение.

Алексей обнял Анну и стал целовать. Слабо защищаясь, она говорила:

— Несчастье ты мое. Да как же мне спастись от тебя…

…Давно отбушевала гроза. В окна заглянул рассвет, Алексей с Анной лежали на спальном мешке.

— Алеша, нам пора. Кто-нибудь еще заедет. Стыда потом не оберешься.

— Побудем еще чуточку.

Алексей, склонившись над Анной, осторожно коснулся губами темной родинки на ее груди. Анна стыдливо прикрылась.

— Скажи, ты так же любишь Катю? Скажи, милый. Я как подумаю об этом, у меня темно в глазах делается.

— О чем ты спрашиваешь…

Анна еще что-то хотела сказать, но Алексей губами накрыл припухшие губы Анны. Она засмеялась и решительно заявила:

— Встаем.

Когда они вышли, над бором висело голубое чистое небо. Радужно искрился обмытый лес. Прохладный воздух густо пах смолой.

Анна подошла к мотоциклу и повернулась к Алексею:

— Алеша, ты смеяться надо мной не будешь?

— Да ты что, Аннушка?

Анна вынула из сумки сверток.

— Я тебе как-то рубашку купила. Потом хотела выбросить. Да вот духу не хватило. Возьми. Когда хлеб уберем, в наш праздник надень, ладно?

— Зачем?

— Для меня, Алеша.

— Ладно.

— Теперь прощай.

Анна завела мотоцикл, кивнула Алексею и уехала.

Торопилось лето, мужало. Еще вчера буйно цвела степь, сегодня под августовским солнцем колосились хлеба, а кое-где на буграх уже начали буреть. В прибрежных зарослях наливались соком гроздья черемухи и боярки; в горах Алханая зрели смолистые кедровые шишки; по сырым марям начала спеть голубица; в сосновых борах по солнечным покотям от обильной завязи белел брусничник.

А в колхозных ремонтных мастерских становилось все оживленней. Из-за недостатка запасных частей кое у кого из механизаторов комбайны остались неотремонтированными. И теперь, в самый разгар сенокоса, комбайнеры вынуждены были покидать луга и ехать в село.

Рано утром в мастерских появился и Пронька, разыскал Арсалана.

— Прибыл я. Ты мне новую жатку обещал.

— Нет новой жатки. Ремонтируй старую.

— Да она вся на честном слове держится. Я пойду к Нине Васильевне.

— Иди хоть к самому богу. Нет новых жаток, и все тут.

Пронька потоптался на месте и вышел из мастерских. Комбайны стояли ровной цепочкой вдоль забора, только несколько, те, которые требовали ремонта, ютились в углу ограды. Пронька, злой на весь свет, побрел к ним. Здесь, в тени на чурбаке сидел Гераська Тарбаган. Увидев Проньку, он поднял черную с проседью бородку.

— А ты-то что, божий человек, здесь делаешь? — спросил Пронька. — Отряд Князя будет солому стоговать.

— Я же раньше во втором звене у Михаила Комогорцева работал. Заболел у него комбайнер, вот меня обратно к нему на уборку и направили. У тебя, Прокопий, закурить не найдется?

— Все стреляешь? — добродушно спросил Пронька, не умел он долго сердиться.

— Все работа, некогда и в магазин заглянуть, — врал Гераська.

— А жена-то у тебя на что?

— Управы на этих баб никакой нету. Наказываю, наказываю купить, а она все забывает.

Гераська с Пронькой закурили.

— У тебя много дел? — кивнул на комбайн Пронька.

— Да не особо. Пускач надо заменить, проверить подборщик. А так комбайн добрый.

— А мне жатку штопать надо. Новую обещали, да кукиш показали.

У Гераськи сразу глаза оживились, воровски забегали по сторонам.

— Я и толкую, нет у нас порядка в колхозе. Ферму надумали механизировать. И на какой шут? Век свой бабы доили в хлевах да стайках и не лешия им не делалось. И еще бы доили — не барыни, руки бы не отвалились. А то на эту механизацию сколь ухлопают. Такие деньги. Ты только подумай. Раздали бы их колхозникам, не по одной бы тыще досталось. А тут еще какой-то овцеводческий комплекс затевают. А наш агроном-то што толкует: надо, дескать, весь тракторный парк на мощные тракторы заменять. Иначе, мол, ничего не получится с безотвальной обработкой почвы. Вот они опять и полетят, наши денежки-то. И на кой шут мне твоя безотвальная нужна? Ты мне лучше плати побольше. Тогда я и без всяких комплексов проживу.

Пронька слушал рокочущий голосок Гераськи. В селе друг про друга все знали, знали и про Гераську даже то, что спит он с женой только у стены, а с краю боится. Проньку удивляла жадность Гераськи. Он ежегодно сдавал на мясокомбинат по быку, увозил на рынок три-четыре чушки. Торговал поросятами. И ни копейки не тратил. За скотом жена ухаживала. Сено как свозит осенью, так оно и стоит в зародчике всю зиму. А он по чабанским стоянкам ездит, где зеленки выпросит, где овса, а если не дадут, так не постесняется и украсть.

Говорили, что Гераська на всякий случай даже в городе сберкнижку открыл. И все ему было мало. Нельзя сказать, чтобы и Проньке не нужны были деньги. Но он к ним относился как-то равнодушно. Получит зарплату, отдаст жене и на этом считал свою миссию выполненной. Вспоминал он о деньгах, когда им с Ананием нужно было выпить. И случалось это больше всего тогда, когда у обоих за душой не было ни копейки. И тут они начинали изобретать способ достать деньги и в этом находили удовольствие.

— Не пойму я тебя, Герасим. Детей у тебя нет. Водку ты не пьешь. Куришь, верно, табачок, так опять же больше чужой. И куда ты все хватаешь? Или на том свете в купцы думаешь податься? Опять же, поди, наши-то деньги там не в ходу.

— Тебе хорошо так рассуждать. Ты мотоциклы на верблюдов меняешь, вон какие деньги на ветер кидаешь.

— А что, Пронька широко любит жить, — хвалился Пронька. — Осенью после уборки новый мотоцикл куплю. Теперь уж в случае чего, так поеду в Монголию менять его на яка.

— А на кой леший он тебе сдался, як-то?

— Говорят, шерсть у него теплая. Пусть жена на зиму чулки вяжет.

— А пустят тебя за границу-то? — усомнился Гераська.

— Мне только подпить хорошо, а там я плевал на все границы, — разошелся Пронька. — Только на этот раз я уже не прогадаю, в придачу возьму еще козла.

— А козел-то еще зачем?

— Старые люди всегда держали при дворе козлов. Ты знаешь, дух от него какой? Так этого духа болезни разные боятся. И скот лучше при нем плодится.

— Ты, Прокопий, что-то не туда гнешь. Гусь хоть сдохнет в гнезде, а теленка не высидит. Столько же и корове от козла проку будет.

— Так он не вместо быка, а только присутствовать будет.

— А-а-а, разве так-то. И что ты думаешь, коров больше развести?

— Провались они пропадом. Я с одной-то коровенкой замаялся: то ей сено подавай, то хлев чини. В душе-то я свободный пролетарий. И эту бы пустил на мясо, да жена противится.

— А тогда козел к чему?

— Так, для интересу. Я без интересу жить не могу.

Пронька, разговаривая, поглядывал на свой комбайн, и только сейчас обнаружил, что на нем нет двух вариаторных ремней.

— Это твоя работа? — показал на комбайн Пронька.

— Да ты в своем уме? Ей-богу, не брал.

— Ты мне за бога не прячься. Неси сейчас же ремни.

— Где я тебе возьму?

— Или ты ремни принесешь, или я из твоей бороды для баб шиньон сделаю, — петухом наступал Пронька.

Алексей еще от мастерских услышал их перебранку и подошел.

— Что это вы не поделили?

— Вот, посмотри, Петрович, — Пронька показал на комбайн, где не было вариаторных ремней.

— Бот это уже скверно, — потер подбородок Алексей. — Вариаторные ремни на складе есть. Но если, Герасим, узнаю, что напакостили вы, в мастерских и на поле вашей ноги больше не будет. А эти чьи еще три комбайна?

Пронька назвал фамилии парней.

— Они здесь или на лугах?

— Косят.

— Видите, как нескладно получается. Людей от такого дела отрываем. Зимой надо ремонтом заниматься.

— А мы-то при чем? — вскипятился Пронька.

— Да я вас не обвиняю. Кончайте быстрей с ремонтом. Да смотрите, чтобы потом в поле стоять не пришлось.

Алексей поехал на кукурузные плантации. Кукуруза на удобренных землях удалась хорошая, выше человеческого роста. Яков Федорович Туранов буртовал навоз, который звено навозило за лето, когда было свободное время от прополки.

— А где же ваши орлы? — любуясь полем, спросил Алексей.

— Комбайн новый пришел. Собирают.

— Ну как, Яков Федорович, в этом году от доярок бегать не придется?

Угрюмое лицо Туранова посветлело.

— Наконец-то я, паря, легко вздохнул. Жена и та иначе стала относиться, старается кусок послаще положить.

— Это только начало. Мы еще с вами ордена заработаем. Как вы думаете?

— Оно, конечно, орден бы не помешал, хотя бы тех же доярок усовестить.

— Разозлились вы на них.

— Так сколько лет они мне кровь портили. Теперь вот завалю их кукурузой, и пусть сидят под ней, как мыши.

— Под кукурузой их, пожалуй, не удержишь, — посмеялся Алексей.

— И то правда.

— Яков Федорович, как только уберете поля, сразу же вывозите навоз и запахивайте.

— Нам бы еще бы пару тележек.

— Тележек не будет. Сейчас своими силами обходитесь. А весной я вам помогу.

— Я, Петрович, навозовноситель смотрел. Вот нам бы такую штуку. И плоскорез, но только поуже, чтоб между рядков проходил. Ведь милое дело вносить подкормку. Насыпал удобрения под самые корни, и расти она, матушка.

— Я тоже об этом думал, Яков Федорович. Вот парни с завода приедут, я их привезу к вам на поле, может, что-нибудь и придумают.

— А Арсалана-то нельзя упросить?

— Дел у него и без этого невпроворот.

Алексей поехал по полям. В звеньях урожай был неважный. Пшеница поднялась в полметра и заколосилась: не хватало питательных веществ и влаги. Алексей проехал в отряд и точно в другой мир попал. Пшеница, налитая густой зеленью, стояла почти в пояс. Радовали глаз и овсы, хотя под них вносили только минеральные удобрения. Свое дело сделала влага, которую удалось сохранить безотвальной обработкой почвы.

На мотоцикле подъехал Федор, заглушил мотор, подошел к Алексею.

— Любуешься, Петрович?

— На будущий год, Федор Степанович, у нас на всех полях такой урожай должен быть. Но я о другом думаю. Для области один даже самый отличный отряд или колхоз все равно что ничего. Вот когда по всему Забайкалью такой урожай будет, мы с вами сможем сказать, что кое-что сделали.

— Так начинается все с малого.

— Что мы и делаем. Скороспелые сорта нам нужны. Иначе, если переборщим с навозом, хлеба могут не созреть.

— Вы же размножаете скороспелки на опытном поле.

— Сорт «Ононская» — скороспелый и устойчивый к осыпанию, но, чтобы размножить его, потребуется не меньше трех лет. Хороши «Золотая читинка» и «Агинский восход», не полегают, не осыпаются, а по урожайности не уступают лучшим сортам. Отсюда напрашивается вывод: на полях у нас должен быть целый набор разных сортов. Тогда осенью мы не будем бояться ни затяжных дождей, ни ветра.

— О чем же агрономы до вас-то думали?

— О том же самом думали, да вот не дали им развернуться. Борис Каторжин только начал внедрять свою систему, подобрал семена, да без него, видишь ли, обойтись в управлении не смогли. После него пришел парень из института. Человек без опыта. И характером мягкий оказался. Помочь ему вовремя некому было. Растерялся человек, схватил чемодан и сбежал. Вот поля и остались беспризорными. А мы землю клянем, что она плохая.

— Петрович, а сколько агроном должен работать на одном месте?

— По-моему, всю жизнь. Только тогда он сможет что-нибудь сделать. И после себя должен оставить такого ученика, который бы дальше его пошел. Земледелие — это очень сложная наука, Федор Степанович. А мы в некоторых колхозах даже агрономов не имеем. Вот за невежество нас земля и наказывает.

— Я с вами тут не согласен. Может, я хочу расти.

— Расти на здоровье: становись доктором, академиком, никто тебе не мешает. Любое дело, самое простейшее, не терпит дилетантов, ему подавай все или ничего. А воробьиное порхание с одной работы на другую — это загубленная жизнь.

Алексей посмотрел на Федора.

— Федор Степанович, а вы почему не на сенокосе?

— Ногу поранил, ездил на перевязку.

— Как это вас угораздило?

— Спрыгнул с трактора, а в траве старая борона лежала. Видно, старики когда-то бросили. Вот и напоролся. Страшного ничего нет.

— Дела как?

— Уже за тысячу тонн перевалили.

— Давай нажимай, пока парни в школу не пошли.

Глава 6

Небо в рваных тучах, точно в клочьях. Солнце то вынырнет из них, то утонет. Ветер мечется по селу. Тревожно шумят и раскачиваются тополя и кусты черемухи. Белыми гребнями на Ононе вскипают волны. Глухо ропщут заречные хребты. К Дворцу культуры в одиночку и семьями идут колхозники, негромко переговариваются.

Матвей Иванович вышел из дома. По угору ковылял Маруф Игнатьевич.

— Здорово, паря, — протянул ему руку Матвей Иванович.

— Здорово. На собрание?

— На собрание. Говорят, Нина Васильевна с председателей уходит.

— Идет такой слух.

— Что-то непонятно. Ни правления колхоза не было, ни партбюро.

— И что ей приспичило? До отчетного собрания рукой подать.

— И уборка хлеба на носу. Время-то неподходящее для смены, — покачал головой Матвей Иванович. — Опять же кого в председатели избирать будем.

— Все толкуют про Ивана Ивановича.

— Мужик-то он ничего. Только раденья у него к колхозным делам большого нету.

— Я вот тоже кумекаю, если ставить в председатели, то надо Петровича. Башковитый парень. Хозяин добрый.

— В отца пошел. Помнишь, как оросительную систему проводили? Приехал инженер из Читы и говорит, не пойдет вода на увалы. Только зря землю рыть будете. А отец Алексея взял ванну, налил в нее воды и пошел по склону сопки. Поставит ванну, колышек забьет. Потом и говорит: «По этому месту пойдет вода». И верно, пошла. А мужик-то совсем неученый был.

— А жалко Нину Васильевну, — Маруф Игнатьевич смял бороду в горсти. — После войны колхоз-то она из нищеты подняла.

— Что тут и толковать, — вздохнул Матвей Иванович. — Время-то ей досталось лихое.

Аюша Базаронович вошел в кабинет к Нине Васильевне. Она сидела одна. Одета была в строгий светлый костюм. На лацкане пиджака блестели ордена и медали. И лицо у Нины Васильевны было строгим, задумчивым.

— Народ идет на собрание. Вы мне можете объяснить, что происходит?

— Ухожу с председателей, Аюша Базаронович, — устало ответила Нина Васильевна.

— Интересно. У нас в колхозе уходит председатель, и ни правление, ни партбюро об этом ничего не знают.

— Не поймете вы меня. Не могу я больше.

— Вы же коммунист.

— Вот поэтому и ухожу. Срок пришел, Аюша Базаронович. Больше не имею права сидеть за этим столом.

— А в райкоме партии о вашем уходе знают?

Нина Васильевна отрицательно покачала головой.

— Почему?

— Начнутся уговоры…

— И вы решили втихаря сбежать?

— Нет, я ухожу. Мне бояться нечего. Я на виду у людей жила. И уйти хочу с поднятой головой. И в свое время, а не тогда, когда меня попросят.

— Но делать это нужно не контрабандой.

— Дорогой мой, Аюша Базаронович, народ собрался, и отступать теперь некуда, — Нина Васильевна посмотрела на часы. — Нам пора.

Аюша Базаронович и Нина Васильевна вышли из правления колхоза и направились к Дворцу культуры.

— И кого же вы намерены выдвинуть в председатели? — спросил Аюша Базаронович.

— А вы как думаете?

— Среди колхозников кто-то распространил слух, что вы думаете предложить кандидатуру Ивана Ивановича.

— Ну и что же?

— Я против. И думаю, меня поддержит народ. Как к человеку у меня к нему нет претензий. У всех у нас есть какие-то свои недостатки. Но для председателя — это не та фигура. По-моему, он и состарился раньше времени, и не без вашей помощи.

— Спасибо за откровенность.

Во Дворце культуры разноголосый гуд. В некоторых колхозах после войны сменилось несколько председателей. Одних снимали за то, что они плохие руководители, и отправляли работать рядовыми колхозниками, а других за то, что они хорошие руководители, забирали в районные или областные учреждения.

В селе Озерном председательской чехарды не было. Все привыкли считать, что Нина Васильевна будет всегда председателем, и поэтому многие были удивлены, что она уходит.

Ананий с Пронькой сидели на заднем ряду. Впереди них о чем-то переговаривались Ефросинья Бугоркова, Аграфена Бянкина и тетушка Долгор. Ананий тронул рукой за плечо Ефросинью. Женщины прервали разговор, повернулись.

— Ефросинья, а ты-то зачем сюда явилась?

— Так что же я, по-твоему, не колхозница?

— Пронька говорит, ты в председатели метишь?

— А что бы мне не попредседательствовать? Женщина я во всех отношениях самостоятельная. Хоть и не мужняя, но блюду себя, и греха за мной не водится. С этой стороны я больше всех подхожу для той должности.

Ананий плутовато подмигнул Аграфене, та понимающе улыбнулась.

— Я что-то не пойму тебя, Ефросинья. Колхозом-то ты думаешь править головой или грешным местом?

Сдерживая смех, вокруг выжидающе смотрели на Ефросинью.

— Так оно как глядеть. Выйду я в председатели, от вас, охальников, отбоя не будет. Сделай только одному поблажку, потом хоть распущай колхоз.

— Так ты говоришь, бросила грешить?

— Напрочь. Об этом все знают, живу, как невинный младенец.

— А зачем же к тебе на зорьке старик Игнашка бегает?

— Девонька, да вы послушайте, что он мелет, — обратилась за помощью к Аграфене и тетушке Долгор Ефросинья. — Наговоры это. Да у старика Игнашки уж мочи нет штаны-то застегнуть. Какой же из него греховодник?

— Так ты откуда знаешь?

— Ах ты бесстыжая твоя рожа! Чтоб на твоем поганом языке болячка соскочила! — плевалась Ефросинья…

Арсалан с Алексеем сидели в центре зала.

— Ванька теперь на тебе отоспится, — посулил Арсалан.

Алексей покосился на Ивана Ивановича, тот, возле окна разговаривал с Маруфом Игнатьевичем.

— Может, лучше тебе сразу уйти в другой колхоз?

— Нет, Арсалан, я никуда не побегу. Мы не мальчики, в случае чего, разберемся. Верно, сложней будет работать, но что поделаешь.

— Говорят, Анна к Ваньке возвращается.

Анна, Дарима и Дина сидели на три ряда впереди.

— Не знаю…

На сцене появились Аюша Базаронович и Нина Васильевна. Зал ворохнулся, и голоса начали стихать. Аюша Базаронович сел за стол, а Нина Васильевна прошла к трибуне, окинула взглядом зал. Установилась тишина. Все смотрели на эту невысокую женщину с сединой в волосах и ждали, что она скажет. А Нина Васильевна медлила, точно не решалась начинать разговор.

— Товарищи, председателем я стала в самый трудный день для нашей Родины. Двадцать второго июля тысяча девятьсот сорок первого года, — с хрипотцой заговорила Нина Васильевна. — Тогда мне было двадцать четыре года. А теперь уж вся голова побелела. От той девчонки до седой женщины расстояние немалое. Не все знают, кто сидит здесь, в зале, как порой трудно было. Да только я не жалею, что такой дорогой пришлось пройти. Вот этот орден Трудового Красного Знамени, — Нина Васильевна дотронулась до ордена, с которого начинался длинный ряд наград, — мне дали за то, что мы — бабы, старики да подростки сами от голода пухли, а снабжали фронт хлебом и мясом. Стреляли пушки, ходили в бой танки, летали самолеты только потому, что мы день и ночь не покладали рук. Далеко наше село было от фронта, да только мало уцелело домов, куда бы не заглянула смерть. От горя на глазах седели матери, старились вдовы. Но мы выстояли. Мы победили.

Зал слушал, затаив дыхание.

— Второй орден Трудового Красного Знамени мне дали за то, что не опустили мы руки и после войны. Сто двадцать мужиков не вернулись с фронта в наше село. И опять же нам, бабам, пришлось садиться за тракторы, пасти овец и брать в руки топоры, чтобы строить дома и школы. Мы и разруху победили. А этот враг тоже страшный был.

Нина Васильевна глотнула из стакана воды. Зал молчал. Сотни глаз смотрели на нее, многие впервые слышали о том, что было сделано ею в жизни.

— Орденом Ленина меня наградили за то, что мы с вами вскоре после войны не только справились с разрухой, но и создали самое крупное овцеводческое хозяйство.

Нина Васильевна рассказала, за что ей дали второй орден Ленина, «Знак Почета», три медали.

— Не для похвальбы я все это говорила. — Нина Васильевна помолчала, а потом просто и деловито сказала: — Ухожу я сегодня со своего поста, вот и хотелось взглянуть, как мы с вами жили. И прямо скажу, краснеть нам с вами не за что. Не подумайте, что легко мне было решиться на такой шаг. Я много ночей не спала, все маялась, как мне быть. Жила всю жизнь в заботах. Лишний раз некогда было в книжку заглянуть. И не заметила, как время-то убежало вперед.

Партия новые задачи поставила перед нами. Пришло время и село на промышленную основу ставить. Дела предстоят большие. Перестроить все хозяйство — дело нешуточное. Годы потребуются. Тут нужен такой председатель, у которого плечи крепкие, глаза зоркие, голова толковая, чтобы видеть далеко умел, чтобы сердце у него было беспокойное.

Нина Васильевна вышла из-за трибуны.

— А вам, дорогие мои люди, спасибо. Спасибо за то, что верили мне, что не боялись тяжкого труда, что зла никогда не таили. Если что и было не так, простите.

Нина Васильевна поклонилась. Зал напрягся как струна. Чей-то хлопок заставил всех вздрогнуть. И зал взорвался рукоплесканиями.

Нина Васильевна прошла к столу, села, вытирая платком глаза. А люди стояли и аплодировали. Когда наконец зал утихомирился, Маруф Игнатьевич спросил:

— Нина Васильевна, ты что-то не сказала, кого же за себя-то думаешь оставить?

Нина Васильевна посмотрела на Аюшу Базароновича.

— У комиссара есть предложение.

— А мы от тебя хотим услышать.

Нина Васильевна посмотрела на Ивана Ивановича и стала медленно вставать, точно хотела оттянуть время. И пока вставала, вся жизнь сына промелькнула перед ней. Она вспомнила, как он сделал первый шаг, шлепнулся на пол и засмеялся. Потом она его вела в первый класс, и никак не могла поверить, что сын уже такой большой. Когда он закончил десятилетку, они уехали на Алханайские горы, разыскали партизанскую землянку, подремонтировали ее и прожили в ней несколько дней.

Потом у Ивана Ивановича началась новая жизнь, он стал трактористом, кукурузоводом. А как-то зимой они были в Чите на совещании передовиков сельского хозяйства и вернулись оттуда с орденами. А вскоре Иван Иванович уехал в институт.

Она не знает, когда родилась мечта, что ее на посту председателя сменит сын. Эта мечта была всегда с ней. И она готовила к этому Ивана Ивановича. Они часто вечерами уносились в будущее, обдумывали, что предстоит сделать ему, наследнику матери.

И вот этот час пришел… Люди верили Нине Васильевне. И сейчас они вверят свою судьбу тому, кого она назовет. Аюша Базаронович выступит против Ивана Ивановича. Но он останется один и только потому, что люди знают, Нина Васильевна не отдаст колхоз в плохие руки.

Нина Васильевна отыскала взглядом Алексея. Немного подавшись вперед, он смотрел на нее открытым, влюбленным взглядом, как смотрят сыновья на мать. Перед этим взглядом и перед десятками других она стояла, как перед своей совестью.

— Я думаю… лучшего председателя, чем… Алексей Петрович Отрогов… нам не найти.

Нина Васильевна передала колхозные дела Алексею и сегодня впервые за многие годы не вышла на работу. У нее было такое ощущение, будто она мчалась во всю прыть на лошади и на всем скаку вылетела из седла. Все ускакали дальше, а она осталась одна, никому не нужная.

А тут еще примешивалось чувство вины перед сыном, Иван Иванович сразу после собрания, под предлогом, что едет на центральную базу, исчез и не появляется в селе уже который день. Нина Васильевна в тысячный раз задавала себе один и тот же вопрос: правильно ли она поступила, не предложив на пост председателя кандидатуру сына. Иначе поступить она не могла, но от этого Нине Васильевне было не легче.

Ведь прежде всего она отняла у себя мечту, а с мечтой расставаться не так-то просто. Судьба сына с этого дня началась бы совершенно иная. Может быть, получив самостоятельность, он стал бы совсем другим. «Да что это я его оплакиваю? — думала Нина Васильевна. — Инженер — не последняя фигура в колхозе. И если он настоящий мужчина, сам добьется всего. А тогда и ценить жизнь больше будет».

Нина Васильевна ходила по дорожке от дома к беседке и обратно. Светило солнце, ветра не было, а кусты трепетали листвой, шумели. На Урюмке бурлили перекаты. Стайками носились голубые сороки, садились на тонкие вершины талин и раскачивались на них.

Во второй половине дня появился Иван Иванович, небритый, с помятым лицом. Присел на крылечке, достал папиросу, закурил.

— Ваня, что с тобой?

— Ничего.

— Ты где потерялся?

— Ездил в город. По дороге к другу по институту завернул.

— Обиделся на меня?

Иван Иванович стряхнул с папиросы пепел.

— Спасибо тебе, мама. Позаботилась обо мне. Ты думаешь, мне теперь от Алешки жизнь будет?

— Ты погоди раньше времени умирать.

— Да я его видеть не могу.

— Ну и не гляди. У тебя же дело есть. Пойдем, я тебя покормлю. Потом поспи да приведи себя в порядок.

— Да ты разве поймешь? — Иван Иванович смял папиросу и встал. — В святые думаешь попасть.

— Ваня! — в голосе Нины Васильевны прозвучали металлические нотки. Иван Иванович потупился. — Я думала, мужчину вырастила, а оказалось, слюнтяя. Раскис! Оброс, сивухой пропитался, за версту прет, как из помойки. Стыдно смотреть на тебя. Иди проспись! Потом я с тобой поговорю.

Иван Иванович медленно побрел к калитке.

— Ваня, — негромко окликнула его Нина Васильевна.

Иван Иванович остановился, медленно обернулся.

— Что?

— Может, все-таки у меня отдохнешь?

Иван Иванович закрыл за собой калитку. У Нины Васильевны сжалось сердце. Разве таким она хотела видеть сына? Чтобы хоть немного отвлечься, Нина Васильевна занялась прополкой грядок с морковью и луком. Потом принесла с Урюмки воды, полила их.

На тропинке показалась соседка, Евдокия Тихоновна Каторжина. В руках у нее было две крынки.

— Нина Васильевна, я тебе молочка принесла свеженького да сметанки.

— Куда же мне одной-то столько?

— Сама поешь, люди зайдут, тоже угостить надо.

— Спасибо, Тихоновна.

— Кушай на здоровье. А я побегу. У меня в печке хлеб. Магазинский-то душа не принимает. Я потом тебе шаньги да пирожки со свежей капустой принесу.

— А что это ты к вечеру стряпню затеяла?

— Старик должен в баню приехать. Покормить его сладеньким надо. Смолоду любил пирожки со свежей капустой на сметане. Да и Олег должен явиться.

— Скоро свадьбу-то играть будем?

— Сама не дождусь. Старик сказывал, с Диной Кирюшкиной дружит. Дай-то бог. Девушка она работящая, уважительная. А нам, старикам, только доброе слово и надо. А твой-то еще долго один маяться будет?

— Кто его знает? Сердце все мое изболелось. От одиночества-то и водочкой баловаться начал.

— Так подыскала бы хорошую невесту.

— Я, грешным делом, сама думала об этом. Да разве он послушает меня.

— Вот горюшко-то. Ну, я побегу, хлеб бы не подгорел.

Евдокия Тихоновна засеменила к своей усадьбе. Нина Васильевна прошла в дом. У нее в первый раз было столько много времени, и она не знала, куда его девать, чем заняться. А от этого казалось, что дню не будет конца.

Взгляд Нины Васильевны случайно упал на сервант. Она подошла к нему. На полочке рядом с хрустальной вазой стояла старая фарфоровая чашка с трещиной возле ручки. Нина Васильевна унесла ее на кухню и бережно протерла. Эту чашку ей муж привез из Читы накануне войны. Как-то незаметно вся посуда перебилась, а она сохранилась. Когда бабы вечерами собирались к ней со своим горем, Нина Васильевна ставила на стол самовар, доставала из буфета кружки и единственную чашку. Как-то в шутку сказала: «Эх, бабоньки, кончится война, куплю я столовый сервиз, ложки и вилки из серебра, хрустальные бокалы. Накрою для вас стол, да такой, за которым и царицы не сиживали».

С этого и пошло. Другой раз лежит в постели, думает о колхозных делах, а мысли возьмут да и свернут к красивой посуде. Поэтому и первую покупку после войны в городе она сделала — двенадцать чашек с блюдцами.

Одной ей много ли надо? Но она нашла выход: заметит у кого-нибудь неважную посуду, поедет в город, накупит целый комплект тарелок, чашек и про запарник не забудет. По целому дню, бывало, мотается по колхозу, за всем доглядеть надо, надо все знать. Потом где-нибудь на чабанской стоянке возьмет да и выставит посуду на стол. Хозяйка от радости не знает, что и делать. Счастлива этим и Нина Васильевна.

За окном загудела машина. Нина Васильевна поставила в сервант на место чашку и вышла из дома. По ограде ходил секретарь райкома Николай Данилович Шемелин.

— Коля? Здравствуй, — зарделась Нина Васильевна.

Шемелин остановился, из-под косматых бровей долгим взглядом посмотрел на Нину Васильевну. Набежавший ветерок взъерошил его седую копну волос, несколько прядей бросил на красный рубец возле правого уха. Шемелин большой пухлой ладонью пригладил волосы.

— А я и не знаю, здороваться мне с дезертирами или нет?

— Ты, Коля, поздоровайся.

— Не буду.

Они пошли по дорожке к беседке. Возле грузного, немного сутуловатого Шемелина Нина Васильевна казалась маленькой, круглой.

— Я же ездил с делегацией в Казахстан, знакомился с их опытом ведения овцеводства. Вчера вернулся и не поверил, что ты могла такое выкинуть.

— Теперь поверил?

— Поверишь. Сегодня первый секретарь обкома мне такое выдал, что горячо на стуле сидеть было. Говорит, хлеб надо убирать, а не председателей менять. Как же ты на такое решилась?

— Не говори. Долго мучилась. Перед собранием несколько ночей не спала. Когда избрали Алешу, с облегчением вздохнула. Даже как-то больше себя уважать стала.

— А я думал вперед тебя уйти в отставку. Трудно сейчас тебе?

— Это, Коля, пожалуй, не то слово. Вскакиваю сегодня спозаранку, смотрю на часы, не проспала ли, а оказывается, идти-то на работу не надо. Все люди будут делать без меня: и мечтать, и ругаться, и спорить, и радоваться. Не позвонит секретарь райкома Шемелин и не спросит: «Вы хлеб-то в этом году думаете убирать? Так что же вы еще с ремонтом царапаетесь?» И такая меня тоска взяла, хоть ревмя реви.

— Это пройдет. А что же ты не Ивана Ивановича за себя оставила? Его же готовила.

— Не скрою, готовила. Да уж только так получилось. Перед собранием у нас разговор с комиссаром состоялся, он и сказал: «Состарился Иван Иванович раньше времени, и не без вашей помощи». А ведь правду сказал. Я-то думала поднатаскать Ваню и не заметила, как он стал на все смотреть моими глазами, и ни одной своей мыслишки. Я уже по старости тяжела стала на подъем, а он по лености своего ума дальше носа не хочет, да и не может увидеть. Открылся-то он мне весь, когда Алеша приехал. С помощью Алеши он мог бы председателем работать, так Анна между ними встала, а ее-то им уж не разделить. Все они еще горюшка хлебнут.

— Ты правильно сделала, у Алеши крылья покрепче. Ну, а сама-то как дальше жить думаешь?

— Хочу попроситься у Алеши агрономом на опытное поле.

На дорожке с блюдом в руках, накрытым полотенцем, появилась Евдокия Тихоновна. Увидела Шемелина, стушевалась.

— Вот и гостей бог дал. А я горячие шаньги и пирожки принесла.

— Балуете вы ее, Евдокия Тихоновна.

— Она нам, чай, не чужая, как же не побаловать.

— Спасибо, Евдокия Тихоновна, с нами ужинать.

— Ой, что вы. Да у меня старик сейчас явится.

Шемелин и Нина Васильевна прошли в дом.

— Ты только посмотри, Коля, какие румяные пирожки-то, — радовалась Нина Васильевна. — А пахнут-то как! В другой раз я тебя собственными угощу.

— Не забыла еще стряпню?

— Ничего, вспомню. Такие кренделя испеку, ты еще ахнешь.

— Посмотрим, посмотрим…

Нина Васильевна включила свет, вскипятила чай, и они сели ужинать.

— Одной-то тебе здесь будет не очень-то радостно.

Нина Васильевна вздохнула.

— Что же делать?

— Перебираться ко мне. Осенью я уйду в запас. Переедем в Читу. Квартиру мне обещают там.

— Пожалуй, пришла пора нам и о себе подумать. А может, здесь свой век доживать будем?

— Потом посмотрим.

— И сегодня, Нина, я, пожалуй, уж никуда не поеду отсюда.

— Оставайся. У тебя ведь там тоже, кроме домового, никого нет. А шофер-то где?

— Да поехал к знакомым. Сейчас явится.

Глава 7

Солнце только взошло, а Алексей был уже в конторе. На столе в папке лежали документы. Он подписал их, затем открыл толстую тетрадь и пробежал взглядом по последней исписанной странице. «Побывать на ферме. Что-то замедлились темпы строительства овцеводческого комплекса. Разобраться… Дать задание комиссару проверить, как подготовили полевые станы к уборке. Особо надо подумать о людях, которые приедут помогать. С Матвеем Ивановичем съездить к Алханайскому хребту, к торфяному болоту. Если мы организуем добычу торфа на подстилку скоту, то раза в два увеличим производство навоза».

Алексей отодвинул тетрадь, закурил. Не думал он, что так дело обернется. Все силы хотел земле отдать. «Но ничего не поделаешь. Толковых агрономов надо подобрать. Своих ребят растить. Бориса бы перетащить сюда, да теперь уж не поедет, духу не хватит спуститься на землю. Такого специалиста загубили».

В приемной послышались шаги, и в дверях появился Иван Иванович.

— Ты меня просил зайти.

— Просил. Садись.

Иван Иванович сел за приставной стол.

— Тебя почему несколько дней не было на работе?

— Так вышло, — неопределенно ответил Иван Иванович. — И отчитываться перед тобой не хочу и не буду. Сейчас принесу заявление об уходе.

Алексей загасил в пепельнице окурок, потер подбородок.

— И ты думаешь, мы без тебя не обойдемся?

— Тем лучше. — Иван Иванович дернул нос-лодочку.

— Но сначала ты подготовишь всю технику и проведешь уборку.

— Как я тебя ненавижу, Отрогов, — сквозь зубы процедил Иван Иванович.

— Мне твоя любовь не нужна. Но хочешь ты того или не хочешь, а работать придется. И давай договоримся, не будем мешать сладкое с соленым, пусть будет повидло отдельно и селедка отдельно. Если начнешь путать, жалуйся на себя.

— Пугаешь, — поднял взгляд Иван Иванович.

— Нет. Просто напоминаю, что нам предстоит серьезное дело делать. С этого мы и начнем. Какая там неувязка с навесными жатками? Ко мне вчера приходил жаловаться Игнат Романович.

— В его звене две старые жатки. Нет запасных режущих сегментов.

— Он говорит, что одна наклонная плоскость никуда не годится.

— Где я ему возьму?

— На то зима была. А у нас получается, как на охоту идти, так собак кормить. Сегодня же с Арсаланом еще раз проверьте, где у нас самые больные места, какие больше всего запчасти потребуются. Составьте список. Вечером заходите. Прикинем, что где можно будет взять.

Иван Иванович ушел. Алексей долго сидел в задумчивости. Он тоже не испытывал радости видеть Ивана Ивановича и знал, что малейший неверный шаг по отношению к нему люди истолкуют как месть.

Вошел Аюша Базаронович.

— Что это невесел, председатель? — улыбнулся Аюша Базаронович.

— Сон сегодня худой видел. — Алексей встал. — Я еду на ферму. У тебя к дояркам никаких дел нет?

— Итоги месяца надо подвести и передовикам вымпелы вручить.

— Тогда поехали.

Машину вел Алексей. Выехали за село. Дорога переметнулась через ложбину сопки и пошла низиной вдоль Урюмки. Всюду стояли зароды. По изумрудной отаве бегали хохлатые чибисы. Выискивая добычу, возле кустов низко над землей летали луни. Над лугами стремительно проносились стрижи.

— Красота-то какая! — вздохнул Алексей.

— Журавли уже табуниться начали.

— Я вчера у Талого озера был. Молодые лебеди тоже крылья пробуют.

— Петрович, а что у тебя с Анной происходит? — будто между прочим спросил Аюша Базаронович.

Алексей помолчал.

— Может, мы как-нибудь сами разберемся?

— Я так и думаю, пора вам разобраться. К тебе сейчас люди пойдут за советом и не только, как хлеб сеять. А что ты им скажешь, когда сам в двух бабах запутался? Да и не верю я в хорошего руководителя и человека, если он нечистоплотен в быту.

— И я такого же мнения.

— Это интересно. Выходит, на тебя наговаривают?

— Да нет, Аюша Базаронович, к сожалению, в этих сплетнях много правды. Только я не знаю, где больше моей нечистоплотности: или в том, что я до сих пор не порвал с женой, или в связи с Анной.

— Это что-то новое. Оправдываешь себя?

— Нет, просто думаю.

— И какой же вывод надумал?

— Вывода пока нет.

— Смотри, как бы его не пришлось делать партийной организации.

— Все может быть, Аюша Базаронович.

Они подъехали к ферме. Доярки уже закончили дойку и мыли ведра, стирали марлю.

— Вот и нам бог мужиков послал. Глядишь, и разговеемся, — посмотрела на Алексея высокая, стройная Тамара, жена Анания.

— Ананий узнает, он тебе разговеется, — подхватил шутку Алексей.

— Да мы, председатель, уж и не знаем, есть у нас мужья или нет. Всю весну они на полевых станах безвылазно жили, теперь из степи глаз не показывают. Скоро забудем, отчего ребятишки-то получаются.

— Ах ты бесстыжая, — замахала полными руками белотелая Глаша, жена Проньки. — И как только язык у тебя поворачивается срам молоть.

— Повернется. Будет недород ребятишек, а потом Петрович нас же и корить станет. Эх, бабоньки, скажет, я-то на вас надеялся, а вы подвели меня, без трактористов колхоз оставили, не могли уж ради общего дела лишний раз с мужьями понежиться. Мы бы с радостью понежились, да у нас гости в доме чаще бывают, чем мужья.

Бабы, слушая Тамару, даже ведра перестали мыть. На всех лицах блуждали веселые улыбки. Ждали, что же ответит председатель.

— Вот закончим уборку хлеба, женатых мужчин на месяц отпущу в увольнение. А девчатам найду женихов, всех до одной выдам замуж.

— Обманете, Петрович, — донесся несмелый голосок из-под навеса, где собрались девчата.

Аграфена погрозила им пальцем.

— Ах вы пигалицы…

Аюша Базаронович зашел в вагончик к дояркам.

— Как у вас тут дела? — спросил Аграфену Алексей.

— Да ничего. Надои после дождиков стали повышаться. Заведующего фермой не видели?

— В больницу его на операцию положили.

— Вместо него кого-то надо назначить. Одной мне тяжело.

— Я советовался с комиссаром и зоотехником. Решили вас назначить.

— Да вы что, Петрович, не справиться мне.

— Придется справляться. Перестройка фермы идет полным ходом. Решили вас и еще двух доярок направить на месяц на практику в один из совхозов возле Читы. Изучите, как организовано машинное доение, как они подбирают коров.

— На целый месяц?

— Я думаю, это немного. Слышала, что соседи отмочили. Перевели всех коров, без разбора, на механическое доение. Три месяца промучились, коров присушили, а механическую дойку выбросили. После этого председатель говорит, что доярки еще не доросли, чтобы работать на такой технике. Вот поэтому нам надо хорошо подготовиться.

— Для мехдойки нам придется часть нетелей закупить.

— Закупим. Только вы все хорошо продумайте. Как приедете с практики, соберем правление, вы и доложите, как будем внедрять механическое доение.

— Ехать-то я что-то побаиваюсь.

— Надо.

— А кого же еще из доярок взять.

— Возьмите одну из молодых и неплохо бы еще Тамару, жену Анания. Женщина она боевая, грамотная. Я думаю, ее надо и старшей дояркой назначить.

— В старшие она подойдет. Только поедет ли. Ребятишки.

— Уговорим. А с ребятишками мать повозится. Подбирай доярок и в следующий понедельник выезжайте. С зоотехником посоветуйся, на что особое внимание обратить. А сейчас приглашай доярок к речке на полянку. У комиссара к вам дело.

После разговора с доярками Алексей завез Аюшу Базароновича в село, а сам поехал на строительство овцеводческого комплекса. По пути заехал на кладбище, оно находилось за Дворцом культуры на небольшом холме. Алексей прошел к могиле матери. Она была обнесена железной оградкой. Алексей покрасил ее в первый же весенний день. Вместо памятника стоял кусок рельса, к нему был приварен штурвал от комбайна, над ним алела звездочка.

Алексей положил на могилку три алые саранки, он их сорвал еще по дороге, и присел на скамеечку. В этот день погибла его мать. Алексей попытался представить ее лицо, но оно было где-то далеко, точно не в резкости, забыл он и голос ее. Ему почему-то вспомнился один случай. Пошли они как-то осенью в лес за брусникой. Взяли с собой собачонку, старенькое отцовское одноствольное ружье, мать хорошо стреляла.

Собирают ягоду. Невдалеке собачонка залаяла. Алексей взял ружье и побежал посмотреть, на кого она лает. Вышел из-за кустов, на лиственнице низенько глухарка сидит, да большая. Выстрелил — упала глухарка. Пришел к матери, она погладила его по голове: «Но вот-у меня еще один кормилец вырос».

Теперь Алексей вспомнил голос матери. Он чем-то напоминал голос Анны, только чуть звонче был. «Анна… Даже: здесь без тебя не могу». Алексей услышал шаги. Оглянулся. К могиле подходила Елена Николаевна. Она была в темном платье, в темном платке. В руках держала два полевых цветка.

— Здравствуй, Петрович.

Алексей встал.

— Здравствуйте, Елена Николаевна.

— Вот к матери твоей пришла. Подружками были.

Елена Николаевна положила цветы на могилку и села.

— Росли мы вместе. Сюда на луга за цветами бегали. Веселая она была, проказница, будто торопилась жить.

— Как они с отцом-то жили? Я ведь не помню, еще маленьким был.

— Отец-то твой с характером был. Что скажет, как топором отрубит. Да любила она его, души в нем не чаяла. Теперь бы за тебя радовалась.

— Радости-то от моей жизни ей, пожалуй, маловато бы было.

Елена Николаевна не ответила. Алексей продолжал:

— У могилы вас, как мать, прошу, не таите на меня зла.

Елена Николаевна вздохнула.

— Да господь вам судья.

Катя любила свою работу, а потому быстро освоилась на новом месте. Теперь все заботы коллектива детского сада были и ее заботами. Катя познакомилась с родителями и знала, какие семьи нуждаются в ее помощи, и, как могла, помотала. Так невидимыми нитями привязывало ее к себе село Озерное. И тем не менее Катя втайне все еще надеялась, что Алексея рано или поздно переведут работать куда-нибудь в управление (ведь предлагали же), и они переедут в город.

Поэтому, когда Алексея избрали председателем колхоза, Катя огорчилась: дорога в город была отрезана. И в то же время родилась новая надежда. После того памятного вечера, когда они отпраздновали пятилетний юбилей, Алексей еще больше замкнулся. «Теперь уж он остепенится», — думала Катя. Ей нравилось, что люди стали относиться к ней с бо́льшим уважением. Даже Ефросинья как-то зашла в кабинет и застыла в монашеской позе у порога.

— Вы что это там у двери-то топчетесь? — спросила Катя.

— Да ты же теперь председательша…

— Ну и что ж из этого?

— Так как же с тобой теперь говорить-то?

— Да так и разговаривать, как разговаривали раньше. Председатель-то Алексей Петрович, а не я.

— Оно, конечно, так, но если разобраться, то совсем не этак…

— Все понятно, — рассмеялась Катя. — Что вы хотели?

— Сын письмо прислал. Надумал в городе остаться. Так ты скажи Петровичу, пусть он ему пропишет, чтобы не смел мать в одиночестве оставлять.

— Так вы сами и сходите к нему.

— Да ты что, сердешная, в уме ли? Я еще с девок робею перед мужиками. Так ничего, а как поглядит какой, я вся слабею, слова в зубах застревают. А твой-то Петрович уж больно строг. А я этой строгости совсем не выношу.

— Хорошо, я ему скажу.

День, как и прежние, в милых сердцу заботах, прошел быстро. Катя с Иринкой пришли домой, полили цветы на клумбах, потом Иринка убежала играть к соседским ребятишкам, а Катя стала наводить порядок. Стирая пыль со стола в кабинете Алексея, она в полузакрытом ящике заметила что-то светлое, похожее на материал. «Что-то припас для подарка», — подумала Катя. Немного поколебавшись, выдвинула ящик. В нем лежала кремовая рубашка. Катя взяла ее и опустилась на стул. Какая-то безотчетная тревога охватила ее. Эту рубашку она видела где-то. Но где? Напрягла память, и перед ней всплыла картина: в разорванной собакой куртке стоит Анна, а на земле у ног ее кремовая рубашка. «Не мажет быть…» Рубашка обжигала ей пальцы. Катя бросила ее в ящик.

«Мог же Алексей и сам купить рубашку, — старалась успокоить себя Катя. — Нет, не мог. Я ему сама всегда покупаю. Он даже размера своего не знает…» И опять перед глазами всплыла Анна. С вызовом, как показалось тогда Кате, глянула она на нее, потом отвернулась и отошла к мотоциклу. «Не бросит он эту потаскуху». Горькая обида сдавила грудь. Теперь что бы ни делала Катя, все валилось из рук. А тем временем наступили сумерки. Катя сходила за Иринкой, умыла ее, накормила и стала укладывать спать.

— А ты что, мамочка, такая? — заглядывала в глаза Кате Иринка.

— Какая?

— Совсем чужая. У тебя головка болит?

— Да, да. Спи, моя крошка. Пусть тебе приснится белый медвежонок, а еще много-премного цветов.

— А тебе пусть приснится наш папочка. Он же самый хороший и самый сильный. Папка даже пургу не боится. Ты знаешь, куда мы с ним поедем? Далеко-далеко…

— Спи, роднуля.

Катя, сдерживая рыдания, вышла из Иринкиной комнаты. Вскоре приехал Алексей.

— Ужин на кухне. Сам разогревай, — не взглянула на Алексея Катя.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось.

Катя исчезла в дверях. Алексей выпил стакан холодного чая, прошел в свой кабинет, закурил. «Что опять с Катей? Какая ее муха укусила?» И тут же забыл об этом. Он сегодня был на торфяных болотах. Торфа много. Алексей достал с полки учебник по агрономии. Нашел раздел удобрений. «Лучшим подстилочным материалом считается верховой слаборазложившийся торф, применяемый в виде сухой крошки, — читал он. — Для крупного рогатого скота его необходимо 5—6 килограммов в сутки». Алексей отодвинул учебник. «Что же получается? В сутки потребуется для нашей фермы около трех тонн торфа. Таким образом, каждый месяц мы будем иметь дополнительно около ста тонн удобрений. Надо организовать добычу торфа. Его вместе с навозом и минеральными удобрениями мы можем использовать для подкормки поливных лугов и пастбищ».

Мысли Алексея прервала Катя. Она подошла к столу и в упор посмотрела на Алексея.

— Что с тобой?

Катя рывком открыла ящик стола.

— Что это? — кивнула она на рубашку.

— Рубашка, — повел плечами Алексей. — Но это называется, шарить по чужим карманам.

— С тобой доживешь до веселой жизни. Где взял рубашку?

— Уверяю тебя, не ворованная.

— Так я скажу, где ты ее взял: тебе подарила Анна.

Алексей не ответил. Он смотрел через стол в угол и чуть слышно постукивал пальцем.

— Что молчишь? — наступала Катя. — Я завтра при всем народе швырну ей эту рубашку.

Потемнело лицо у Алексея. Тяжелым взглядом посмотрел он на Катю.

— Попробуй только.

— Что тогда? Прогонишь? Да я сама хоть сегодня уеду. Пропади ты пропадом со своей Анной.

Катя торопливо, точно спасаясь от кого-то, выскочила из кабинета. Алексей долго ходил из угла в угол, курил папиросу за папиросой. «Что делать? Иринка… Она мне не простит, да и я бы не простил. Сиротский хлеб не на меду испечен. Да и люди не поймут, скажут, в председатели выбился, и жена не пара стала, к любовнице потянуло. Дожился ты, Отрогов. Ну да ладно… Будет день, будет пища». Алексей лег на диван.

В эту ночь Катя не сомкнула глаз. Она свернулась под одеялом, всплакнула. От этого стало немного легче. Катя вспомнила детство, юность. Жила она с родителями за городом в небольшом поселке. Возле домов протекала неширокая речка. За ней по долине тянулись поля, за ними темнел лес. Катя была единственным ребенком в семье, ее любили, баловали. Всегда с нетерпением она ждала осени. Когда наступал конец августа, они с матерью отправлялись за ягодами или грибами. Хорошо в эту пору в лесу. Купаются деревья в тумане, прохлада, тишина, ни одна веточка не шелохнется. И вдруг совсем рядом зашумит, затрепещет круглыми листочками осинка, точно испугается чего-то. Степенные березы смотрят на нее с осуждением. Толстым слоем лежит прошлогодний лист. Пахнет прелью. Катя приглядывается. Вроде ничего нет. И вдруг из-под листка выглянет бледно-желтой махровой кромкой груздь. Катя уберет лист, а там целый выводок.

— Мама, ты только погляди. Прелесть-то какая! — кричит Катя.

— А мне целых два гнезда попалось, — отзывается мать.

— А моховики собирать?

— На жареху отцу надо. Да и сушить их будем.

— А я два королевских масленка нашла. До чего же они славные, будто брусничным соком подкрашены.

— Такие уж они модницы.

— А куда же рыжики подевались?

— Они в бору на твердых местах растут.

С полными корзинами шли к роднику. Прозрачная вода вскипала между камней в распадке. Катя с матерью садились на толстый мох и завтракали. До чего же был вкусный хлеб с ключевой водой…

А там пришло время, когда на Катю начали поглядывать парня. Это было в восьмом классе. Как-то Катю толкнул Николай Подойницын, классный заводила. Она больно ударилась о парту и заплакала. К Николаю подошел Витька Слепченко, мальчишка тихий, незаметный, и со всего маху ударил его. Катя от удивления и про слезы забыла. Потом они с Витькой стали дружить. Катя как-то сказала, что любит военных, и Витька пошел в офицерское училище. Он уже кончал его, когда Алексей поселился у них в доме…

Катя слышала, как на рассвете встал Алексей, завел в ограде машину и уехал.

На работу Катя пришла усталая, разбитая, хотя старалась держаться весело. Но Ефросинья заметила, что темно на душе у председательши. А когда Катя зашла на кухню, та спросила ее:

— Никак, плакала, сердешная?

— С чего это вы взяли?

— Глаза-то провалились. Да и сон я сегодня худой видела. Подходит ко мне цыганка, руку протягивает, погадать просит. А у самой пальцы длинные, на них золотые перстни с дорогими камнями. Начинает гадать. Я смотрю и диву даюсь: передо мной не цыганка, а ты стоишь, пьяненькая да веселая. Потом сняла кольца, швырнула их и пошла плясать. Пьяная да веселая — это к сердечной боли. И кольца бросала неспроста. Быть слезам и печали. А цыганкой была — это к дороге. Заберут Петровича в большие начальники, помяни мое слово. И будешь ты всю жизнь маяться, кочевать с места на место, как цыганка.

— Может, у цыган-то только и есть жизнь. Всегда в дороге. И ветер и солнце всегда с тобой.

— Да ты очнись, сердешная, — испуганными, округлившимися глазами Ефросинья посмотрела на Катю. — Я недавно кино про цыган смотрела. Страх божий. Мужики на конях с кинжалами да плетками. У меня от одного виду душа занемела. Как с ними бедные бабы живут?

— Мне бы сейчас цыгана с ножом и на коне. Умчалась бы я с ним на край света…

— Да ты, сердешная, уж не заболела ли? Не вызвать ли врача?

Глава 8

Механизаторы, пропахшие вялеными травами с прокопченными лицами, снова собрались на полевом стане. Они пригнали комбайны и второй день пробовали их: гудели моторы, стучали молотки. Маруф Игнатьевич с утра до вечера крутился возле парней и девчат, помогал им устранять недоделки, а то и просто смотрел на их работу, вдыхал масляный запах машины и от этого, как и многие годы назад, испытывал ту тревожную радость, какую испытывает только хлебороб перед началом уборки урожая.

— Мужики, перекур! — скомандовал Ананий.

Парни присели тут же возле комбайнов еще на зеленой невытоптанной траве, задымили. Девчата с Анной пошли в столовую попить компота.

— Маруф Игнатьевич, расскажи-ка, как ты в позапрошлом году Проньку выручил, вместо доброго сена осоку ему подсунул.

У Анания под широкими бровями плутовато поблескивали карие глаза.

— Что, Прокопий, сказать им али как? — погладил седую бороду Маруф Игнатьевич.

— Валяй, дело прошлое, — махнул рукой Пронька.

— У меня в тот год сыновья в разъезде были: Борис в город уехал работать, Олег еще из армии не пришел. А тут сенокосная пора подоспела. И Прокопий тоже один оказался. Вот мы и спарились. Отвели нам покос возле озера, у Старого Онона. На буграх-то трава добрая, острец, листовничек, только телят кормить. А возле озера осока, возьмешь рукой, как серпом дерет. Если жадная корова схватит, язык рассадит.

Сметали мы шесть зародчиков. Смотрю я, не кумекает Прокопий в травах. Ему лишь бы сено, а будь оно хоть из прутьев: не самому жевать.

Настало время вывозить зародчики. Я ему и толкую: «На бугре-то сено ни к лешему: один острец да листовничек, от него, паря, коровы мерзнут. У меня как-то с таких кормов в крещенские морозы чуть телята не околели». Смотрю, Прокопий приуныл, потом говорит: «Что же это я раньше не подумал, не отказался от этих покосов? У меня хлев погнил, в пазы воробьи пролетают. Изведу я на таком сене коровенку».

Я для порядка промолчал, потом похлопал по плечу: «Так и быть, паря, выручу я тебя. Забирай осоку. От нее и в сорокаградусные морозы коровы потеть будут. У меня хлев-то теплый. Как-нибудь перебьются коровы на остреце».

— Ха-ха-ха!

— Го-го-го!

Покатывались парни. Пронька тоже смеялся.

— Я только одного понять не могу: разговор-то у нас один на один с дедом был, а назавтра уже вся деревня знала, — царапал затылок Пронька. — Каждый спрашивает: «Как твоя коровушка потеет от осоки?»

— Жена-то тебя ухватом не отвозила? — спросил Ананий.

— Куда ей… Только и сказала: «Пронюшка, а дед-то тебя ненароком не обманул?»

Петька повалился на траву и, повизгивая, дрыгал ногами. Глядя на него, мужики смеялись еще больше.

— Так Пронькина корова и потела всю зиму на осоке? — спросил деда Ананий.

— Да нет, это я делал, чтобы научить Прокопия в крестьянском деле разбираться. Потом мы все сено поделили как надо.

На полевой стан подошла колонна автомашин — двенадцать ЗИЛов с тележками и без тележек, с наращенными бортами. Шоферы заглушили моторы и вылезли из душных кабин. Все они были как на подбор — немолодые, но крепкие мужчины. Держались уверенно, с достоинством.

— Геологи, — определил Пронька.

Действительно, это были шоферы из геологического управления, асы своего дела. Север не терпит слабых, поэтому эти люди на своих собратьев, которые укатывали степные и асфальтированные дороги колесами грузовиков, смотрели чуточку свысока.

К механизаторам подошел мужчина лет тридцати пяти, в кожаной куртке и кожаной кепке. Лицо его было коричневым от загара, выгоревшие брови чуть золотились.

— Добрый день, — поздоровался он.

— Здорово! — разноголосо ответили механизаторы.

— Где нам начальство найти?

— Это смотря для каких дел, — встал навстречу Маруф Игнатьевич.

— Для начала где-то определиться надо.

— По этой части — ко мне. Будем знакомы. — Маруф Игнатьевич протянул костлявую руку и назвал себя.

— Муратов Игорь Николаевич, начальник колонны.

— Из Читы прибыли?

— Из Читы.

— Двенадцать человек? Ах ты мать честная, я одиннадцать поджидал. Ну да ладно, что-нибудь сообразим.

К разговаривающим подошел Александр Александрович Тюкавкин, или Сан Саныч, как его здесь все звали.

— О, Сан Саныч…

— Здорово.

— С приездом, паря.

Сан Саныч много лет работал с геологами по Онону. Несколько раз по всему лету партия стояла на Урюмке и под Алханаем. Многие Сан Саныча знали еще молодым. Теперь он погрузнел, от этого казался ниже ростом. Лоб опоясали морщины.

— Давненько ты у нас не бывал. — Маруф Игнатьевич крепко пожал ему руку.

— Как-то недавно по пути забегал. А так года три дорог к вам не было. Все по северу скитался.

Сан Саныч бросил любопытный взгляд на Петьку.

— Никак, Петро?

— Но-о-о.

— Уж в трактористах ходишь?

— Но-о-о.

— Вот время-то летит…

— Игорь Николаевич, ставь машины вот сюда, от комбайнов вдоль межи, — показал Маруф Игнатьевич. — В другом месте зря мазутом землю не пачкайте. Наш председатель, паря, насчет этого строг.

— Все ясно, — кивнул Муратов.

Шоферы поставили автомашины, и Маруф Игнатьевич повел их в домик, который стоял за палисадником. В домике было чисто, хотя и не очень просторно. В углу стоял телевизор, рядом на тумбочке — радиоприемник, у дверей — стол.

— Вот здесь и располагайтесь. Умывальник на улице. Каждый вечер будет баня.

— Парок-то в ней есть? — спросил Сан Саныч.

— А как же без пара? Столовая рядом. С дороги-то, поди, проголодались?

— Не мешало бы по кружке чаю.

— Я сейчас распоряжусь. Сегодня вы уж извините, настройка идет, ну а завтра довольствие будет по всей форме.

Маруф Игнатьевич сходил в столовую и вернулся.

— Сейчас бабы чаек сгоношат.

— Маруф Игнатьевич, а книги, газеты будут? — спросил паренек в тельняшке.

— Тебя как звать-то?

— Слава Шубин.

— Вячеслав, значит. Газетами и журналами у нас ведает комиссар Аюша Базаронович. С завтрашнего дня все будет, библиотекарь привезет.

— А вы-то, батя, какую тут должность занимаете? — спросил Славка.

— Как тебе ясней рассказать: ответственный я за питание, и за порядок, и за все прочие дела.

— Маруф Игнатьевич, я смотрю, вы что-то припоздали с уборкой-то, — посочувствовал Сан Саныч. — Везде уже на полях комбайны.

— Видишь, Александрыч, хлеб-то мы по назьму сеяли. Вот он малость и пронежился. Зато погляди на поля. Давно я такой пшенички не видал.

— Маруф Игнатьевич, имя у вас какое-то странное, первый раз такое слышу, — поинтересовался Муратов.

— Не говори, паря. Сколько я с этим именем горя натерпелся, не приведи господь никому. В детстве как только меня не дразнили:

Тетушка Маруфа,

Древняя старуха.

По улице идет,

Крыши достает.

Да это не старуха,

А дедушка Маруфа.

Горох воровал,

Штаны новые порвал.

Все это проклятущий поп Филаретка, чтобы ему на том свете шею сломать. Жил он по соседству, в селе Ключевском. Земли-то у нас граничат. У Филаретки была кобыленка тощая, злая, а пакостная, каких свет не видывал. И наповадилась эта проклятущая животина на наших хлебах пастись. Придет ночь, угомонятся люди, она в овсы. Как только ее казаки не отваживали, ничего сделать не могли. Когда вышли из терпения, загнали ее и атаману жалобу подали. Филаретка и затаил злобу на казаков. А тут, как назло, церковь в нашем селе от молнии сгорела. Вот и пришлось младенцев-то у Филаретки крестить. Он свою злобу-то на этих младенцах и выместил. Надавал такие имена, что вдругорядь при людях-то совестно и произносить.

— Что же казаки-то терпели?

— Да что сробишь-то, ведь какой ни есть, а батюшка. Вот и терпели. Да только в гражданскую войну ему это припомнили. Подался Филаретка к белым. С бандой барона Унгерна по Онону свирепствовал. Под Алханаем его партизаны и шлепнули.

Маруф Игнатьевич выглянул в окно.

— Заговорил я вас. Пошли чаевать.

Все гурьбою вышли на улицу. К домику подходила Анна.

— Это наш самый главный начальник, — кивнул в сторону Анны Маруф Игнатьевич.

— В нашем полку прибыло? — окинула дружеским взглядом шоферов Анна, представилась, а потом спросила, как устроились.

— Одной койки нет.

— Сейчас привезут. Работы, товарищи, будет много. Жалоб на то, что мало спать придется, принимать не буду. Водочкой из вас никто не балуется? Предупреждаю сразу, если есть любители спиртного, сегодня же отчаливайте назад.

— Ого, — сверкнул глазами Славка.

— Вот когда узнаю, что кто-то сел за руль с похмелья или после рюмки водки, вот тогда будет «ого».

— А рыбачить-то хоть можно? — улыбнулся Муратов.

— Если ухой угостите, спасибо скажу. У Маруфа Игнатьевича под скалой таймень на три пуда пасется.

— Правда, Маруф Игнатьевич? — загорелись глаза у Муратова.

— Не все сразу, ребята.

Шоферы пошли в столовую, а Анна к комбайну. Ее встретила Дина.

— Анна, видишь вон того белого мужчину? — Дина кивнула на Сан Саныча. — Ну, справа от Маруфа Игнатьевича идет?

— Вижу.

— Так это Петькин отец и есть.

— Не мели Емеля…

— Так он весной-то у Аграфены жил.

— До всего тебе дело, беда с тобой.

— Да я так, — обиделась Дина.

Вечером Сан Саныч встретил Петьку у столовой.

— Пойдем-ка к машине, я тебе подарок небольшой привез.

Сан Саныч достал из кабины новенькую бескурковую двустволку.

— На, держи.

— Вот это да! — вырвалось у Петьки. У него было старенькое одноствольное ружье двадцать восьмого калибра. — У меня же денег нет. Надо у мамы спросить.

— Я с ней сам договорюсь.

— А где же взять порох и дробь?.

— Я тебе готовых патронов сотни три привез.

— Спасибо, Сан Саныч.

— Время выберется, вместе на озера сходим.

— Ладно.

Проснулась Анна от журавлиного крика. В окна несмело пробивался ранний рассвет. На соседней койке, подложив руку под щеку, сладко спала Дарима. В уголках ее губ лунным светом застыла улыбка. Черные волосы разбросаны по подушке. На второй койке спала Дина. Она одной рукой прижимала к груди угол одеяла, а вторую отбросила от себя и что-то невнятно шептала во сне. С улицы опять донесся многоголосый журавлиный крик.

Анна оделась и тихо вышла из общежития. Воздух за ночь остыл и приятно обдал ее свежестью. Над Ононом клубился туман. На востоке узкой полоской растянулось облако, нижняя кромка его алела. С поля донесся призывный голос перепелки: «Фють-пюри, фють-пюри». «Певуньи вы мои», — с теплом подумала Анна и пошла к полю. И тут она увидела длинную фигуру Маруфа Игнатьевича. Он стоял в пшенице и заскорузлой рукой гладил колосья. Анна тихо подошла к нему. Маруф Игнатьевич поднял голову и посмотрел вдаль. Глаза его затуманила тоска. Так глядит на небо раненая птица.

— Доброе утро, Маруф Игнатьевич, — негромко поздоровалась Анна.

— Ты тоже бессонницей маешься? — не поворачивая головы, спросил Маруф Игнатьевич.

— Какой сегодня сон.

— Я тоже не мог глаз сомкнуть. Почитай, тридцать лет с гаком первым выезжал и последним уходил с поля. И чего только не повидал за эти годы. Ветры хлестали, дожди неделями мочили, приходилось и по мерзлой земле уборку вести, урожай и снегом заваливало прямо в поле, потом уж весной до валков добирались. И губило-то всегда такой хлеб, когда вырастет колос к колосу. А ноне люди без меня жать начнут. Это как же так? Маруф в обоз. Помогай бабам печки топить, пирожки печь… До какой же ты жизни дожил? Сейчас поглядел на поле, и сердце от боли зашлось… — Голос старого хлебороба дрогнул, на глаза навернулись слезы. Чтобы скрыть волнение, Маруф Игнатьевич закашлялся, сорвал колос и стал разминать его на ладони.

— А меня, Маруф Игнатьевич, начинает в озноб кидать. Управлюсь ли с уборкой? Вон сколько народу привалило.

Маруф Игнатьевич уже справился с волнением.

— Оно, Анна Матвеевна, перед большим делом всегда так. Я ведь три войны прошел: на Халхин-Голе воевал, на западе, потом опять с самураями. Механиком-водителем был. Только одни фашисты у меня пять танков сожгли. Сколько раз ходил в бой, а привыкнуть никак не мог. В бою не робел, а перед атакой сожмет всего, дыхание застревает в груди. Возьмусь за рычаги. Под ногтями колет, и все кажется, плохо рычаги держишь. Так вот и у тебя. В поле выйдешь, сразу полегчает. Машины в отряде добрые. И люди надежные. Лиха беда начало. А когда колесо закрутится, его только подталкивай.

У старой реки на лугах закричали журавли.

— Что это они сегодня спозаранок покоя не знают?

— Какая-то неувязка с молодняком. Вчера я наблюдал. Два поздыша подросли. На крыльях их поднимают, а они упрямятся, неба боятся.

— Странно, птицы — и неба боятся.

— Это они потом птицами станут, когда крылом неба коснутся.

Вскоре на полевой стан приехали Аюша Базаронович, Арсалан и мать Анны Елена Николаевна. На Елене Николаевне был темный костюм, на груди ее поблескивал орден Ленина.

— Как вы тут, мои-то, живете? — входя к девчатам, спросила Елена Николаевна.

— Хорошо, тетка Елена, — за всех ответила Дарима.

— Не холодно?

— Пока нет. А потом печку подтапливать будем.

— Мы во время войны тоже на этом поле работали. А жили в зимовейке с железной печкой. Нары делали, на них и спали.

— Тетка Елена, как же вы работали-то, расскажите. — Дарима поставила Елене Николаевне стул.

Елена Николаевна села, положила тяжелые руки на колени, помолчала.

— Когда Матвей Иванович пошел на фронт, я слово дала на его трактор сесть. Да не только я, все жены трактористов решили механизаторами стать. В сорок втором году мать Алексея Петровича женский отряд создала. Пахали, сеяли. А убирали на прицепных комбайнах. Горюшка хватили: и холодные и голодные находились, а за полями ухаживали, фронт-то снабжать хлебом надо было.

В сорок третьем году мы хороший урожай вырастили. Мать-то Алексея Петровича погибла, начальником отряда я стала. И вот как-то утром Нина Васильевна прискакала к нам на коне, вытаскивает из кармана газету и говорит: «Читайте, бабоньки».

Батюшки!.. Наш отряд вышел победителем во Всесоюзном социалистическом соревновании среди женских тракторных бригад и отрядов. А за трудовой подвиг Центральный комитет комсомола наградил нас Красным знаменем и первой премией в сумме сто пятьдесят тысяч рублей.

Мы от радости обнимаемся, плачем и смеемся. Знамя да еще столько денег… И все это за простую работу… Так и с ума сойти можно. Несколько раз перечитывали газету, а все поверить никак не могли.

Приостыли немного, давай гадать, что с такой сумасшедшей суммой делать. У нас в отряде почти одни девчата были, обносились. Решили мы одежонку справить. Учителям деньги выделили. Надо было помочь и многодетным солдаткам и вдовам, кому купить козу, кому поросенка.

У нас Таня Мунгалова работала, бедовая девка. Она и говорит: «Давайте мою часть. Оденусь. Жениха себе отхвачу. Ох и нацелуюсь, бабоньки».

Что тут опять началось, хоть из зимовейка убегай. Нина Васильевна слушает нас, а сама посмеивается, мол, помечтайте хоть маленько, и то на душе легче будет. Когда про женихов заговорили, Аграфена Бянкина, мать Петьки, тогда она совсем молоденькой была, соскочила с нар: «Где ваши женихи-то? Не дело, бабы, надумали. Мы-то как-нибудь пробьемся, а войне-то еще конца нет. Надо фронту помочь. Наши-то парни почти все танкисты. Давайте деньги отдадим в Фонд обороны. Чем скорей парни фашистов побьют, тем скорей домой вернутся».

Правду она сказала. Без мужиков-то у нас в колхозе дела все хуже и хуже становились. Да и сирот и вдов уже больше половины села было. До каких же пор она, кровушка-то, литься будет? Сдали мы эти деньги в Фонд обороны. А за хороший-то урожай мне потом и дали орден. Да не только он мой, он и матери Алексея Петровича. Да не довелось ей его, орден-то, носить.

Открылась дверь, показался Петька.

— Девчонки, на митинг!

На митинг собрались в палисаднике. На флагштоке алел флаг. Парни держались солидно, были немногословны. Девчата вели себя с ними немного скованно, знали, что без помощи парней трудно им будет управляться с комбайнами. Только в поведении Анания ничего не изменилось. Привалившись к стволу сосны, он снисходительно посматривал на молодежь.

Из-за деревьев вынырнул Пронька и встал рядом с Ананием.

— Дай, паря, закурить.

Ананий глянул на Проньку, и в его карих глазах вспыхнул веселый огонек. На Проньке были широченные диагоналевые галифе с красными кантами, заправленные в синие с полоской носки, отчего старые растоптанные ботинки казались непомерно большими. Брюки узеньким ремешком были перехвачены чуть ли не под мышками.

— Пронька, да ты по какому случаю так вырядился? — сдерживая смех, спросил Ананий. — В клоуны решил податься?

— Я видела, он на рассвете в таком виде от тетушки Долгор вышел, — сообщила Дина.

— Ай да Пронька. Узнает Дашибал, поплачет твоя шея в ременном аркане.

— Да что тетушка Долгор. Он что-то все утро за коровой гонялся.

Раскатистый смех вихрем крутнулся по палисаднику.

— Чтоб она околела, эта корова, — зло сплюнул Пронька. — Не будь я Пронька, если не сварю из нее бухлер. Травы кругом хоть подавись, а она штаны мои сжевала.

— А ты что, их на рога ей вешал?

— Какие там рога, — крутил рыжей головой Пронька. — Под кем лед трещит, подо мной ломается. Погасили вечером в общежитии свет. Все храпят, а я хоть глаза сшивай. В голову лезет всякая чертовщина. Душно, дышать нечем. Днем я под навесом верстак присмотрел. Перенес туда постель. Улегся. Штаны на гвоздик повесил. Сон меня враз сморил, как младенца.

Утром проснулся. Закурил. Смотрю, а штанов нет. Думал, во сне мне это снится. Опять же не сплю. И гвоздь вот он из доски торчит. Тут я подхватился, туда-сюда. Бегу за поварню. За ней корова стоит и жует мои штаны. От удовольствия, проклятая, даже глаза закрыла. Я хвать за штаны, а от них только опушка да ремень остались. Вот я и облачился так, не голешом же уборку начинать.

— Смотри, Пронька, как бы тебе в другой раз корова бабью радость не отжевала. Как потом домой явишься? Жена за такую халатность и на порог не пустит.

Девчата смущенно отвернулись, парни гоготали на всю степь.

— Ох, Ананий, и как тебя, только такого срамника, земля держит, — качала головой тетушка Долгор.

Пришли Аюша Базаронович, Анна, Дарима и Елена Николаевна. Дарима с Анной прошли к механизаторам, а Аюша Базаронович с Еленой Николаевной остановились под флагштоком.

— Товарищи, прежде всего разрешите мне поздравить вас с началом хлебоуборки, — начал Аюша Базаронович. — Для всего нашего народа это событие большое. От того, сколько мы засыплем зерна в амбар, зависит благосостояние всей страны. Как видите, сегодня мы не просто выезжаем в поле, а начинаем решать большое государственное дело. И об этом должны помнить все каждую минуту.

Вчера нас приглашали в райком партии. В некоторых районах засуха, хлеб не уродился. Но область должна выполнить план по сдаче зерна государству. Поэтому наша задача — собрать каждый колосок, каждое зернышко. Это задание партии. И я уверен, что вы это задание выполните с честью.

А теперь слово нашему прославленному хлеборобу Елене Николаевне Огневой.

— Я вот смотрю на наших девушек и войну вспоминаю. Мы вот здесь так же собирались перед уборкой, русские бабы и бурятки. Было у нас одно горе, погибшие мужья, и одно стремление — выстоять и победить. И мы победили, потому что одной семьей жили.

Некоторые сейчас, поди, думают, что это старуха в воспоминания пустилась. Я это к тому сказала, истинная-то сила людей в беде проявляется. И слава богу, эта беда-то быльем зарастает. Дорог был хлеб в войну. Но цена на него и сейчас не упала. Наш хлебушек золотом называют. Только без хлеба-то и золото тускнеет, ни к чему оно тогда. Вот и получается, выше хлеба-то ничего нет. Среди вас дочь моя стоит. Так вот ей мой материнский наказ: уж если назвалась хлеборобом, так дорожи этим званием. А честь хлебороба — какой урожай вырастила, как поле убрала. И чтобы мне не пришлось краснеть за тебя, дочка, и за вас всех тоже. Большой дороги вам всем. Я думаю, придет время, и ваши имена будут знать так же, как имена ваших отцов и матерей.

— Еще кому слово? — спросил Аюша Базаронович.

Вперед вышла Дарима.

— Спасибо вам, Аюша Базаронович, за доверие и вам за добрые слова, Елена Николаевна. Аюша Базаронович, а в райкоме скажите, наш отряд задание партии выполнит.

Набежал ветер, хлопнул флаг. Все подняли головы. Флаг красной птицей поднимался над палисадником. А над ним величаво летела стая журавлей.

По густой пшенице бежали волны. Тяжелые колосья, шелестя, то склонялись, то поднимались. Анна на комбайне подъехала к полю и загляделась на эту необычайную красоту, но тут же спохватилась, включила муфту сцепления молотилки. Застрекотали ножи, завращалось мотовило. Еще одно, второе движение руки, жатка легла на землю. Анна опустила сцепление, комбайн медленно тронулся с места. Мотовило осторожно коснулось колосьев. По транспортеру справа налево пошел хлеб, золотистой волной потянулся по полю вдоль комбайна.

Анна сверху напряженно следила за работой жатки. Комбайн на неровностях покачивало. С непривычки казалось, что он сильно кренится. Анна сбрасывала газ, с силой сжимала штурвал. Кое-где на гребнях жатку подбрасывало, срез получался высоким. Анна с тревогой оглядывалась, не получилось ли огреха.

Прошла первую ходку от межи до межи, с облегчением вздохнула: выдюжила. И опять перед глазами нескончаемый поток хлеба. Валок ложился толстый, пышный. Ровно, без усилий работал мотор. «Только бы сегодня не сплоховать, а потом пойдет», — думала Анна.

С каждым пройденным загоном Анна чувствовала себя уверенней, напряжение спадало, комбайн становился послушен. Теперь она могла и оглядеться. День уже был в самом разгаре, светлый и яркий. В небе кучились белые с синевой облака. По склонам гривастых сопок желтели квадраты полей. Время от времени впереди комбайна серыми комочками с черными полосками по спине взлетали перепелки и тут же падали в хлеб.

— Несмышленыши, в сторону улетайте! — кричала им Анна.

В это время возле самых ножей жатки ударила белесыми крыльями молодая дрофа. Анна от неожиданности нажала на тормоз, комбайн, качнувшись, замер. Дрофа, казавшаяся непомерно большой, подпрыгивала, беспомощно била крыльями и, подминая колосья, опускалась. Ей нужен был разбег, но разбежаться мешал хлеб. Наконец она поднялась на крыло и полетела к сопке.

Анна поехала дальше. Оглянулась. Петька ехал следом. Наклонившись с сиденья, он проводил взглядом птицу. У Петьки был старенький комбайн без кабины. «Когда похолодает, намерзнется парень». За ним лесенкой шло пять комбайнов. На других шести парни под командой Даримы уехали косить овес.

Анна еще раз оглянулась: хорошо шли комбайны, неторопко, уверенно. И невольная радость подкатилась к ее сердцу, радость, которую порождает труд. И теперь Анне казалось, что сидит она не за штурвалом, а на крутом обрывистом берегу, внизу нескончаемое море. Подернутые позолотой, бьются о крутой берег волны и растекаются гребнистыми дорожками. «Жаль, что не приехал Алеша», — подумала Анна.

На меже Анна развернулась, все комбайны стоят в поле. «Что там случилось?» Она спустилась с мостика и пошла к ним, увидела помятый хлеб и все поняла: лопнуло полотно режущего аппарата. Жатка уже не косила, а мяла хлеб. Пронька ехал и не видел. Только когда засигналил Ананий, остановился.

— Ты что, спишь на комбайне?

Пронька чувствовал себя виноватым и, не зная, как выкрутиться, бухнул:

— Все добром было. Еду. Мотовило крутится, жатка исключительно работает…

От дружного смеха Пронька осекся.

— Горе ты луковое, — рассмеялась Анна. — Весело с тобой будет. Хлеба-то сколько попортил.

— Новый нож поставлю и скошу весь.

— Смотри, проверю.

— Можешь проверять, кругом одна несправедливость. Подсунули лучшему комбайнеру худший комбайн.

— Да ты на нем только третий сезон работаешь.

— Можно было бы дать и новый.

— А не жирно будет?

— Ничего, у меня от жирного изжоги не бывает.

Остаток дня прошел без приключений. Косить хлеб закончили, уже когда выпала обильная роса.

После душа Анна надела свитер и меховую куртку: ночь была прохладная. Пришла в столовую, а там уж весь отряд.

— Как у тебя дела? — подсаживаясь к Дариме, спросила Анна.

— Сергей весь день промаялся: то то сыплется, то другое…

— В мастерских-то, поди, про девок думал. Некогда было проверить.

— Проверял…

— Там мотовило крутилось, жатка исключительно хорошо работала, — вставил Петька.

Парни, намолчавшиеся за день, ответили дружным смехом.

— Тише вы, людей перепугаете, — прикрикнула тетушка Долгор.

Пронька ерзал на стуле.

— И что вы ко мне прицепились? Ну, вышла промашка. Так и со святой девой грех случается.

— Если она тебе сродни, и тоже на ходу спит, — ответила Анна.

В столовую вошла Груня.

— По телевизору фильм идет.

— Давно?

— Только начался.

— О чем?

— Про Штирлица.

Все побросали ложки и заспешили в красный уголок. Анна вышла за всеми, постояла немного и неторопливо пошла к Белому камню. Светила луна. Бледные сопки казались нереальными. На Ононе от берега до берега лежала золотистая полоска, она вздрагивала, искрилась.

«Что же не приехал сегодня Алеша?» — думала Анна. Она написала в институт заявление, чтобы ее перевели на очное отделение. Вчера вечером получила ответ. Просьбу ее удовлетворили. Десятого сентября ей нужно быть в институте. Так она мечтала уехать от горькой своей жизни, и вдруг ей стало жалко оставить и это поле, и отряд, и Алексея. Хотела посоветоваться с ним. А он не приехал.

Пониже Белого камня вышла на берег. На другом берегу под хребтом темнел утес. Время от времени от него доносился пронзительный крик стрижей. Анна вспомнила, как под этим утесом Алексей объяснялся ей в любви. «Все было просто. Да только сможем ли теперь до старости разобраться во всем? — Анна вздохнула. — Уеду через несколько дней. У тебя в семье все наладится».

Анна еще немного посидела на берегу и вернулась на полевой стан. Девчата уже спали. Анна разделась и залезла под одеяло. Закрыла глаза: перед ней поплыл золотой поток хлеба.

Глава 9

Сегодня у Кати день был и радостный и беспокойный: детей из старшей группы провожали в школу. Каждому из них подарили по букварю и по коробке карандашей. Родители сказали много добрых слов воспитателям и ей.

Дети, теперь уже первоклассники, изо всех сил старались держаться солидно, по-взрослому. А от этого были беспомощными, неуклюжими, особенно мальчишки. Катя смотрела на них, а сама думала об Иринке. Через два года и она пойдет в школу. Какую же судьбу приготовила ей жизнь? Найдет ли она свое счастье под этим степным солнцем?

— Мама, купи мне шоколадку, — попросила Иринка, когда они пошли домой.

— Давай купим.

Они свернули к магазину.

— Мама, а меня в школу папа поведет?.

— Мы все вместе пойдем.

Разморенное зноем, полусонно стояло село. Даже деревья, уставшие от жары, приутихли в палисадниках. Только у Кати на душе не было покоя. Все эти дни ее не покидала какая-то тревога. Как ей нужен был рядом человек, который бы одобрил, помог обрести силы. Но такого человека не было. Алексей приезжал домой поздно ночью и уезжал чуть свет. А сегодня утром сказал, что не приедет, заночует где-то в Алханайских горах у сенокосчиков или на отгонном пастбище.

Катя с Иринкой вошли в магазин. Там в очереди стояли несколько женщин и Иван Иванович. Катя поздоровалась и встала за Дороховым. Она оказалась возле окна, ей видна была часть улицы, уходящей к Урюмке.

— Мама, купи мне мармеладок, — шепотом попросила Иринка.

— Хорошо.

Катя глянула в окно. По улице шла Анна. На ней были темно-коричневые брюки. Серая, спортивного покроя рубашка с большими нагрудными карманами. Из-под голубоватой косынки выбивались светлые кудри и вздрагивали при каждом шаге. У Кати взмокли ладони. Не хотелось ей встречаться с Анной. И она не знала, как поступить, уйти или остаться.

Когда Анна была уже напротив магазина, к ней навстречу подъехал «газик», из него вышел Алексей и остановился лицом к магазину, Анна что-то ему сказала, Алексей нахмурился, потер подбородок, кинул взгляд вдоль дороги. Потом он что-то сказал. Анна ответила а развела руками. Лицо Алексея просветлело, он с нежностью посмотрел на Анну и улыбнулся. В свою очередь она посмотрела на него таким же взглядом и рассмеялись.

Алексей махнул рукой и кивнул на машину. Они сели и поехали. Иван Иванович проговорил:

— Похитили председателя.

Катя вздрогнула. Она и не подумала, что все видели Алексея с Анной.

— У хорошей жены не украдут, — заметила одна из женщин.

У Кати зардели щеки, она готова была провалиться сквозь землю.

— Да оно так, девоньки. От добра добра не ищут, — вставила другая женщина.

Катя схватила Иринку за руку и выскочила из магазина. Ей было трудно дышать. От незаслуженной обиды из груди рвался крик, но она подавила его.

Засовывая в портфель бутылку водки, из магазина вышел Иван Иванович.

— Может, скооперируемся, — Иван Иванович похлопал по портфелю. — Меня в одно прекрасное время тоже обокрали.

— Что вы привязались? — обозлилась Катя.

— Смотрите, было бы предложено.

Катя шла к дому, а у самой подкашивались ноги. Ей казалось, что на нее все показывают пальцем.

— А что мы шоколадку не купили? — спросила Иринка.

— В другой раз купим, и не одну.

«Так вот с кем он поехал на отгонные пастбища», — опускаясь на ступеньку крыльца, мучительно думала Катя.

— Мама, ты заболела? — ласкалась Иринка.

— Это пройдет. Иди играй.

Иринка убежала в дом. «За какие же грехи ты выставил меня на позор? С меня хватит. Покрасней и ты хоть маленько». Катя решительно прошла в кабинет Алексея, села за стол и красивым почерком на листе бумаги вывела: «Первому секретарю райкома партии тов. Шемелину…»

Утром завхоз детского садика поехал в Зареченск, а она попросила его передать письмо в райком партии. Отправила Катя письмо, а у самой в душе как что-то сломалось и все стало безразличным. Она оставила за себя старшую воспитательницу и ушла домой.

И дом для нее стал чужим. Катя набрала в ведро воды и пошла поливать цветы. На клумбах в ограде пышно цвели георгины, астры, маки. Особенно Катя любила гладиолусы. Они росли в глубине двора возле куста черемухи.

Катя присела на лавочку под кустом. У ног ее просвечивались на солнце белые и оранжевые цветы. С куста на клумбу опустились два воробья, бойко наскочили друг на друга, прочирикали и разлетелись.

Кате расхотелось поливать цветы. Она пошла в дом, раскрыла чемодан, достала из шифоньера одежду и ворохом бросила на кровать. «Все надо начинать сначала». Катя опустилась на стул. Что ее ждало под родительским кровом? Катя старалась представить свою дальнейшую жизнь — и не могла.

«Алексея сегодня или завтра вызовут в райком партии. Дожилась Катюша, любовь через райком выпрашивать стала». И Кате стало стыдно. Она заметалась по комнате. «Ну не дура ли, а? Мало тебе позора, так письма на мужа писать стала. Дожилась…»

Катя выскочила из дома, чтобы немедленно же ехать в Зареченск и забрать письмо. Но на крыльце остановилась. «А теперь не все ли равно? Завтра уеду, и думайте обо мне, что хотите. Мне наплевать».

Катя вернулась в дом и стала укладывать вещи.

Осень… Она в Приононье пришла как-то незаметно. Дни стояли еще теплые, тихие. Воздух пах парным молоком и хлебом. Но степь и заречные хребты уже преобразились. В золотую парчу оделись березы. Шоколадным вихрем заклубились осиновые и ольховые рощи. Занялись холодным огнем прибрежные заросли. Тяжело повисли оранжевые гроздья рябины. Возле них, кружась, бесшумно падают на землю листья. Притих Онон, точно задумался. С утра до ночи смотрятся в холодные волны облака и не могут насмотреться.

На утренних и вечерних зорях, когда прохлада опускается на землю, в заречье и хребтах Алханая трубят изюбри, многоголосым эхом им отзываются горы и скалы. В лихих поединках сходятся сохатые, сухой стук рогов и дикий храп пугают тишину. Точно потревоженные этими звуками, в густых кедрачах глухо падают перезревшие шишки. А на старых гарях и болотистых марях, где синё от голубицы, жируют медведи, время от времени напоминая о себе грозным рыком.

Разгоралась осень, пламенела, точно костер на ветру.

Алексей ехал в отряд, посматривая по сторонам. Любил он осень. Но некогда ему было остановиться, полюбоваться красотой, послушать в ночной тишине этот великий голос природы.

«Ничего, освоюсь с председательской должностью, тогда будет время, и выберусь я хоть на одну зорьку в тайгу», — успокаивал себя Алексей, а сам знал, что не будет этого времени и не скоро он побывает в горах.

В отряд Алексей приехал в разгар дня. Пшеница на поле у Белого камня наполовину была уже скошена, а другая половина еще кланялась ветрам увесистыми колосьями. Три комбайна работали на подборке валков, а три — косили. Остальные шесть комбайнов находились на овсяном поле.

Алексей переходил от копны к копне, брал в пригоршню полову, отдувал ее, проверял, не идет ли в солому зерно. Так он дошел до нескошенного хлеба. Пшеница вынежилась на назьме, стояла густая, равная. «Если дожди не помешают и не упустим зерно, то самое малое возьмем на круг центнеров по двадцать пять с гектара».

По второму валку шел комбайн. Его вел Петька. Лицо его от пыли было серым, землистым. Увидел Алексея, просиял, весь вид его говорил: «Вот это пшеничка. Шоферы отвозить не успевают». Алексей в свою очередь подумал: «На глазах вырос парень. Он, кажется, только восьмилетку закончил. Надо с Аграфеной потолковать. Учить парня надо».

И тут Алексей заметил дымок. Он поднимался из-за спины Петьки. Алексей сначала подумал, что ему показалось, но следом за дымом показался огонь.

— Глуши мотор! — бросившись к комбайну, крикнул Алексей.

Петька и сам увидел беду, заглушил мотор и прыгнул к огню. Схватил горящие промасленные тряпки и бросил от себя. Два горящих факела упали на растащенную копну. Солома вспыхнула как порох, и ветер погнал огонь к хлебу. Алексей похолодел. На какое-то мгновение он растерялся, затем метнулся к огню и возле него отбросил солому. Но огонь уже набрал силу, заплясал по стерне, выжигая между нее полову.

Алексей скинул пиджак и придавил им огонь. Но огонь выскользнул из-под пиджака и лизнул солому, она, дымясь, вспыхнула. А хлеб уже совсем рядом. Алексей с силой стал сбивать огонь пиджаком. Пиджак быстро накалился и вспыхнул в руках. Алексей отбросил его на выгоревшую стерню. А огонь по стерне уже подползал к хлебу. Секунда-другая, и заполыхает поле и вместо пшеницы будет лежать черный пепел. Алексей рванул рубаху. Но что от нее толку. И тогда Алексей бросился на огонь. Едкий дым раздирал грудь, пламя обжигало тело. А Алексей, стиснув зубы, катался по огню, вдавливая его в землю, не пуская к хлебу.

Петька бросил горящие тряпки и, видя, что комбайну теперь ничто не угрожает, посмотрел вниз. Его охватил ужас. Недалеко от комбайна дымилась черная полоса. Возле самого хлеба плясали языки пламени. По огню, окутанный дымом, катался председатель.

Петька прыгнул с комбайна, не устоял, растянулся на стерне, но тотчас вскочил и бросился к Алексею, перепрыгнул через него и стал приминать хлеб, чтобы огонь не достал до него. А в голове сверлило: «Что же я наделал?»

А по полю уже бежали Ананий, Пронька, Дина и Анна. Анна ехала следом за Петькой. Она видела, как Алексей ходил по полю, как загорелась солома, как он бросился в огонь. «Алеша… продержись чуточку… я помогу…» Анна уже видела Петьку, дым с черным пеплом над Алексеем. Она бежала изо всех сил, а ей казалось, что она стоит на месте.

Арсалан на полевой стан привез новый подборщик и собирал его со слесарем-наладчиком. От полевого стана к ним трусцой подбежал Маруф Игнатьевич. Еще на ходу показал рукой на поле:

— Арсалан, посмотри-ка, паря, дым какой-то на поле. Ладно ли там что?

Арсалан выпрямился, ключ выпал из рук, звякнул о подборщик: на самой кромке неубранного хлеба клубами поднимался дым. У Арсалана отлила кровь от лица. Он одним прыжком вскочил в кабину летучки, взвыл мотор, и машина прямо через хлеб рванулась к дыму.

— Хлеб помнешь, — выкрикнул Маруф Игнатьевич и затрусил следом за машиной, ветер трепал его бороду.

Алексей почувствовал, что огонь погас. Он тяжело встал и помутневшими глазами уставился на дымящуюся полосу. Лицо его было черным от сажи. Рубаха тлела в нескольких местах.

— Успел. — Алексея начал бить кашель.

Петька топтался возле него и с испугом твердил:

— Петрович, рубаху сними… Петрович…

На бешеной скорости подъехал Арсалан, выскочил из машины и сорвал с Алексея рубаху.

— Ты это что? — продолжая кашлять, спросил Алексей.

— Горишь же… Петро, в летучке у меня канистра с водой, Неси сюда.

Петька принес канистру. Арсалан окатил водой Алексея.

— Дай глотнуть…

Прямо из канистры Алексей сделал несколько глотков. Кашель уменьшился.

Подбежала запыхавшаяся Анна.

— Живой! — со слезами на глазах выдохнула Анна. — А я-то думала, не встанешь из огня. Господи, да что стоишь-то. В больницу надо.

— Дайте отдышаться.

Алексей присел на ступеньку автомашины, уронил голову на руки. Так просидел минут пять.

— Анна, полей воды на голову, — попросил Алексей.

Анна стала лить воду из канистры.

— Вот хорошо, спасибо…

Прибежали Ананий с Пронькой. Ананий рукавом вытер пот с лица, посмотрел на выгоревшее место, на Петьку.

— Твоя работа?

— Разве я думал… — чуть не плача, ответил Петька.

— Уж сел на комбайн, так думать надо.

Алексей встал, тряхнул головой.

— Чертов дым, всю глотку разодрало. — Посмотрел на виновато стоящего Петьку. — Проводку замкнуло?

— Но-о-о.

Алексей повел плечами, поморщился.

— Больно? Саднит? — глядя на ожоги, спросила Анна.

— Ничего, заживет. Арсалан, привезите воды, залейте все, чтобы искры не остались.

— Хорошо.

— Сегодня же с Иваном Ивановичем проверьте проводку всех комбайнов. А комбайн Петра сейчас же загоните в мастерские. Чтобы утром он был в поле.

— Тебя подвезти до больницы?

— Сам доеду.

Арсалан набросил на плечи Алексея свой пиджак.

— А если худо дорогой будет? — Анна с участием посмотрела на Алексея.

— Не беспокойся.

Показался Маруф Игнатьевич. С него градом катил пот. Вышел на скошенное поле, посмотрел на пожарище, на Алексея, на Петьку, потом на Арсалана.

— Тебе, что, паря, дорог не стало, по хлебу ездишь?

— Да ты же сам панику поднял.

— Вот тебе раз, я же еще и виноват.

Дома Алексей переоделся и поехал в больницу. Через час он уже заходил в контору. Лоб, руки и грудь у него были перебинтованы. Алексея встретил главный бухгалтер.

— Секретарь райкома Королькова просила позвонить ей.

Алексей прошел в кабинет, с минуту посидел за столом, потом пододвинул к себе телефон и набрал номер.

— Да, — послышался женский голос.

— Антонина Петровна? Здравствуйте. Говорит Отрогов.

— Я вас прошу приехать ко мое.

— Срочно?

— Да.

Дорогой Алексей несколько раз выходил из машины подышать. С трудом он поднялся и на второй этаж. В райкоме почти никого не было: все разъехались по колхозам. Поэтому был слышен стук машинки, телефонные звонки, но на них никто не отвечал.

Алексей зашел в кабинет Корольковой. Она читала газету, отложила ее и с любопытством посмотрела на бинты. А он кивнул ей и устало опустился на стул. Перед глазами Алексея все еще плясало пламя, колыхалось поле с пшеницей.

— Где это вас так угораздило? — сухим голосом спросила Королькова. — Не на семейном ли фронте?

— Что? — не понял Алексей.

— Что так перебинтовались?

— А-а-а, — дошло до сознания Алексея. — Да так, случайность. Я вас слушаю.

— Письмо от вашей жены поступило. Жалуется. Прочитайте, — Королькова подвинула на край стола несколько исписанных тетрадных листов.

— Что читать, я так знаю, что она может написать.

— А я вам кое-что все-таки прочитаю. — Королькова взяла листки. — Вот слушайте… «Алексей таскается с Анной Огневой. На виду у всего села распутничает. И будто никто не видит…»

Королькова пристально посмотрела на Алексея.

Алексей не любил эту недалекую женщину с двумя железными зубами впереди, видимо случайно попавшую в райком.

— Что вы скажете на это? — спросила Королькова.

— Антонина Петровна, вы когда-нибудь видели, как горит хлеб? У нас во время войны молнией зажгло одну полосу. Не верите, зерна трещали так, точно маленькие снаряды взрывались. Зерна рвутся, а женщины плачут. Я этот треск и плач до сих пор слышу.

— Вы пьяны, Отрогов? Как вам не стыдно? В такое-то время…

Алексей потрогал пересохшее горло.

— Стакан бы вина сейчас не худо было.

— Вы тут не разыгрывайте из себя Ваньку. Берите ручку и пишите объяснение.

— Писать я ничего не буду.

— Это почему? Жена клевещет на вас?

— Нет, она до этого не опустится. В ее глазах, видимо, все так. Только вам не понять ничего.

— Чего не понять? Разврата?

Алексей встал, в упор посмотрел на Королькову.

— Вы торопитесь, Антонина Петровна.

— На бюро райкома разберемся, кто торопится партбилет потерять.

— С этого и надо было начинать. До свидания.

В кабинет вошел Шемелин. Был он в сапогах, в дорожном плаще. Увидел напряженные лица, спросил:

— Что у вас тут произошло?

— Отрогов характер свой демонстрирует.

Шемелин шагнул к Алексею, кивнул на бинты.

— Ожоги сильные?

— Да нет.

— Спасибо тебе за хлеб, Алеша. — Шемелин обнял Алексея. — А теперь отправляйся домой, в постель. Завтра утром направлю врачей из районной больницы.

Алексей вышел. Шемелин сел, размял папиросу а посмотрел на Королькову.

— А что он перебинтованный? — спросила Королькова.

— Даже об этом не сказал? Отроговский характер. Отец его у меня на руках умер. Лейтенант, командир танка был. В том бою три немецких пушки смял, «Тигра» подбил, но и его танк подожгли. Отрогов вылез через нижний люк, механика-водителя вытащил. Тут его автоматной очередью срезало: три пули прошили грудь. Сам кровью захлебывается, а товарища все-таки в воронку стащил.

— Так у Алексея Петровича роман с Огневой. Можно ли такому человеку доверять колхоз?

— Таким, как Отрогов, на фронте я не рая свою жизнь доверял.

— Николай Данилович, я вас не пойму…

— Скажите, человек с пустым сердцем может броситься в огонь? Черта с два. А письмо отошлите Аюше Базароновичу. Они там не хуже нас разберутся.

Алексей сел за руль и откинулся на спинку сиденья: только сейчас возбуждение после пожара стало проходить, и он почувствовал смертельную усталость. А после разговора с Корольковой на душе было отвратительно. Алексей подъехал к магазину, купил водки и напрямик через сопки, по бездорожью, поехал на стоянку Батомунко. День уже угасал, и, хотя еще светило солнце, в распадках уже собирались сумерки. Задымились озера. Когда Алексей приехал на стоянку, солнце уже скрылось за горы. Батомунко загнал овец и отдыхал на крылечке. Чимит на летней кухне собирала ужин.

— Алеша, — обрадовался Батомунко. — Проходи в дом. Ужинать будем.

Из поварни вышла Чимит.

— Мы уже слышали, — кивнула она на бинты. — Беда-то какая. К ночи смажем ожоги тарбаганьим жиром. Мигом все заживет.

В доме зажгли свет. На столе появилась жареная баранина, лук, огурцы.

— Садитесь, — пригласила к столу Чимит Алексея и Батомунко.

Алексей принес водку, по рюмке налил Чимит и Батомунко, себе — стакан.

— За ваше здоровье. — Алексей осушил стакан. Чимит с Батомунко переглянулись. Они никогда не видели, чтобы Алексей так пил водку.

— Ты ешь, Алеша, — подвинула баранину Чимит.

— Спасибо.

Алексей съел ломтик огурца.

— Дома-то у тебя как? — спросил Батомунко.

— Нет у меня больше дома, Батомунко ахай. Все развалилось.

— Может, еще все наладится? — проговорила Чимит.

— Нет, мать. Думал я добреньким прожить жизнь. Никого не хотел обижать, а обидел всех. Ни за что ни про что Кате жизнь переломал. Свою душу испачкал. Анну на позор всему селу выставил. Дочь без отца оставил.

Батомунко с Чимит с сочувствием смотрели на Алексея. Они любили его и гордились тем, что именно их приемного сына выбрали председателем.

— Однако ты сегодня шибко уморился, — увел разговор Батомунко. — Хорошо поспать надо. Взойдет солнце, мысли светлые родятся.

— Солнце-то придет, только вот душа от этого светлей не станет.

С улицы донесся гул мотора. Через некоторое время в дом вошел Арсалан, поздоровался с родителями и остановился возле стола.

— Так… Гуляем…

— Выпей со мной, Арсалан.

Алексей потянулся к бутылке. Арсалан отстранил его руку и бутылку выбросил в окно.

— Душа болит, Арсалан. — Алексей неуверенным движением расстегнул ворот рубашки.

— У него душа болит, — сверкнул глазами Арсалан. — А у Кати не болит? У Анны не болит? А у отца с матерью душа не болит? — Арсалан кивнул на Батомунко и Чимит.

Алексей опустил голову на грудь.

— Его там люди ждут, а он убежал в степь и водку хлещет.

— Что же, по-твоему, мне и выпить нельзя? Да?

— Нельзя, Лешка! На то и крылья даны орлу, чтобы летал. Тебя народ за человека принял, поверил тебе, пошел за тобой. Сама Нина Васильевна дорогу уступила. А выходит, мы перепелку за сокола приняли. Ты же нас всех обманул. Вспомни-ка нашу клятву. Или ты забыл ее?

Нет, этой клятвы Алексей не забыл.

…Онон. Лето. На берегу реки горит костер. Возле него сидят Борис, Арсалан, Алексей. Вдали полыхают зарницы, а мальчишкам кажется, что это где-то бьются их отцы и братья с фашистами. Борис взял нож и острием надрезал палец. Выступила алая капля крови. У Бориса побледнело лицо. Он смотрит на зарницы и говорит:

— Клянусь боевым оружием отцов, клянусь их ранами, клянусь слезами матерей быть всегда верным другом. Если я смалодушничаю перед жизнью, если предам вас, то пусть меня постигнет самая суровая кара — презрение моего народа. Трусам и подлецам не место на земле. Если один из вас окажется в беде, то я приду на помощь, если даже придется перешагнуть через собственную смерть. Если я этого не сделаю, то пусть потухнет мой очаг[19]. Клянусь!

Такую же клятву произнесли Арсалан и Алексей. Потом, стоя у костра, они соединили пораненные пальцы, и крупная капля крови упала на землю.

— Теперь мы побратимы, — взволнованно проговорил Арсалан.

Много с тех пор утекло воды в Ононе. Но Алексей помнил каждое слово клятвы.

— Может, Борису позвонить, рассказать о тебе?

— Прости, Арсалан. И ты, отец, и ты, мать. Простите меня. Не устоял.

— Пей крепкий чай и в постель, — уже более мягко предложил Арсалан. — Мать раны перевяжет.

Через полчаса Алексей уже спал тяжелым сном. Арсалан сел за стол.

— Беда к человеку пришла. Зачем же ты так с ним говоришь, сын? — упрекнула Арсалана Чимит.

— Его беда — моя беда. Потому так и говорил.

— Ничего, Чимит, буря сильную птицу закаляет, слабую убивает, — вмешался в разговор Батомунко.

Арсалан выпил стакан чаю и встал.

— Мне еще работать сегодня.

Алексей проснулся рано, вышел из дома. Горела заря. На озерке кормились утки. От Онона доносились редкие выстрелы. Сознание Алексея точно на экране прокрутило весь вчерашний день и остановилось на Кате. «Вот и поставлены все точки». Алексей не чувствовал ни горести, ни радости. Вспомнил об Иринке. Засосало под сердцам. Кто-кто, а он-то знает, как расти без отца. Алексей вздохнул, поднял руку поправить упавшие на лоб волосы, обжигающая боль резанула грудь.

— Фу, черт. — У Алексея даже испарина на лбу выступила. Он постоял, боль утихла.

В ограду вошел Батомунко, он уже выгнал овец на пастбище.

— Скоро на зимник покочует? — спросил Алексей.

— Как только уберут поля.

— Зеленку уже пора косить на культурном пастбище. А то перестоять может.

— Максимку в воскресенье поджидаю. С ним поедем. Дня за два управимся.

Алексей позавтракал и поехал в поле. Вскоре его по рации нашел диспетчер и сообщил, что нужно подписать чеки на получение денег в госбанке, иначе люди могут остаться без зарплаты.

Пришлось ехать в контору. Алексей только подписал чеки, как в дверях появилась Аграфена.

— Аграфена, проходи, садись.

Аграфена как-то боком присела на краешек стула и нервно теребила кончик платка.

— Петрович, что теперь с Петрушей-то будет?

— А что с ним еще стряслось? — не понял Алексей.

— Вон что натворил с огнем-то. Чуть хлеб не спалил. Ребенок еще.

— Этот ребенок по полторы нормы в день выполняет. В поле он уже. Я сейчас его видел.

— Ты уж обиды на него не таи.

— О какой ты обиде толкуешь? Придет время, мы его еще орденами награждать будем. А вот Арсалану и Ивану Ивановичу я всыплю, чтобы до конца жизни царапали одно место.

— Может, не надо, Петрович, Петруша подвел их.

— Они его подвели. А ты Петра учить-то думаешь дальше?

— Никак не хочет. На этих тракторах и комбайнах спать готов.

— Ладно, я сам с ним поговорю. Как дела у тебя на ферме?

— Пока все добром. Но травы начинают подсыхать. Если бы разрешили коров силосом подкармливать.

— Силос зимой пригодится. Надо пастьбу на лугах по отаве организовать. Только чтобы сено не травить.

— Двум пастухам не управиться.

— Человека два-три я вам на это время найду.

— За это спасибо.

Алексей поехал на ток, проверил, как идет засыпка семян и сдача зерна государству, а затем отправился в первое звено к Игнату. У него что-то не ладилось с уборкой. Приехал он в обеденный перерыв. Игнат был не в столовой, а у комбайна, стоящего на отшибе.

— Что у вас опять стряслось? — спросил Алексей.

— Да вот полетела коробка передач, — мрачно ответил Игнат. — Да это какая-то напасть: что ни день, то и поломка.

— В чем же дело? Отремонтировали технику плохо?

— Да нет. Ко мне три комбайна из шестого звена попали, прошлые годы у нас было такое звено. Работали там парни из училища. На ту пору звеньевой в больницу лег на операцию. Досмотреть за ними и подучить некому было. Понаделали парни на полях одни борозды. Комбайны-то на тех бороздах и разбили.

— Как же они валки из борозд доставали?

— Что им доставать, половину оставили. Чабаны радехоньки были, всю зиму на этом хлебе пасли овец.

— Летучку вызвали?

— Она в четвертом звене.

— Я к вам сейчас пришлю Ивана Ивановича.

— Ты, Петрович, лучше мне Арсалана пришли.

— Это почему? — удивился Алексей.

— Арсалан пока не наладит, от комбайна не уйдет. А у Ивана Ивановича и раньше-то большого радения к работе не было. У меня душа не выносит, когда вижу, что человек без охоты за дело берется.

— Ладно, пришлю Арсалана. Пойдем посмотрим хлеб.

Алексей с Игнатом прошли к полю. Пшеница стояла редкая, невысокая. Местами виднелись плешины, точно черные заплаты.

— Видишь, что наделали весной вихри. Вместе с землей и зерно унесли, — вздохнул Игнат.

— А у Огневой видели какие хлеба?

— Сегодня утром заезжал на овсы. На те поля и навоз не вносили. Еще сеяли по стерне. Думали, ты, паря, чудишь, переучился.

— А теперь-то что думаете?

— А что думать. Жена мне вчера говорит: «А что, Игнат, может, мне вместо тебя звеньевой пойти. Оно у баб-то лучше получается». Не ожидал я от тебя подвоха.

— Ничего, злей будете.

— Нынче осень-то я своим парням прохлаждения не дам. Сразу же после уборки начнем вносить удобрение навозовносителем под овсы и ячмень. На будущий год поглядим, у кого лучше-то получится.

— Новый трактор К-700 пришел. Вашему звену выделим.

— За это спасибо.

— Ну а с уборкой поторапливайтесь.

— Да и так мы почти по всей ночи в поле.

— Бывай здоров. Мне еще надо во второе звено завернуть.

В хлопотах Алексей не заметил, как прошел день. Надо было ехать домой. Нет, сегодня Алексей не боялся разговора с Катей. Та невидимая ниточка, которая до сих пор связывала их, оборвалась. И все-таки тяжело было ехать домой, точно его ждали там не живые люди, а покойник.

Катя утром отвела Иринку в садик и продолжала укладывать вещи. Она знала, что Алексея вызывали в райком и он ночевал у Батомунко на стоянке (ей еще вчера позвонил Арсалан), и Катя поджидала его с минуты на минуту. На душе у нее было гадко. Это проклятое письмо. И надо же было его написать.

Катя долго мучилась. Наконец не вытерпела и позвонила в райком. И когда узнала, что письмо у Аюши Базароновича, обрадовалась, не надо ехать в Зареченск, забрала у него письмо, положила на стол Алексея.

День тянулся долго. Катя при каждом звуке холодела, но Алексей не приезжал. Привела Иринку из садика, потом уложила спать, а его все не было. Катя, не зажигая огня, села в кресло и не заметила, как задремала. И во сне увидела Алексея.

— Ты куда это собралась?

— Уезжаю, Алеша. Не любишь ты меня. Помнишь первую ночь после свадьбы, когда ты из леса пришел, не заметил, как меня Анной назвал. Тогда по молодости я еще не придала значения. А когда увидела Анну, все поняла: только ее любишь, и если даже Анна умрет, одну ее любить будешь.

— Катюша, милая, все это ты придумала. Нет никакой Анны. И ты никуда не поедешь.

— Правда, Алеша?

— Правда. Ты мне сына давай, помощника. И сама садись на трактор. Уж втроем-то мы эту землю расшевелим. А сейчас пойдем на Онон.

И вот они на берегу реки. Горит костер. А кругом цветы, от них в глазах рябит. Алексей нарвал букет.

— Я никогда никому не дарил цветы. Тебе первой.

Катя взяла цветы, а на них еще росинки.

— Алеша, посмотри на меня.

Алексей взглянул на Катю.

— Нет, не так.

— Как, Катюша?

— А так, как ты смотрел на Анну возле магазина.

Алексей обнял Катю и поцеловал. Катя прикрыла глаза.

— Еще, Алеша… И как хорошо, что не надо уезжать.

Катя открыла глаза. В комнате Алексея горел свет. Катя встала, поправила волосы и вышла с тайной надеждой, что все кончится хорошо. Алексей сидел за столом и курил. Белые повязки на лбу и на руках. Катя быстро подошла к Алексею.

— Что случилось?

— Солома на поле загорелась, ожегся немного, — Алексей посмотрел на Катю долгим чужим взглядом. И она сразу поняла, что в жизни чудес не бывает. — За письмо в райком тебе спасибо.

Катя взяла со стола конверт, в котором лежало ее письмо.

— Вот оно, — Катя изорвала его в мелкие клочья и бросила в корзинку. — Теперь можешь жить спокойно. Мы утром уезжаем.

— Что ж, дороги хорошей. — Алексей встал, прошел к Иринке, постоял немного, поправил одеяло на ней и молча вышел.

Когда захлопнулась за ним дверь, Катя упала на кровать и разрыдалась. Алексей ехал, сам не знал куда. Вскоре он очутился в черемушнике на берегу Онона. Вышел из машины, походил немного и сел под кустом талины. А над заречными хребтами плыла луна, и ей не было никакого дела до людского горя.

Глава 10

Обед. Все механизаторы в столовой. Перекидываются шутками, посмеиваются друг над другом. Ананий попробовал суп, крякнул, посмотрел на Груню, которая в раздаточное окно подавала тарелки.

— Груня, признавайся, в кого влюбилась? Третий день суп пересаливаешь.

Груня улыбнулась и скрылась на кухне.

— Ах ты страшной черт, все бы смущал девок, — незлобно проговорила тетушка Долгор, которая в зале на отдельном столике наливала в стаканы чай.

— Так уж и страшной. Вон Пронька, так его рыжей рожей только ребятишек пугать, а ты небось ему подарила штаны с красными кантиками.

Вдоль столов шаловливым ветром пробежал смешок.

— И не грешно тебе, Ананий, такими словами поганить еду? — качала головой тетушка Долгор. — И откуда такое наказание на мою голову?

Сергей пододвинул тарелку с котлетами.

— Ананий, расскажи-ка, как вы с Прокопием женьшенечек в городе обманули.

Ананий перестал жевать, посмотрел на Сергея.

— А ты откуда узнал?

— Вчера в сельсовете был. Исполнительные листы видел. Алименты платить придется.

Все смотрели на Анания с Пронькой.

— За что алименты-то? — удивился Пронька.

— Известное дело, за любовь.

— Что ты слушаешь этого брехуна, — проговорил Ананий.

— Так женьшенечек обманули же, — наседал Сергей.

— Был такой грех. Только грех-то наоборот: обманули-то мы сами себя, — посмеиваясь, стал рассказывать Ананий. — В тот год мы с Пронькой на севе отличились. Вот нас и отправили на слет передовиков в Читу. Принимали нас там, как самых дорогих гостей. В гостинице поселили в отдельный номер. Не успели мы утром встать, а к нам уж пожаловали корреспонденты. Потом до обеда совещание было, а с обеда на заводы и фабрики ездили, с рабочими встречались.

Вечером все в театр пошли, а мы с Пронькой решили в ресторанчик заглянуть. Сунулись в один, другой — нет мест. Слоняемся по улице, прикидываем, что предпринять. Тут-то и подвернулись нам две женьшенечки. Верно, были они не первой молодости, но и не старые. Да мы на это махнули рукой, не невест выбираем.

Познакомились. Оказалось, и они не знают, как время убить. Купили мы водочки, закуски и — к ним на квартиру. А жили они в пятиэтажном доме. Квартира трехкомнатная. В столовой все притихли.

— И загуляли мы, только пыль столбом. Подпили изрядно. Пронька гоголем возле бабонек ходит, ног под собой не чует. Откуда у него только прыть взялась. Решили взять еще бутылек.

Быстро смотались в магазин, купили бутылку коньяку. Подходим к дому, а все подъезды, как близнецы-братья, в каком мы были — запамятовали. Пронька и говорит: «Вроде в этом были, видишь фамилии жильцов на дверях написаны». Поднимаемся на второй этаж, толкаем дверь направо. Такая же комната, стол посреди стоит, только на нем ничего нет. И женьшенечек не видно. Пронька чешет затылок: «Обмишурились, паря, вспомнил, мы заходили во второй подъезд от угла, а это — третий». Поворачиваем к двери. А у порога волкодав лежит, такого зверя я первый раз видел, если и во сне приснится, то заикаться будешь. Привстал он на лапы да как рыкнет. У тигра и у того голос мягче. Мы попятились, плюхнулись на стулья.

Пронька толкует псу: «Ты пойми, псина, что о нас подумают женьшенечки? Скажут, удрали ононские водкохлебы, баб испугались. Да я такого позора не переживу. Так что давай выпускай нас, иначе я рассвирепею, и тогда тебе несдобровать. Ты меня еще не знаешь. Когда Пронька гуляет, ему все нипочем».

Пронька шагнул к псу. Тот как рыкнет, у Проньки язык и отнялся. Я ему и говорю: «Это цветочки, ягодки будут впереди, когда придет хозяин и потащит нас в милицию, как самых последних воров». Пронька и совсем скис.

Вот так мы и просидели всю ночь. Утром пришел хозяин, он где-то на дежурстве был. Парень-то свойский оказался. «Ничего, мужики, говорит, не горюйте, в другой раз по бабёнкам пойдете, скажете мне, я кобелю намордник надену, чтобы не кусался».

Гори они синим огнем, эти женьшенечки. Подхватились мы, и на станцию. Пронька неделю вздрагивал.

В столовую вошел Аюша Базаронович.

— Тетушка Долгор, вы что сегодня, вместо мяса смехом угощаете?

— Да Ананий разве даст спокойно людям поесть?

После обеда все собрались на пустыре у комбайнов. Аюша Базаронович приехал подвести итоги за пятидневку. Из окон автобуса выглядывали пионеры. Аюша Базаронович протер очки, водрузил их на нос, окинул взглядом механизаторов.

— По уборке урожая наш колхоз идет вторым в районе. В вашем отряде хлеб созрел поздней, из-за этого вы и отстаете немного. Из звеньев первое место занимает звено Игната Романовича. Оно уже уложило в валки семьдесят процентов и подобрало около пятидесяти. Вчера первому звену вручено переходящее Красное знамя колхоза.

А вот результаты по вашему отряду. Первое место по подборке валков присуждено Ананию Трухину.

Из автобуса высыпали пионеры. Две девочки несли венок из колосьев. Ананий наклонился, девочки надели ему на шею венок.

— Поздравляю. — Аюша Базаронович пожал руку Ананию и вручил ему красный вымпел.

— Спасибо. Не забудьте привезти мне венок и в конце следующей недели.

— У меня память хорошая.

Венками и красными вымпелами были награждены Дарима и шофер Александр Александрович Тюкавкин. Ананий с еле заметной улыбкой посматривал на них. Весь вид его говорил: «Венки так венки. Если нужно будет, мы и от ордена не откажемся».

Таким уж был, Ананий без зависти и больного самолюбия, любил жизнь, а жизнь любила его. И работал он играючи, с шуткой да прибауткой, потому-то и спорилось у него все в руках. Женщины, глядя на его кудри и могучие плечи, испытывали внутреннюю тревогу и невольно тянулись к нему. Мужчины уважали Анания за силу и бесшабашность.

— Товарищи, мы подвели итоги соревнования и среди поваров, — продолжал Аюша Базаронович, — первое место присуждено тетушке Долгор и Груне.

Это сообщение встретили с большой радостью, только тетушка Долгор и Груня были немного смущены. На них пионеры надели венки, и тетушке Долгор вручили красный вымпел.

После чествования передовиков Аюша Базаронович и Анна пошли на поле проверить качество уборки. Здесь к ним подошел Маруф Игнатьевич.

— Я к вам по делу. Через день-два задождит. Надо бы на подборку все комбайны пустить.

Анна бросила взгляд на безоблачное небо.

— Откуда это вы взяли, Маруф Игнатьевич, не с богом ли разговаривали?

— Я сегодня утром звонил в Читу, в бюро погоды, — сказал Аюша Базаронович. — На этой неделе дождей не ожидается.

— В Чите, может, и не будет дождей, а у нас непременно пойдут, и скоро. — Маруф Игнатьевич посмотрел в верховья Онона. — С Монголии нагрянут.

— С чего вы взяли все-таки? — спросила Анна.

— Я перед обедом к Старому Онону ездил, ерник на метлы ломал. Змеи из низины на скалы валом ползут. Значит, Онон прибывать начнет, низкие места затопит. А с чего ему прибывать? С дождей.

— А куда же змеи вчера ползли? — поинтересовался Аюша Базаронович.

— Больше к Онону. Они там на лужайках-то кормятся. А сегодня все оттуда удирают.

— А не обманут ваши змеи?

— Да не обманывали, паря. Раньше старики завсегда в сенокос по ним погоду узнавали. Да оно, если лишний хлеб подберем, большой беды не будет. А если валки угодят под дождь, можем много зерна погубить.

— И то правда. Придется завтра, Анна Матвеевна, все комбайны пускать на подборку, — согласился Аюша Базаронович.

— Машин не хватит.

— Я пришлю вам дополнительные машины.

— Хорошо.

Анна подошла к комбайну. Там ее поджидала Дарима.

— Ты слышала, Анна? Катя от Алексея Петровича уехала.

— Не болтай лишнего.

— Честное слово.

— Может, она к родителям поехала, в гости.

— Нет, совсем. Все вещи и мебель в контейнера погрузила. И все тебя обвиняют.

— Пусть обвиняют…

— А еще говорят, Катя на вас в райком нажаловалась. Алексея Петровича вызывали, хотят с председателей снять.

— Не мели чушь-то.

— Я же не сама выдумала, в деревне так болтают.

Анна завела комбайн и выехала в поле. Безоблачное небо сияло голубизной, голубели и дали. Над полями поднималось золотистое марево, крупные колосья с дарами земли и солнца стояли неподвижно, точно боялись обронить зерна. Охотясь на сусликов, низко летали орлы-курганники. Тихо перекликались перепелки. Земля радовалась, что вновь она одарила мир добрым урожаем.

А у Анны тревога на части рвала душу. И надо же было уродиться такой: куда ни ступит, а горе уж тут как тут, черной тенью. У самой ни росинки радости и для людей ничего не припасла. Анна не любила Катю, порой зла ей желала. В степи дорог много, а у них одна, и Анна не представляла, как они разойдутся и разойдутся ли?

И вот Катя уехала. У Анны в душе капельки жалости к ней не нашлось, не было и радости. Будто это не касалось ее. Да и в самом деле не касалось. Анна уже жила в стенах института и не было возле нее ни Алексея, ни Кати, ни Ванюшки. Душа не хотела о них слышать.

Вспомнила об Алексее. Хотят с председателей снять. Только сейчас, под гул комбайна, до нее полностью дошел смысл слов Даримы. Испугалась. «Что же я наделала-то?» Анна представила Алексея стоящим посредине большого зала. За столами чужие люди. Попеременке они задают вопросы: «Расскажите-ка, товарищ Отрогов, как вы встречались с Анной в сосновом бору, в рябиновую ночь». — «Интересно узнать, чем же вам не угодила жена? На нее любо-дорого посмотреть». — «Дочь свою променяли на любовницу…»

У Анны темно становилось в глазах. «Завтра же уеду. И тогда уж никто не посмеет упрекнуть Алешу».

Работа не ладилась: на первом же загоне подборщик врезался в пласт и нож порвало. Заменила нож, мотор забарахлил: не тянет. Так вот и мучилась до ночи.

Когда закончили работу, не поехала на полевой стан, на обочине поля заглушила мотор и опустилась на траву. В чистом небе ярко желтела луна. Смиренно стояли бледные горы. В протоке Онона тревожно кричали журавли. У Анны было единственное желание упасть в траву и забыть все. Но упасть было нельзя: на полевом стане потеряют ее, а потом разговоров не оберешься.

У Белого камня из ложбины вынырнула какая-то машина, Она поравнялась с Анной, круто развернулась и подъехала. Из машины вышел Алексей.

— Что у тебя? Комбайн сломался? — спросил он.

— Да нет. Что-то устала.

Алексей опустился рядом с Анной.

— Это правда, что Катя уехала?

— Правда.

— Говорят, тебя снимают с председателей?

— Может быть, но я не знаю.

— А я, Алеша, тоже уезжаю. Перевелась на очное отделение, вызов пришел.

— Может, повременишь немного.

— А чего ждать-то? Все у нас с тобой отгорело вместе с рябиновыми ночами. Теплое слово на язык не идет.

— Не хочу врать, Аннушка, постыло на душе, ничто не радует. И все-таки об одном прошу, не торопись с отъездом…

Примета Маруфа Игнатьевича оказалась верной: через день с утра из-за Онона со стороны Монголии поползли тучи. Налетел сырой ветер, он рвал с прибрежных кустов пожелтевшие листья, поднимал их высоко в небо, затем бросал в Онон, вихрем метался по полям, спутывал хлеба, стлал их к земле, врывался в пади, раскрывал зароды и шумел на озерах камышами. К вечеру небо почернело и пошел холодный дождь.

Комбайнеры уехали в село. На полевом стане остались прикомандированные шоферы да тетушка Долгор (Груню она отпустила). Такая уж поварская должность: будь хоть один человек, кормить его надо. Шоферы поужинали и теперь занимались кто чем: одни в красном уголке смотрели телевизор, заядлые охотники облачились в непромокаемые плащи и ушли на ближайшие озера, рыбаки со спиннингами отправились попытать счастье в устье Урюмки. Только тетушка Долгор не могла найти себе дела. Она привыкла до полуночи топтаться на кухне. А сегодня шоферов накормила рано, походила по дому и вышла на крыльцо посмотреть, не светятся ли где-нибудь огни приближающегося комбайна или не послышится ли где усталый гул запоздалой автомашины.

Но в степи не было ни звука, ни огонька. Комбайны и автомашины стояли в один ряд возле поля. В сером сумраке шуршал дождь. Тетушка Долгор вернулась в домик. «Где сейчас Дашибал со своим табуном? Говорила, чтобы взял теплое белье, не послушал. Да и до каких пор будет мотаться по степи? Надо написать сыновьям и дочерям. Пусть приедут и потолкуют с ним. Может, их послушает».

Тетушка Долгор вспомнила, что Анна привезла отцовскую меховую безрукавку и просила перешить для Петьки. Парень в телогрейке работает, а ночами уже холодно. Тетушка Долгор обрадовалась, что нашлось дело. Зажгла свет. На стол поставила коробочку с нитками, иголками и начала перекраивать безрукавку.

«Говорят, учиться Анна уезжает, — думала тетушка Долгор. — Однако зря ее отпускают. Хлеб хороший вырастила. Люди слушают. В отряде порядок. Не каждый мужик так управится. Что еще надо?»

Анна была дома. Она выкупалась и ходила в легком халате. После стольких дней тяжелой работы дом ей казался особенно уютным, а поэтому она старалась не думать об институте, хотя время уже подходило и нужно было готовиться к отъезду.

— Валков-то много угодило под дождь? — собирая на стол, спросила Елена Николаевна.

— Гектаров пятьдесят. Да я боюсь, как бы дождем хлеб не положило. Потом горя хватим: убирать-то с одной стороны придется.

— Иди, Аннушка, ужинать будем. Я тебе голубицы со сметаной приготовила. Попей чайку с вареньем из смородины.

— Ягод-то нынче много?

— Мы на днях с Евдокией Тихоновной бегали в Сенную падь. Голубицы синё. До обеда по два ведра набрали. Еще бы подсобирали, да медведя напугались. У Глухого ключа живет. Все там истоптал, колодины переворочал. Мы как увидели следы, чуть ведра не побросали.

— Вы уж не ходили бы одни-то.

— Да мы без мужиков-то далеко и не ходим.

— А брусника есть?

— И брусники полно, да рясная. Отца хочу сговорить сходить с нами.

— Он давно был?

— Сегодня в обед забегал домой. Помогает комсомольцам на новом комплексе отары формировать. Потом на оросительную систему переходит. Будет там с Федором Гантимуровым луга поливать.

— А кто же будет начальником комплекса?

— Олега Каторжина назначили. А в комсомольско-молодежный комплекс начальником назначили нового зоотехника, парень тут из института приехал.

Анна попробовала голубицу, варенье.

— Аромат-то какой.

— Поешь. Может, за черемухой вместе сбегаем?

— Когда, мама.

— И то верно.

Елена Николаевна посмотрела на дочь.

— Ты слышала, Петрович-то разошелся с женой.

— Знаю.

— Говорят, вас будут разбирать на партийном собрании.

— Пусть делают, что хотят, — как-то равнодушно ответила Анна.

— Да как же так-то? — тревожилась Елена Николаевна. — Вы-то как думаете дальше жить?

— Ничего я не знаю, мама. Устала я. И жизнь не в радость.

— А Петрович-то что-нибудь говорит?

— Что он скажет? Ходит сам не свой.

— Господи, за что же такое наказание на нашу голову?

Анна в эту ночь долго не могла уснуть. Пусто и холодно было на душе. Об Алексее она думала, как о постороннем человеке. Нет, жизнь устроена как-то не так. Страдать годы, мучиться, и все только для того, чтобы в один ненастный день охладеть к Алексею.

Холодно и темно было и над степью. Дул ветер. Лил дождь. Утром, когда немного разъяснело, Анна поехала посмотреть поля. Онон вышел из берегов, мутные потоки воды хлынули в протоки, залили низины. В падях небольшие ручьи превратились в бурные речки.

У Крутого лога положило гектаров двести пшеницы и больше ста гектаров овса. По падям земля раскисла, попробуй теперь на такие поля заехать на комбайне. А дождь все не унимался: то в одном месте спустится белой пеленой, то в другом. «Вот тебе институт, — думала Анна. — Скажут, испугалась Анна, сбежала. Нет, пока не уберу последний колосок, не уйду с поля».

До слуха Анны долетели крики гусей. Она взглянула в степь: вдали над сопками летела огромная стая. Косяк ее то ломался, то выстраивался. С каждой минутой птицы приближались, их беспокойный крик усиливался. Уже который день стая в пути. От устья Енисея до Забайкалья — дорога длинная. Над Нижней Тунгуской птицам пришлось пробиваться сквозь снегопады. Лена встретила стаю проливными дождями. Немало сил пришлось потратить, чтобы преодолеть свирепые ветры в горах Кодара. Устали, из последних сил машут крыльями. Увидели степь, ломают строй, требуют отдыха.

На их ропот зычно и строго отвечают вожаки. Еще немного усилий, и за Ононом на озерах Зун-Торей и Барун-Торей они сделают привал. Отдохнут на островах, а потом вдоволь попасутся на полях, полакомятся овсом и пшеницей.

Но откуда знать молодняку этот птичий полустанок? Уже до мозолей набиты плечи крыльев. При каждом взмахе во всем теле отдает боль. От голода темнеет в глазах. А внизу поля, озера, манят к себе, зовут.

Вот от стаи отделился ослабевший молодой гусь, серым лопухом заскользил к земле. Это был поздыш. То ли яйцо застудила гусыня, то ли еще по какой причине, но вывелся он последним, был слабым, вялым, долго не мог подняться на крыло. Вот и не успел перед полетом набраться сил. Увидела стая падающего к земле гуся, сломала косяк, живым комом понеслась над сопками. Молодняк требовал отдыха. И вожакам с великим трудом удавалось удержать их в небе.

Отставший гусь сел в распадок, приподнял ослабевшие крылья и посмотрел на стаю: она быстро удалялась, крики слабели. Прошло две-три минуты, и караван скрылся за сопками. Одиночество испугало гуся, он взмахнул крыльями, но они не подняли его. У гуся вырвался крик, похожий на стон. Но стая его не услышала.

Анна с сочувствием посмотрела на одинокого гуся и поохала на полевой стан. Тетушка Долгор убиралась по дому.

— Добрый день, — поздоровалась Анна.

— Совсем не добрый, — ответила тетушка Долгор, — Работа вся остановилась. Поясница ноет. Ноги худо ходят.

— Ничего, век ненастье не будет. Я сейчас по дороге вспомнила: у Даримы скоро день рождения.

— Я уже Груне говорила, пирог печь надо.

— И подарок организуем от, всего отряда.

Максимка все лето прожил у деда на стоянке. Привольно ему в степи. Он помогал заготавливать сено: греб на конных граблях, возил копны, иногда даже косил на конной сенокосилке. Временами нас овец. А когда выдавалось свободное время, садился на коня и уезжал к Хан-уле. Там было много озер. Особенно Максимка любил бывать у озера Сиротинка, которое находилось на отшибе между двух холмов с березовыми гривами. Озеро было небольшое, полукруглое, с камышами вдоль берегов. С южной стороны его опоясывала довольно широкая полоска кустарников. Среди них росло несколько корявых берез, на которых темнели галочьи гнезда.

Максимка приезжал рано утром, треножил коня, а сам прятался в густой траве бутана. Проходило немного времени, и невдалеке появлялись два журавля. Они время от времени что-то клевали в траве и степенно двигались к озеру. Между ними шли два журавленка, покрытые пухом, как бархатом. Они тоже кормились травой, иногда гонялись за кузнечиками. А когда не удавалось поймать кузнечика, журавлята обиженно попискивали. Курлыкать они еще не умели. У озера они пили воду, отдыхали. Журавлята ложились в траву, а взрослые журавли, ощипываясь, зорко наблюдали за местностью.

В это время из норы, которую на склоне сопки скрывали камни, заросшие курильским чаем, вылезал лисенок. Он долго с любопытством смотрел на птиц, потом начинал к ним подкрадываться. В траве его долго было не видно. Птенцы заметили лисенка, когда он подкрался близко. Журавль тогда распускал крылья и с шумом ударял ими о землю. Лисенок без оглядки мчался к норе и вылезал из нее только когда журавли уходили на пастбище. Теперь лисенок крался к озеру поискать птенцов чибисов. Но чибисы встречали его далеко, поднимали крик и начинали пикировать. Лисенок, падая в траву, скалил зубы, а потом спасался бегством.

Своей жизнью жили на озере утки. Они плавали по камышам с выводками. Но когда над камышами появлялся коршун-мышелов, утки начинали крякать, птенцы ныряли и прятались в осоке.

Максимка мог часами наблюдать за журавлями, лисенком, утками. Он не замечал, как день клонился к вечеру. В сырую погоду, когда нельзя было косить, Максимка с дедом брали удочки и ехали рыбачить на Онон в старую протоку, которая летом превращалась в озеро. Там водилось много карасей, чебаков и травянок.

Вечером на берегу они разводили костер и варили уху. Из кустов доносились крики ночных птиц, непонятные шорохи. От этого на душе было немножко тревожно.

Потом Максимка спал на охапке веток. Сон был крепкий. И просыпался, когда начинало пригревать солнце.

Часто над степью громыхали грозы, иногда они налетали неожиданно. Тогда Максимка седлал коня и мчался помогать бабушке Чимит загонять овец, летом она больше всего пасла их. Тугие струи дождя били в лицо, одежда промокала насквозь. После грозы Максимка переодевался. Не только тело, но и душа испытывала какое-то особое обновление.

С первого сентября Максимка пошел в школу. Но каждую субботу после уроков он ехал на стоянку к деду и жил там до вечера следующего дня.

Сегодня они полдня провели с дедом на зимней стоянке. Привезли на телеге два воза талин. Батомунко решил сделать новый катон. Зима без шургана, что девушка без косы. А старый катон уже ненадежный стал.

Когда управились с делами, сварили чай, пообедали. После обеда дед курил, Максимка лежал на животе и, подперев голову руками, смотрел вдаль. Над степью бродили ленивые облака, пахло грибной сыростью. За Ононом темнел Цасучейский бор. Отсюда он был похож на степного орла, который разбросил крылья, чтобы взмыть в небо, но стрела охотника пронзила сердце, и он застыл так навечно.

— Дедушка, а ребята говорят, бор люди посадили.

Батомунко тоже смотрел на темнеющий лес. Вынул изо рта трубку, заговорил неторопливо:

— Сильный и смелый ни огня, ни воды не боится. Люди таких уважают, легенды про них складывают. Сильных и смелых девушки любят. Когда степь еще совсем молодой была, на берегах Онона жило вольное племя. Хорошо люди жили. В степи табуны коней и верблюдов паслись, отары овец и стада коров. Мужчины время свое проводили на охоте, а по праздникам устраивали конные скачки и стрельбу из лука. Женщины нянчили детишек, девушки танцевали ёхор, готовили красивые подарки своим женихам.

Батомунко зажег спичку и поднес к погасшей трубке, выпустил клуб дыма и продолжал:

— Однажды заходили тучи над Ононом, тучи черные, зловещие. Со стороны северной, холодной появились враги. Заполыхала степь огнем-пламенем. И началась битва, стоны на сто верст слышны были. Все, кто умел держать лук, мертвыми пали. А кто остался живой и не спрятался, в плен попал. Почернела степь, обуглилась. Не пели в ней птицы, не слышно было девичьего смеха. Только вороны каркали да волки рыскали.

Вот тогда-то на правом берегу Онона родился мальчик Тунтай. В первый год он уже сам на коня садился, на второй — самый тугой лук натягивал, на третий — батором стал. Когда шел, через реки и озера перешагивал, когда спать ложился, ноги клал на северные горы, а голову — на южные. И решил Тунтай отомстить врагу за землю родную, за землю теплую. Крикнул клич он, клич военный. И пришли к нему тридцать три богатыря, а с ними пришли три тысячи воинов.

Надел Тунтай доспехи боевые, доспехи железные, оседлал коня сивой масти и уехал в сторону северную, на чужую землю, на землю холодную.

Много зим прошло, много лет прошло. Возвратился Тунтай с победою. Там, в стороне чужой, встретил он девушку, полюбил ее, с невестою вернулся. На крутом берегу Онона чум для нее поставил.

Ударили барабаны северные, люди с северной стороны собрались. Ударили барабаны южные, собрались люди с южной стороны. Три дня, три ночи веселились люди. Архи-вино пили, измеряя бочками, мясо жирное ели, измеряя сопками. Радуется народ, песнями прославляет батора Тунтая.

Только одна девушка Модонай печалится, с тоской смотрит на горы лесные, северные, слезами умывается.

Подошел к ней батор и спрашивает:

— Почему, Модонай, печалишься? Или воины мои тебя обидели? Или народ мой неласково тебя встретил?

Отвечает ему девушка:

— Славный батор Тунтай, воины меня не обижают, народ почести оказывает. Да только, видно, не цвести лесному цветку в степи, не иметь орлице гнезда без горных скал, не родиться роднику без леса.

И тогда батор Тунтай приказал каждому воину посадить по три дерева в степи. Проснулась утром Модонай, вышла из юрты, а на берегу Онона бор шумит, по нему звери разные бродят, птицы поют. Увидела девушка лес и заулыбалась. Давно нет в живых батора Тунтая и девушки Модонай, а бор все шумит, славит их любовь.

Старик замолчал. Набежал ветер, прошуршал травой, залоснились ковыли.

— Вырасту, возле твоей стоянки тоже бор выращу, — пообещал Максимка.

— Кто посадит дерево в степи, тот бессмертный.

Батомунко с Максимкой заседлали лошадей и поехали на летнюю стоянку.

— Ты не забыл, послезавтра день рождения Даримы, — встретила Чимит Батомунко.

— Пошто забуду?

— Так гости будут: ее подруги приедут, парни.

— Встречать гостей будем. Завтра в магазин съезди, купить кое-что надо.

Глава 11

Четвертый день непогода. Сегодня хоть и не идет дождь, но небо все в тучах, от них несет сыростью. В полдень на стоянке Батомунко собрались девчата отметить день рождения Даримы. Приехали из села ее две школьные подруги и Зина из комсомольско-молодежного овцеводческого комплекса.

Стол накрыли за оградой под тополями. Зина, маленькая, круглая, точно шарик, каталась от летней кухни к столу и обратно. Ей помогали Дина и Груня.

— Девчонки, перец несите, — покрикивала Зина. — Подрежьте еще огурчиков. А помидоры где? Груня, они на летней кухне должны быть.

Дарима с улыбкой посматривала на подругу. Именинница была в белом платье, в туфлях на высоких каблуках. На шее точно росинки, светлые, бусы, в ушах золотые сережки, в волосы вплетены красные цветы.

В ограде к ней подошла Анна.

— Какая ты у нас красивая, Ласточка.

— Тоже скажешь, — смутилась Дарима.

— А Князь тебе что-нибудь подарил?

— Я его вчера видела. Он посмотрел на меня, улыбнулся и говорит: «Я тебе, Дарима, завтра такой подарок подарю, какой дарят только раз в жизни». Сумасшедший, он что-нибудь отмочит.

— Дуреха, да разве он может сделать плохое?

— Все равно боюсь.

— А когда он обещал приехать?

— К часу.

Из дома с бокалом вышла Дина. Груня несла бутылки шампанского. Дина кинула взгляд на дорогу.

— Ну их к лешему, этих парней. На свидание они всегда опаздывают, на праздник тоже. Все к столу!

Девчата уселись за стол. Пришли Батомунко и Чимит. Дина наполнила бокалы. Анна из коробки вынула магнитофон, поставила на стол и повернула ручку: в степь полилась негромкая музыка.

— Это тебе, Дарима, подарок от отряда.

— Ой, девчонки, спасибо!

Анна подняла бокал.

— Милая Ласточка, поздравляю тебя с днем рождения. Будь всегда такой же милой, нежной, счастливой.

— А еще, чтобы тебе в этом году выйти замуж, — вставила Зина.

Дарима незаметно глянула на мать и зарделась.

После первого бокала девчата разговорились.

— Требую внимания! — встала Зина. — А этот бокал я предлагаю выпить за родителей Даримы — Батомунко и Чимит. Пусть ваша жизнь будет долгой и радостной.

Кивали Батомунко и Чимит. А у Дины уже заалели щеки. Она запела:

По маленькой, по маленькой

налей, налей, налей…

По маленькой, по маленькой,

чем поят лошадей…

Дина отодвинула стул, сдернула с плеч косынку и, покачивая бедрами, пошла плясать.

Ох, крутая волна,

Не качай ты лодочку.

На свиданье ухожу

К своему миленочку.

В это время на вершину холма выехали всадники в черных масках. Один из них в красной рубахе с шарфом на шее сидел на белой лошади. На минуту они замерли. Затем под всадником в красной рубахе свечой взвилась лошадь и помчалась к чабанскому домику, увлекая остальных всадников за собой.

Но их никто не заметил. Из-за стола точно выкатилась Зина и пошла выбивать чечетку.

Милый Коля, не грусти

По своей невесте.

Утопила я любовь

На глубоком месте.

Дина махнула косынкой.

Парни, бросьте задаваться,

Поглядите в вышину.

Покидаем нынче вас,

Улетаем на Луну.

В это время Дина увидела всадников.

— Ой! — невольно вырвался у нее испуганный крик.

Все повернулись, куда смотрела Дина. А всадники уже были совсем рядом. Дарима медленно встала, а потом кинулась в степь.

Всадник на белом коне пролетел мимо стола, догнал Дариму, подхватил ее, точно сорвал степной цветок, посадил к себе в седло и, не сбавляя бега, помчался дальше. Остальные всадники поскакали за ним.

Все это произошло так быстро и неожиданно, что все опешили. Первой опомнилась Анна.

— Никак, украли нашу Ласточку.

— Однако украли, — отозвался Батомунко. Он с восхищением смотрел вслед быстро удаляющимся похитителям. — Беда какой отчаянный парень. Такой не только девушку, солнце украсть может.

— Шибко бедовый, — подтвердила Чимит.

— Да это же настоящий разбой, — возмутилась Груня. — Догнать их надо, отнять Дариму.

— Однако такой парень невесту не отдаст, — с одобрением заметил Батомунко.

— Да кто они такие? — не сдавалась Груня.

— Однако шибко не торопись. Придет время, все узнаем. А сейчас выпить надо.

— До чего же хорошо, до чего ж красиво, — напевала Дина. — Пришли на именины, а именинницу украли. Выпьем за удалых разбойников.

К столу подъехал колхозный автобус.

— Девчонки, прошу занимать места, — пригласил шофер.

— А куда ты нас повезешь-то? — спросила Груня.

— Куда надо. Прошу не задавать глупых вопросов.

— А ты нас случайно не воровать приехал? — спросила Зина.

— Я от своей-то жены не знаю куда деваться…

— Очень жаль, — состроила кислую мину Зина.

Посадил Федор перепуганную Дариму в седло, а она прижалась к нему и прошептала:

— Несчастный, ты что наделал?!

— Это тебе мой подарок. Или не рада?

— Стыд-то какой. Как я завтра в отряд появлюсь?

— Приедешь и скажешь: отныне я княгиня Гантимурова. Да громко скажи, чтобы все слышали.

Возле Урюмки парни спешились. Были они уже все без масок, веселые, оживленные. Дарима, смущаясь, старалась не смотреть на них.

— Выше голову, Дарима, — улыбнулся Олег, — мы тебя в обиду не дадим.

— Напугалась небось? — рассмеялся Сергей.

— Напугаешься. Налетели как сумасшедшие.

Через десять минут Федор скомандовал:

— По коням!

Точно ветер, ворвались парни в село, галопом промчались по улице. А за ними из дома в дом летела весть:

— Дариму украли…

— Федор Дариму украл…

Всадники въехали в ограду. Федор, наклонившись в седле, поставил Дариму на землю, потом спрыгнул сам.

— Прошу тебя, Дарима, в свой дом.

В небольшой комнате уже был накрыт стол. Федор усадил Дариму на почетное место.

— Друзья, пусть с сегодняшнего дня для всех вас Дарима будет сестрой.

— За нашу пленницу! — поднял бокал Олег.

Вскоре в ограде послышались голоса девчат. Олег подошел к двери. На пороге показалась Анна. Олег преградил дорогу:

— Пропуск.

— Ах вы злодеи! Дариму украли, да еще им и пропуск подавай!

Анна чмокнула Олега в щеку, и девчата гурьбой ввалились в дом.

— Отдавай нам именинницу, — шумела Дина.

— Была ваша именинница, стала наша пленница.

На миг Олег встретился глазами с Диной. Его взгляд говорил: «Скоро и наш черед».

— Девчата, прошу к столу, — пригласил Федор.

Дина увидела Петьку.

— Петя, и ты в разбойники записался?

— Но-о-о.

Анна подсела к Дариме.

— Поздравляю.

— У меня голова кругом идет. Не знаю, что делать.

— Все хорошо, Ласточка.

— Сергей, где баян? — спросила Зина.

— Здесь баян.

— Музыку хочу.

— Будет музыка. — И Сергей взял первые аккорды.

В контору Алексей пришел рано. К девяти часам он уже провел планерку, отпустил специалистов и, оставшись один, закурил. Дожди перепутали все его планы: планировал к концу сентября закончить уборку, создать три отряда и организовать вывозку перегноя на поля. Но дожди украли больше десяти дней.

Алексей посмотрел в окно. По небу бежали облака. Секретарь райкома просил не оставлять излишек семенного зерна. Некоторые колхозы сеяли такими семенами, которые больше пригодны для фуража. Такой и урожай у них — четыре-пять центнеров с гектара. Три хозяйства добились разрешения получить семена в Озерном и уже начали их вывозку.

«А что, если попросить у них комбайны на гусеничном ходу? — думал Алексей. — Иначе нам до заморозков не управиться с уборкой. В падях земля раскисла. Там кони вязнут, не то что комбайны».

Алексей посмотрел на телефон. Снял трубку, подержал, положил на место, махнул рукой: решил съездить в эти колхозы. Но распахнулась дверь, стремительно вошла Нина Васильевна.

— Ну, здорово, председатель.

— Здравствуйте, Нина Васильевна. Садитесь.

Нина Васильевна села за приставной стол, окинула внимательным взглядом Алексея.

— Алеша, никак, куржаком виски тронуло?

— Малость прихватило. Видно, не на пользу пошел председательский хлеб.

— А в хлебе ли дело? Все-таки уехала Катя…

— В неурочный час председателем стал, — потер подбородок Алексей.

— Это почему?

— Никто меня ни в чем не упрекнул. А вот иду по селу, спиной взгляды чувствую: осуждают. Значит, и верить в меня не будут. Вот оно как дело-то обернулось. А без веры этих людей я ничего не сделаю. Вот когда стал Алешка-сирота. А будь я простым трактористом, сказали бы: «Разошелся с женой. Подумаешь, невидаль какая. Перебесятся, дружней жить будут».

— Простой тракторист… — повторила Нина Васильевна. — Алеша, не бывает простых-то людей. Это какой-то журналист или писатель для красного словца придумал. И пошло это слово гулять по газетам, зашумело по радио: «Простой советский человек… Простой труженик… Простая советская женщина…»

А я, брат, на своем веку этих простых людей повидывала. Иной раз придет к тебе мужичок в телогрейке, кирзовых сапогах, в облезлой шапчонке. Вроде посмотреть не на что. А у этого простачка под телогрейкой дюжина орденов да медалей. А загляни к нему в душу, перед тобой такой человечище, диву даешься. Для него человеческое достоинство превыше всего. Он легче смерть перенесет, чем бесчестие. Да и откуда ему быть простым-то? Этот человек в трудную годину не раз собой Россию закрывал, города и села построил там, куда только дикие олени ступали, корабли в космос отправил. Вот и получается — простота у этого мужика в его величии. Верно, он не хнычет, не жалуется, что бывает ему тяжело, да только когда ему хныкать-то, мир-то без его рук темнотой покроется.

— Нина Васильевна, вы меня правильно поймите. Я с детства не умею хныкать. О другом я хочу спросить: как мне теперь доверие людей вернуть? Без этого мне здесь делать нечего.

— Спасибо, Алеша. Теперь я за тебя спокойна. Прости меня. Но когда я увидела седину твою, обрадовалась. Ко мне-то ты что не заходишь?

— Да что заходить? Немного одному надо было побыть. Вы-то как живете?

— Вот пришла к тебе. Машину бы мне на завтра.

— Не за ягодой собрались?

— В Зареченск, Алеша, переезжаю… И ты знаешь, волнуюсь, как девчонка. Две ночи заснуть не могла.

Алексей улыбнулся.

— Ты это что? — насторожилась Нина Васильевна.

— Я вас никогда такой не видел.

— Какой?

— Такой молодой и счастливой.

— Ты уж скажешь, — смутилась Нина Васильевна.

— А на свадьбу-то позовете?

— А что, Алеша, и позову. Только ты уж меня, старуху, не суди строго.

Алексей подвез Нину Васильевну до дома и поехал в соседние колхозы. А к концу дня в отряд Анны прибыло пять комбайнов на гусеничном ходу.

Вечером, когда затихла работа на полях, Алексей заехал к Федору. Дарима увидела Алексея, растерялась и не знала, как себя вести. Федор встретил его сдержанной улыбкой.

— Ну и разбойник же ты, Федор Степанович, — пожимая руку, проговорил Алексей.

— Да я что? Я ничего…

— И он говорит еще ничего. А у меня, брата-то Даримы, ты спросил разрешения на такой грабеж?

— Все собирался спросить, да кони подвели: уж больно резвые попались.

— Ох и мошенник же ты, Князь. А мне как-то во время пурги один молодой человек говорил, что жалкая участь женатого человека не для него.

— Что поделаешь, — развел руками Федор. — Видно, и для степного коня узда находится.

— Поздравляю вас. А ты молодец, Дарима, такого парня отхватила!

Дарима метнула взгляд на Федора.

— Так это он все сам.

— На то он и Князь. А свадьба когда?

— После уборки.

— Сватов когда засылать будете?[20]

— Дашибала решили пригласить в сватовья. Арсалан ездил к нему. Дашибал согласился.

— Хорошо.

— Вы ужинать будете?

— От чашки чая не откажусь.

— Дарима, собери-ка на стол.

Алексей с Федором разговаривали о колхозных делах, а Дарима готовила ужин. Роль хозяйки в этом доме ей была непривычна, да и боялась она ненароком осрамиться перед Федором, а поэтому чувствовала себя неуверенно, время от времени взглядом призывала Федора на помощь, а он незаметно, тоже взглядом, подбадривал ее.

Когда сели за стол, Алексей спросил:

— Как вы думаете дальше жить?

— Как все, — ответил Федор.

— Люди живут по-разному. Вон Гераська Тарбаган какую-то старуху из Ключевской травами чуть не уморил, спасибо врачам, выходили. Вчера следователь приезжал разбираться. Гераська ко мне: «Заступись, Петрович. Замолви словечко». А я ему говорю; «Что к богу-то не обращаешься? Он посильней меня». Гераська такой забористый мат отпустил, что у бога, наверное, до сих пор в ушах гул стоит. Что-то не поделили они с ним.

— То-то сегодня Гераська без бороды ходит, — хохотнул Федор.

— Так вот думаю, на будущий год отправить вас учиться в институт на колхозную стипендию.

— Не сдать нам будет экзамены: все уже перезабыли, — засмущалась Дарима.

— А зима на что? Подготовитесь.

— Что-то не хочется трогаться, Петрович. Видите, гнездом обзавелись.

— Надо, Федор Степанович. Мы даже не предполагаем, какая беда нависла над Забайкальем. Весной вы видели четыре бури над полями? Так умирает земля. Уже сотни тысяч гектаров подвержено ветровой эрозии. Если мы не примем срочных мер, Приононье превратится в полупустыню. Вот почему, Федор Степанович, еще рано морякам брать курс на тихую гавань. Чтобы вернуть нашей земле жизнь, потребуются годы и знания.

Я сегодня в колхозе «Раздольный» был. Там в одной бригаде ввели безотвальную обработку почвы. Два года сеяли по стерне. Урожай как был семь центнеров, так и остался. Решили, что толку от безотвальной обработка почвы нет. В этом году взяли да и пораспахали эти поля.

— Так почему же у нас урожай повысился в несколько раз, а у них нет? — удивилась Дарима.

— Ветровую эрозию они предотвратили. Но это ведь только начало дела. Плодородный слой ветер давно унес. Теперь его надо восстановить, внести удобрения. А они этого не сделали. А на голых камнях что может вырасти?

Вчера в райкоме был. Решили на будущий год к нам в колхоз из каждого хозяйства по звеньевому прислать. Будут работать трактористами все лето и осваивать безотвальную обработку почвы. Видите, с чего приходится начинать? Переучиваться придется и агрономам. А большинство агрономов кончили вузы на западе и проходили практику на совершенно иных землях. Там и климатические условия далеки от наших. Так что надо заново готовить специалистов. А вы уже прошли практику, вам и карты в руки.

— Рискнем? — Федор посмотрел на Дариму.

— Жалко с отрядом расставаться.

Алексей распрощался и вышел на улицу. Светила луна. На взгорье отливала серебром крыша его дома, неприветливо темнели окна. Алексей бел в машину и поехал на стоянку Батомунко. Выехав за Урюмкой на перевал, Алексей увидел огни полевого отряда. «Как там Анна?» Алексей вспомнил Катю, Иринку. Защемило душу.

Работа в отряде шла с перебоями: мешали дожди. Как только прояснивало, парни и девчата почти сутками не сходили с комбайнов. А время уходило. Кое-где хлеб уже начинал осыпаться, мог прорасти и в валках, поэтому молотили хлеб полувлажный.

Не меньше было забот и на току. Полувлажный хлеб начал греться. Пришлось срочно организовать активное вентилирование: под ворохами зерна проложили деревянные трубы с отверстиями и специальными воздухонагревателями погнали по ним горячий воздух.

От сырого ветра не спасали ни плащи, ни меховые куртки. Люди простывали. В обеденный перерыв приехали врачи и расположились в красном уголке.

— Петя, тебя приглашают. — Анна кивнула в сторону красного уголка.

Петька работал на комбайне без кабины. У него воспалились глаза, он надрывно кашлял.

— Еще что выдумаешь, — ответил Петька.

— Я с Алексеем Петровичем говорила. Пока все врачебный осмотр не пройдут, никого в поле не выпускать.

Председателя Петька не мог ослушаться. Он неохотно встал и побрел в красный уголок.

Врач, уже немолодая женщина, попросила Петьку раздеться до пояса. Послушала.

— Вам, молодой человек, немедленно нужно в постель. Вот вам таблетки. Выпейте и прогрейтесь.

Петька оделся и положил таблетки в карман.

— Так вы меня поняли? — повторила врач.

— Но-о-о, — протянул Петька.

— В постель.

— А кто на комбайне работать будет?

— Это, батенька мой, забота председателя.

Петька вышел.

— Ну и что? — встретила его Анна.

— Перетопчутся.

И Петька, надрывно кашляя, вразвалочку зашагал к комбайну.

Вскоре он с Ананием и Анной в крутом логу подбирал валки в косогоре. Анна ехала первой. Комбайн шел тяжело, приставал к мокрой земле. Валки были толстые и полувлажные. И чтобы их промолотить, приходилось ехать на самой малой скорости.

Комбайн в косогоре кренился, незаметно съезжал вниз. Приходилось быть начеку. «А где же шофер?» — Анна посмотрела вокруг. Машина Сан Саныча стояла впереди на пригорке. Внизу на обочине поля белели могильники бронзового века. Каменные плиты, торчавшие из земли, были похожи на остов какого-то гигантского животного. «А что, если бы эти люди увидали меня на комбайне?» Анна представила, как от железного чудовища разбегаются по степи на косматых лошаденках воины с луками. Потом они собираются на самой высокой горе и приносят в жертву богу самую красивую девушку племени, чтобы он спас их от невиданного зверя.

«Нет, девушку жалко, — подумала Анна. — Они приносят в жертву богу белого коня вождя племени. Разжигают огромный костер и пляшут вокруг него».

Спускаясь в небольшую ложбину, Анна впереди увидела родничок. Он кипел в воронке между валками. Вода стекала по краям воронки. В это время комбайн потянуло вниз. Анна выключила подборщик и нажала на тормоз. Не помогло. Комбайн развернуло, и он со все увеличивающейся скоростью заскользил к меже, точно на лыжах. Анна взглянула на каменные глыбы, и у нее похолодело на сердце: комбайн несло прямо на могильники.

Как только Анну потянуло вниз, Ананий с Петькой остановили свои комбайны и бросились к ней.

— Прыгай! Прыгай, чертова баба! — кричал Ананий.

С пригорка через валки кинулся на машине Сан Саныч.

Анне в этот миг и в голову не пришло, что надо спасаться. Она со страхом смотрела на каменные плиты, на них, выйдя из повиновения, мчался комбайн. На меже комбайн сильно тряхнуло, Анну подбросило, нога сорвалась с тормоза. Комбайн, почувствовав свободу, еще резвей рванулся к своей гибели. И тут Анна увидела пролет между двумя плитами. Она крутнула штурвал, комбайн вильнул, подборщик краями скрежетно шаркнул о камни, привскочил и ударился о землю. Анна что было сил нажала на тормоз. Комбайн прополз по дернине и, заглохнув, замер. Тут Анну покинули силы. Еще не веря в спасение, она навалилась на штурвал и закрыла глаза.

Распахнулась дверца.

— Какого черта не прыгала?! — услышала она хрипловатый голос Анания.

Анна подняла голову. И Ананий не узнал ее. В лице ни кровинки, отсутствующий взгляд.

— Вылезти сможешь? — все поняв, спросил Ананий.

— Попробую, — Анна крутнула головой. — Голова-то у меня хоть не оторвалась?

— Вроде на месте.

Анна тяжело спустилась на землю. Подъехал Сан Саныч, вылез из кабины.

— Долго жить тебе, Анна.

Анна присела на камень. Ананий обошел комбайн.

— Отработала сегодня: все четыре пружины наклонной плоскости лопнули.

— Петя, проверь мотор.

Мотор и вся ходовая часть оказались в исправности.

— Сан Саныч, вы меня подбросите до стана?

— А комбайн? — заметил Ананий. — Сейчас закрепим подборщик тросами, и можешь хоть до Читы на нем шпарить.

Анна покачала головой.

— Боюсь даже подходить к нему. А вы ключ объезжайте. Потом на гусеничных возле него подберем.

…Серая ночь придавила степь. На небе ни звездочки, не могут они пробиться сквозь густую темень. Замерли поля, ни один колос не прошелестит. Немая тишина. Только где-то в распадке позванивает ручеек да за рекой в скалах время от времени от одиночества ухает филин.

В домике шоферов тепло. Славка Шубин за столом пишет письмо. На него, бреясь, посматривает Муратов. Сан Саныч лежит в постели, ему хочется покурить, но лень встать и выйти на крылечко, а поэтому он не может заснуть.

— Чуть сегодня Огнева не отходила по земле, — ни к кому не обращаясь, сказал Сан Саныч. — Вспомню, как она на камни с косогора катилась, так кожу моровом обжигает.

— Сидели бы эти бабы дома, от них только одни несчастья, — отозвался из угла Василий Размахнин, рано полысевший мужчина.

— Это почему? — повернул голову на голос Сан Саныч.

— Посмотри на Славку. Каждый день строчит по письму, а она хоть бы напомнила о себе, ни весточки. Была бы девка видная, а то так себе, как сдобная пышечка, глаза да две завитушки возле ушей.

Славка перестал писать, грыз ручку и глядел на лист бумаги.

— Не слушай ты его, — заступился за Славку Сан Саныч. — Не по красным губам и длинным ресницам выбирают себе невесту, а по сердцу.

— Что же, ее на рентгене просвечивать? — рассмеялся Размахнин.

— Вы, ребята, еще молоды. Мы, шоферы, для семьи народ трудный: всегда в дороге, всегда вдали от дома. И жены у нас должны быть особые, должны уметь ждать. А это дело трудное.

Работал как-то со мной вместе один паренек, тоже Славкой звать. Этот был прирожденный шофер, дело свое любил. За машиной ухаживал, как за невестой. За двести метров мог определить по звуку, где в кабине и какой болтик ослаб. Таких шоферов сейчас мало. Женился Славка. Невеста ему попала, как картинка, хоть смотри, хоть на стенку вешай. Славка от счастья чуть на голове не ходит. Только, видите ли, когда бог сотворил красивую женщину, засмотрелся на нее и про мозги забыл. А их тем временем собаки объели. Спохватился бог, уже поздно, мозгов мало. Подумал, подумал и махнул рукой: «Э-э-э, да ладно». А помощник ему и говорит: «Ей же ветер в голову задувать будет». — «Ничего, эта и с ветерком проживет». Поторопился Славка радоваться. Он в рейс, а жена на танцы, в рестораны. И пошло и завертелось. А Славка на нее надышаться не может. Он даже и подумать не мог, что жена ему может изменять. А когда узнал — сломался. Запил, опустился, машину потерял. Одним словом, пропал шофер…

— Ты это зря, Сан Саныч, не у каждой же красивой женщины свист в голове, — возразил Размахнин.

— Да это я к тому, что красота-то человека не на лице выставлена, а в душе спрятана.

В общежитие вошел Алексей. Был он в плаще, в кирзовых сапогах.

— Добрый вечер.

— Проходите, Петрович, — пригласил его к столу Муратов.

Алексей присел на табурет, окинул взглядом шоферов.

— Приморились?

— Уже пятые сутки за баранкой, — проговорил Муратов.

— Днем хлеб от комбайнов отвозим, а в ночь всей колонной идем на хлебоприемный пункт. Спим в кабинах, урывками.

— Это я знаю. Только, Игорь Николаевич, еще одну ночь придется не поспать. Зерна много на току скопилось, если не вывезем, может загореться.

— А активная вентиляция на что?

— На все вороха не хватило воздухонагревателей. Завтра подойдет автоколонна из Зареченска. Так что коммунистам и комсомольцам придется сейчас поехать. Нужно вывезти срочно сорок тонн семенного зерна.

С койки приподнялся Сан Саныч.

— Это как же так, Петрович, получается? Коммунисты и комсомольцы работают по две смены, если надо, и за штурвал комбайнов встают. А мы-то что, хуже их, что ли? Да в таком деле у нас в колонне беспартийных нет.

— Что тут толковать? — отозвалось несколько голосов.

Алексей окинул взглядом шоферов:

— Вы, ребята, меня поймите правильно. Надо. Ведь это хлеб.

— И что ты нас агитируешь? — одеваясь, пробурчал Сан Саныч. — Мы не раз делили краюху на десятерых.

— Спасибо, братцы. Я сейчас скажу тетушке Долгор, она вам соберет на дорогу перекусить.

Через час от колхозного тока отошло двенадцать автомашин с хлебом. Усталые люди вели усталые автомашины.

Глава 12

Алексей зашел к Аюше Базароновичу.

— Комиссар, что сегодня на планерке не был?

— Директор школы заходил. Проговорили.

— Что за спешные дела у него?

— Понимаешь, Петрович, музей он предлагает создать.

— Так у них же в школе есть музей.

— Другой. Сразу же за школой на пустыре воссоздать старинную казацкую усадьбу, бурятскую стоянку. Многие дети уже не видывали юрты. Неплохо было бы там же построить и колхозный музей. Ведь скоро тебе придется и отвальный плуг выставлять напоказ.

— Черт подери, в этой суете мы даже не замечаем, как и растем. Скажи кто-нибудь сразу после войны, что мне собственными руками юрту в музей ставить придется, я бы не поверил.

— Отслужила свое старушка, пусть идет на покой.

— Если делать это, то надо делать серьезно. Ты архитектора пригласи, посоветуйся. Все до мелочи с директором продумайте. Потом на собрании потолкуем. Думаю, что возражать никто не будет.

— Договорились.

— Ты сейчас куда едешь?

— Во второе звено. Подбросишь?

— Что там?

— Вчера в обед дождик брызнул. Приостановили работу. Через пару часов стали выезжать в поле, а двое трактористов пьяные. В обед собрание проводить буду. Может, вместе поедем?

— Меня к часу на стоянку Батомунко ждут. Сваты должны приехать. Старики обидеться могут. Я на обратном пути заверну в звено.

— Я тебя подожду там.

Алексей с Аюшей Базароновичем сели в машину.

— Давай заглянем на Мертвое поле, — предложил Алексей.

— Отряд из «Сельхозтехники» пришел?

— Сегодня уже третий день работают.

Пересекли село и встали на взгорье.

— Ты слышал, что Анна вчера чуть не погибла? — спросил Аюша Базаронович.

Алексей почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— А что там стряслось? — с напускным спокойствием спросил он.

— На косогоре утянуло комбайн под откос. Только случайно не разбилась о каменные плиты.

— Нам с тобой только этого не хватало.

У Мертвого поля Алексей с Аюшей Базароновичем вышли из машины. Отступив метров на двести от Парка героев, вдоль небольших холмов тянулась широкая зеленая полоса. Справа, возле густой высокой зелени, полным ходом шла работа: тракторы подвозили навоз, тут же его разбрасывали и запахивали. Аюша Базаронович вырвал несколько кустов зеленки.

— Помаленьку наступаем на Мертвое поле?

— А ты знаешь, как оно раньше называлось?

— Нет, не слышал.

— Благодатиха. Когда я в детстве слышал это слово, мне представлялась дородная женщина в сарафане и с блинами на блюдце. Но почему с блинами, сам не знаю.

— Наверное, блины любил.

— Кто же их не любит. А поле здесь действительно было благодатным. По этим холмам рос березовый лес. Он защищал падь от ветров. По распадкам било семь ключей. Влаги хватало. Трава и хлеб, как на опаре, росли. Как-то сухая весна была. Стали опаливать луга. Спалили лес, родники исчезли. С этого и начались беды этого поля.

— Выходит, нет больше Мертвого поля?

— Нет, Аюша Базаронович. Благодатиха нас еще не раз отблагодарит. И родники мы ей вернем.

— Это каким же образом?

— На будущий год весной организуем воскресник, все склоны лесом засадим, ну, а лес-то и пробудит родники.

— Все просто.

— Да только не так уж быстро. Лес этот спалили за одно утро, а чтобы вырастить его, потребуются годы. Детей, школьников надо больше к этому делу привлекать, чтобы они умней нас выросли.

Алексей посмотрел на часы.

— Нам с тобой пора.

Алексей завез в звено Аюшу Базароновича, а сам поехал на стоянку Батомунко. Здесь уже были Арсалан и несколько чабанов-соседей. Мужчины сидели у дома и обменивались новостями. Чимит на летней кухне варила баранину. По старинному бурятскому обычаю сваты привозят не только подарки родителям невесты, но и угощение. Обычай обычаем, но горячая пища не повредит.

— Как здоровье, Батомунко ахай? — здороваясь, спросил Алексей.

— Ничего, скриплю помаленьку.

— А кто же с овцами-то там? — кивнул Алексей в сторону озера, за которым паслась отара.

— Максимка. Сегодня воскресенье, не учится.

— Уборку-то хлеба скоро закончите? — спросил один из чабанов.

— К концу дело идет.

— Скорей кончайте. Овец на полях жировать надо.

— Что старики-то о зиме говорят? — присаживаясь на завалинку, поинтересовался Алексей.

— Толкуют, рано холода будут.

— А у нас когда холодов-то не было? — хмыкнул Арсалан.

На дороге показалось несколько легковых автомашин. Следом за ними тянулся серый пыльный шлейф. Машины подъехали с восхода солнца и остановились у сэргэ. Из первой вышли Дашибал и Маруф Игнатьевич, из второй — тетушка Долгор и Елена Николаевна. Из третьей показались Олег и два парня из отряда Федора. Батомунко, Чимит, Алексей и Арсалан пошли встречать гостей.

— Далеко ли путь держите? — поздоровавшись со всеми за руку, спросил Батомунко.

— Не здесь ли проходит дорога к самой высокой горе в нашей степи Хан-уле? — спросил Дашибал.

— Это та самая дорога, Мунхэ. Кого потеряли? Кого ищете?

— Не проходили ли здесь два белых быка? Отбились от стада. Без солнца нет степи, без белых быков стада.

— Быки не проходили. Однако белая лошадь с черной гривой резвилась на заре у озера.

— Так это наша лошадь.

— Давно ли ищете? Не утомились ли в дороге? Не отдохнуть ли вам у нас?

— Много дней, много ночей в дороге. Притомились.

— Тогда просим вас в дом. Дорогими гостями будете.

Хозяева вошли в дом, следом за ними и гости. Как только Дашибал переступил порог, Олег подал ему ходак[21] — синюю широкую ленту, на которой лежала плитка чаю, на ней стояла бутылка вина.

Дашибал ходак держал на вытянутых руках. Он должен бы с ним пройти в передний угол и положить ходак на столик. Как только Дашибал сделал шаг, Арсалан спросил:

— Это не тебя ли зовут Мунхэ? Не ты ли лучший табунщик в нашей степи?

Дашибал остановился. Только после ответа он имел право сделать второй шаг.

— Это меня зовут Мунхэ. Это мой табун с утра до ночи степь меряет.

Дашибал сделал шаг.

— А не твой ли дядя ехал в гости и уснул на телеге, а его коней волки съели?

На лицах присутствующих появилась улыбка. Все ждали, как выкрутится Дашибал.

— Нет, это был не мой дядя. А не твой ли дед, Арсалан, свою пеструю корову за марала признал и глаз ей стрелой выбил?

— Потом она ходила и все на заборы натыкалась?

— Вот, вот.

— Нет, это был не мой дед, — усмехнулся Арсалан. — А это не твой ли брат от реки а сопку за водой ходил?

— Это-был сосед. А не ты ли, Арсалан, тарбагана за медведя принял, потом неделю животом маялся?

Гости и хозяева смеялись от души. А Дашибал, отвечая на вопросы, наконец достиг заветного места, положил на столик ходак и с победоносным видом посмотрел на всех: сватовство состоялось.

Тетушка Долгор и Елена Николаевна накрыли столы: для мужчин отдельно и для женщин отдельно. Дашибал налил в рюмки водки и поднял свою.

— Пусть этот дом никогда не знает печали.

Выпили по рюмке. Дашибал начал одаривать подарками хозяев и гостей, которые приехали не с ним. Очередь дошла до Арсалана. Дашибал положил на руки белую рубашку воротником от себя и протянул Арсалану.

— Прошу, Арсалан, принять от нас скромный подарок.

Арсалан не слышал Дашибала. Он разговаривал с Маруфом Игнатьевичем.

— Борис не собирается вернуться в село?

— Пока нет. А там не знаю, жизнь-то, она круглая.

Наконец Арсалан обратил внимание на Дашибала.

— Что это такое, Мунхэ ахай?

— Подарок тебе. Прошу принять его.

— По какому же поводу ты подарками гостей одариваешь?

— В этом доме мы невесту высватали. Такой девушки ты еще не видывал. И красивая и стройная. А поглядел бы ты на нее в работе: дикого коня заседлает, на тракторе поедет, комбайн поведет.

— Почему же ты подарки даришь?

— Жених сватом меня избрал. Каждый мужчина должен уметь в седле сидеть, луком владеть, с врагами сражаться, а в новой юрте доверяют зажечь очаг только самому уважаемому человеку.

— Я с великой честью, Мунхэ ахай, приму из твоих рук подарок.

Арсалан, протянув правую руку, принял рубашку и развернул ее воротником к себе, что значило, что вещь теперь принадлежит ему.

Гости еще выпили, закусили. Дашибал с Батомунко назначили день свадьбы, обговорили, какое приданое будет у невесты, и сваты засобирались.

— Посидели бы еще, — уговаривала Чимит.

— Спасибо, — отказывалась тетушка Долгор. — На полевом стане одна Груня осталась. Не управится, однако. Ехать надо.

Поехал и Алексей. У него тоже не было времени долго засиживаться. Из головы не выходила Анна. После отъезда Кати он находился будто в каком-то оцепенении. Известие Аюши Базароновича точно разбудило его, и Алексея с новой силой потянуло к Анне.

С каждым днем на полях отряда хлеба оставалось меньше и меньше, но убирать его становилось трудней. Люди за полтора месяца устали, а тут и холода подкрались. По утрам лужи схватывало льдом. Твердела земля.

На зорях уже не будили тишину своим криком журавли и гуси: они улетели на юг. Теперь на овсяные поля из заречных хребтов прилетали кормиться стайки косачей. На каменистых увалах табунились степные рябчики.

Все ждали того дня, когда завершится уборка. И этот день пришел, пришел так же буднично и просто, как и любой другой день. В полдень на полевом стане появились один за другим комбайны. Тетушка Долгор вышла из кухни, глянула на солнце, потом на часы.

— Однако все сегодня время перепутали. До обеда еще два часа.

— Все, тетушка Долгор, отстрелялись, — за всех ответил Ананий. — Дома обедать будем.

— Куда же я теперь варево-то дену? — сокрушалась тетушка Долгор. — Вот непутевые, хоть бы поели напоследок-то.

Комбайнеры собирали свои пожитки и несли в кабины. Анна ходила радостная, счастливая, но нет-нет да и бросала грустный взгляд на опустевшее поле: и все-таки было жалко с ним расставаться.

— Что, Анна Матвеевна, домой двинем? — подошел Ананий.

— Не терпится?

— Небось заторопишься. Почти месяц порог дома не переступали.

Подошел Пронька.

— Что, Ананий, списывает нас Анна?

— Сколько лет я тебя воспитываю, Пронька, и никакого прока. Пока хоть одна женщина в этом мире есть, мы с тобой нужны будем. Правильно я говорю, Аннушка?

— Ох, Ананий, погубят когда-нибудь твою чубатую голову женщины.

— За женщин я готов потерять ее хоть сейчас. И напишут тогда на моей надгробной плите: «Здесь покоится прах незабвенного Анания Трухина. Его любили женщины и дети».

— Ты, женский угодник, — смеялась Анна. — Зови всех в палисадник, флаг спускать будем.

Когда опустили флаг, Ананий прикрепил его над кабиной Анны.

— Как же без знамени-то в селе появиться?

— Тетушка Долгор, за вами я пришлю машину, — сказала Анна.

И вот комбайн Анны, покачиваясь, вышел на полевую дорогу, следом за ним выстроилось еще пятнадцать, и мощный рокот моторов покатился над степью.

Тетушка Долгор и Маруф Игнатьевич смотрели вслед уходящим машинам. Когда комбайны скрылись за холмом и затих гул моторов, набежал ветерок, качнул дверь общежития, кем-то оставленную впопыхах открытой. Она жалобно проскрипела, точно всхлипнула.

— Вот и опустел наш дом, — вздохнула тетушка Долгор.

— Ничего. Пришла бы весна, а птицы прилетят.

— Это так. Однако манатки собирать надо.

А комбайны уже вошли в село. От гула моторов вздрагивали стекла в окнах домов. Женщины и ребятишки выбегали на улицу. А комбайны шли и шли. На переднем развевался флаг. На многих, как боевые ордена, алели вымпелы и звездочки. Комбайны по Набережной улице прошли до конца села, затем выехали на центральную улицу и свернули к мастерским.

В этот же день приехали комбайны и из звеньев. И сразу же в селе стало многолюдно и шумно.

Вечером к Огневым зашел Иван Иванович. Анна была одна. Иван Иванович, не раздеваясь, сел у порога.

— Проститься к тебе пришел.

— Далеко собрался?

— Еду в Зареченск инженером в «Сельхозтехнику». Не мог не зайти.

Иван Иванович теребил поля шляпы.

— Может, вместе поедем? — Иван Иванович выжидательно посмотрел на Анну. Был он какой-то жалкий, беспомощный.

— Поезжай, Ваня. Только водку брось пить. Встретишь там человека и еще жить да радоваться будешь.

— Какие вы все жестокие.

— Со мной жизнь тоже не очень-то ласково обходится.

Иван Иванович встал.

— Прощай, Анна.

— Счастливо, Ваня.

Иван Иванович вышел. Анна в окно смотрела ему вслед, пока он не скрылся, а потом в задумчивости заходила по комнате.

На другой день в двенадцать часов все хлеборобы собрались во Дворце культуры. Зал многоголосо гудел. Анна с Даримой сидели в третьем ряду.

— А что твоего Князя не видно? — спросила Анна.

— Где-то здесь.

— Не обижает он тебя?

— Что ты, Аннушка… Он такой ласковый.

Позади послышался голос Анания.

— Как урожай, Игнат Романович?

— Особо похвалиться нечем.

— А у тебя, Миха?

— А что у меня? У меня, как у всех.

— Пронькиному-то петуху поклевать раз хватит?

— До чего же ты зловредный человек, Ананий, — рассердился Михаил Комогорцев.

Анна слушала перебранку звеньевых с Ананием, а сама с волнением посматривала на сцену. И вот на ней появились Аюша Базаронович и Алексей. Анна глянула на Алексея, и у нее зарделись щеки: Алексей был в ее кремовой рубашке. Значит, не забыл он той ночи в сосновом бору.

Аюша Базаронович сел за стол, а Алексей прошел к трибуне, окинул взглядом сидящих.

— Я же говорил вам, товарищи, на первом собрании, что с таким народом мы Алханайские горы столкнем. Горы мы с вами еще не столкнули, но кое-что сделали. Отряд Огневой получил пшеницы по двадцать четыре центнера с гектара и по четырнадцать центнеров овса. Когда мы повезли навоз на поля, кое-кто нам вслед усмехался: Отрогов в ученые метит, а сам без дедовского метода ни на шаг. А мы этот дедовский метод соединили с безотвальной обработкой почвы. Оно вроде и ничего получилось. Ну как, верно я говорю? А будет еще лучше!

Правда, звеньям похвалиться нечем. Больше восьми центнеров зерна с гектара никто не получил. Это еще раз говорит о том, что думать нам надо, как хозяйствовать на земле.

На будущий год полностью переходим на безотвальную обработку почвы. Технику мы уже закупили. Ну, а об удобрении полей надо подумать звеньевым. Два дня отдыху — и всем на вывозку перегноя. Пары у нас удобрены. Под овсы надо успеть за осень внести перегной навозовносителями, чтобы спровоцировать сорняки. Работать придется не меньше, чем на уборке. Но другого выхода нет, если хотите получить добрый урожай.

Вон кукурузоводы уже половину полей удобрили.

Себе в помощники мы решили взять Урюмку. Будем восстанавливать оросительную систему. Начальником мелиоративной станции назначен Федор Степанович Гантимуров, а его помощниками — Матвей Иванович Огнев и Маруф Игнатьевич Каторжин. Через два дня они уже приступят к работе. По нашим расчетам, мы в самом скором времени сможем поливать половину лугов и около одной трети пастбищ. Думаю, будем поливать и часть полей.

Все овцеводство начинаем переводить на промышленную основу. В этом году будут уже работать два овцеводческих комплекса: один на базе комсомольско-молодежного, а второй — новый, который завершаем строить. На будущий год весной заложим еще два комплекса.

С кормами у нас в этом году неплохо. Фуража мы имеем в три раза больше, чем имели раньше. Силоса заложили в достатке. Есть сено, хорошая солома. Так что, если разумно будем расходовать, то кормов хватит. И для нас с вами падеж овец должен быть происшествием.

Я вам сказал, что корма у нас есть, но, чтобы их было в полном достатке, каждое звено должно получить не менее шестнадцати центнеров зерна с гектара.

Вот конкретная задача каждому звеньевому. Кому она не по силам, пусть завтра же заходит ко мне.

Это, товарищи, основные направления, по которым мы будем с вами работать. Так что дел у нас непочатый край. А за уборку всем вам — огромное спасибо! О героях уборки скажет Аюша Базаронович.

Алексей сел, Аюша Базаронович прошел к трибуне, протер очки, водрузил их на нос.

— Товарищи, прежде всего я поздравляю всех вас с успешным завершением уборки урожая. И должен сказать, что каждый из вас заслужил доброе слово.

Особое спасибо шоферам из геологического управления. Люди сутками не покидали кабин своих машин, и никто из них ни разу не пожаловался ни на усталость, на на трудности.

За большой вклад в уборку урожая нашего колхоза колонна шоферов награждается почетным знаком «Золотой колос» с вручением денежной премии.

Зал зааплодировал. Аюша Базаронович немного подождал, потом продолжил:

— А начальник колонны Игорь Николаевич Муратов и Александр Александрович Тюкавкин заносятся в книгу Почета нашего колхоза.

Под аплодисменты Аюша Базаронович вручил Муратову почетный знак «Золотой колос» и денежную премию.

— Товарищи, у нас не сеял и не убирал хлеб отряд Федора Степановича Гантимурова. Но в том, что в отряде Огневой собрали такой урожай, главная заслуга отряда Гантимурова. Так вот, первое место в получении урожая присуждено отряду высокого плодородия почв. Отряд награждается почетным знаком «Золотой колос» с вручением денежной премии. Прошу, Федор Степанович, получить почетный знак и премию.

Федор поднял над собой сияющий серп и колос и пошел на свое место.

— За самый высокий урожай, за успешную уборку награждается почетным знаком «Золотой колос» с вручением первой премии комсомольско-молодежный отряд. Каждый член отряда премируется портативным радиоприемником. Имена всех членов отряда заносятся в колхозную книгу Почета.

Были вручены Почетные грамоты и подарки отдельным комбайнерам из звеньев. Перед хлеборобами выступила художественная самодеятельность.

Ананий с Пронькой посмотрели два номера и ушли, а к вечеру уже сидели в обнимку за столом у Проньки и пели. Ананий начинал басом, а ему высоким бабьим голосом подтягивал Пронька:

Ой да ты, тайга моя глухая.

Раз увидел — больше не забыть.

Ой да ты, девчонка молодая,

Нам с тобой друг друга не любить…

Глава 13

Алексей снял телефонную трубку, чтобы доложить в райком партии о завершении уборки. Но не успел набрать номера, как в кабинет вошел Шемелин.

— Николай Данилович, а я вам звоню, — положил трубку Алексей. — Уборку закончили.

— Знаю. Поздравляю тебя, Алеша, с первой победой. — Шемелин пожал руку Алексею.

— Спасибо. Садитесь.

Шемелин снял шляпу, подсел к столу.

— Над чем теперь думает председатель?

— Подумать есть над чем, Николай Данилович. Ветровую эрозию на полях через два-три года мы укротим. Меня волнуют пастбища. На первый взгляд у нас их много, и в то же время мы скоро останемся без пастбищ. И не только мы, большинство хозяйств.

— Ты не в панику ли кидаешься?

— Да нет. Мы десятки лет не даем отдыхать пастбищам. Овцы хорошие травы выедают, зато благоприятные условия создаются для сорняков.

Травяной покров, особенно на увалах и склонах сопок, стал плохой. Земля высушивается, на этих местах стал бурно расти шур. Я пока не успел тщательно обследовать все пастбища, но, по предварительным подсчетам, шур уже занял сотни гектаров. Этот враг не лучше ветровой эрозии. У шура очень глубокие корни, и единственная борьба с ним — это коренное улучшение пастбищ. Нужно пахать земли и засевать многолетними травами. Другого способа нет.

— Через неделю мы планируем провести районное совещание работников сельского хозяйства. На повестке: «Земледелие — главная основа создания кормовой базы». Доклад делаешь ты. У нас должен состояться разговор о сохранении земли, о поднятии ее плодородия.

— Я могу говорить только о своем колхозе. Не будет это мелковато?

— О других хозяйствах я скажу. Фактов у меня больше чем достаточно. Договорились?

— Я думаю, разговор нам такой нужен.

— Вот и хорошо. Готовься. Теперь вот еще что. Тебе нужно сдать еще сто пятьдесят тонн зерна.

Алексей с удивлением посмотрел на Шемелина.

— Николай Данилович, мы и так сдали полтора плана.

— Я это знаю. До выполнения районного плана не хватает пятисот тонн. Вот мы и разбросили на четыре колхоза.

— А остальные хозяйства?

— У них нечего сдавать.

Алексей насупился, потер подбородок.

— Николай Данилович, я отказываюсь вас понимать. У нас есть сто тонн лишних семян, думали создать страховой фонд. Но где взять еще пятьдесят тонн?

— Придется сдать ячмень и часть овса.

— Сдать фураж? Пустить в зимовку полуголодных овец? А это же заведомый падеж. Загубить тысячи животных только для того, чтобы выполнить план. Николай Данилович, это же преступление!

— Ты, Алеша, не горячись. Сколько у тебя в колхозе кормов, я знаю. И ты не прибедняйся.

— Хорошо. Мы крутились день и ночь, чтобы заготовить корма, вырастить хороший урожай. А соседи наши баклуши били. Теперь мы вместо них сдаем зерно и сами остаемся ни с чем. Какой же нам смысл мозоли на руках набивать?

Шемелин встал, заложил руки за спину, прошелся по кабинету, потом остановился перед Алексеем.

— Ты прав, Алеша, но у нас не один Неделин без кормов. За невыполнение плана по сдаче зерна государству голову нам не снимут, но зимой придется обращаться за помощью в областные организации. И что мне тогда скажут: «План не выполнили по зерну, теперь корма просите». Неделин не только свой колхоз на мель посадил, но и тебе подножку поставил. И Неделин у нас не один. Из фондов района мы можем тебе овес и ячмень возместить комбикормами. Но неужели ты будешь спать спокойно, зная, что в других хозяйствах дохнут овцы?

— Так, Николай Данилович, может повторяться каждый год. И будем плодить иждивенцев.

— Я думаю, найдем способ заставить и их заниматься землей. Так на чем мы с тобой остановились?

— Найду я овес и ячмень. Но это, Николай Данилович, последний раз. Пусть и Неделины думают.

— Ты об этом на совещании скажи.

— Обязательно скажу.

Николай Данилович опять прошелся по кабинету.

— Катя пишет?

Алексей потер подбородок.

— Нет. Такую обиду не прощают.

— А как у тебя с Анной?

— Пока ничего определенного.

— Смотри опять не наломай дров.

— С меня одного раза хватит.

— Что не приезжаешь к нам? Нина Васильевна ждет.

— Заеду.

— Бывай здоров.

Шемелин вышел. Алексей убрал со стола бумаги и поехал на чабанские стоянки. И полетели дни в новых заботах. А погода не сулила ничего доброго: по небу бродили тучи, несло от них холодом. Того и гляди, сыпанет снег.

На чабанских стоянках строили катоны, утепляли дворы, подвозили корма. Но не пришел еще час крутых морозов и снежных бурь. Южный ветер смахнул тучи, заголубело небо, по-весеннему ярко и тепло засветило солнце. На увалах запарила земля. В заречье на склонах зацвел багульник. Белым цветом задымились кусты черемухи. Диву давались люди: чудит природа.

В эти дни в отряде работали на полях только Анна, Ананий и Пронька: они вносили перегной под ячмень и просо. К ним Алексей попал в перерыв.

— Счастливый человек — под обед, а роковой — под обух, — встретил его Пронька.

— Обедать с нами, — пригласила Анна.

— Не откажусь.

Алексей вернулся к машине, захватил оттуда кружку, консервы, помидоры.

— Хлеба нет.

— У нас найдется, — ответила Анна.

Она из котелка налила в кружку крепкого чая и поставила перед Алексеем.

— Спасибо. Хорош, со смородинкой. Много у вас еще дел-то?

— На неделю, пожалуй, хватит, — ответил Ананий.

— Как там у Игната Романовича дела? — спросила Анна.

— В две смены работают. У него и под овсы надо удобрять.

— Загонит парней до смерти, — покачал головой Ананий.

— Вас загонишь, — подвигая Алексею баночку со сметаной, рассмеялась Анна.

— Петрович, ты вот скажи, что с природой делается? — Пронька посмотрел на Алексея. — Черемуха цветет, багул цветет. Тальник молодые листочки пустил. Что это, земля в другую сторону пошла?

— Солнышко это виновато, Прокопий Ефимович. После холодов пригрело.

— А Ефросинья говорит, что не к добру.

— Ты только послушай ее, — вместо Алексея ответила Анна.

Алексей посмотрел на Проньку.

— Прокопий Ефимович, про тебя разные слухи ходят, говорят, ты на тот свет на экскурсию ходил?

Пронька ощерил прокуренные зубы.

— Было, Петрович.

— Хоть бы рассказал, интересно же как там наши сельчане устроились.

— А что, можно. — Пронька вытер рукавом рот, взял папиросу и, опершись на локоть, прилег под деревом. — Я всем говорю, что с этим Ананием мне не кончить жизнь собственной смертью.

— Здорово живешь. Сам ходишь с простреленной головой, а я виноват.

— Так меня, Петрович, с малолетства дразнят. Я золотухой болел. Уши сильно стреляли. Ударил меня один парень, я ему и кричу: «Не трогай, я с простреленной головой». Вот с тех пор меня и стали звать Пронька с простреленной головой. Я и в самом деле после болезни туговат на соображение стал.

— Ты, может, кончишь воспоминаниями заниматься? — остановил Проньку Ананий.

— Когда ты сказки сказываешь, я тебе не мешаю. И ты посиди. — Пронька пустил клуб дыма. — На днях мы с Ананием захотели ухи похлебать. А у нас так: задумано — сделано. Мы на подъем легкие. Берем сетушку, на мотоцикл, и к Старому Онону. Там в заводи закинули сеть. Пока костер разводили, у нас штук пять травянок попало, два краснопера да десятка два чебаков.

Сварили уху. Ананий предлагает по махонькой пропустить за удачу. Пропустили. Потом по второй, третьей. Сами знаете, лиха беда начало. Я в этих делах бедовый, если гулять, так широко гулять. Так помалу и набрались.

А в сумерках из города рыбаки подъехали. Мы их к костру. Людей с дороги угостить надо. Один из них вытаскивает бутылку спирта и начинает разводить. Я ему и толкую: «На кой леший добро портить?» А он спрашивает: «Выпьешь стакан?» — «Наливай!» А он парень отчаянный оказался. Подает мне бутылку и говорит: «Дуй из горлышка». Я, конечно, раскрутил в бутылке святую водичку и винтом в рот пустил… — Пронька сбил пепел с папиросы, как-то виновато посмотрел на Алексея.

— Ну, а дальше-то что было? — спросил Алексей.

— Тут у меня, паря, всякое соображение отбило. Помню, что пел, плясал у костра, а что дальше было, не знаю.

Ананий посматривал на Проньку и посмеивался про себя. А Пронька продолжал:

— Проснулся, ничего понять не могу: темень, с боков доски, сверху доски. Хоть я на соображение и тугой, а тут осенило: «В гробу я». Волосы на голове зашевелились, а зубы звяк, звяк. Думаю: «Табак твое дело, Прокопий Ефимович». И так мне самого себя жалко стало, что я чуть горькими не заплакал. Давай припоминать, когда же я умер. Вроде не было такого. И если умер, то почему живой? Концы с концами не сходятся. Думаю, надо сходить к тестю, он позапрошлый год умер, мужик башковитый был, поможет разобраться. Как к нему дорогу найти? Какой-нибудь, хоть дохлый покойник попадется, покажет.

Полежал я немного. Тут любопытство взяло, как же меня похоронили? Пошевелил руками, ногами. Лежу в одних носках и в стареньком пиджачке, в котором на работу ходил. Во мне все внутренности закипели. Вот они какие, жены. Всю жизнь божилась, что любит. А тут для родного мужа ботинки пожалела. Можно было и костюм новый надеть. Появись я в истрепанном пиджачке перед усопшими, засмеют. Ну, думаю, погоди, женушка, явлюсь я к тебе ночью, погляжу в твои глаза.

Так я рассуждаю, а у самого во рту пересохло, а в голове — шум. На земле бы я сейчас принял рюмочку и зашагал, как молодой петух. А тут какие порядки, еще не знаю. Протянул руку — бутылка, а в ней наполовину водки. Знаю, Анания работа, больше некому обо мне позаботиться. Выпил я за его здоровье и сразу повеселел.

Сколько я в гробу пролежал, не знаю. Только надоело мне это зряшное занятие, и решил я пробираться к людям. Попробовал плечом крышку — весь гроб поднимается. Я тут от радости осмелел, как двинул, гроб опрокинулся. А невдалеке у костра Ананий с рыбаками сидит. Я к ним: «Сукины вы дети. За что же вы меня на тот свет спровадили?» Ананий поглядел на меня и говорит: «Пронька, перестань буянить. А то опять под лодку затолкаю».

— Ну, артисты, — смеялся Алексей.

Ананий с Пронькой пошли загружать перегноем навозовноситель. Анна, убирая посуду, задержалась.

— Как живешь-то, Алеша? — спросила, как только Ананий с Пронькой отошли.

— Как Дашибал, где ночь настигла, там и бросаю якорь.

— Не проклинаешь меня?

— Аннушка…

— Не сердись. Я пойду?

Алексей ласково посмотрел на нее.

— Иди.

Хороша цветущая осень в Приононье. Да на этот раз она недолго постояла. Через неделю завьюжило, погнало по степи перекати-поле. Землю схватило твердой коркой. Ручьи подернулись прозрачным ледком. По Онону понесло шугу.

Глава 14

В доме Федора шли последние приготовления к свадьбе. И как всегда бывает в таких случаях, то одно забыли, то другое не учли. Ананий, приглашенный Федором в дружки, метался то во Дворец культуры, то в кафе, где решили принимать гостей, то в сельский Совет.

На свадьбу к Федору приехали отец Степан Тихонович, еще кряжистый старик с пышными белыми усами, и мать — Таисия Прохоровна, сухощавая высокая женщина со скуластым строгим лицом и добрым сердцем. Она соскучилась по сыну и не сводила с него глаз.

— Может, Феденька, в город переедете после свадьбы? Старики мы уж стали. Нам ничего не надо, только бы внучат понянчить.

Федор, одетый в черный костюм, казался еще выше, еще стройней. Всегда гораздый на веселую шутку, сегодня он был сдержанным, немногословным.

— Мы, мама, с отцом уже говорили. Мы с Петровичем, председателем, дело большое задумали. Нельзя мне уехать. Придется вам сюда переезжать. Купим домик. И живите на здоровье.

— Неужто моя молитва дошла до бога? Истосковалась я вся по родному месту.

В дом ворвался Ананий, посмотрел на часы, надел через плечо красно-белую ленту.

— Пора невесту встречать, братцы.

— На чем поедем? — осторожно спросил Дашибал. У него под седлом на улице стояло десять лошадей.

— Как на чем? — удивился Ананий. — На машинах.

— Совсем ты, Ананий, без понятий, — возмутился Дашибал. — Как так можно невесту встречать без коня?

— Ты мне, Мунхэ, кончай тут митинговать. Провороним из-за тебя невесту, стыда не оберешься.

— Тогда один езжай, — заупрямился Дашибал.

— Невыносимый ты стал, Мунхэ. Где твои клячи? Езжай вперед. А мы следом за тобой, — пошел на компромисс Ананий.

Через несколько минут от дома Федора отъехало восемь всадников. Впереди на белом коне скакал Дашибал, за ним двое парней вели в заводе двух черных как смоль лошадей, накрытых белыми коврами, для жениха и невесты. Следом мчались остальные всадники. За ними следовали три машины, в которых находились Федор, Ананий, Пронька, Петька, Степан Тихонович и Таисия Прохоровна.

— Бедовый мужик Мунхэ, — поглаживал усы Степан Тихонович.

За Урюмкой поднялись на перевал. По степи к селу пылило по дороге около десятка машин — это был свадебный поезд невесты. Машины поднялись на тот же самый перевал и остановились. Встречать гостей пошел Ананий. Из передней машины неловко вылез долговязый Дондок. У него, как и у Анания, плечо перехватывала красно-белая лента. Дондок был худын туру[22] со стороны невесты.

— Рад видеть тебя, Дондок, живым-здоровым, — пожимая ему руку, проговорил Ананий.

— Спасибо. Хорош ли хлеб уродился у тебя?

— Земля нынче была щедрая. А как ты подготовился к зимовке? Хорошо ли нажировались овцы?

— Травы было много. Овцы жирные.

Пока Ананий с Дондоком обменивались приветствиями, Дашибал с Пронькой в стороне от дороги расстелили скатерть. На нее поставили чайник с круто беленым чаем[23], вазу с конфетами, постряпушками, бутылку вина.

— Прошу отведать нашего угощения, — пригласил Дондока Ананий.

Вчетвером они сели вокруг скатерти. Дондок налил в рюмку вина, разбрызгал его на четыре стороны, а затем уже налил во все четыре рюмки.

— Пусть всегда будет щедрой наша степь, — поднял рюмку Ананий.

Выпили. Дашибал налил чаю. Поговорили о погоде, о предстоящей зимовке. Дондок поблагодарил за угощение, и все встали. Дашибал взял вазу, взмахнул ею, разбросал по сторонам конфеты. И только после этого Дондок с Ананием взяли под руки невесту и перевели к жениху, а сами сели в следующую машину. И когда хлопнула за ними дверца, Дашибал птицей взлетел в седло, и его маленький отряд помчался к селу.

— Едут!

— Едут! — неслось от дома к дому.

Всадники промчались по улице и на полном скаку подлетели к Дворцу культуры, где собралось уже много народу. Дашибал у самого крыльца осадил коня, люди шарахнулись в стороны, конь вздыбился, перебрал передними ногами и встал, шумно выдохнув воздух. Следом подъехали парни и встали так, что получился коридор из коней.

И тотчас подкатили автомашины. Из передней вышли жених и невеста. Рядом с ними встали Ананий с Дондоком, позади родители и родственники, и все пошли во Дворец культуры.

В большом зале Дариму с Федором встретили Дина, Груня и Зина. Дина была в красных сапожках, расшитом русском сарафане. Она держала на полотенце большой каравай с хрустальной солонкой. По обе стороны от Дины стояли Груня и Зина в национальных бурятских халатах и островерхих шапочках с меховой оторочкой.

— Просим вас отведать наш хлеб-соль, — предложила Дина. Девушки поклонились.

Федор с Даримой переглянулись, не зная, что делать.

— Откусить надо, — шепотом подсказала Зина.

— Дарима, больше кусай, чтобы главой в доме быть.

Дарима смутилась, но все-таки откусила немного от каравая. То же самое сделал и Федор.

— Теперь просим вас на сцену, — пригласила Дина.

Анна стояла недалеко от сцены среди разнаряженной публики. Она находилась в каком-то оцепенении. Молодоженов поздравил председатель сельского Совета. Потом выступали комсомольцы. Они вручили Дариме с Федором пакет, который просили открыть только через двадцать пять лет, на серебряной свадьбе. Анна, занятая своими думами, почти никого не слышала. Кажется, давно ли они с Иваном Ивановичем вот так же справляли свадьбу. Сколько было тревог, сколько было надежд. И не думала она тогда, что жизнь покроется горечью.

Очнулась Анна, когда Федор с Даримой обменялись кольцами, а на сцену поднялись Олег с Диной с красными кушаками в руках и остановились перед женихом и невестой. По старинному бурятскому обычаю, они связали кушаки и стали затягивать узел.

— Крепче затягивайте!

— Не жалейте сил!

— Чтобы до ста лет узел не развязался! — кричали со всех сторон.

Затянув узел, Олег с Диной набросили кушаки на плечи молодоженов и поднесли им по бокалу шампанского.

— Чтобы любовь у вас была такой же крепкой, как этот узел, — пожелал Олег.

— Чтобы ваша любовь была всегда яркой и огненной, как цвет этих кушаков, — сказала Дина.

В зале заиграла музыка. Федор с Даримой протанцевали вальс молодоженов. Кто-то в ладони Анне сунул зерна́. И она осыпала им жениха и невесту. Федор с Даримой, увидев Анну, остановились.

— Счастья вам, родные, — обняла Дариму Анна.

— Спасибо.

Послышался голос Анания:

— Всех прошу в кафе!

В кафе столы стояли вдоль стен буквой П с тем, чтобы середина зала была свободной для танцев. Дариму с Федором усадили в центре, с боков сели их родители и родственники. На свадьбу приехала Нина Васильевна. С тех пор как она переселилась в Зареченск, она помолодела. Ее, как почетную гостью, усадили между Чимит и Батомунко.

— Смотрю на Дариму и никак не могу поверить, что это она, — любовалась невестой Нина Васильевны. — Кажется, давно ли я ей конфетки на стоянку возила. И на тебе, уже невеста.

— Бегут годы, — вздохнула Чимит.

— Сервиз я ей в подарок купила. В Читу ездила.

Анна, чтобы не обращать на себя внимания, села подальше от главного стола и оказалась напротив Алексея. Она незаметно посмотрела на него. Алексей разговаривал с Арсаланом и Аграфеной. На нем был темно-серый костюм в клетку. Пепельный галстук с золотистой и серебряной искрой хорошо выделялся на белой рубашке. Темные волосы с проседью падали на лоб, и время от времени он их поправлял.

Алексей почувствовал взгляд Анны, посмотрел на нее, улыбнулся. Он был веселым, оживленным, но Анна заметила, что нет-нет да и появится у него в глазах затаенная грусть, та грусть, с которой люди только наедине с собой бывают.

— Налить бокалы! — командовал Ананий. Они с Пронькой уже успели пропустить по рюмочке, а поэтому Ананий чувствовал себя среди собравшихся как рыба в воде. Он налил бокал Нине Васильевне. Она встала, повернулась к жениху.

— Федя, мы тебе доверили Дариму, нашу Ласточку. Береги ее. Что бы с вами ни случилось, всегда помните: самое ранимое на свете существо — это любовь. Она не терпит ни обмана, ни грубости. Желаю вам это святое чувство бережно пронести через всю жизнь. А чтобы любовь у вас была еще крепче, пусть все девчонки походят на отца, а мальчишки — на мать.

— Горько! — понеслось со всех сторон.

Дарима потупилась. Федор обнял и поцеловал ее. После первой рюмки родители жениха и невесты обменялись подарками, преподнесли подарки жениху и невесте. С рюмкой в руке встал Дашибал.

— Однако смотрю я на Федора и Дариму, сердце шибко радуется. Пусть ваши дочери будут хорошие хозяйки, а сыновья — лучшие табунщики в нашей степи.

— Горько!

Тост следовал за тостом. И вот из-за стола вышла Анна.

— Серега, а ну русскую.

Сергей взял баян, слегка пробежался пальцами по клавишам и заиграл. Голоса стали смолкать, все смотрели на Анну. А она стояла посреди зала в красном, как пламя, костюме, белых лакированных туфлях на высоком каблуке, ковыльные волосы уложены кольцами. Анна вскинула голову, повела плечами, притопнула каблуком раз, другой, точно проверяя, прочен ли пол, и пошла по кругу выбивать чечетку.

— Эх мать честная, — ерзал на стуле захмелевший Маруф Игнатьевич, не выдержал, вскочил, ударил по колену рукой и схватился за поясницу. Его подхватили за руки и усадили на место.

Алексей смотрел на Анну. Загорелись его глаза. Плясун он был не из последних.

— Петрович, а ну тряхни стариной, — подзадоривал Ананий.

— Петрович, или казаки вывелись в Забайкалье? — тряс бородой Маруф Игнатьевич.

Алексей посмотрел на Нину Васильевну, мол, удобно ли? Она глазами показала: «Давай!»

Алексей отставил стул, хлопая в ладоши в такт музыке, пошел вприсядку, наступая на Анну. Она легко, точно на крыльях, то отлетала от него, то шла кругом. Лицо у Анны оживилось, глаза блестели, пьянела она не от вина.

Вихрем кружили Алексей с Анной по залу, звенели на столах бокалы, вздрагивали стекла в окнах. Наконец выбили они разом дробь и остановились.

Анна подошла к столу и озорно крикнула:

— Рюмку мне!

Ей подали бокал, наполненный вином.

— Милая Ласточка, большой радости тебе в жизни. И тебе, Федя.

Анна осушила бокал и ударила об пол, сверкнули хрустальные брызги.

— Счастья вам!

Батомунко и Степан Тихонович сидели в обнимку. У Батомунко на могучей груди рубашка была расстегнута, лицо от выпитого вина раскраснелось, но держался он с достоинством, лишнего движения не делал, знал, что на него смотрят все гости. Степан Тихонович горбился, усы его обвисли, и от этого казался он жалким.

— Все здесь радуются, а у меня тяжело на душе, будто чужой я здесь, пришлый откуда-то, — говорил Степан Тихонович.

— Однако я тебе говорил, не уезжай, Степан, жалеть потом будешь.

— И жалею, сват. Боязно в глаза Нине Васильевне посмотреть. Она со слезами просила меня остаться. Каждая пара рук тогда дороже золота была. Не послушал. А село-то не узнать!

— Што теперь говорить? Хоть на старости лет на землю отцов пришел.

— Каждую ночь она мне снится. Коммуну нашу вижу. Вдвоем мы с тобой в поле. Учу я тебя пахать. А то на конях куда-то скачем.

А помнишь, как мы в Алханайские гори хлеб партизанам носили и нас казацкий разъезд сцапал? И грезится мне все этот амбар, в котором мы сидели. Вот тогда твоя сила-то пригодилась. Не вывороти ты тогда половицы, кормили бы мы в озере Бальзино карасей.

— А я-то думал — твоя душа уснула. Поедем завтра ко мне на стоянку, поживешь, ветер стенной подлечит.

— Спасибо, сват. Меня другие думы мучают. Силы я свои не там потратил. Чем я теперь колхозу помочь смогу?

— Однако зря мучаешь себя. Ты колхозу сына дал.

— Федору спасибо. Хоть он мою вину немного сгладил. И породнил нас. Давай выпьем, сват…

Алексей с Анной вышли из кафе. Осенняя изморозь вычернила небо, темень, вытянутой руки не видно. Степной промозглый ветер шарится по сонным улицам, размашисто хлопает калитками и ставнями, натыкаясь на изгороди, обиженно скулит. На застывшую гулкую землю несмело просыпается крупяная пороша. С Онона доносится хрустящий шорох шуги.

— Алеша, я ничего не вижу, — неуверенно шагает Анна. Алексей подхватил ее под руку.

— Сейчас приглядишься.

Анна прижалась к нему и запела с той тоской, с какой поют только женщины в горе:

Ночь была с ливнями и трава в росе.

Про меня «счастливая» говорили все.

И сама я верила, сердцу вопреки,

Мы с тобой два берега у одной реки.

— Почему у тебя, Алеша, сегодня глаза были грустными? — без перехода спросила Анна.

— Пожалел о том, чего не было. Вместо Федора и Даримы нас с тобой представил и — скребануло душу.

— Ты никогда мне не простишь, что я исковеркала нашу жизнь?

— Стоит ли теперь искать виновных?

Алексей с Анной прошли немного берегом Онона и свернули к горе.

— Мы куда идем? — спросила Анна.

— Куда уж приведет дорога.

Прошуршал ветер и где-то спрятался. Наступила тишина. Черное небо, опустившись, посерело, хлопьями повалил густой снег, выбеливая землю и крыши домов.

— Снег, — удивилась Анна. — По бурятскому обычаю, только дорогим гостям белые ковры стелют.

— Кто знает, может, и мы с тобой на этой земле прохожие не из последних.

Вошли в дом. Алексей включил свет.

— Проходи.

Анна прошла в кабинет. Просторная комната. Вдоль стен шкафы с книгами. В углу снопы хлеба. На массивном столе бумаги, справочники, газеты. Анна смотрела на все это и чувствовала себя здесь чужой.

— Садись, я сейчас. — Алексей убрал с края стола бумаги и пододвинул к нему стул.

— Спасибо.

Он вышел и вскоре вернулся с бутылкой коньяка и голубой фарфоровой чашкой.

— Пойдет? — кивнул Алексей на чашку.

— Для начала не так уж и плохо.

Алексей принес на тарелке колбасы, несколько ломтиков хлеба и вилки.

— Извини, лимонов нет. Нет на нашей свадьбе и бокалов.

— Ну и шут с ними, с бокалами.

Алексей налил в чашку коньяку и подал Анне. Анна взяла чашку, подержала ее, горько усмехнулась, подняла взгляд на Алексея: глаза ее туманились от слез.

— Давай выпьем, Алеша, за нашу рябиновую ночь, за ее горькие ягоды…

Анна чуть пригубила и поставила чашку.

— Горько, Алеша… Так что-то горько…

Примечания

1

Боец — камень, торчащий из воды. (Примеч. автора.)

2

Дэгэл — национальная бурятская одежда типа мехового халата (бурятск.).

3

Малагай — остроконечная бурятская шапка (бурятск.).

4

Сайн байна — здравствуйте (бурятск.).

5

Сайн даа — спасибо (бурятск.).

6

Шурган — снежный буран (бурятск.).

7

Бузы — бурятское национальное блюдо. Бузы несколько напоминают сибирские пельмени, только готовятся на пару. (Примеч. автора.)

8

Тырло — площадка возле кошары, где подкармливают овец. (Примеч. автора.)

9

Ахай — уважительно-почтительное обращение к старшим (бурятск.).

10

Гуран — по-бурятски дикий козел. Гуранами в шутку называют забайкальцев. (Примеч. автора.)

11

Бутан — бугор у тарбаганьей норы, заросший густой травой. (Примеч. автора.)

12

Ургуй — подснежник (забайкальск.).

13

Тесемку на рукаве носят замужние женщины. (Примеч. автора.)

14

Урмэн — подсушенная пенка с топленого молока. (Примеч. автора.)

15

Полевой барашек — так в Сибири зовут бекаса. (Примеч. автора.)

16

Хан-ула — царь-гора (бурятск.).

17

Укрюк — длинная палка с петлей на конце, которой ловят лошадей. (Примеч. автора.)

18

Шур — курильский чай. (Примеч. автора.)

19

Пусть потухнет мой очаг — самая страшная клятва бурятского народа. (Примеч. автора.)

20

По старинному бурятскому обычаю жених тайно увозит невесту, потом засылает сватов, которые совместно с родителями невесты назначают день свадьбы, решают вопрос с приданым. Невеста все это время живет у жениха, но перед свадьбой на две-три недели уезжает к родителям, чтобы потом навсегда покинуть их кров. (Примеч. автора.)

21

Ходак — обрядовый атрибут при сватовстве. Ходак — символ уважения хозяина дома; вино — символ угощения покровителя этого дома; чай — символ благополучия. (Примеч. автора.)

22

Худын туру — глава сватовства (бурятск.).

23

По старинному бурятскому обычаю дорогого гостя, встречая и провожая, угощают молоком. Сейчас чаще всего угощают беленым чаем. (Примеч. автора.)

Content

Рябиновая ночь

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания