Звездопад. В плену у пленников. Жила-была женщина

ЗВЕЗДОПАД

Мой дорогой Виктор Петрович!

В наших беседах ты нередко говаривал:

— Вы, грузины, не видели войны.

— Возможно… — соглашался я. — Не видели.

— Вы, наверное, даже немецкого самолета не видели.

— И то… Я, например, не видел.

Вот уже несколько лет мы не встречались. Я соскучился по твоему раскатистому смеху и открытой, прямой беседе. Дома никого, с кем можно было бы перекинуться словом. За окном прошел дождь, и выходить не стоит. Я сижу один и пишу. Пишу тебе, пишу, что запомнилось мне со времен войны.

С любовью — Отиа Иоселиани

Глава первая

ИГРА В ЧИЖА

В тот день мы не собирались играть в чижа. С вечера был уговор: утром пораньше улизнуть из дому; Гоча попытается стянуть дедовский дробовик, хотя в крайнем случае мы могли обойтись и рогатками. Думали предупредить и Тухию, но тогда за нами увязался бы Буду, приемыш Клементия Цетерадзе, а мы не знали, сколько птенцов окажется в гнезде у вороны.

Гоча должен был заморочить голову своей сестре Гогоне и для отвода глаз пойти к лавкам, оттуда задворками пробежать до самого двора Клементия, проскочить мимо и выйти в поле. А там — я. Дальше вместе — лесом, потом огородами, потом вброд, мимо мостика через речку, и, набив карманы камнями для рогаток, — вверх по склону горы Кехтехия.

…Но у нас ничего не вышло.

Я перемахнул через плетень, зашагал по проселочной и, поравнявшись с домом Гочи, стал насвистывать: все равно от Гогоны я не спрятался бы даже под землей. Она тут же отозвалась со двора — засвистела, передразнивая меня. Смотрю, шагает на высоких ходулях прямо к калитке.

— Доброе утро, Гогона! — заискивающе сказал я.

— Здравствуй, здравствуй… — Она подошла к калитке, с высоты ходулей оглядела меня и, переведя взгляд на убегающую за околицу дорогу, понимающе присвистнула.

— Девочка, а свистишь…

— У тебя не спросила! — Она кивнула в сторону околицы. — А вы уж в дорогу собрались!

— В какую дорогу? — Я изобразил на лице удивление.

Гогона рассмеялась, да так, что выпустила из рук ходулю, и ей пришлось стоять на одной ноге, как аисту; чтобы не упасть, она прислонилась к калитке.

Вдруг она нахмурилась.

— А мне опять одной пасти коров?

Я еще не нашелся, что ответить, как ее лицо опять прояснилось. От дома Гогоны до поля было всего три двора. И вот как раз с крайнего двора вышла женщина. Задержавшись у своей калитки и как бы набираясь смелости, она приосанилась и неторопливо пошла и нашу сторону.

— Кто это? — спросил я, чтобы перевести разговор на другое.

— Будто и не знаешь?

Я, конечно, знал. Три недели назад женился Амиран. В день свадьбы я видел его невесту. Все смотрели, смотрел и я. Неплохую жену выбрал себе Амиран, говорили у нас. Не знаю, что в ней было хорошего, я запомнил только ее большущие глаза… С тех пор и не видел ее ни разу.

— Жена Амирана, что ли? — спросил я.

— Ну да, Пати. Вы, дурачки, никого и знать не хотите, кто с вами в чижа не гоняет или в речке не бултыхается. Ты да Гоча оба хороши, ни с кем не водитесь, кроме головастика Тухии да клементьевского пасынка.

— Ее Пати зовут?

— Он не знает, как зовут такую хорошую женщину! — с наигранным сожалением в голосе проговорила Гогона и заулыбалась навстречу приближающейся Пати.

— Откуда мне знать всех взрослых! — буркнул я, собираясь идти своей дорогой. И тут на меня глянули огромные глаза Пати. Она замедлила шаг, точно смутилась, даже покраснела слегка и, наклонив голову, едва слышно сказала:

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте, тетя Пати!

— Здравствуйте… — повторил и я вслед за Гогоной, не решаясь назвать ее тетей Пати.

— Как поживаете, тетя Пати? — не унималась Гогона. — Нашли вчера серебряную пудреницу?

— Спасибо, Гогона, все у меня хорошо, и пудреницу я нашла, — ответила Пати и опять покраснела.

— Вы куда идете? Хотите, я вас провожу, — предложила Гогона и, не дожидаясь ответа, спрыгнула с ходули на землю.

— А ты проваливай, глаза б мои тебя не видели! — бросила она, проходя мимо меня, и быстро догнала Пати.

Та не стала возражать, что Гогона пошла рядом, и я подумал: «Да, видно, она и вправду неплохая!»

Еще с дороги я увидел далеко в поле белую подвижную точку. «Ага, Тухия уже там!» — подумал я. Где увидишь Толию, белую дворняжку, там ищи и Тухию. Это были неразлучные друзья. Тухия вечно грыз что-нибудь — кусок мчади, кукурузной лепешки с сыром или мясом, — и по-братски делился с собакой.

А я не очень любил Толию. При ней даже в шутку нельзя было побороться с Тухией. Она сразу же начинала отчаянно лаять и кидалась на меня. Она мешала нам даже в чижа играть.

Тухия и Буду всегда играли против меня и Гочи. Если случайно выигрывали они и Тухия садился на меня верхом, собака визжала от радости и, закрутив хвост колесом, носилась вокруг нас. Но Гоча мог обыграть нас всех с закрытыми глазами. И вот как только Тухия подставлял мне спину, я сразу взбирался к нему чуть ли не на плечи, чтобы собака не отгрызла мне ноги. А шерсть на ней вставала дыбом, она рычала, лаяла и, оскалив зубы, кидалась на меня, когда я спрыгивал на землю; правда, тут же и отходила, словно поняв, что это всего лишь игра.

Развалившись в траве, Тухия грыз мчади, отламывал куски и бросал то влево, то вправо от себя. Собака без устали, с веселой готовностью кидалась из стороны в сторону.

Буду, как обычно, упражнялся в игре. Он трусил по лугу со свежеобструганной битой и упрямо колотил по чижу. Раз семь ударит, бедняга, прежде чем удастся подбросить чижа и отбить хотя бы шагов на шесть.

Гочи не было.

Я хотел обойти поляну стороной, но Буду побежал мне навстречу.

— Нет, Гогита, ты от меня не уйдешь!

— Чего тебе?

— Тухия! — завопил Буду.

Тухия, задыхаясь от смеха, отбивался от вцепившейся в штанину собачонки и, должно быть, не слышал Буду.

— Тухия! — крикнул Буду громче. — Оглох, что ли?

Тухия не спеша приподнялся, сел, бросил собаке последний кусок лепешки и сделал вид, что встает. Но снова растянулся на траве, положив ноги на спину Толии.

Со стороны двора Цетерадзе донеслось тихое посвистывание.

— И Гочу не пущу! — крикнул Буду и кинулся наперерез Гоче.

Гоча, насвистывая песню и покачивая в такт головой, поравнялся с Тухией.

— Чтоб тебя собаки загрызли, Тухия-разиня! — сказал он, проходя мимо.

Тухия приподнял голову:

— Привет! — и снова погрузился в траву.

Все так же насвистывая, Гоча направился ко мне.

— Заткнись! — на ходу бросил он Буду и обернулся ко мне. — Ты хоть понял, чего ему надо?

— Да кто его поймет!

— Не пущу вас, и все! — надрывался Буду. — Давайте играть, а то вчера…

— Что вчера?

— У него со вчерашнего спину ломит, вот что, — объяснил я. — Ну и потаскал он нас!..

— Эй, Тухия! — позвал Гоча.

Тухия приподнялся, но собака опять вцепилась ему в штанину.

— Тухия! — заорал Буду так, что собака невольно разжала зубы.

— Вам что, невтерпеж? — спросил я.

— Сыграем, если хотите! — отозвался Тухия и отпихнул ногой собаку.

— Если вы хотите, а не если я хочу!..

— Да, хотим, хотим. И я хочу, и Тухия! — опять раскричался Буду, ища глазами чиж, валявшийся где-то в траве.

— Кому начинать?

— Бросим жребий.

— Не надо, — возразил Гоча, — пусть начинают, раз они вчера проиграли.

— Мы начинаем, мы начинаем! — обрадовался Буду. — Становитесь, становитесь, только назад, подальше! Эй, Тухия, гляди! Подальше, подальше отходите! Гогита, не становись на черту!

Он вертел в руках белый чиж, замахивался битой, кричал, чтобы мы отошли, снова готовился бить, но, опасаясь, что мы перехватим чижа, опять заставлял нас отступать. Несколько минут топтался он на плешивом пятачке, с которого всегда начиналась игра — потому-то там ни летом, ни зимой не росла трава.

— Да бей ты, размазня! Долго нам тут стоять!

— Пробью, пробью, не торопите под руку! Тухия, а может, ты первый пробьешь?

Тухия с безразличным видом держал за ухо собаку. Буду наконец повернулся к нам и ударил по чижу.

Я вскинул обе руки и подпрыгнул, но чиж упал, проскользнув у меня между пальцев.

Гоча измерил на глаз расстояние от Буду до чижа и сказал:

— Пусть кидает биту.

— Может, допрыгнем? — предложил я. Очень уж близко лежал чиж.

— Пусть кидает, все равно промажет.

— Посмотрим, кто промажет, — замахиваясь битой, кипятился Буду, — посмотрим…

Неловко брошенная бита перевернулась в воздухе, ткнулась одним концом в землю и, не задев чижа, легла рядом.

— Что я говорил! — заметил Гоча.

— Ну, Тухия, теперь ты попробуй! — сказал я и бросил Тухии биту и чижа.

— Этот такой же мазила, — махнул рукой Гоча. — Два сапога…

Тухия подобрал биту; чижа, отлетевшего подальше, ему принесла собака: Толия знала, что, если бита в руках у хозяина, значит, и чижа нужно нести ему. После этого она садилась рядом и следила за каждым его движением. Только Тухия пошлет чижа в воздух, как собака уже смотрит на наши руки: как бы мы не поймали его. Когда же Тухия, отмерив шаги, старался подбросить чижа в воздух, собака уже неслась вдоль по лугу.

Пришла очередь Буду подбадривать Тухию. Он прыгал и кричал:

— Бей, Тухия! Ну-ка, дай им!

Но Гоча на лету перехватил чижа, и Тухия с Буду побрели за черту.

— Чур, я первый бью, — сказал Гоча и стал на вытоптанный пятачок.

Собака тихо отошла подальше от играющих и легла в траве.

— Толия не в духе! — заметил я.

— Знает, как туго придется сейчас хозяину.

— Ничего у вас не выйдет! — буркнул Буду, но не успел он и глазом моргнуть, как чиж промелькнул у него над головой и улетел далеко от плешивой площадки. Не то что в три, а и во все шесть прыжков Буду не допрыгнул бы до него.

— Бросать биту? — спросил Гоча, зная, что, если он не кинет сразу, Буду начнет канючить.

— Бросай! — согласился Тухия.

Буду в сомнении покачал головой.

Гоча умело бросил биту. Как бы скользя по воздуху, она долетела до чижа, плашмя упала на него, подпрыгнула и перевернулась.

— Хорош! — похвалил я.

Гоча подобрал биту и измерил расстояние до чижа.

— Раз, два, — считал Буду, шагая след в след за Гочей, — три, четыре, пять, шесть, семь… и все… восьми нет, восьмой неполный.

— Ладно, пусть будет семь.

Гоча опустился на одно колено. Бита свистнула. Чиж остался на месте, но от сильного удара слетела чашечка лютика.

Гоча еще раз прицелился. Чиж подскочил в воздух, и, когда он стал опускаться, Гоча резким щелчком биты далеко отбросил его.

Мы с криком заложились туда, где он опустился. Буду трусил следом. Даже Тухия не устоял и пошел за нами. За ним озабоченно семенила Толия.

Гоча еще раз ударил по чижу. Чиж прочертил в воздухе широкую дугу, упал на скатившийся с горы замшелый валун на краю поляны и, отскочив, зарылся под ним в траву.

Мы помчались туда.

Гоча прикидывал, как лучше ударить. Выступ камня не давал замахнуться.

— Нужно подправить, — сказал Гоча.

— Нет уж, бей так. Сейчас увидим, какой ты молодец!

— Ба-алда! — Гоча присел, выбирая удобное положение для удара.

И тут с другого конца поляны донесся пронзительно звенящий крик Гогоны.

— Гоча-а-а!

Мы оглянулись. По зеленой траве к нам со всех ног неслась Гогона в ярко-желтом платье.

— Гоча! Гогита!

Она подбежала, задыхаясь, еле переводя дух.

— Гоча, Гогита! Тухия! Ребята!.. — Она переводила взгляд с одного на другого и никак не могла отдышаться.

— Что случилось, Гогона? — встревожились мы.

Собака тщательно обнюхивала желтое платье Гогоны.

— Ребята, ребя… — Гогона опять задохнулась, не в силах выговорить ни слова. Собака обнюхала ее платье и отошла: видно, ей не понравился запах вестей, принесенных Гогоной.

— Да говори ты, не то… — не выдержал Гоча. Он замахнулся битой и готов был ударить сестру по ногам.

— Война… Война началась… — выдохнула наконец Гогона.

— Война?..

— Война!..

Война… Что-то таинственное, жуткое и грозное слышалось в этом слове, что-то такое, чего никто из нас не знал, но чувствовали все — и я, и Буду, и Тухия, и Гоча. Долго стояли мы как вкопанные, не в силах ни сдвинуться с места, ни сказать что-либо. Наконец Гоча отбросил биту. Белая, свежеобструганная, она крест-накрест легла на чижа, под мшистый валун, у чашечки цветка лютика.

Глава вторая

ЗАЛИТЫЙ ОЧАГ

Запертые в хлеву быки и корова встретили меня мычанием. От ворот ко мне бросился шестилетний брат Заза.

Он заглянул мне в глаза, потом потупился и сказал:

— Ты знаешь, война началась!

— Ну и что ж, что война?

— Папку убьют.

Я вздрогнул и не нашелся, что ответить. Только тогда мне пришло в голову, что действительно ведь могут убить папу.

Братишка заметил мое смятение. Я, старший брат, который всегда все понимает и знает, вдруг растерялся.

— Убьют… — захныкал Заза.

— Перестань, глупый. — Я погладил брата по голове. — Как это так — убьют…

— Нет, убьют. — Растроганный моей лаской, он заплакал еще горше.

— Почему это его убьют? Нашего папу никто не одолеет.

— Из ружья убьют…

— Из ружья? А ему ведь тоже ружье дадут. Знаешь какое? С большим штыком. У наших у всех ружья будут со штыками. Пусть только попробуют подойти поближе!..

— Со штыком?

— Ну да, с длинным таким штыком… Так что ты не думай…

Я обнял брата за плечи, и мы пошли к дому.

Дверь была заперта. Из кухни, стоявшей в стороне от дома, валил дым и доносился надрывный детский плач. У порога кухни кудахтала наседка. Длиннорылая свинья, повизгивая, бродила вдоль изгороди и пыталась пролезть под ней.

Папа с мамой ушли на митинг в колхозную контору. Бабушка сидела у очага на чурбане. Облокотившись о колени и подперев ладонями голову, она не отрывала глаз от тлеющих угольев. В люльке надрывалась от плача моя маленькая сестренка Татия. Бабушка словно ничего не слышала. Я жестом показал брату, чтобы он покачал люльку. Он не любил возиться с сестренкой, но на этот раз покорно подошел к люльке и, расставив ноги, начал ее качать — осторожно, стараясь не опрокинуть на неровный земляной пол.

Над очагом курился паром чугунок, и нельзя было разобрать, что там варится. От головешек шел такой чад и белый дым, что перехватывало дыхание. Видно, вода закипела и залила очаг. Головешки шипели и дымились, и только несколько угольков еще тлело под золой.

А бабушка сидела словно оцепенев и, глядя на угасающий очаг, изредка тихо вздыхала: «Господи, господи!»

Заза продолжал качать люльку. Но Татия, наверное, хотела молока или просто чувствовала неопытную руку укачивающего ее брата и не унималась.

Я опустился на корточки перед очагом и стал сгребать в кучу жар.

Взлетевшая на самый порог наседка сзывала цыплят.

В загоне мычала некормленая скотина. Я решил сначала разжечь огонь, а потом отвести быков на луг. Правда, Гвиния, рыжий бык с заостренными рогами, бодается, — один раз он чуть не вскинул меня на рога, и после этого отец строго-настрого запретил мне даже близко подходить к быкам. Но сегодня отец наверняка придет поздно.

— Господи! — опять вздохнула бабушка.

Наседка все кудахтала. Свинья наконец подрылась под изгородь; кричали индюки, голодные быки требовали корма.

Заза все качал люльку сестры, но она никак не унималась.

Я сидел на корточках у очага и старался раздуть жар. Мокрые головешки упрямо не разгорались и только тлели.

Глава третья

ЗАВТРА ОН СТАНЕТ СОЛДАТОМ

Назавтра отец должен был уйти в армию. Вечером мы, как обычно, сели ужинать, но бабушке кусок не шел в горло.

Отец настаивал:

— Ешь, мама, ешь!.. — И громко смеялся.

— Кушай на здоровье, сынок, а я и завтра тут буду…

— Конечно, будешь! — И он опять засмеялся.

Меня удивляло, что отец сегодня так часто смеется.

Мама готовила отцу еду на дорогу, пекла мчади[1] и не шла к столу.

— Что это с вами сегодня? — спросил ее отец. — И ты не хочешь есть?

— Угли б горячие мне есть! — Мама отвернулась и, подхватив щипцами соскользнувшую с огня кеци[2], поставила ее опять на огонь.

Папа посмотрел на нас.

Заза большими кусками запихивал в рот мчади и сыр.

— А вот Заза за обе щеки уплетает! — И отец опять засмеялся.

Отец так рассмешил брата, что у того выпал изо рта кусок лепешки.

— Не роняй кусок, внучек, не роняй! — проговорила бабушка.

Я заглянул под стол, но было уже поздно — черная кошка подхватила поживу.

После ужина отец зажег коптилку и сказал, что пойдет взглянуть на быков.

Татия спала в люльке у очага.

Я отвел брата в дом, чтобы уложить его спать.

— А папа рад, что ему дадут ружье? — спросил Заза, залезая под одеяло.

— Рад… — проговорил я.

— И штык будет на ружье?

— И штык будет.

Заза высунул голову из-под одеяла и заглянул мне в глаза.

— Гогита!

— Ну тебя, Заза, спи!

— Гогита, а для чего нужен штык?

— Штык? — Я не знал, как объяснить ему, и только рассердился:

— Значит, нужен! Спи давай!

Испуганно косясь, Заза уткнулся в подушку.

— Говорят тебе, Заза, без штыка нельзя, — повторил я. — Раз делают, значит, нужен.

— Просто так, да?

— Да.

Я вышел. Была темная, безлунная, облачная ночь. В хлеву мерцала коптилка. Я спрыгнул с веранды, тихо пробрался к хлеву и присел на корточки. Папа обматывал новой веревкой рога Гвинии и разговаривал с ним, как с человеком. Я недолюбливал Гвинию, а папа, наоборот, любил его больше другого, черного быка.

— Вижу, вижу, — говорил он, — веревка сдавила тебе рога, но ты сам виноват, ни минуты спокойно не постоишь.

Папа, должно быть, посвободнее обмотал рога новой веревкой, потом надел на руку скребницу и принялся чистить своего любимца.

Бык послушно стоял перед отцом.

— Что, нравится, хитрюга ты этакий? Знаю я тебя, ишь как спину выгнул! И как мне тебя не знать, если ты мне что сын; я тебя выкормил и вырастил. Чуть, бывало, опоздаешь покормить, ревешь на всю околицу. Да сказать по правде, я всегда кормил тебя вдоволь, но и ты ни разу не подвел. Помнишь, как ты тащил арбу из болота, там, под горой Кехтехия? Вот ведь увязла, проклятая! Что и говорить, если хозяин у быка никудышный, так и быку грош цена. Что смыслит в быках хромой Клементий? Ровным счетом ничего. Ты небось зол на его низенького бычка! Если бы не ты, не вытащили бы тогда арбы из топи! Клементий упросил меня, чертов сын! Осклабился: только твоему Гвинии, говорит, под силу, а то пиши пропало. Что было делать? Не хотелось мне толкать тебя в такую грязищу — все равно что Гогиту или Зазу. Но у тебя ноги сильные! Помнишь, как целовал тогда тебя в лоб Клементий? Клементий… Зря я ему позволил, дрянной человек. Все аробщики тебя тогда хвалили. А сам-то я как был рад! Честное слово, на голову выше себя почувствовал!

Отец подошел к другому быку и погладил его по шее. Черный бык прошлой осенью натер шею, и с тех пор отец каждый раз смотрел, не болит ли у него шея. И от дождя берег. Как-то весной, возвращаясь с пахоты, они попали под ливень. Отец снял с себя пиджак и укутал шею быка, а сам промок до нитки.

Потом стал осматривать у быка заднюю ногу.

— Ну что, опять обломал копыто? Никак не отрастишь, бедняга, чтоб толком подкову закрепить. А я-то сегодня собирался сводить тебя к кузнецу… Гогита! — позвал он.

Я отбежал назад к дому и лишь оттуда откликнулся.

— Поди-ка сюда!

Он протянул мне коптилку, а сам опустился на корточки около быка.

— Сынок… — сказал он и снизу вверх поглядел на меня.

Я удивился. Раньше он всегда звал меня по имени. Было странно, что он так меня называет.

— Сынок, — повторил он, — к этому быку подходи спереди, а то он и лягнуть может. И вот еще что: когда будешь его подковывать, скажи кузнецу, чтобы гвозди вбивал только по краям копыт. У него копыто обломано и, если вбивать в середину, можно ногу испортить. Зато к Гвинии не вздумай заходить спереди (мы подошли к другому быку) — сперва попроси кого-нибудь привязать за рога покороче. И арбу без особой нужды не давай никому. Вдруг впрягут больного быка, наши и заразятся. А плуг… — Видно, он заметил мою растерянность. — Тебе тринадцатый пошел, верно?

— Да…

Он покачал головой:

— Ты ведь ничего еще не умеешь… только чижа гонять.

Глава четвертая

В ДАЛЕКИЙ ПУТЬ

На следующий день вся деревня собралась у конторы колхоза. Я никогда не видел столько народа и не слышал такой тишины. Разве только изредка кто-нибудь из мужчин, подвыпивший с горя, выругается в сердцах и проклянет кого-то.

Отец стоял во дворе правления, прислонясь к воротам заплечной сумкой, которую мама наскоро сшила ему из синей бязи. В сумке лежали кукурузные лепешки, выпеченные в каштановых листьях, хачапури[3] и вареная курица. Еще мама положила туда несколько стручков красного перца — отец любил острое.

Вот и все, что взял он с собой в тот далекий путь, откуда уже не вернулся.

В углу двора, вокруг разостланной прямо на траве скатерти сидели наши парни и разливали вино по стаканам. Пили глазным образом молодые ребята: Дато, высокий чубатый парень с густыми бровями и взглядом исподлобья; Сосика, первый борец в нашем селе; Коция, бригадир полеводческой бригады, прозванный еще «собачьей башкой» за то, что до рассвета обегал свою бригаду и поднимал всех на работу. Был тут поджарый и смуглый Симоника, и комсомольский секретарь Ушанги Чхаидзе, и еще много, много других. Они наливали в стаканы вино, приглашали всех, кто проходил мимо, выпить вместе с ними и пили.

Большинство из них не вернулись домой, и, видит бог, не много вина они выпили за свою жизнь…

Я слонялся из угла в угол, не зная, с кем заговорить и о чем.

Одним было не до меня, другие не снисходили до разговоров со мной — ведь я был еще мальчишкой.

— Береги себя! — слышал я то из одной, то из другой группки. — Ты так беспокойно спишь, то и дело скидываешь одеяло. В прошлом году простудился, помнишь? Береги себя, родной!

— Обязательно, мама! Не волнуйся!

У угла дома, совершенно закрывая собой Пати, стоял Амиран. Он избегал беспомощных, испуганных глаз Пати и молча смотрел вдаль, на вершину горы.

Со склада, надсадно подвывая мотором, поднялся в гору грузовик и подкатил к воротам.

— На машине поедут? — спросил кто-то.

— Да, и машина туда же идет вместе с шофером…

— И председатель уходит…

— И агроном…

— Кто же остается? — спросили в толпе.

Все невольно стали оглядываться вокруг. У забора, опираясь на посох, стоял дедушка Тевдоре. Увидев обращенные к нему лица, он смутился. Почему все смотрят на него? Он потупился, потом поднял голову к небу, и седая борода его задрожала.

— Будь ты проклят!

Я не знал тогда, кого проклинал дедушка Тевдоре.

Из конторы вышел председатель, остановился на верхней ступеньке лестницы и поглядел на свои часы.

— Пора, товарищи!

— Пора? — переспросили в один голос несколько человек.

И сразу взорвалась тишина.

— Пора!..

— Пора!

— Сынок!

— Отец!

— Папочка! Папа!

— Братец, родной мой…

— Бикентий!

— Лексо, Лексо!

— Милый ты мой!

Кто-то громко заплакал. Народ засуетился, загалдел, голоса слились в общий гул, гул нарастал и переходил в стон. Я в страхе кинулся к воротам, хотел спрятаться куда-нибудь подальше, чтобы этот стон не раздавил меня. Но стон нарастал и гнался за мной по пятам. В воротах я налетел на старуху в черном. Она шла, высокая и прямая, подобрав рукой подол длинного платья. Я узнал Элпите, мать Амбако. Как она смогла пройти такой путь от своего дома, зачем пришла сюда, чего она искала?

— Ты Гогита?

— Да, бабушка, Гогита.

— А моего мальчика не видел?

— Амбако?

— Да, моего Амбако!

— Тут трудно кого-нибудь найти, бабушка. Столько народу!

— Как же мне быть?

— Мама, я здесь, мама! — послышался за моей спиной голос Амбако. Видно, он тоже искал свою мать.

— Ты ведь просил, чтобы я пришла…

— Да, мама. Хорошо, что пришла!

Амбако обнял ее и хотел пройти дальше, в глубь двора.

— Я туда не хочу, сынок, там много народу… Значит, уходишь?

— Ухожу, мама, ухожу.

— И скоро вернешься?

— Скоро, мама, скоро!

— Если тебя долго не будет, знай, я пойду искать.

— Нет, мама, нет, зачем меня искать? Я скоро вернусь!

— Только смотри не задирай никого, сынок, поскорее возвращайся!

— Поехали, товарищи! — раздался голос председателя. Он стоял на подножке машины вполоборота к жене, с сыном на руках.

Снова наступила тишина. В первое мгновение никто не тронулся с места. Потом ворота правления распахнулись настежь, и народ повалил валом. Машину обступили со всех сторон. Провожающие, родные и близкие тесным кольцом окружили уходящих на фронт. Кто молча припал к родному плечу, кто прижимал к груди ребенка или голову жены. Каждый хотел что-то сказать, посоветовать, напомнить, но времени уже не хватало, а сказать коротко не удавалось.

И только Элпите твердила одно и то же:

— Скоро придешь домой, сынок?

— Скоро, мама, скоро! — отвечал Амбако.

Откуда-то вынырнул Гоча и потянул меня за рукав. Он молчал, а я не спрашивал ни о чем. Мы оказались у машины, рядом с Гогоной. Она взглянула на меня и тоже ничего не сказала.

Она стояла печальная, словно повзрослевшая за день и не отрывала глаз от своего отца.

— Подходи, парень, подходи! — позвал меня отец Гогоны. Я подошел и молча встал перед ним. Он положил руку на плечо моему отцу, внимательно оглядел меня и Гочу, словно сравнивал; я подумал, что до этого дня казался ему старше Гочи.

— Ну, ребята, вы сами все знаете, не подведете… — начал он и умолк, не договорил, не сказал того, что собирался нам наказать, только сокрушенно покачал головой.

Тогда мой отец наклонился к нам и глухо проговорил:

— Да, вы сами знаете…

Вот и все. Больше они ничего не сказали нам, уходя в далекий путь, откуда не вернулся ни тот, ни другой.

Их наказ был скуп, слишком скуп для тринадцатилетних мальчишек.

Председатель передал ребенка жене, открыл дверь кабины и еще раз крикнул:

— Садитесь, товарищи! — На этот раз его голос прозвучал как эхо в надтреснутом кувшине.

Кто-то, решившись, вскочил в кузов первым, и, словно только того и ждали, сразу все полезли в машину. Они стояли все на виду, тесно прижавшись друг к другу. Мой взгляд остановился почему-то на рослом кузнеце, и я тут же вспомнил, что копыто у нашего черного быка разбито и не держит подкову.

— Татию не простудите… За детьми присматривай… — крикнул отец матери, а мать кивнула головой.

— Ну, сынок, смотри там, — говорила женщина рядом со мной.

— Вы тоже нажимайте! — отвечали из машины.

— Послушай… — начала другая и не успела закончить.

В самой гуще сгрудившихся в кузове людей кто-то запел. Странно звучала она, эта песня, все сначала удивились ей. Но еще один голос подхватил. И тогда все вздохнули, словно ждали этой песни, словно сбросили с плеч непомерный груз. Запели все. Пели во весь голос. Пел и мой отец, и Сосика, и долговязый кузнец, и Симоника своим высоким, даже визгливым фальцетом, и отец Гочи глубоким расшатанным басом, пели Амбако и Амиран. Пели все. Мне не запомнился мотив этой песни, у нее не было мотива.

По телу у меня поползли мурашки. Мне стало страшно. Я прижался к маме и заплакал. Гремела песня, а я плакал навзрыд… Да разве я один? Плакала мама, плакали Гоча и Гогона, плакали Гига, сын кузнеца, и старуха, уцепившаяся за борт машины, и старый Тевдоре. И только одна несчастная Элпите не плакала, с удивлением и испугом смотрела она то на поющего сына, то на плачущих людей.

Машина тронулась.

Раскаты песни стали громче. Они заглушили шум мотора.

Я видел, как отец на прощание махал рукой. От песни он раскраснелся, жилы на шее вздулись, напряглись; он словно не пел, а звал кого-то, торопливо, не переводя дыхания…

Машина подпрыгнула на повороте, и обращенное к нам лицо и высоко поднятая рука отца скрылись за акацией, росшей у самой околицы.

Глава пятая

КЛЕМЕНТИЙ ЦЕТЕРАДЗЕ

Так рано я не просыпался никогда. В комнате был полумрак. В окно заглядывали ветви груши, предрассветный ветер слегка покачивал их. Куры, хлопая крыльями, с бестолковым кудахтаньем слетали с насестов. Я закрыл глаза, и в голове замелькали обрывки мыслей — о курах, о ветках груши, о войне, о подковах, о кузнеце. Но потом, опять открыв глаза, я понял, что не думал ни о чем. Над изголовьем повис на паутине паук. Он висел без движения, как будто спал. Теперь я стал думать о пауке, как он плетет свою паутину в человеческом жилье, на заборах, на деревьях, на виноградных кольях. Утренняя роса бусинками нанизана на паутинки и, только воздух колыхнет ее, переливается разноцветными красками…

У меня в ногах шевельнулся спящий Заза, и мысли мои перенеслись на него.

Стало светлее.

«Пора вставать», — подумал я и поднялся.

Вышел во двор, огляделся.

«С чего же начинать?»

— Чтоб вас холера забрала! Чтоб вас волки задрали! — услышал я голос матери. Голос доносился со стороны хлева.

«Отвести быка подковать», — вспомнил я поручение отца, но тут же мне представился долговязый кузнец с широко открытым ртом, громко певший песню вместе со всеми, кто стоял в кузове отъезжавшей машины. И последние слова отца: «Вы сами знаете…» А я совсем не знал, с чего начинать. Может быть, Гоча знал; но теперь я сомневался и в том, знает ли что-нибудь Гоча.

«Наколю дров!» Я рванулся на веранду, выдернул воткнутый в стену колун и подошел к кучке дров. Взял толстое полено, прислонил к колоде и ударил по нему топором. Из хлева вышла мама с кувшином молока в руке и пристально посмотрела на меня.

— Ты что делаешь? — спросила она холодно.

Я опустил высоко занесенный колун.

— Дрова колю!

— Черта ли дрова колоть летом! Молоко и на хворосте можно вскипятить.

— Конечно. Можно и на хворосте, — согласился я, но она уже скрылась в кухне.

Я бросил колун и пошел к воротам. Они были заперты крепко, но я все же несколько раз подергал их.

«Надо скотину в поле выгнать», — вспомнил я и направился к загону.

Телка тыкалась мордой в уже пустое вымя коровы. Я оттащил ее и привязал, корове намотал на рога веревку. Потом стал наматывать веревку на рога черного быка. Гвиния мрачно поглядывал в мою сторону, сопел и сердито мотал головой. Отец всегда выпускал его первым, задавал ему корм раньше других, и теперь быку явно хотелось боднуть меня. Я вышел из загона, просунул руку через загородку и отвязал его. Почуяв свободу, он боднул головой воздух, но нас разделяла загородка, и бык вышел через плетеные двери прямо на улицу. Я побежал за ним.

Не прошли мы еще вдоль изгороди нашего двора, как я увидел Клементия Цетерадзе. Он шел навстречу, приволакивая вывихнутую в бедре левую ногу, но вдруг остановился посреди дороги, твердо уперся в нее здоровой ногой и уставился на Гвинию. Бык обошел его стороной. Клементий пропустил его, быстро нагнулся, схватил конец веревки, волочившейся по земле, и с силой дернул, да не так-то легко свернуть с дороги быка с крепкой шеей. Я подумал, что он хочет намотать веревку на рога, чтобы она не трепалась по дороге, и крикнул:

— Пусть болтается, не беспокойтесь!

Клементий выставил здоровую ногу вперед и сильнее потянул веревку. Бык повернул голову.

— Дядя Клементий, не надо накручивать на рога. Мне потом трудно будет размотать, Гвиния к себе не подпустит.

— Не подпустит… — повторил за мной Клементий. — Ишь строптивый какой!..

— Он бодается!

— Ах, бодается… — Клементий взглянул на меня и принялся сматывать веревку.

— Еще как! Однажды чуть не проткнул меня рогами.

— Смотри какой разбойник! — Подбирая на руку веревку, он притянул к себе быка и вдруг хлестнул его по морде. — Вот тебе!

Гвиния вздрогнул от неожиданности и попытался вырваться, но Клементий не выпускал веревку.

— Дядя Клементий, не надо его бить! Отпустите! — закричал я, когда он снова замахнулся.

— Я ему покажу! — И он снова хлестнул быка веревкой.

Гвиния сильно рванулся, протащил Клементия несколько шагов и остановился.

— Я тебе покажу, как мальчонку обижать! Ступай, сынок, за коровой присмотри, а этим я сам займусь. Черного быка тоже на днях передадут кому-нибудь.

Я не сразу понял, куда гнет Клементий.

— Скоро папа вернется, сам все сделает!.. — Я схватился за конец веревки, которую зажал в руке Клементий.

— Да, когда вернется, конечно… — Он как бы невзначай вырвал веревку.

Я опять схватился за нее.

— Ого! — Клементий снова потянул, но на этот раз я ухватился так крепко, что ему не удалось вырвать веревку. Тогда он дернул, да так, что мы столкнулись.

— Отпусти, говорят, не то…

— Не отпущу!.. — Я изо всех сил вцепился в веревку, расставив ноги, уперся в землю.

— Не отпущу. Это наш бык. Папа его вырастил.

— Да милый ты мой, бык-то колхозный, — опять смягчил голос Клементий. — Он не мой и не твоего отца. Он колхозный. И я на колхозном поле работаю, не свой же двор я буду на нем пахать.

— Мой папа тоже в колхозе…

— Когда он вернется, дело другое, но бык нужен колхозу теперь. Война у нас, паренек, с врагом сражаемся, не годится так.

— Только не сегодня. Не сегодня… Оставьте до завтра…

Клементий как-то криво, одним глазом взглянул на небо.

— Дай бог ему воротиться живым и невредимым, только завтра он не вернется. И не послезавтра. — И он снова потянулся за веревкой.

— Завтра… — Я загреб всю веревку, прижал ее к груди. — Папа вернется, вернется! — кричал я.

— Не вернется, сукин ты сын!

Клементий с силой рванул веревку, и я упал на колени.

— Вернется или нет, я… я здесь теперь… я за него! — Я привстал и зубами впился в сжимавший веревку кулак Клементия. Он отдернул руку, отшатнулся, не устоял на больной ноге и упал. Бык почувствовал свободу и, напуганный, пустился неуклюжим галопом. Не выпуская веревки и позабыв, что он может боднуть, я бежал рядом с ним.

Глава шестая

ГВИНИЯ

За околицей на краю поляны я прислонился к акации. Меня душила злоба. Хотелось плакать, но плакать я не мог. Мне казалось, что Клементий увидит меня. Я повернулся и побрел. Я искал убежища, искал места, где бы меня никто не видел, где мог бы выплакаться. Я бросился к лесу. Я бежал, перескакивая через пни, продираясь сквозь заросли подлеска, раздвигая прутья и ветви. Я не чувствовал, как колючки царапают мне лицо, руки, и бежал все дальше в глубь леса, но мне казалось, что хромой Клементий Цетерадзе гонится за мной, хихикает мне вслед, и я пробежал лес насквозь, выбежал на опушку и, так и не выплакавшись, потащился обратно.

На лугу паслась корова Гочи, золотистая, в белых подпалинах. За коровой брела телка, а за ними в своем платье цвета лютика шла Гогона. Ярость охватила меня. Мне захотелось отколотить ее.

— Я сейчас убью тебя, Гогона, так и знай! — еще издали закричал я и помчался к ней.

Она не обратила никакого внимания на мой крик.

— Изобью до смерти!

Гогона пошла мне навстречу.

— Ты что кричишь, Гогита?

— Я сейчас изобью тебя!

— Изобьешь? — удивилась она, не трогаясь с места.

Я задыхался от злости.

— Почему ты надела это платье? — крикнул я.

— Это платье? — Гогона опустила глаза и стала разглядывать свое платье. — А что это за платье?..

— Ты назло мне надела его.

В этот миг я ненавидел Гогону, ненавидел всей силой души. На ней было платье цвета лютика, то самое, в котором она тогда, запыхавшись, прибежала к нам. Я ухватился за платье, готовый изорвать его в клочки вместе с Гогоной.

— Гогита, не рви! — попросила она тихо.

Не знаю, как сумела эта глупенькая девочка понять тогда, что меня мучило.

— Не надо! Я перекрашу его в другой цвет.

Я вздрогнул. Значит, и Гогона тоже не любит цвет этого платья. За что же я кричу на нее?

Я пошел прочь, шатаясь, добрел до акации и прислонился к ней. Гогона молча пошла за мной и уселась неподалеку, свесив ноги в овраг. Она сидела спиной ко мне и обеими руками рвала короткую общипанную траву.

Из-за леса выплыло солнце, заглянуло мне прямо в открытые глаза, но я не отвел их. Глаза резало, жгло, но я назло не зажмуривал их. На глазах выступили слезы, потом полились ручьем — я продолжал в упор смотреть на солнце.

— Гогита! — услышал я крик Гогоны; в ее голосе звучала тревога.

Не отзываясь, я стал оглядываться, но ничего не видел.

— Гогита! — снова крикнула она испуганно.

Я таращился изо всех сил. Перед глазами шли пестрые круги. Наконец я разглядел морду Гвинии. Потом смутно — Гогону и опять Гвинию. Выставив вперед рога и мотая головой, бык медленно приближался к сидящей в траве Гогоне.

— Гвиния! — закричал я и вскочил.

Гвиния сверкал белками и рыл копытом землю.

— Гвиния! — Одним прыжком я очутился между Гогоной и быком и замер, глядя в глаза животному. В руках у меня не было даже тоненькой хворостинки. — Гвиния! — закричал я во все горло. — Гвиния! Ну, иди, скотина! Подходи, чего ждешь? Ну, забодай меня! Ну! — Я вытянул вперед обе руки. — Что же ты стоишь? Иди!

Вся горечь и злость, накопившиеся за сегодняшний день, подкатили к горлу, и, не будь даже Гогоны за моей спиной, я все равно не отступил бы.

— Подходи! — твердил я. — Иди, чего ждешь!

Бык, опустив голову и выставив вперед рога, смотрел на меня.

Вдруг я вспомнил, что и в стычке с Клементием, и в моих блужданиях по лесу, и в ссоре с Гогоной — во всех бедах этого дня виноват Гвиния, и я пошел на него.

Видно, Гвинию озадачила моя смелость, он медленно поднял голову.

— Ну, подойди! Давай! Пропори меня, ну!

— Гогита! — Гогона схватила меня за штаны. — Гогита, стой!

— Пусти, Гогона, пусти! Ради него я… Ведь ради него… Ох, чтоб ему!.. — Мне хотелось обломать Гвинии рога, я чуть не плакал. — Пусти, пусти, тебе говорят. Я убью его! — И я бросился на быка.

Гвиния шумно засопел, повернулся и пошел прочь от меня. Я пустился за ним, стал бить кулаками. Гвиния побежал. Я гнался за ним, пинал ногами, коленями, бросился на него грудью. Сначала он убегал трусцой, но потом припустил вовсю, оставив меня позади. Я долго гнался за ним. Мне хотелось выместить на нем злость на себя, на Клементия, на Гогону, на весь мир…

Глава седьмая

УПРЯЖКА БЫКОВ

Я не стал привязывать быков, оставил их Гогоне. Медленно перешел поле, потом вдруг заторопился домой. Перескочив через высокий частокол, очутился в нашем дворе. За кухней слышались удары топора. Я обиделся на маму. «Вот мне не дала наколоть дров, а теперь сама…» Я даже подумал, что с тех пор, как папа уехал, она меня уже не так любит, только и знает, что сердится на меня.

Я зашел на кухню. Заза бил колуном по толстому полену.

— Заза! — крикнул я. — Брось колун, по ноге хватишь!

Заза от неожиданности выронил колун. Я припомнил, что отец запирал от нас топор и колун.

— Не смей брать его, слышишь, не дотрагивайся! — строго сказал я, пробуя пальцем лезвие.

Так делал отец.

В одном месте оказалась небольшая щербинка. Наверное, Заза ударил колуном о камень. Но я сделал вид, что не заметил этого, и повторил:

— Нельзя его трогать, понял?

Заза кивнул, но взгляд его словно спрашивал: «А тебе-то можно?»

На веранде грелась на солнце бабушка с Татией на коленях. Рядом с ней стояла полная бутылка молока с соской. Я удивился: до сих пор сестренке хватало маминого молока.

— Бабушка!

Бабушка укачивала девочку, но мысли ее, должно быть, были далеко; она не слышала меня.

— Бабушка!

— Что, сынок? — Она очнулась и концом платка протерла глаза.

— Где мама?

— Ушла на плантацию чай собирать. А ты где пропадал весь день?

Второй год, как мама не выходила в поле собирать чай: кормящих матерей освобождали от этой работы.

— Целый день не ел ничего. Иди поешь!

Есть не хотелось, я спустился во двор, подошел к плугу, прислоненному к стволу шелковицы. Бабушка смотрела мне вслед. Длинный грядиль плуга упирался в развилку дерева. Тут же стоял культиватор, на нем лежало ярмо с прилаженной цепью. С ярма почти до земли свисали яремные веревки. На веревках были видны следы от узлов. Я смерил четвертями расстояние от шкворней до этих следов, оказалось две четверти с вершком… «Ага, — подумал я, — значит, узлы надо вязать вот где — чтобы быку не сдавило шею». Яремные веревки пахли бычьей шкурой.

Я потянулся к грядилю, но не смог его удержать, и плуг грохнулся оземь, чуть не задев глазеющего на меня брата.

— Ты что здесь торчишь? — прикрикнул я на него.

Заза надулся, отошел и полез под арбу, вздернутую передком на подпорку.

Я опять поставил плуг чапыгой вверх и попробовал рукоять. Она была высокая, почти подпирала мне грудь. Удерживать ее одной рукой и одновременно давить на нее мне было не под силу. Другой рукой мне нужно было подгонять быков. Я повалил плуг на землю. Нет. Одному не справиться!

Как быть?

Я хотел было махнуть на все рукой, но опять подумал, что завтра утром, когда я погоню быков на луг, меня снова встретит хромоногий Клементий, загородит дорогу и, схватив волочащуюся за Гвинией веревку, слащаво заведет:

— Война, паренек, с врагом, понимаешь, сражаемся. Не годится так! — и заодно хлестнет Гвинию по морде.

«Нет, я сам буду пахать! — сказал я себе. — Сам!» — и опять схватился за рукоять. Была бы она хоть на ладонь пониже!..

«А что, если немного укоротить чапыгу? — подумал я. — Продолблю-ка стояк и переставлю рукоять…»

— Заза, тащи сюда пилу!

Заза вылез из-под арбы и побежал на кухню. Он вытащил пилу, но уронил ее у порога. Она со звоном упала на пол.

— Осторожнее, внучек! — услышал я голос бабушки с веранды. — Не поранься.

Я боялся, а вдруг бабушка заметит, что я собираюсь делать, и запретит мне трогать плуг. Но она, погруженная в свои думы, не обращала на меня внимания.

Заза перескочил через перила, подхватил пилу и бегом пустился ко мне.

Я укоротил чапыгу на пядь, продолбил в ней дырку и вставил рукоять.

Бабушка ничего не сказала. Только, когда я уложил плуг на арбу и подпорка с громким стуком выпала из-под покачнувшейся арбы, она повторила:

— Осторожнее, сынок!

Плужное ярмо я тоже уложил на арбу и пошел к Гоче. Гоча отозвался из виноградника. Между листьями лозы я видел, как он, обливаясь потом, тюкал громадной мотыгой по земле.

— Гоча-а!

— Ну!..

— Выручай, Гоча! Пойдем со мной! А завтра я у тебя в винограднике поработаю… Только скорей!

— Куда?

— Куда-нибудь, все равно… Подальше от деревни… за поле, за лес, за плантации.

— Ты что, спятил!

— Нет, я в своем уме. Если мы с тобой сейчас не пойдем, завтра Клементий Цетерадзе заберет нашего Гвинию.

— Заберет Гвинию? — Гоча перестал работать и облокотился на черенок.

— Конечно, заберет. Бык, говорит, должен быть при работнике! Он прав: уйдем куда-нибудь подальше, Гоча. Ты поведешь быков, а я стану за плугом. А если у нас не получится… Нет, Гоча, если ты поведешь быков, я справлюсь.

— Но ведь Гвиния…

— Кончено с этим, Гвиния больше не бодается. Спроси у Гогоны.

Гоча недоверчиво покачал головой, однако пошел за мной. Мы отправились на выгон за быками.

Гогона почему-то удивилась моему появлению. Я прямо подошел к Гвинии.

— Гоча, не пускай его! — вскрикнула Гогона, бросаясь к брату. — Не пускай, забодает!

Но я уже подошел к быку и остановился перед ним. Мне еще было страшновато. Наверное, от этого я ткнул его кулаком в морду. Гвиния мотнул головой, засопел, но не пригнул рогов к земле. «Он не должен почувствовать, что я боюсь», — подбадривал я себя, но, когда, взявшись за веревку, повел быка за собой, мне стало не по себе: вдруг Гвиния бросится на меня сзади…

Я связал быков одной веревкой и повел, не оглядываясь. Вместе с Гочей мы пригнали их домой. Впрягли в арбу.

Бабушка между тем уложила Татию в люльку; Татия уже спала, а бабушка все качала и качала люльку.

— Бабушка! — позвал я.

— Что? — отозвалась она, поднимаясь и привычным движением отряхивая подол. — На платье мне напустила, родная моя девочка! — добродушно проговорила она.

— Бабушка, меня не ищите: арбу к бригадиру надо погнать, Гочу вот прислали. Заза! — позвал я брата.

Он вылез из подпола с ржавым обломком косы в руках.

— Не балуйся, понял? — сказал я.

— Понял, — ответил он и посмотрел на упряжку. Я подумал, что сейчас он попросится на арбу, но он кивнул и серьезно повторил:

— Понял, Гогита!

Глава восьмая

РАЗОРВАННАЯ СУПОНЬ

Мы остановили быков у ворот и широко распахнули обе створки.

Потом я тихонько тронул быков. У самых ворот Гвиния дернулся в сторону, и ось арбы задела одну из створок. Раздался треск.

— О-о-о-хо-о! — закричал я и стегнул животных. Они попятились назад.

— Куда смотришь?

— Ладно, не учи…

— Подай еще!

— Да ну тебя!..

Арба въехала обратно во двор, не задев на этот раз за ворота. Тогда я обеими руками ухватился за передок арбы и, не давая быкам свернуть в сторону, вывел их на улицу. Потом вернулся обратно, плотно закрыл ворота и приладил сломанную планку.

Намотав на руку яремную веревку, Гоча осторожно вел арбу.

На проселках и в поле было пустынно. Вдоль опушки леса мы ехали по аробной колее, потом через длинные кукурузные поля, недавно прополотые ровными рядами. Сквозь гущу ольшаника и ивняка посверкивала на солнце река, сильно обмелевшая за лето. Она тихо плескалась на каменистых перекатах. Далеко в лощине виднелась крыша мельницы.

Вот и распутье. Одна дорога сбегает на мельницу, другая через речку забирает вверх-вверх по взгорью, засеянному люцерной. За взгорьем железная дорога. У дороги — чайные плантации.

Гоча придержал быков.

По дороге, ведущей с мельницы, навстречу нам катилась арба.

— Что делать? — спросил Гоча.

— По-моему, лучше свернуть, — ответил я.

— Верно…

Мы спустились под гору, осторожно переехали через речку и стали подниматься по крутому откосу.

— Налегай на передок! — сказал я Гоче: отец всегда делал так, стараясь помочь быкам.

Но быки и без того легко катили в гору порожнюю арбу.

Мы проехали берегом реки в стороне от аробной колеи и за покосами, где начинался поросший осокой склон, вывели быков в поле.

Вокруг ни дороги, ни тропинки. Ни души.

— Здесь подходяще! — сказал Гоча и, не дожидаясь моего ответа, остановил быков.

Я принялся развязывать супонь на быках, но оказалось, что сделать это не так-то легко. Отец, бывало, потянет за конец петли, и бык свободен. Мы же так затянули узлы, что теперь они не развязывались.

— Погоди, — сказал я Гоче. — Ты придержи волов, а я попробую зубами.

Я присел на корточки у передних ног Гвинии и стал зубами развязывать узел. Гвиния недовольно мотал головой, но Гоча несколько раз осадил его.

Наконец мы распустили узлы, впрягли животных в плужное ярмо и железной цепью присоединили соху.

— Ну, давай, Гоча, только не слишком быстро, — сказал я, берясь за ручник и стараясь вогнать плуг в землю.

Быки тронулись. Сошник цеплялся за сорняки и корни.

Сбитый целик не поддавался. Я отшвырнул плеть и обеими руками взялся за ручник. Сошник все скреб по земле, плуг подпрыгивал и трясся, подрезая корешки трав и волоча меня за собой.

— Э-э-эй! — зашумел я. — Эй! Останови быков, Гоча! Упаду!

Меня кидало из стороны в сторону, ударяло о чапыгу, но я не выпускал ручник.

Гоча взмахнул плетью, животные остановились.

— Что? Не берет?

— Не берет, и быков никак не сдержим! — крикнул я. — Потише веди, что ли.

— Потише, потише… так они меня и послушались!

— А не послушаются, бей по морде!

— Ладно, ты лучше пятку плуга прижимай. Земля-то целенькая да и уковалась без дождей.

Я снова изо всех сил налег на ручник и, широко расставив ноги, крикнул:

— А ну, пошел!

Быки медленно тронулись.

Я попробовал левой ногой надавить на пятку плуга, но, когда мне это удалось, я потерял равновесие, плуг накренился и сошник выскочил, выворачивая мелкие комья. Я опять нажал на пятку, отвал с натугой ушел в землю, но тут Гоча, который пятился задом, влез в колючие кусты, и быки стали.

— А, черт подери, заворачивай обратно!

Гоча завернул в сторону черного быка. Я потащил ручник на себя, но на этот раз отвал основательно ушел в землю — засел намертво. Между тем Гвиния заходил все дальше, а черный бык задними ногами упирался в грядиль и выгибал спину. Гвиния лягнул его и отпрянул в сторону.

Дело могло плохо кончиться. Я рванул рукоять. Грядиль накренился, плуг выскочил из земли. Мне показалось, что от натуги у меня затрещал позвонок, и, когда мы встали на новую борозду, меня душила злоба на собственное бессилие.

Теперь черный вол тянул изо всех сил, боясь еще раз зашибить ноги, но разве мог Гвиния выпустить его вперед? Быки почти бежали, а я, ухватившись за ручник плуга, мотался из стороны в сторону и еле удерживался на ногах.

— Эй, потише! Слышишь, потише!

— Не выйдет потише, пока сошник не загонишь!

— Загонишь с таким погонщиком, как же!

— Я-то при чем? Веду как по струнке. Или борозду сломал?

И тут отвал, вывалив большой ком, выскочил из земли, пробежал вхолостую и свернул на сторону. Я споткнулся о вывернутый ком и со всего роста ткнулся носом в землю, даже рук не успел подставить. Сразу вскочил и кинулся за плугом, боясь, как бы Гвиния не порезал ноги о сошник. Но Гоча умудрился остановить быков. Я поднял плуг, чувствуя во рту теплый солоноватый вкус. Облизнул губы — из носа текла кровь.

Гоча молча смотрел на меня.

— Иди! — закричал я. — Чего стал? Иди!

Гоча все смотрел на меня, но быки сами налегли на ярмо.

— Иди! Иди! — Я шатался, падал, поднимался и бежал за плугом. Кровь капала с подбородка. — Иди, не останавливайся! Пошел! Пошел!

Я уже не боялся, что споткнусь, упаду, разобьюсь о камни, не замечал, что из носу на рубаху течет кровь. Мне даже было приятно, что я больно спотыкаюсь об камни и обливаюсь кровью. Я давил на ручник, давил что было сил. Мне опять удалось дотянуться ногой до пятки плуга и нажать на нее. Я ждал, что вот сейчас плуг накренится и меня опять швырнет оземь, вот сейчас… но сошник все глубже уходил в землю и скоро скрылся совсем. Вывернутые комья земли сняли меня с пятки плуга. Я соскочил с нее, как с подножки, и всем весом налег на ручник.

— Давай! — кричал я. — Тяни!

Быки замедлили ход, напружинили шею, но продолжали тянуть. Плотно схваченный травами целик упрямился, но плуг, подрагивая от напряжения, полз вперед, и борозда делалась глубже. Черный бык стал. Потом опять влег в ярмо. А я все давил и давил на ручник: теперь, когда отвал по самую пятку ушел в землю, он стал мне почти впору.

Черный бык опять остановился.

— Пошел! — заорал я. — Пошел!

Гвиния двинулся один. Съехавшее на сторону ярмо вывернуло черному шею.

— Назад! — завопил я не своим голосом. — Осади Гвинию, он удушит черного!

Гоча вытянул быка плетью.

Гвиния сердито мотнул головой, отпрянул назад, дернул ярмо. Супонь лопнула, шкворни затрещали, Гвиния вырвался из ярма и, храпя, мотая сильной головой, тяжело затрусил в поле.

Я упал на траву и долго не мог поднять головы.

Гоча гонялся за разъяренным Гвинией, наконец пригнал его и, не говоря мне ни слова, впряг в ярмо. Вытащив из земли плуг, он с грехом пополам уложил его на арбу и медленно тронулся к дому.

Я поднялся, когда арба миновала поле люцерны и свернула к реке.

Вымыл в реке разбитую физиономию и пошел к дому.

У кукурузных посевов нагнал арбу. Гоча шагал впереди волов и даже не обернулся. Я молча шел сзади. Когда проходили мимо двора Цетерадзе, со стороны лесной просеки донеслись звуки не то песни, не то козлиного блеяния.

— Кто это поет? — прохрипел я.

Не бывать тому вовеки

Ни за что и никогда!

Я узнал голос Буду и остановился.

— «Не бывать тому вовеки! — распевал приемыш Клементия. — Не бывать тому вовеки!»

Мне показалось, что на меня опрокинули наш церковный колокол, а Буду колотит по нему булыжником.

Не бывать тому вовеки

Ни за что и никогда…

Я сорвался с места и побежал к лесу.

Мне недолго пришлось бегать: Буду был там, на лесной тропинке. Он пас козу, но я тогда ее не заметил. Я видел перед собой только Буду и бежал прямо на него.

Не бывать тому…

Я подбежал к нему и со всего размаху ударил по лицу.

Потом еще!.. Так… Потом головой в грудь. Кубарем в колючий кустарник. Так! Потом ногами…

Буду вопил и просил пощады, а я бил его, бил немилосердно, отчаянно, зло…

На крик прибежал Гоча и с трудом оторвал меня от ревущего Буду.

Глава девятая

НЕЗАЛОЖЕННЫЙ ФУНДАМЕНТ

— Где ты пропадаешь целый день, сынок? Хоть бы о еде вспомнил! — встретила меня на кухне бабушка. — И мать не показывается, девчонка вся криком изошла.

Я молча стал шарить руками по полкам. От голода кружилась голова, подкашивались ноги, я не мог выдавить ни слова. Нашел холодный мчади.

— Ты бы разогрел, Гогита, холодный кусок в горло не полезет.

Я сунул половину лепешки Зазе, другую стал есть сам.

— На, Заза, разогрей, если хочешь! А больше ничего нет? — спросил я.

— Фасоли нет! — пожаловался Заза.

— Матери до сих пор нет, а я с голодным ребенком провозилась. Не могла успокоить — к резиновой соске не приучена, — сказала бабушка.

У меня от удивления кусок застрял в глотке, я поперхнулся и закашлялся.

Бабушка положила в рот Татии свою высохшую грудь, и та ее торопливо сосала.

Во дворе залаяла собака.

Пустая корзина шваркнула об пол балкона, и в дверях появилась мама.

— Мама пришла! — радостно вскрикнул Заза и бросился к ней.

— Наконец-то! — сказала бабушка.

Девочка выплюнула изо рта пустую высохшую грудь и заплакала.

Мама отстранила Зазу и подхватила девочку на руки.

— Гогита! — рывком расстегивая на груди кофту, позвала она и скосила глаза в мою сторону.

Девочка припала к груди и положила на нее обе маленькие ручки.

— Не давай ребенку перегоревшее молоко, — напомнила бабушка маме, но девочка уже присосалась, как пиявка.

— Гогита! — повторила мама.

Я исподлобья покосился на мать и опять промолчал — я видел, что она сердится на меня.

— Гогита, чертов мальчишка!

Заза удивленно посмотрел на маму, потом на меня и опять на маму.

— Чего ты от него хочешь? — вступилась за меня бабушка. — Весь день ничего не ел мальчонка, дай хоть кусок проглотить спокойно.

— Ты что молчишь, язык, что ли, проглотил?

— Что тебе надо от меня? — вспыхнул я. — Что?

— Чтоб ты сквозь землю провалился, вот что мне надо! — Девочка не удержала грудь во рту и громко заплакала. — Совсем рехнулся!

— Чтоб его враги, чтоб его враги… — вторила бабушка, отводя от меня проклятия.

— Почему это я рехнулся? — с вызовом спросил я.

— Ты что Клементию Цетерадзе наговорил, а?.. Да как ты смел? Разве ты не знаешь, как со старшими разговаривать!

— Знаю!

— Как же ты посмел ругаться со старым человеком?

— Старым человеком! — машинально повторил я. Но тут мама с ребенком на руках решительно шагнула ко мне.

— Негодный мальчишка! Ты позоришь меня! Пристал к больному! Говори, что тебе от него надо?

— Ничего мне не надо!

— Нет, видали! Как у него еще язык поворачивается! Видали, как распустился!

— Ничего я не распустился…

— Прикуси язык, говорю! Два дня, как отец уехал, а ты… Что же дальше-то будет? — Она повернулась к бабушке.

— Сегодня Клементий Цетерадзе при всем честном народе меня стыдил: я, говорит, Ивдити, думал, что ты умная женщина, мать, а ты собственного сына воспитать не сумела… Выкормить, мол, мальца кукурузной лепешкой — не велика заслуга! По-твоему, матери больше и делать нечего. А ваш сын, мол, уродился ни в тебя, ни в Датико. Позорит имя отца, паршивец, чтоб мне похоронить его!..

— Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб его врага! — сразу же вставила бабушка. — Но зачем ты с ним связываешься, сынок?

— Ты почему не отдал быка, дурень?

— Не отдал и не отдам!

— Да почему? Почему?

— А потому, — упрямо твердил я. — У Клементия свои волы есть, а Гвинию вырастил папа, и я не дам его Клементию, он загубит его. Своих до того заездил, что и на бойню не принимают. Он не знает, как с ними обращаться.

— А ты знаешь?

— Знаю.

— Быки колхозные, упрямая твоя башка!

— Колхозные, да не Клементьевы.

— Замолчи сейчас же, бандит!

— Не отдам Клементию быков!

— Тебя и не спросят.

— Сам буду пахать, а Клементию не отдам!

— Ну и дурень! Это ты-то собираешься пахать? Да с этими быками и отец твой едва справлялся, чтоб их волки задрали!..

— Отец любит Гвинию.

— Вот он вернется, я тебе тогда… — Голос у мамы сорвался, к глазам подступили слезы.

— Не отдам! — повторил я.

— Гогита!.. — Мама, прижав к груди девочку, выхватила из очага головешку. Я не сдвинулся с места.

«Ударит? Ну и пускай. Все равно, с тех пор как папа уехал, она разлюбила меня».

Но мама не тронула меня. Она швырнула головешку обратно в огонь и разрыдалась.

— Как мне быть, мамочка! — бросилась она к бабушке. — Как же мне быть? Ты видишь, какой он!..

Бабушка ничего не ответила, только, как обычно, вздохнула: «Господи Иисусе!..»

Я швырнул кусок мчади об стенку, крикнул с порога:

— Клементию моего Гвинию не отдам! — и хлопнул дверью.

Под ноги подвернулась собака.

Я пнул ее ногой и выбежал во двор.

Было темно и душно. В облаках привидением плыла луна, похожая на стертую бычью подкову.

Я сел в высокую траву перед домом, прислонившись спиной к груше. Не помню, сколько просидел там. И когда вышел за ворота, я не знал, куда иду.

Проходя мимо дома Гочи, заметил в окне огонек.

«А, не стоит!» — подумал я и пошел дальше. Прошел мимо ворот Серапиона. Ничего не видя, не глядя, миновал двор Бикентия, прошел бы мимо следующего двора, если бы за воротами не завизжала свинья. Она бегала вдоль забора и истошно визжала.

С улицы в распахнутые двери был виден огонь в очаге посреди кухни. На огне стоял большой котел; языки пламени лизали его. На веранду, в свете очага, вышел рослый старик. Я узнал Эзику, отца Амирана. Эзика лишился на войне правой ступни и ногу без ступни волочил, как деревянную. Он был злой, нелюдимый человек, часто бранился. Говорили, что во время войны он кого-то убил и с ним лучше не связываться. Эзика сердито бросил деревянное корыто на пол и прикрикнул на визжащую у калитки свинью:

— Покричи еще, волчья сыть!

Пати вынесла во двор котел с похлебкой для свиньи и стала сливать ее в корыто. От горячей похлебки поднялся густой пар и скрыл за собой Пати. Должно быть, она обожгла руки паром, потому что котел стукнул о перила веранды.

— Эх ты! — крикнул Эзика и сам схватил котел. Потом подхватил корыто с похлебкой и понес к воротам.

Свинья, визжа громче прежнего, бросилась навстречу.

— Чтоб тебя волк сожрал! — еще раз пожелал ей Эзика.

Пати стояла на балконе и то дула на свою руку, то прятала ее под мышку.

Я пошел дальше, вышел в поле.

«Пойду-ка к Тухии!» — решил я, проходя мимо двора Цетерадзе.

Из окна цетерадзевского дома на дорогу падал луч света. Я, зажмурившись, прошел сквозь сноп света, свернул на тропинку, подошел к дому Тухии и встал у калитки.

В открытую дверь я видел собачку Тухии: Толия сидела на задних лапах перед огнем. Но ни очага, ни самого Тухии не было видно. Из дома доносился громкий голос Капито. Во дворе у стены белели в темноте доски. Капито все собирался поставить себе новый дом, да так и не собрался до сих пор. У него было шестеро детей, все погодки, мал мала меньше, только Тухия немного постарше. И вот каждый год Капито Бандзеладзе начинал строить себе новый дом. Бывало, зайдет к нам зимним досужим днем, усядется поближе к очагу посреди кухни и, закинув ногу на ногу, заведет беседу с отцом:

— Как думаешь, Датико, какая будет нынче весна?

Отец поглядит в окно на глубокий, по колено снег и ответит:

— Покуда на этот счет ничего не скажешь, Капито!

— Вот, понимаешь ли, какое дело… — продолжает Капито, — хочу дом строить. Летом, сам знаешь, сорвалось у меня, молочный брат помер. Пришлось помочь его семье, тут опять же на свадьбу двоюродного брата позвали, а там, глядишь, на лекарство для малого моего поистратился… Трудный был у меня год…

— Разве у тебя мальчишка болен? — спрашивал отец.

— Лихорадка у него… Ну, а теперь вот думаю: как быть… Дом мне нужен… Не укажешь ли мастера какого получше?

— Ну, мастеров-то хватает. Есть мастера.

— Есть-то есть, но я хочу, чтоб получше. Перед этим был у меня тот, что Габриелу строил.

— Это хороший мастер, ничего не скажешь.

— Мастер-то хороший, да не сошлись мы с ним. Он говорит, что моего материала хватит только на одну комнату, а я ведь хочу дом в три комнаты, сам знаешь.

— Ну, а если и вправду не выйдет?..

— Не верится мне, что не выйдет. У меня уже и другой мастер был, сосед моего свояка, Нико. И с ним я не поладил. А теперь я хочу…

…В проеме двери промелькнул Тухия. Он махнул рукой, собака подпрыгнула, и я услышал, как захрустела кость у нее на зубах.

— Тухия! — тихо позвал я.

Собака бросилась к воротам, но, узнав меня, вернулась к кости.

Тухия шагнул через порог.

— Это ты, Гогита? — Он подошел к плетню и верхом сел на перелаз.

— Я.

— Что ж не заходишь! Заходи.

— Тороплюсь! Ты завтра свободен?

— Завтра, — неопределенно повторил он. — Завтра…

— Ну да, что ты делаешь завтра? — спросил я, задетый его нерешительным тоном.

— Отец…

— Разве твоего отца не забрали в армию?

— Завтра он уходит, — проговорил Тухия, откинув назад свою большую голову, и прислонился к высокому колу в плетне.

Я вспомнил, что не видел отца Тухии в тот день, когда уходил мой отец.

Я ничего не мог сказать ему.

— Завтра он уходит, — повторил Тухия. — Только что вернулся домой. Сегодня вызывали…

— А с кем это он толкует так громко?

Капито всегда так степенно и неторопливо рассказывал о том, какой он собирается построить дом.

— Мастера привел, договаривается о доме.

На этот раз можно было разобрать голос Капито:

— Не сейчас, потом, когда вернусь… Мне, понимаешь, надо заранее знать, у меня ведь свои расчеты…

— Мастер немного глуховат, — заметил Тухия.

Глава десятая

ПОГОНЩИК БЫКОВ

Эту ночь я спал на арбе. Подложил под себя сено и сверху насыпал целый ворох. Сухие стебли кололи лицо, лезли в уши, нос, щекотали шею. Долго я ворочался, устраивался поудобнее и наконец лег на спину. Сквозь листву шелковицы было видно пасмурное ночное небо. Облака толпились на небе, луны не было видно; из-за облаков изредка выглядывала одинокая звезда, но тут же ее снова закрывало.

Стоило только залаять собаке или стукнуть быку копытом, мама открывала дверь, иногда выходила во двор и смотрела в темноту.

Неподалеку от меня на дереве закричал петух.

«Скоро рассвет», — подумал я.

Боясь, что утро застанет меня спящим в арбе, я старался не дремать. На небе кучились облака. За облаками прятались бесчисленные звезды. Необъятно огромным было небо. Конечно, я знал, что земля круглая, но этой ночью мне казалось, что она плоская, с горами и холмами, а небо опрокинулось над ней.

Наше село было в самой середине мира, и небо над моей арбой было самое высокое. Луны я сейчас не видел, но она представлялась мне не больше аробного колеса. Конечно, на самом деле она больше, да только кому и на что нужна такая огромная луна. Еще я подумал, что, если в самом деле на небе есть бог, — бабушка ведь все время твердит, что он есть, — почему же началась война и зачем явился на свет Клементий Цетерадзе. Если бы его не было, тогда кто-нибудь другой усыновил бы Буду, и я не стал бы колотить его ни за что.

Хоть и поздно, но я все же уснул. Мне снился Клементий Цетерадзе верхом на Гвинии. Он плыл на нем по мутному морю и орал во все горло песню.

Я проснулся.

Прислушался. Из хлева не доносилось ни звука. Я спрыгнул с арбы, посмотрел на быков. Гвиния спал, положив голову себе на плечо.

Я снова влез в сено, притих, прислушиваясь к утренним звукам; только бы не заснуть.

Свежий предрассветный холодок разбудил меня. Я соскочил с арбы, откинул задвижку, бесшумно вывел Гвинию, вернулся за другим быком. Но при выходе из хлева он зацепил за косяк, и дверца скрипнула. Я притаился. Никто не выглянул из дома. Наконец-то мама уснула, хоть перед самым рассветом.

«Сегодня попробую поработать на культиваторе», — решил я.

Я подошел к культиватору, однако сдвинуть с места машину с девятью лапами было не так-то легко. Я подставил плечо под сницу, приподнял и подкатил к арбе. Надо было поднять и поставить на арбу всю эту махину.

Долго ходил я вокруг культиватора, соображая, как бы одному справиться с ним, установить его, да так, чтобы никто не услышал.

«Выкачу-ка его покамест за ворота, на самую дорогу, а там видно будет». И я снова подпер сницу плечом и беззвучно покатил культиватор по мягкой траве. Колеса были только что смазаны и не скрипели. Я вернулся к арбе: снял с тычка буйволиный рог, налил в него воды, развел масло. Этим раствором я смазал ось арбы, чтобы она тоже не скрипела. Шагая на цыпочках, я погнал быков за ворота. Быки шли по двору так бесшумно, словно копыта их были обмотаны войлоком. Мы вышли на улицу.

Я лез из кожи вон, стараясь поставить культиватор на заднюю лапу и рукоять. Потом подтянул к нему передок арбы. Еще немного усилий — и передние лапы с колесами станут на арбу. Но на это моих сил не хватило.

Близился рассвет.

Я привязал быков к верее и побежал за Гочей.

На меня громко залаял пес. Я не обратил на него внимания. Тогда он отвернулся, поскреб под крытой верандой землю и улегся на песок.

Я поднялся по лестнице и подошел к открытому окну, у которого — я это знал — спала Гогона. Заглянул в комнату. Гоча спал в дальнем углу, где еще притаилась темнота.

Я перегнулся через подоконник к самому уху Гогоны и шепнул:

— Гогона!..

Она пошевелилась во сне, отвернулась, и ее теплое дыхание коснулось меня.

— Гогона! — Я осторожно потянул ее за косу. — Гогона, это я, Гогита. Проснись!

Она открыла глаза.

— Гогита?

— Гогита, Гогита, не пугайся. Мне Гочу надо.

— Гочу? Зачем? Он еще спит, вчера с мельницы поздно вернулся.

— Ну, ладно, ладно! — Я отошел от окна.

— Гогита! — позвала меня Гогона, но я не обернулся.

Подойдя к воротам, я услышал за собой ее быстрые шаги.

— Гогита! — Она подбежала ко мне, и на меня опять пахнуло теплой постелью.

— Мне Гоча нужен, а не ты. От тебя, вертушка, толку мало.

— Ты скажи, зачем тебе Гоча!

— Вот зачем! — Я подвел ее к культиватору. — Надо поднять его на арбу. Сможешь?

— Я помогу тебе, Гогита, — тихо сказала Гогона. — Я ведь видела в то утро…

— В какое еще утро?

— Когда ты с Клементием…

— Становись вон туда, — оборвал я ее и подошел к культиватору. Гогона взялась с другой стороны. Вдвоем мы кое-как оторвали его от земли. Он сопротивлялся, цепляясь лапами, но нам удалось-таки втащить его на арбу.

— Теперь садись, Гогона. Поедем…

Гогона пристроилась на передке.

Когда мы выехали в поле, восток полыхал, как пожар. В небе трещали крыльями жаворонки. Я придержал арбу.

— Как думаешь, — спросил я Гогону, — где лучше начинать культивацию?

— Лучше на чайном поле. Здесь еще рано, только недавно пропололи.

— Но там же чай собирают.

— Не везде же сейчас собирают. Я слышала, как Эзика с дедушкой разговаривали: «Нужно заняться плантациями, они совсем бесхозные».

— Ладно, в чае и нам полегче будет. На кукурузном поле искривишь борозду — сроешь кукурузу, а чайный куст повыше, его срыть не так-то легко.

Опершись о дышло, я вскочил на арбу и вытянул животных плетью. Арба с грохотом покатилась по дороге. Через реку я сам повел быков, боясь наскочить колесом на камень и опрокинуться.

Солнце еще не взошло, а мы уже были на плантации.

Вокруг ни души. И дорога пуста и безлюдна.

— Гогона! Ты не бойся Гвинии!

И, помахав плетью перед носом быка, я подвел к нему Гогону. Потом столкнул культиватор с арбы, зубами и ногтями развязал яремные веревки, перепряг быков в плужное ярмо и вручил Гогоне повод.

Привязав к передним лапам культиватора булыжники, я поставил упряжку на междурядье. Между ними, на средний ряд, встала Гогона.

— Эгей, пошли! — крикнул я, и быки тронулись.

Культиватор — не плуг: он стоял на девяти расставленных лапах, и если б я даже снял руку с рукояти, то и тогда он не мог накрениться.

Передние лапы глубоко врезались в землю.

— Смотри, Гогона! Смотри! — закричал я от радости.

Однако последняя лапа все еще не брала. Тогда я встал на средний ряд, и все девять лап стали дружно вырывать сорняки, разрыхлять землю в междурядьях, оставляя за собой черные полосы.

— Хорошо, Гогона! Хорошо! — радовался я. — Давай, Гвиния! Тяни!

— Все в порядке, Гогита! — отозвалась Гогона.

Волы степенно шагали в междурядьях, и я погонял их. Я справился с ними.

Дойдя до конца борозды, волы по привычке сами поворотили обратно, я подставил плечо под сницу культиватора и тоже повернул его. Машина была тяжелая, поворачивать ее было трудно, но, когда лапы снова дружно ушли в землю, я забыл о ее тяжести и весело гикнул на быков. Ликуя в душе, погонял я их, ликуя, смотрел в сторону села и орал во все горло:

— Нет, Клементий Цетерадзе, не дамся я тебе! Не дождешься ты этого!

Гогона оглянулась на меня, засмеялась и, держась за повод, потянула волов вперед по борозде.

Глава одиннадцатая

ПИСЬМО БЕЗ АДРЕСА

Идет дождь.

Со вчерашнего вечера идет он и всю ночь лил не переставая. Накинув отцовский дождевик, я пробежал в самый отдаленный угол нашего двора, забрался на забор и стал всматриваться, что делается за полями. Река вздулась. Мутная красноватая вода заполнила русло до краев. И на полях местами скопилась вода… Наверно, не везде успели закончить прополку.

На редкость скучный день.

Быки стоят под кухонным навесом. Мычат, топчутся, бьют копытами о землю и разбрызгивают грязь. Мокрые цыплята все время пищат и путаются в ногах у быков. Приткнувшись в углу, за большим глиняным кувшином, кудахчет наседка, сзывая цыплят. Те прячутся у нее под крыльями. Один, тощенький, в редких перьях, уткнулся под крыло вымокшей головкой и икает.

У мамы стирка. Заза понуро бредет то с веранды на кухню, то обратно. Бабушка сидит у люльки, подперев голову рукой. На подоле ее черной длинной юбки мокрое пятно. Видно, Татия снова обмочилась. Девочка все время ворочается, часто всхлипывает. Она проплакала ночь напролет. Бабушка уверяет, что ей повредило материнское перегоревшее молоко. Да, она неохотно берет грудь и хнычет, хнычет не переставая.

Глиняный котелок, накрытый черепком, булькает у очага. В нем варится фасоль.

В дровах я нашел поленца, годные для шкворней, и принялся их обстругивать. Бью по полену топором, бью по нескольку раз и чувствую, как быстро устают руки, повисая плетью. Топор тяжелый, топорище плоское, широкое, мои пальцы с трудом обхватывают его. Отдыхаю, опять принимаюсь колоть, стругать. Топорище к тому же слишком длинное, оно поддевает подол моей рубашки, рвет ее. Я часто бью мимо. Никак не могу вытесать шкворни. Кажется, вот еще один легкий удар — и готово… Но я не рассчитываю удара, и тяжелый топор срезает щепу до конца.

Злюсь на самого себя и на топор. Заза несет мне пилу, и я укорачиваю топорище. Обстругиваю его, делаю тоньше и снова принимаюсь тесать шкворни.

Мы с Гогоной выработали четыре трудодня. Не подведи погода, мы и сегодня поехали бы на чайную плантацию. Привязали бы коров к арбе и, оставив их пастись, сами пошли б работать.

Когда солнце поднялось бы на высоту двух мотыжных черенков, появился бы Эзика, волоча, как деревянную, покалеченную ногу. Увидев, сколько мы наработали и удивленно покачав головой, он крикнул бы, кивая на пасущихся коров.

— Чай потопчут, утробы ненасытные!

— Не беспокойтесь, дяденька, не потопчут.

Потом он пошел бы от нас прочь, пытаясь шагнуть через кусты, занес бы искалеченную ногу, но пошатнулся б и упал за кусты. Смачно выругав неизвестно кого, он с трудом поднялся бы и пошел дальше, в обход чайных кустов.

После такого обхода он появлялся в поле только к вечеру. Ковыляя с двухметровой палкой в руках, он замерял ею обработанную площадь и подзывал меня.

— Помножь-ка эту чертовщину. Что-то никак не разберусь…

Я множил длину на ширину, и Эзика заносил итог в книжку против моей фамилии. Гогоне он записывал полтрудодня. Перед уходом он опять наказывал нам:

— Смотрите, как бы коровы не попортили кусты!

— Да нет, — отвечали мы.

И, ругаясь себе под нос, он уходил.

Мы не знали, бригадир Эзика или нет, да и сам он не знал. Как он мог бригадирствовать, обходить на своей хромой ноге все село по утрам? Но обработанные участки он замерял и, хотя в расчетах был не силен, никто на него не обижался: надо же было кому-то этим заниматься.

Дождь стал стихать. Я сумел обтесать четыре шкворня. Два из них вставил в ярмо, привязал новые веревки.

Вымокший под дождем Заза пришлепал домой и протянул маме зажатые в кулачок мокрые деньги.

— Хлеба в лавке нет! — объявил он.

— А будет сегодня? — спросила мать.

— Нет, — мотнул головой Заза и хотел что-то добавить, но мама уже отошла от него, выжимая на ходу мокрую простыню.

Заза подошел ко мне, посмотрел, как я работаю, потом перешел к бабушке, уставился на нее грустными глазами и нерешительно сказал:

— Есть хочется, бабушка!

— Поешь, сынок, если хочется, — проговорила бабушка, не взглянув на него.

— Хлеба хочу!

— Поешь хлеба!

— Да нет хлеба.

Он скрылся в чулане и вынес оттуда кусок кукурузной лепешки. Выйдя на веранду, он сел на каменный выступ и принялся грызть сухую лепешку.

— Гогита! — позвал меня кто-то с улицы.

У калитки стоял Фома-письмоносец.

— Письмо! — вскрикнул я и сорвался с места.

Промокший до нитки, в грязных по колено сапогах, Фома пошарил рукой в почтовой сумке, поднял на меня веселый взгляд своих косых глаз, прищелкнул языком и протянул сложенное белым треугольником письмо.

— Что мне за это будет, сынок, какой магарыч? Вот и принес вам письмецо! Вот оно! — говорил он весело.

— Заходите к нам! — пригласил я.

— Позавчера не было ничего, да и вчера… А сегодня — вот оно… Про тебя говорят, за работу взялся… быками занялся. Так-то правильнее, сынок. Не подкачай, и я не подведу… На, держи. Мама дома? — спросил он вдруг.

— Дома.

— Да, дождь сегодня… Я тоже думал переждать, пока прояснится, но такое дело… Бабушке не забудь прочитать, — предупредил он. — А я пошел дальше, к другим. Тут еще письмо от Симоники. А вот от Амбако почему-то нет письма. Непонятно… Я и там, на распределителе, спрашивал… и от Коции что-то нет.

Во двор, вытирая руки о фартук, вышла мама, за ней тянулся Заза.

— Зайдите, дяденька Фома! — предложил я еще раз.

— Нет, дружок, зайду потом, когда Датико вернется. — Он крикнул маме: — От мужа твоего письмо, Ивдити! Хачапури за тобой, так и знай! — и скрылся за поворотом, меся грязь деревенской улицы.

Мы проводили его взглядом, но не успели вернуться в дом, как Фома снова появился из-за поворота и юркнул к нам во двор. Он весь ссутулился, втянул голову в плечи, отчего шея у него сделалась как у черепахи, и, мокрый, забрызганный грязью, затоптался на месте.

— Заходите, обсохните немного, — пригласила мать.

— Нет, Ивдити, некогда мне. Извини. Такое, понимаешь, дело. — И он показал рукой на улицу. — Там вон у ворот Эка дожидается. И вчера ждала, и позавчера, а письма нет. Я обещал принести сегодня. Проводи-ка меня, сынок, задним двором, чтоб собака не укусила. — И он вошел во двор. — Завтра-то оно будет наверняка, а сегодня, выходит, обманул я старую женщину…

Он шагнул через перелаз, повернулся ко мне и умоляюще заглянул в глаза:

— Не выдавай меня Эке, сынок!

Я бегом пустился домой. Сегодня же напишу папе, что Гвиния больше не кидается на меня, что я заработал четыре трудодня, а что Татия болеет, об этом не напишу.

На письме стояла треугольная печать, химическим карандашом было написано название нашего района, села, а под косой чертой отец написал свою фамилию. Ни улицы, ни города, где он находится и откуда пишет. Даже номера не было никакого.

Отец писал с дороги, он не знал, куда направляется эшелон, где будет остановка, не знал, какой у него будет адрес.

Глава двенадцатая

ДОРОГА НА МЕЛЬНИЦУ

Почти целую неделю лил дождь. Наконец прояснилось, но в поле выходить нельзя: всюду стоит вода, непролазная грязь, люди и волы тонут в ней. Все дороги развезло. Накануне Эзика выставил из дому своих свояков — так они улицей не могли пройти, и маме пришлось провести их нашим двором.

Правда, Эзика вместо благодарности стал бранить маму:

— Ни к чему было пускать их во двор. Таким в грязи самое место!

— Что вы такое говорите, сосед! Что о нас люди подумают! — возразила мама, потом осторожно полюбопытствовала: — Чем же они так вас рассердили, эти ваши свояки?

— Рассердили?! Вот подлые души! Зачем девку замуж отдавали, если она им дома нужна. Силой к ним никто не ломился.

— А что, они хотели Пати забрать?

— Хотеть-то хотели, да не на того нарвались. Сватья-то, сватья: «Ах, как бы дочка моя не пострадала, как бы голубушку не обидели!..»

— Ну, что вы, Эзика, верно, она не в обиду вам так сказала, — попыталась заступиться за женщину, моя мать. — Что ни говорите, каждому свое дитя дорого!

— А мое дитя!.. — взорвался Эзика. Мама даже язык прикусила. — Мой сын! Мой сын мне не дорог? Ох, чтоб им… — Он не закончил фразы и заковылял прочь. — Мой Амиран… Знаю я, какие они есть, эти бабы, не тебе меня учить! — ворчал он. — Вот так же к моей жене пристали, когда я в армии был, и окрутили ее с разносчиком. Только на этот раз не выйдет у них ничего… Не на того нарвались…

Бабушка каждый день просила меня перечитывать папино письмо — два десятка слов, написанных крупными буквами на одной стороне листка. Я уже знал письмо наизусть и раскрывал его только для виду. Когда я доходил до слов «Ваш Датико», бабушка каждый раз спрашивала:

— А дальше что?

— Дальше ничего, бабушка!

— Ничего… Что бы ему еще написать…

— Да вот не написал.

— Как же так… Может, он пишет, прихворнул, мол, я, занемог… Прочитай-ка получше…

— Да я все уже прочитал! — И я опять сначала повторял письмо. — Вот и все.

Бабушка брала у меня письмо, долго разглядывала его, потом складывала вчетверо, заворачивала в платок и прятала в карман юбки.

— Если увидишь Фому, не отпускай его без меня.

— Я все передам, бабушка, ты только скажи — что.

— Ты, сынок, еще ребенок, с тобой не станут разговаривать. Другое дело, если я его попрошу… Так вот: появится Фома, ты ему скажи…

По утрам она то и дело глядела на дорогу, прислушиваясь ко всем шагам, но Фома не шел.

…Мама подошла с корзиной к груше, подобрала опавшие плоды. Потом обернулась ко мне:

— Гогита! Свези кукурузу на мельницу! — крикнула она. — Слышишь? Все забирай.

Я вынес два мешочка с зерном и уложил их на арбу. Они были легкие — наверное, мама разделила зерно пополам, чтобы мне не тяжело было таскать.

«Неужели это вся наша кукуруза… — подумал я и сам же ответил: — Да, наверное, вся. Ведь в магазине давно нет хлеба, а мы все лето на одном хлебе и жили…»

Я уже запряг быков и хотел двинуться в путь, как меня окликнула бабушка.

— Гогита, поешь чего-нибудь, не уезжай голодный!

— Ладно, бабушка, — отозвался я и забежал на кухню. На кеци лежала половинка мчади, в миске — остатки мхали[4]. Пошарил по горшочкам и чугункам — ничего больше не было.

Я положил мхали на лепешку и вдруг вспомнил про Зазу.

— А что будет есть Заза?

Я сложил все обратно в миску, прикрыл тарелкой, чтобы кошка не стащила, и направился к быкам.

— Ты что так скоро, Гогита? — крикнула мне бабушка вдогонку.

— Я поел, бабушка, поел.

— Что ты поел так быстро?

— Все съел, бабушка, все.

— Не мори себя голодом, сынок, — уговаривала меня бабушка, суя свою высохшую грудь в рот Татии.

Быки легко катили пустую арбу, два моих мешка подпрыгивали и перекатывались, я едва удерживал их, а то бы они выскочили. Арба поравнялась со двором Гочи.

— Гоча, Гогона! — окликнул я. — Я везу кукурузу на мельницу, могу и вашу кукурузу отвезти.

— Ладно-о-о! — отозвался из глубины дома голос Гочи. — Сейчас!

Я оставил арбу на дороге и вошел во двор — решил помочь вынести мешки.

Из-за угла выбежала Гогона, посмотрела на меня, скрылась и тут же вернулась с небольшим мешком за спиной.

— А где остальное? — спросил я, засучив рукава.

— Остальное?.. — Гогона вспыхнула и сердито посмотрела на меня. — Больше нет ничего!

— Да… И у нас больше нет…

Гогона положила мешок на арбу и, даже не взглянув на меня, ушла.

— К тете Пати заезжай, Гогита! — крикнула она, уже скрывшись за углом.

— Заеду, Гогона, конечно, заеду! На арбе места хватит, и быки не запарятся. А хочешь, и к Серапиону заеду.

Я свернул сначала к Сера пиону, взял у него с пуд зерна и подъехал к воротам Эзики. К калитке вышла Пати.

— Здравствуйте, тетя Пати!

— Здравствуй, Гогита. — Она отвела от меня своя большие глаза — застеснялась. Наверное, вспомнила про вчерашнюю историю с родней.

— Вам не нужно зерно смолоть? Могу заодно взять, на мельницу еду!..

— Нужно-то нужно, да у меня не приготовлено! — огорчилась она.

— А я подожду, мне торопиться некуда. Сейчас воды много — смелют быстро. До вечера управлюсь. А ночь застанет, тоже не страшно…

— Раз так, я живо насыплю мешок. — Она направилась было к дому, но вдруг вернулась обратно. — Господи, как это я оставила тебя дожидаться на дороге! Заходи, Гогита, фруктов отведай, персики-то поспели…

Я удивился. Так говорят только со взрослыми. Раньше мне запросто предлагали: «Ну-ка, полезай, паренек, вон туда, небось любишь фрукты», — и я лез на первое попавшееся дерево.

— Спасибо, не беспокойтесь, — ответил я, как взрослый мужчина.

— Зашел бы, мне еще зерно провеять надо.

— Раз так, пожалуй, зайду! — Я соскочил с арбы. Пати открыла калитку, и я вошел за ней во двор. Эзики не было видно.

Пати вынесла стул.

— Посиди, пока я персиков нарву.

— Не надо, тетя Пати, я тороплюсь. — И неожиданно для себя я спросил: — Что у вас дома? Все хорошо?

— Спасибо!

— От Амирана письмо получили?

— Как же. Пока пишет: все в порядке.

Нужно было еще о чем-то поговорить. По моим понятиям разговор получился слишком коротким.

— Дожди кончились, но в поле все равно раньше чем через неделю не выйти. А за неделю сорняки поднимутся по колено, не промотыжишь. Неладно получается…

— Да, отец беспокоится, как бы голодать не пришлось.

— А что, и такое может быть, — проговорил я, кивая. — Какой тут будет урожай на непрополотых полях. Женщины на сборе чая работают, а мы что можем одни?! Вот если бы войны не было…

— Если б не было… — вздохнула она и, глядя мимо меня, словно про себя добавила: — Пойду насыплю зерно.

— Да, да, насыпьте. — Я встал и пошел к персиковым деревьям.

Сорвав с нижних веток несколько персиков, я побрел назад к дому. Пати сидела за домом на корточках и, высоко подбрасывая зерна на круглом деревянном лотке, веяла их. Она не слышала, как я подошел. Уже ссыпая зерно в мешок, она увидела, что я стою рядом, и, вспыхнув, залившись краской, натянула подол на колени.

Я удивился, почему она так стыдится своих коленей, но отошел. Подождал, пока Пати завяжет мешок, и с усилием вскинул его на плечо. Мне было тяжело, но я не подал виду и снес мешок на арбу, стараясь не покачнуться.

— Еще есть? Я могу подождать, мне не к спеху.

— Нет, Гогита. Осталось еще столько же, да отложим до следующего раза. И без того я тебя задержала, поздно будет.

— А я не боюсь, — сказал я, забираясь на арбу. — Даже если ночь застанет, и то не боюсь.

— Неужели и ночью не боишься? — Пати недоверчиво покачала головой.

— Не боюсь, Пати!.. — Почему-то я постеснялся назвать ее «тетей» и хлестнул быков плетью.

Глава тринадцатая

ПОСЛЕДНИЕ ЗАПАСЫ ДЕРЕВНИ

«У Тухии нет быков, — вспомнил я, подъезжая к выгону. — Заеду к нему, заберу зерно, а может быть, он сам захочет съездить на мельницу, так я на арбе подвезу». Я огрел плетью черного быка, свернул на проселок и покатил мимо двора Цетерадзе.

На звук арбы к ограде кинулся свирепый черномордый пес и залаял, хватая зубами колья ограды. Я погрозил ему плетью:

— Чтоб тебе околеть на поминках хозяина!

Пес и вовсе взбесился, шерсть на шее встала дыбом, он перепробовал клыками все колья до единого и охрип от злости.

На шум из дома вышел Буду. Он смотрел на улицу, точно не веря своим глазам: как это я так спокойно еду мимо их двора и не обращаю на него никакого внимания. Он сбежал по лестнице во двор, отогнал собаку и вышел на улицу.

Я, молча помахивая плетью, продолжал свой путь.

Буду вздумал было зайти вперед, но, покосившись на острые рога Гвинии, не решился.

Я делал вид, что не замечаю его. Он подождал, пока арба поравнялась с ним, и зашагал рядом по грязной проселочной. Но когда его двор остался позади, остановился и с отчаянием в голосе крикнул:

— За что ты меня избил?

Я не отвечал.

— Нет, ты скажи, за что избил?

Я обернулся, но по-прежнему ничего не ответил.

— Ну за что? За что? — Он кинулся наперерез арбе. — Что я тебе сделал? За что?

— Да за то.

— За что «за то»? — не отставал Буду.

— За то самое! — повторил я и вытянул плетью Гвинию.

Бык обиделся и дернул арбу.

Буду отстал. Он то и дело оборачивался, смотрел на свои ворота, как бы не уйти от них слишком далеко.

— Что я тебе сделал? — крикнул он вдогонку.

«То и сделал, что сделал!» — повторил я про себя, потому что сам не смог бы ответить, почему я избил Буду.

Со двора Тухии с лаем выкатилась Толия, но, добежав до середины дороги, остановилась, то ли потому, что узнала меня, то ли лень стало бежать дальше. Она еще раз тявкнула, но без прежнего задора.

— Тухия! — позвал я.

— Здесь я, Гогита! — раздался его голос где-то совсем близко.

— Где это здесь?

— Да вот я!

Но я не видел его.

— Что ты со мной в прятки играешь, дурак! — обозлился я. — Покажись!

— А ты наверх погляди.

Я поднял голову. Весь измазанный тутовым соком, так что его и узнать-то было трудно, Тухия пристроился на ветке шелковичного дерева почти у меня над головой.

— Тута ведь отошла! — удивился я.

— Это последние ягоды, — объяснил Тухия. — Еще осталось немного.

Он притянул к себе ветку, набрал целую горсть ягод и уже хотел было отправить их в рот, как откуда-то другой голос:

— А мне-е?

— Тебе? Ну, на тебе! — Тухия перегнулся и протянул ягоды пятилетней сестренке, сидевшей на ветке пониже.

Девочка тоже была вся в тутовом соку. Она сидела на корточках, натянув платье до щиколоток, но через дыры торчали голые коленки.

— На, бери! — Тухия высыпал ей в руку ягоды.

— А мне-е-е? — заревел в это время самый маленький, карабкаясь по лестнице, приставленной к стволу дерева. Его короткая рубашка едва прикрывала пупок.

— Погоди, сейчас и тебе нарву! — Тухия притянул ветку, но она вырвалась из рук, и ягоды посыпались на мою арбу.

— Э-э-э!.. — заревел малыш.

— Чичия, ты почему его не кормишь? — прикрикнул раздосадованный Тухия на брата, который обирал дерево с другой стороны.

Чичия свесился с дерева, положил несколько ягод в рот малышу, стоящему на лестнице, и тот сразу унялся.

— На мельницу собрался? — спросил меня Тухия.

— Да. Давай вашу кукурузу, — поедем, подвезу.

Тухия помотал головой.

— Почему?

— Мы уже все съели.

Я растерянно взглянул на него.

— А как дальше… — начал было я, но не договорил, стегнул быков и свернул на середину улицы.

— Погоди, Гогита! — окликнул меня Тухия. — Заезжай к дедушке Тевдоре. Сегодня он просил меня сходить на мельницу, да мамы дома не было. Прихвати у него кукурузу, сделай доброе дело.

— Ладно, только ты покричи ему оттуда!

— Дедушка Тевдоре! — крикнул с дерева Тухия.

— Эгей, кто там? — отозвался дедушка Тевдоре.

— Гогита захватит на мельницу твое зерно.

Я остановил арбу у калитки Тевдоре. Долго никто не показывался. Наконец со двора послышалось тяжкое оханье. Я встал на арбу, заглянул через калитку. Опираясь на палку, к калитке тащился дедушка Тевдоре с маленьким мешком под мышкой. Я мигом спрыгнул, подбежал к нему, взял мешок и положил на арбу. Тевдоре расправил спину, оглядел мою упряжку, меня самого, потом перевел взгляд на тутовое дерево у дома Тухии с сидящими на нем детишками и воздел руки к небу:

— Будь ты проклят, злодей!

Едва я проехал два-три двора, как меня нагнала меньшая дочка кузнеца и положила на арбу мешок с кукурузой.

Когда я выехал за околицу, я уже не мог разобрать, где чей мешок.

«Давай и к Элпите заеду, — подумал я. — Бедняжка совсем больная, и от Амбако писем нет…»

Развернув арбу, я покатил под гору вдоль живой изгороди из кустов граната.

Я все смотрел влево, чуть шею не вывернул, хотел разглядеть дом Амбако, но сплошные заросли граната скрывали его.

Только я поравнялся с калиткой, Элпите сама вышла навстречу.

— Здравствуйте, тетя Элпите!

— Никак, Гогита?

— Гогита!

— Гогита, а ведь от моего Амбако ничего нет. Отчего бы это?

— Будет письмо, тетя Элпите, обязательно будет.

— Будет?.. Ты так думаешь?

— Давайте вашу кукурузу, на мельницу свезу.

— На мельницу?

— Ну да, для этого и заехал.

— Что же мне теперь делать?

— Несите кукурузу, вечером привезу муку.

Подобрав подол длинного платья, она торопливо вошла в дом, вынесла залатанный черными лоскутами мешок и, положив его на арбу, опять спросила:

— Значит, ты ничего не слышал о моем Амбако?

— Да пока что ничего. Но письмо будет, тетя Элпите.

— А ведь обещал скоро вернуться… Просто не знаю, как быть!

Река вздулась от половодья и грозила смыть маленькую мельницу, стоящую в лощине между ивами. Мельник затворил воду в двух желобах и остановил большие жернова. Хрипел только маленький стершийся жернов. На полке, словно запрыгнув туда, притулился единственный мешочек с зерном.

Еще издали завидев меня, мельник отворил оба желоба. Жернова завертелись под ударами воды, в минуту поглотили последние запасы села, но так и не утолили голода.

Глава четырнадцатая

УБЕЖИЩЕ

Наконец-то разведрилось.

На пригорках, там, где повыше, можно было приступать к полевым работам. Сроки прополки прошли, сорняки душили посевы. Надо было торопиться. Не хватало рабочих рук.

— Хватит тебе возиться с этой холерой, пропади он пропадом, этот чай! — сказал мне Эзика. — Завтра выходи в поле.

— В поле?! — испуганно переспросил я.

— Да, в поле, а то с голоду передохнем зимой!

— В поле мне с культиватором не справиться! — признался я.

— Не справишься, говоришь? — Эзика смерил меня взглядом с головы до ног… Он пошел прочь, но, пройдя шагов пять, остановился в раздумье. Вдруг он крикнул, не оборачиваясь, словно не мне, а кому-то: — Справишься, не может этого быть!.. Как это ты не справишься!

— Культиватор попортит кукурузу… — испуганно крикнул я.

— Ну и пусть портит! — ответил он, обернувшись. — Непрополотая кукуруза все равно пропадает. Хоть что-нибудь да спасем!..

На следующее утро я уже запряг быков, когда Эзика появился на нашем дворе и сам стал распрягать их. Я не мог понять, что случилось, куда он теперь хочет меня послать?

— Наступает, гад… Все вперед рвется!

— Кто наступает, дядя Эзика? — спросил я, все еще недоумевая, зачем Эзика выпряг быков.

— Холера! Чтобы мор на него напал, на злодея поганого…

Я все еще не понимал, о ком говорит Эзика. Я чувствовал, что речь идет о враге, но почему он вспоминает о нем сегодня утром, когда тот еще так далеко. Ведь до нас не доносился даже грохот его пушек.

— Зачем тебе посевы, милый ты мой, когда он и поле затопчет, и урожай… Идет он, Иуда, подходит к нам, надо убежище строить.

— Убежище. А что это — убежище? — не понял я.

— Убежище! Да черта ли тебе до этого? — крикнул он, ожесточаясь. — Копай яму да лезь под землю, вот тебе и убежище!

— Яму рыть? — повторил я.

— Да, яму, такую вот, в мужской рост, да хватит и твоего роста. — Эзика оглядел наш двор. — Вой у тебя колья лежат для лоз. Выроешь яму, прикроешь кольями поплотнее и засыплешь землей, да щель оставишь, чтобы в яму лезть можно было…

— Но ведь это от виноградника колья!

— Что говорить о виноградинке! Копай яму, вечером сам зайду, проверю твою работу, — сурово закончил он.

— А рыть-то где?

— Где рыть? — Эзика огляделся и позвал маму. — Ивдити!

Мама с Татией на руках вышла на веранду.

— Надо сегодня же начать рыть убежище, поближе к дому. Приказ такой вышел.

— Почему поближе к дому?

— Этот проклятый не станет дожидаться, пека ты за село выйдешь. Да у тебя еще и ребенок…

— Что им от ребенка-то нужно? — громко вырвалось у мамы, и она прижала Татию к груди.

— А чего ты от них ждала? Людоеды — людоеды и есть! — Эзика выругался и, насупясь, захромал к воротам.

Из газет я знал, что фашисты рвутся вперед, сжигая и уничтожая все на своем пути. Даже Заза знал, что надвигается какое-то чудище — дракон или волк, которое пожирает детей. Иногда он вскакивал среди ночи и звал на помощь. Я успокаивал его, говорил, что наш папа там, на фронте: он сражается с чудищем и не подпустит его к нам, а застрелит и заколет штыком.

— Штыком? — переспрашивал Заза.

— Штыком, — повторял я.

Заза ложился. Я задремывал, но вдруг снова слышал:

— Он папу съел! Съел!..

Я будил его.

— Глупый ты, Заза! Как он может съесть папу. На папе железная каска.

— Железная каска? — удивлялся в полусне Заза.

— Да, а на ней звезда.

— Красная звезда… — улыбался Заза.

— Гогита, — просил он погодя. — Можно я лягу с тобой?

— Да ты же со мной лежишь.

— Нет, не в ногах. Можно рядом?

— Ложись…

Заза перетаскивал в темноте подушку, устраивался рядом, ворочался, вздыхал. Потом опять шептал:

— Гогита, а что такое каска?

— Каска… каска — это железная шапка вроде котелка… Спи, завтра я покажу тебе в газете.

Заза ворочался, думал о железной шапке и, наверное, видел ее во сне. Утром он напоминал мне о моем обещании и, сидя в постели, разглядывал нарисованного в газете красноармейца; на рисунке солдат в кирзовых сапогах и в каске до ушей, вытянув вперед автомат, бежал в атаку. На каске у него алела звезда. Заза долго разглядывал солдата и наконец говорил:

— Это не папа.

— Папа тоже такой.

— Такой?.. — Он удивленно трогал пальчиком большущие сапоги солдата: наш отец всегда носил мягкие кавказские сапоги.

Я обошел дом, вытащил из-под пола заступ и лопату.

— Куда это ты? — спросила мать.

— Яму рыть.

— Поближе к дому рой. Слыхал, что Эзика сказал?

— Я здесь вот, в траве.

— Ладно. Только ты один не справишься.

— Справлюсь как-нибудь.

Я несу лопату и заступ, размеряю и очерчиваю перед домом место для убежища.

«Вот сюда сядет бабушка, здесь — мама. Заза в том углу; посередине надо оставить место для люльки, да побольше, чтобы можно было покачать, а то Татия с перепугу не уймется. А я? Я пристроюсь где-нибудь в изголовье люльки или у входа».

Земля размокла, заступ берет ее легко, но дерн весь схвачен корнями, так что комки приходится отдирать руками и кидать в сторону. Я срыл дерн, окопал намеченное место, теперь землю можно выбирать лопатой. Глинистая земля липнет к лопате, замешивается круто, и отяжелевшая лопата почти не входит в нее. Наваливаюсь на черенок грудью, пру животом. На руках вскакивают волдыри, потом лопаются, и ладони нестерпимо жжет. Теперь мне не удержать ни заступа, ни лопаты. Сажусь на край ямы, в затылок мне печет солнце. И, весь мокрый от пота, я думаю: «Кто только придумал эту войну!»

В яму лезет Заза. Хватается за лопату, потом за заступ, но ему не сладить ни с тем, ни с другим. Тогда он берет комья руками и выбрасывает наверх.

Отверстия, проточенные в земле дождевыми червями, сочатся водой. Я разглядываю края ямы и вижу, как у моих ног из медведкиной норки стекает прозрачная струйка.

А ведь яма еще едва до колен мне. Что же будет, когда я вырою поглубже? Воды натечет до половины. Как же мы будем укрываться в ней? Или куда поставим люльку с Татией? А зимой в слякоть ее и вовсе зальет…

«Нет, — думаю я про себя, — Эзика что-то путает. Как может война добраться до нас, когда здесь топь и все заливает водой. Там, где война, наверное, не бывает столько воды, она не бьет из земли, как только копнешь. Нет, здесь никак нельзя воевать. Бабушка не может долго стоять, а куда ей сесть? В воду? И Заза простудится. Здесь не может быть войны. Нет. Верно, Эзика ошибается».

Зазе наскучило выбрасывать комья из ямы, и, весь перемазанный глиной, он убежал, — наверное, вымыть руки. Немного погодя я опять услышал его голос:

— Вот, бабушка, смотри!

Я поднял голову: надо мной стояла бабушка. Словно не веря своим глазам, она смотрела на яму, вырытую перед домом в живой, колышущейся травке. И вдруг у нее задрожала беззубая нижняя челюсть, она замахнулась палкой и громко крикнула:

— Ты что же это, безбожник! Могилу мне во дворе роешь?

Глава пятнадцатая

ТУХИЯ

Всю неделю я копал убежище, вычерпывал воду и опять копал. Чем глубже я погружался, тем больше натекало в яму воды. Я с трудом выбрасывал наверх мокрую землю. Теперь приходилось кидать выше головы, и комья сыпались назад. Иногда мне помогала мама.

Когда наступили сухие дни, убежище было готово. Я прикрыл яму толстыми сучьями, поверх них уложил виноградные колья, потом засыпал землей и утрамбовал.

Каждый день, только засыпала Татия, бабушка выходила посмотреть, как идет работа. Она больше не сердилась на меня, лишь с опаской заглядывала в яму и, крестясь, вздыхала: «Господи боже мой!»

А Заза не отходил от меня ни на шаг. Он приносил мотыгу, лопату, заступ и без конца расспрашивал про железную каску. Бедняга никак не мог представить, как это наш папа надевает на голову шапку, похожую на котелок.

Убежища мы устроили, но упустили срок прополки, — кукуруза зацвела. Что было делать? Решили, что, если у нее хватит сил, она и без прополки выпустит початки; все равно мотыгой ей уже не помочь.

Как-то под вечер к нам забрел Тухия. Он так исхудал, что я не сразу узнал его: большая голова на тонкой шее да глаза в пол-лица. Совсем обессиленный, он сел на насыпь возле убежища — точно ноги еле донесли его сюда, поздоровался со мной и спросил:

— От отца есть письма?

— Нет. А у вас?

— Два письма получили.

— Это хорошо, — сказал я. — Два, это хорошо. Обратный адрес на них есть?

— Есть, номер есть.

— И номер… А на нашем письме ни номера, ничего…

— Если номера нет, то и ответить, значит, некуда… — Он покачал своей большой головой и попытался меня утешить. — Ничего, напишет еще!

— Не знаю, что-то Фома-почтальон совсем исчез…

— Напишет. Что-нибудь от него будет, — неопределенно повторил он. — А ты, я вижу, убежище устроил.

— Устроил.

Тухия оценивающим взглядом осмотрел яму.

— Пожалуй, поместитесь… Я-то для нас побольше вырыл, досками покрыл, теми, что для дома… Не дай бог, если отец узнает! А что было делать? Виноградных подпорок не нашел, да и земля с досок меньше будет сыпаться. Кончится война, опять положу на место, отец и не узнает.

— Пожалуй, ты прав…

— Завтра-то вроде первое сентября.

— Да, кажется. — И вдруг я вспомнил: — Значит, завтра в школу.

— Ну да, надо идти… — Тухия привстал. — Учебников вот только нет. А где их взять? Учитель говорит, чтоб брали прошлогодние.

— Где?

— У нынешних семиклассников. А наши мы передадим пятиклассникам.

— Гоча знает об этом?

— Сходим к нему, — предложил Тухия, вставая.

Но тут к нам подбежал Заза. Глаза у него блестели, ему не стоялось на месте.

— Гогита!

— В чем дело? Вот расплясался…

— Мама зовет обедать.

— Обедать? — тихо переспросил Тухия, глядя прямо в рот Зазе. Он собрался было уйти, но нет, — опустился на бугор и сказал: — Обедайте, я тут подожду.

— Пошли с нами, — предложил я.

— С вами? — встрепенулся он и весь обратился в слух, напрягся; он устал, пока я повторил:

— Пойдем, пойдем!

Тухия хотел было опять отказаться, но потом заглянул мне в глаза, погладил Зазу по голове:

— Как ты вырос, Заза, — и осклабился.

Польщенный Заза просиял.

Тухия наклонился к нему, наставительно поднял указательный палец:

— Смотри не балуйся, — и скосил глаза в мою сторону. — Слушайся Гогиту!

Мы сели к столу.

Я заметил, как мама, стоя за спиной Тухии, растерянно вскинула брови и развела руками. Она испекла всего два тоненьких мчади, так что приходилось по пол-лепешки на каждого — на бабушку, маму, Зазу и меня. Мама и бабушка из своей доли обычно подкладывали Зазе. Была еще стручковая фасоль — полчугунка. И все. Покуда мама раздумывала, как поделить лепешки, я сказал, что мне не очень хочется есть.

Мама поставила перед каждым из нас по тарелке фасоли, положила по половинке лепешки, а сама взяла у бабушки Татию и, повязав голову платком, отошла в сторону.

— Кушайте, ребята, у меня что-то голова разболелась, не хочу есть совсем.

Но Тухия уже не слышал ее. Он отломил кусок мчади, загреб им фасоль из миски и одним духом отправил в рот. Не прожевывая, он проглотил все это, широко улыбнулся и похвалил мамину стряпню.

Мама попросила ее извинить: мол, фасоль без орехов, да и соли, кажется, маловато.

Тухия попробовал еще и не смог согласиться с мамой.

— Ешь, сынок, ешь, если нравится, — сказала мама и, повернувшись к нам спиной, сунула девочке грудь.

Тухия быстро проглотил свои пол-лепешки и сообщил — на этот раз бабушке, как вкусно готовит мама. А у бабушки вдруг начались рези в желудке. Она отказалась от еды и свою долю мчади тоже положила Тухии.

— Ешь на здоровье, милый!

Тухия заинтересовался, что же это с бабушкой.

— Давно это у вас? — спросил он.

— Давно… Да нет, не так чтоб уж очень давно, сынок, — отозвалась бабушка.

— А знаете что… — Тухия положил в рот кусок и задумался. — От резей теплое молоко очень хорошо помогает. У Пилипе, — припомнил Тухия, — такие боли были в желудке — прямо помирал человек, — ни лобио есть не мог, ни мчади, только на сухом печенье держался и теплое молоко пил с сахаром. Пил, пил. Долго пил, а теперь поглядишь — ничего, жив-здоров, и ест что угодно, чего коза не ужует. Сам видел!

Тухия увлекся разговором и не заметил, как и я подложил ему половину своей доли.

Заза одним духом справился со своим обедом и теперь с завистью поглядывал на гостя.

После обеда Тухия отказался идти к Гоче.

— Лучше вы ко мне зайдите, а я вас дома подожду.

Я не мог понять, почему он так заторопился домой. Вдруг он как-то скрючился, тут же выпрямился и не к месту виновато засмеялся.

— Я вас дома подожду… — повторил он, кривя в улыбке губы.

Я видел, что ему трудно стоять на месте, он переминался с ноги на ногу, точно ему жала обувь. Но какая у Тухии могла быть обувь — он все лето ходил босиком.

И тут я заметил, что его рубаху, заляпанную тутовым и вишневым соком, что-то распирает. Кусок горячей лепешки, спрятанный под рубаху, жег ему живот.

— Ладно, Тухия, мы зайдем, — поспешно сказал я и повернулся к дому. — Обязательно зайдем.

Глава шестнадцатая

В ДРУГОЙ ШКОЛЕ

Задребезжал звонок.

«Что за черт! — подумал я. — Со звонком-то что случилось?»

В классе стоял незнакомый запах — сухой спертый запах давно не проветриваемого помещения. Только сев на место и прочитав вырезанную на парте фамилию того, кто сидел здесь в прошлом году, я понял, в чем дело: парты не красили, и в классе не пахло свежей масляной краской.

Доска облупилась и побурела, а в середине сделалась почти белой. Я даже подумал, что на ней нельзя будет писать мелом — все равно ничего не разглядим.

В дверях показался учитель. Он остановился у стола и сказал:

— Здравствуйте, ребята!

Наш ответ прозвучал вяло, вразнобой. Учитель внимательно переводил взгляд с одного на другого. Я приготовился ответить на вопрос о том, как провел лето, но учитель не торопился с вопросами. Потом извлек из кармана роговые очки, те самые, на которых весной во время экзаменов у него отломилась дужка. Теперь и вторая дужка была сломана. Он нитками закрепил их за ушами, расправил листок бумаги, положил перед собой и стал читать список.

Назовет фамилию, услышит в ответ: «Здесь!» — поднимет голову, посмотрит: вызванный ученик стоит перед ним, глядя на стену, где какой-то оболтус еще в прошлом году нацарапал девочку в платье треугольником и с руками-вениками.

— Садись, — говорит учитель и каким-то странным, недоумевающим голосом называет следующую фамилию.

— Здесь! — раздается опять, и кто-то встает из-за парты.

Учитель внимательно смотрит: по голосу трудно узнать прошлогодних Анзора и Торнике, Русико и Циалу.

— Садись!

— Здесь! — встает кто-то передо мной, потом рядом. Мы внимательно разглядываем друг друга: некоторые из нас сильно изменились, даже Гоча и Тухия показались мне чужими, словно я не знал здесь никого, словно я пришел в чужой класс.

Очередь дошла и до меня. Я поднялся.

— Здесь!

Тридцать четыре пары больших и удивленных глаз смотрели на меня. Я уставился на клочок прошлогоднего расписания, болтающийся у входа на гвоздике.

— Садись!

Список был дочитан до конца. Учитель Платон сложил его, потом снял очки, начал разматывать нитку с одного уха, но очки вдруг выскользнули у него из рук и смешно повисли на другом ухе. Я думал, что в классе поднимется смех, но никто даже не улыбнулся.

Наконец учитель освободился от очков, положил их на лист бумаги перед собой, облокотился о стол и, подперев голову руками, задумался.

— Газеты читаете, наверное? — произнес он наконец, извлекая из кармана сложенную газету. — М-да… враг продвигается… Продвигаться-то продвигается, однако то, на что он рассчитывал, не вышло.

Мы насторожились — никто из нас не знал, на что рассчитывал враг.

— Нет, не вышло, — повторил он, отыскивая сообщение Информбюро. — Наша армия наносит врагу существенный урон. Вот смотрите… — Он опять взял очки, но не одел их, а только поднес к глазам. — В одном только столкновении враг потерял до двухсот солдат, шесть танков, семь ручных пулеметов, зенитные орудия. Но даже не в этом дело, фашистский план молниеносной войны провалился. Москвы им не видать, там идет нормальная жизнь, даже строительство метро не приостановлено. Мы победим… — Он встал, подошел к окну, потом повернулся и, кивнув нам, убежденно повторил: — Обязательно победим!

Гоча молча обернулся ко мне и кивнул. Я не сразу отыскал глазами Тухию. Он сидел, опершись на руку своей большой головой, и, широко раскрыв глаза, смотрел на учителя.

На перемене я столкнулся во дворе с Буду. Я думал, что он опять бросится ко мне и станет донимать своим «За что?», но он стушевался, испуганно отвел глаза и нырнул в толпу мальчишек.

Я подошел к забору и остановился возле Гиги, долговязого сына кузнеца. У Гиги был перевязан большой палец на левой руке.

— Что с тобой? — спросил я.

— А что? — не понял он.

— Что с пальцем?

— Зашиб.

— Тесал что-нибудь?

— Нет. Ковал.

— Ковал? — переспросил я, не понимая. Он, наверное, хотел сказать «подковывал».

— Гвозди ковал для подков, — пояснил Гига.

— Ты сам куешь?

— И кую и подковываю — бык без подков не ходок, сам знаешь.

— А сегодня не смог бы подковать моих?

— Сегодня после уроков будем убежище в школе копать.

— В школе? Нам ничего не говорили.

— Скажут еще.

Зазвонили к уроку.

Двор быстро опустел.

— Гига, когда у тебя найдется время?

— Время? — Он улыбнулся и развел руками.

— Понимаешь, отец поручил мне… — Я умолк на полуслове. При чем тут отец и его наказ. И без того ясно, что быков надо подковать.

— Письма от отца получаете? — спросил вдруг Гига.

— Нет. — Я покачал головой.

— Ни одного не было?

— Было одно. И все… А от твоего отца?

— Приходят пока что.

— Адрес на них есть?

— Какой адрес? — удивился Гига.

— Чтоб ответить можно было.

— А-а, есть: номер полевой почты.

— А на нашем письме и номера нет.

Я увидел, как дверь нашего класса закрылась, и заторопился.

— Ну ладно, Гига, побежал…

— Постой! Приводи быков.

— Чего же их приводить, если ты…

— Придумаем что-нибудь. В конце концов, ночью подкуем.

— Я помогу тебе, Гига. Ты не думай — чем-нибудь да помогу.

— Ладно, ладно… — Он ушел.

Мимо меня пробежала запоздавшая Гогона. На ней было платье, которого я никогда раньше не видел: вроде синее и не синее — какое-то рябое.

— Здравствуй, Гогона! — крикнул я на ходу. — С обновой тебя!

Она оглянулась, обиженно сверкнула на меня глазами, и я догадался: «Перекрасила!» Она перекрасила свое желтое платье.

Я открыл дверь в класс:

— Можно? — и остановился в растерянности: на втором уроке у нас должна была быть математика, но вместо нашего учителя математики у стола сидела незнакомая молодая женщина. «Уж не забежал ли я в другой класс?»

— Входи, входи, — разрешила молодая женщина, не спрашивая причины опоздания. — Как фамилия?

Я назвался.

— Садись.

Я пошел к своей парте и сел, не в силах избавиться от растерянности.

— Учителя математики забрали на фронт, — шепнул мне Гоча.

Я снова окинул взглядом наш класс, долго смотрел на незнакомую учительницу и на минутку действительно поверил, что попал в чужой класс, больше того — совсем в другую школу.

Глава семнадцатая

КУЗНЕЦ

Ночью при свете аробной плошки мы подковали быков.

Я боялся, справимся ли мы с Гвинией, но все вышло хорошо. Гига крепко обмотал веревкой рога и морду Гвинии, веревку пропустил между задних ног быка и сильно потянул. Гвиния возмутился, замотал головой. Но от каждого движения веревка еще туже затягивала его. Он пошатнулся и упал на передние колени. Попытался встать, но опутанные задние ноги не слушались, вывернутая голова все сильней прижималась к плечу, еще одно усилие — и он завалился на бок. Гига споро сунул ему под ноги колоды, схватил их веревками, потом подставил под колоды высокие трехногие козлы, и ноги вола оказались задранными вверх.

Я бросился в кузницу, вынес гвозди для подков.

— Вот так держи! — показал мне Гига, потом клещами выдрал из копыта остатки старых подков и выскреб и очистил копыто.

— Подбери там подкову побольше! — Меж пальцев левой руки он зажал гвозди в точности так, как делал это его отец.

Я выбрал самую большую подкову, но и она оказалась маловата для Гвинии.

— Делать нечего, — сказал Гига, — подкуем этим. Подвинь-ка плошку поближе!

— Ладно, подковывай, — согласился я, поднося ему огонь.

Гига направил гвоздь в подкову чуть наискосок, чтобы не вогнать его слишком глубоко, и, подставив под копыто головку клещей, осторожно ударил по гвоздю молотком.

Гвиния рванулся, дернул связанными ногами. Я отскочил в сторону, думал, что Гвиния разнесет колоды, разорвет путы, но Гига не тронулся с места: стоял и ждал.

— Хватит, — сказал он потом. — Молодец, хватит.

Наконец бык угомонился, и Гига снова взялся за работу. Он легонько стукал по гвоздю до тех пор, пока не вогнал его почти по шляпку, и тогда еще раза два ударил посильней. Острый конец гвоздя вылез сбоку из копыта, и, когда Гига умело загнул его клещами и молотком плотно прижал к копыту, я удивленно заметил:

— Прямо как настоящий кузнец!

Гвиния сопел, дрыгал ногами, но Гига продолжал свое дело спокойно, как его отец.

Когда Гига принялся за второго быка, я напомнил про его больное копыто.

— Посмотрим, — ответил он, опутывая быку ноги.

— Не заходи сзади, Гига, он лягается! — предупредил я.

— Ничего, быки почти все бодаются или лягаются! — Он взял у меня коптилку и стал осматривать больное копыто.

— Удержит гвоздь-то?

— Кто его знает! Но без подковы хуже. Надо попробовать.

Когда Гига приступил к работе, коптилка вдруг стала гаснуть.

— Что с ней?

— Не знаю. — Я взболтнул коптилку. В ней не было керосина. — Керосин кончился.

— Вытяни фитиль, может, успеем подковать.

Фитиль скоро догорел, опять пришлось выковыривать его гвоздем.

Пламя вспыхнуло ярче, и я заметил за собой чью-то тень. Я обернулся и вздрогнул: рядом со мной стоял Клементий Цетерадзе. Встретив мой взгляд, он заулыбался.

— Молодцы, ребята, право слово, молодцы!

Теперь и Гига оглянулся на голос.

— Вот что значит настоящие парни. Хорошего быка по походке видать, а птицу, как говорится, по полету узнаешь. Из вас настоящие люди вырастут, факт!

Коптилка совсем погасла, фитиль сухо тлел без огня.

— Керосину бы не мешало подбавить, ребятки.

— Где его возьмешь, — проворчал Гига, бросил на пол клещи и молоток и вошел в кузницу.

Не глядя на Клементия, я опять принялся вытягивать фитиль.

— Брось коптилку! — сказал Гига. — Я резину зажгу.

— Ай да молодец! — опять восхитился Клементий. — Вот уж молодец так молодец: и керосина нет, а он что придумал. Ну и ребята!

Гига подпалил старую рваную галошу, сунул ее мне в руки и снова принялся за работу. Галоша горела с треском и воняла.

— Золото, а не ребята, ей-богу! — не унимался Клементий. — Мой малый вон вам ровесник, а ни на что, кроме как пожрать, не годится. Сам я больной человек, пешком ходить не могу, разве что на арбе, а Буду хоть бы что! Не помощник он, нет.

Пока Клементий жаловался на пасынка, Гига загнал гвоздь быку в больное копыто; бык чуть не обезумел, забился, дергая ногами, застонал утробно.

— Ты смотри! — возмутился Клементий. — Тебя ж подковывают, дурень ты здоровый, ведь не режут.

Бык все дергал ногами и пытался встать. Пришлось вытащить гвоздь клещами. Но и с этим Гига скоро справился. А Клементий опять свое гнул:

— Вот ведь какое дело. Сам я ходить не могу, бык у меня не подкован. Так что кругом порядок!.. На что я теперь гожусь?

Гига молчал.

Клементий тоже немного помолчал, с интересом следя за нашей работой.

Едва мы выпростали ноги быку и он поднялся, Клементий подошел к Гиге и, заискивающе посмеиваясь, спросил:

— Моих-то быков когда пригнать? А, сынок?

— Каких еще быков? — Гига поглядел на Клементия, словно только сейчас его увидел.

Клементий опять засмеялся и подмигнул Гиге: понял, мол, твою шутку.

— Быков, милый, моих быков. Месяца полтора, как ты сам их подковывал. Неужели забыл?

— И двух недель не прошло, — поправил Гига.

— О-о, помнишь, значит, дай бог тебе здоровья!

Гига собирал инструменты, гвозди, подковы.

Клементий тоже присел на корточки и принялся старательно помогать ему.

— Ты смотри, погнутый гвоздь торчит, не ровен час, завалишь быка, напорется брюхом, кто будет отвечать? Кузнец. А при чем тут кузнец, скажи на милость, он один на всех. Гогита, посвети-ка сюда! Во, видал!.. — Он подобрал старую подкову. — Ну-ка, дай-ка еще огоньку…

Гига сложил инструменты в ящик, занес в кузницу, погасил огонь и вышел с замком в руках.

Клементий встретил его у дверей.

— Так как ты сказал: когда мне быков-то пригнать?

— Каких быков? — по-прежнему не поддавался Гига.

— Хе-хе-хе-хе, ну и хитрец ты, Гига! Шутник, не хуже отца. Он тоже такие шутки любил. Значит, завтра, сынок. Приготовь подковы получше, а я тебе керосин принесу. Бутылки две у меня еще найдется.

— Не надо керосину! — мотнул головой Гига.

— Как так? Днем, что ли, зайти?

— Нет, днем я занят, не могу.

— Знаю! Знаю, что занят, — почти радостно подхватил Клементий. — Потому-то и предлагаю керосин, ночью пригодится…

— Ночью мне надо уроки готовить…

— Раз так, принесу сразу три бутылки, хватит и на уроки.

— Твоих быков я недавно подковал.

— Слетели, миленький, сбились подковы, а то разве пристал бы к тебе.

— На шоссе подковы быстро сбиваются.

— Мне-то и по шоссе ездить и по пашням; что поделаешь, ноги не носят.

— Водил бы быков на пашню, два месяца не сбились бы.

— Твоя правда, но я ж по делу… Без дела старый человек не попрет в город.

— Если сразу после уроков выкрою полчаса… — начал Гига.

— Значит, пригнать? — прервал его Клементий на полуслове и хлопнул по плечу.

— Если выкрою время, — твердо повторил Гига. — На очереди двадцать быков, да и страда на носу.

Я увидел, что мои быки бредут к дому, и пошел за ними.

— Я хорошо заплачу, — зашептал Клементий, как только я отошел подальше.

— Зачем? Мне трудодни начисляют.

— Хе-хе-хе, трудодни, сказал тоже! Много ты на них получишь, на эти трудодни. Кукуруза вон какая хилая! Возьми пока это, остальное за мной. Ну…

Клементий стал совать деньги в карман Гиге.

— Не надо! — громко сказал Гига и отвел его руку.

— Черт бы тебя побрал, мне на базар надо в воскресенье. Бери, тебе говорят!

— Нет! — крикнул Гига и позвал меня. — Гогита, подожди, я тоже иду!

— Вот тебе и на… — Клементий остался ни с чем.

Гига быстро догнал меня. Шли молча. Потом Гига посмотрел на хромающего быка и сокрушенно сказал:

— Похромает, наверное. Если что, приведешь, я кровь пущу.

— Может опухнуть? — спросил я.

— Не знаю. Ты думаешь, я уже все знаю… Может, само пройдет.

— А хоть и опухнет, все равно… получу от отца письмо с адресом — не напишу, что бык хромает…

— Нет, нет, не пиши! — поддержал Гига и, попрощавшись со мной, пошел своей дорогой.

Глава восемнадцатая

ХРОМОЙ ВОЛ

Пятый, шестой и седьмой классы на целую неделю освободили от занятий. Наступила страда. Хоть кукуруза уродилась плохо, руки требовались повсюду. Снимать ли ядреные, налитые початки размером в локоть или хилые недомерки — все равно: каждый початок нужно снять: срезаешь ли на солому сочный рослый стебель в полторы сажени или похожую на чабер коротышку, а срезать надо каждый отдельно.

Нога у черного быка опухла. Он хромал.

Корова почти не доилась, в конце февраля она должна была отелиться. Мама едва надаивала от нее по стакану молока для сестренки. Раньше, когда удой уменьшался до трех стаканов, корову оставляли в покое. Теперь Заза обходился молодыми початками и недозрелой тыквой. Но Татия без молока не могла. А у мамы от ежедневной работы на плантациях пропало молоко.

— Что же мне делать, мама? Что делать? — в отчаянии ломая руки, спрашивала она.

Бабушка вздыхала в ответ:

— Господи, господи! — и совала в рот девочке свою увядшую грудь.

Я натянул полотнище вдоль грядок арбы, подготовил ее для перевозки початков. Запряг быков. Черный бык с трудом ступал на больную ногу. Отец ни за что не стал бы впрягать в ярмо хромую скотину, скорее на себе потащил бы груз, но тогда кроме арб были еще и грузовики. У меня же не было выхода.

Я стегнул быков и медленно двинулся со двора.

В поле уже маячил пес Толия.

Из ворот дома Эзики вышла Пати. Она удивилась, что я иду за арбой пешком.

— Бык у меня захромал, — объяснил я.

— Как же он потянет груженую арбу.

— Что поделаешь, не оставлять же урожай в поле. И без того не густо.

— Бедняга! — посочувствовала Пати. — Пойду початков наломаю, пока вы подъедете. — И она быстро пошла вперед.

Арба выкатилась на луг.

Кто-то валялся в траве и грыз мчади. Мне показалось, что это Тухия. Его собака Толия нюхала траву на опушке леса.

— Тухия! — позвал я и подхлестнул быков. — Оглох, что ли, Тухия! Куда девался Гоча?

— А я и есть Гоча! — не переставая жевать, отозвался Гоча, которого я принимал за Тухию.

— Обознался… Что ты развалился?

— Устал что-то.

— А где Тухия?

— Вон он.

Тухия вылез из леса и, на ходу застегивая штаны, шагал к нам. За ним плелась его собачонка. У Толии обвисли уши; мне показалось, что у нее увеличилась голова и глаза стали больше: ни дать ни взять Тухия.

— В поле идете? — спросил я.

— Идем.

— Сегодня на арбу не сядете, заранее предупреждаю.

— Почему?

— Потому! Сам пешком иду.

— А в чем дело?

— Бык захромал.

— Пешком в такую даль! — Тухия сокрушенно покачал головой.

— И не говори! — присвистнул Гоча.

— Ладно, не скулите, видите, бык еле ногу ставит.

Делать было нечего — пешком так пешком! И мы пошли. За нами, понуро опустив хвост, увязалась собака.

В поле вышли работать все: мужчины и женщины, старые и малые. Ломали початки и кидали их в кучу. Кукуруза в этот год не очень-то пошла в рост. Особенно тянуться не приходилось. Да и жиденькие початки легко отламывались. Зато на радостях вымахали непрополотые сорняки — неловко брошенные початки терялись в траве.

Шуршала сухая кукурузная солома, трещали початки, и, когда с них снимали шелуху и кидали в кучу, они золотисто вспыхивали на солнце.

Тут и там в зелени кукурузы двигались женщины с подоткнутыми подолами. У края поля на костре дымился большой медный котел: в нем варились молодые молочные початки.

…Все было, как бывало в страду все прошлые годы, но чего-то недоставало, чего-то главного. Раньше я часто ходил с отцом в поле во время сбора урожая. Тогда я слышал не только шуршание сухих стеблей и треск ломаемых початков.

Да нет, их-то я и не слышал. Словно и не ломали початки, а просто собирались лучшие парни нашего села и на своих сильных плечах проносили доверху наполненные широкие плетенки и опорожняли их прямо за грядки арб; пели, неумолчно гудели надури[5], тарахтели грузовики, кривлялся и гримасничал известный на селе весельчак и балагур Сосика. В высоких зарослях кукурузы звенел женский смех, слышался мужской гогот и веселый испуганный визг в ответ на проделки парней.

— Ишь разыгрались! — с добродушным любопытством вытягивая шею, замечал кто-нибудь.

И опять в зарослях звенел смех и слышался мужской гогот.

Бывало, какой-нибудь паренек проведет рукой по жидким еще усам и споет частушку о девушке, которая тянется за початком, и вгонит ее в краску. Но девушка отломит початок, кинет его в кучу и, не оглядываясь, ответит парню такой же бедовой частушкой. И тогда он зальется краской до ушей. И пойдет по кукурузным полям прысканье и шушуканье.

Парень подхватит наполненную корзину и, крякнув под ее тяжестью, смелее ответит девушке, девушку поддержит бойкая подружка, а парня его дружок, и целыми днями не прекращаются в кукурузной чаще проделки, шутки и смех.

Звучат песни, а арбы незаметно, исподволь наполняются отборными золотистыми початками. И никто не замечает усталости и не спешит домой; все задерживаются в поле допоздна, а потом идут к селу группами, с песнями, шутками, частушками. Со скрипом трогаются тяжело нагруженные арбы, и в небо выкатывается полная, румяная луна.

Какой-то юноша отстал от товарищей и клянется девушке в любви, призывая в свидетели луну и мерцающие в вышине звезды…

Так было в прошлом году и в позапрошлом.

А сегодня словно никто никогда и не пел, не смеялся и не балагурил.

Обламывают початки и кидают их в кучу, обламывают и кидают молча.

У арбы работаем Гоча, Тухия и я. Наполним плетенку до половины и с трудом волочим ее к арбе. Там я влезаю на колесо арбы, а Гоча и Тухия поднимают плетенку. Она тяжелая, мотает ребят, кидает на арбу; я прихожу на помощь, тяну изо всех сил. Наконец плетенка опрокинута и початки, шурша, сыплются в арбу. После каждой корзины мы нетерпеливо заглядываем за обтянутые полотнищем грядки: много ли еще таскать.

Тухия раньше всех теряет терпение.

— Скоро половина, что ли? — спрашивает он.

— Где там!

— Рано заскучал.

Снова, кряхтя, подтаскиваем корзину, и едва успеваем опрокинуть ее, как Тухия опять тянется заглянуть.

— Ну что?

— И не спрашивай.

— Дна и то не закрыли.

— Много еще таскать?

— По полкорзины таскаем. Таких и тридцати не хватит.

— Мамочки! — ужасается Тухия.

До обеда мы едва успеваем нагрузить одну арбу, и я гоню быков к ссыпному пункту.

Черный бык хромает, но я стегаю его плетью, и он, сопя и укоризненно мотая головой, тянет ярмо.

Со склада я захожу домой, хватаю мчади, испеченный из муки нового урожая, положив на него вареной свекольной ботвы, спешу за порожней арбой: до вечера надо нагрузить хотя бы еще одну арбу.

Початки уже собраны в кучи. Мы накладываем их в корзины, подтаскиваем к арбе и ссыпаем. Потом переходим к следующей куче. Я вскакиваю на колесо арбы, ребята с грехом пополам подают мне корзину, и Тухия начинает:

— Много еще?

— Все впереди.

Иногда откуда-то появляется Эзика, помогает поднять корзину.

— Тяжелая, вред ей в корень! — кряхтит он и, путаясь ногами в высокой, по колено, траве, спотыкаясь, ворчит. — Попробуй распаши ее теперь, треклятую, на будущий год!

Старики и женщины продолжают обламывать початки, но почти никого не видно, разве что мелькнет чья-то косынка или вспыхнет рубашка в желтеющей зелени. И ни звука. Только нескончаемый треск да шелест, словно ветер шастает по кукурузным полям и заламывает высохшие листья.

Несколько стариков серпами срезают обобранные стебли, расчищают дорогу для арбы.

Солнце склонилось к закату.

Тухия изнемог и улизнул от нас.

Теперь мы засыпаем корзину только на одну треть, но и это не помогает. Мы как-то сразу выбились из сил. А арба все еще не нагружена.

Выкатилась огромная луна.

Мы опять беремся за корзину — нельзя же оставлять в поле снятые початки!

Накидываем треть корзины, и я говорю:

— Хватит, больше не осилим.

— Давай и эти! — Гоча подбирает последние початки из кучи.

Корзина сразу тяжелеет. Мы еле доволакиваем ее до арбы.

— Хоть засыплем по частям.

— Давай уж как-нибудь сразу, — не соглашается Гоча.

— Хорошо бы, да пупок развяжется.

Мне и самому лень отсыпать половину. Хватаемся за корзину, но не можем поднять ее даже до колен.

Я злюсь, кричу:

— Ну-у! Поднимай!

— Сам поднимай!

— Я поднимаю!

— И я поднимаю.

— Говорил я — давай по частям.

— Ну и сыпал бы… хоть по одной…

— Молчи уж. Ну!.. Еще, еще чуток! Держи теперь!

Гоча напрягает все силы. Я вскакиваю на колесо. Но ему одному не удержать корзину, он падает под ее тяжестью, падает на стерню и взвывает от боли. Початки сыплются на него.

Я спрыгиваю вниз и кричу:

— Что я говорил!

Гоча молча, с остервенением поднимается и убегает в кукурузные заросли.

Я на корточках собираю рассыпанные початки.

— Тухия!

Никто не отзывается.

— Тухия-а-а! — зову я громче и вдруг слышу за спиной:

— Кого это ты зовешь?

Оглядываюсь: надо мной стоит Пати.

Я берусь за корзину.

— Постой, Гогита, я помогу тебе!

Мы вместе поднимаем корзину.

— Держи! — Я вскакиваю на колесо, хватаюсь за край, Пати подталкивает корзину снизу. Кукуруза сыплется за грядку, но один маленький початок скатывается вниз и попадает Пати за вырез платья.

Я опорожнил корзину и обернулся: Пати достала из-за пазухи початок и при свете луны так смотрела на меня, что я оторопел. Потом она бросила початок на землю, отвернулась молча и ушла.

— Что с ней? — удивился я. — Гоча всю корзину на себя опрокинул, и то ничего.

Вдруг до меня донесся чей-то вопль:

— А-ай, ма-а-ма!

Я сначала не понял, кто это, но тут залаяла собака.

Я спрыгнул с арбы и побежал на голос.

— Тухия, где ты? Что случилось?

— Убивают! — кричал Тухия. — Ай! Ай-а-а-а!

Не переводя дыхания, я добежал до края кукурузного поля. У большого медного котла, в котором варились молочные початки, Гоча избивал Тухию, подмяв его под себя. Ощетинившаяся Толия бросилась на дерущихся, стараясь оторвать Гочу от Тухии, лаяла и рвала зубами штанину Гочи.

— Вы что? — Я с трудом разнял их. — Спятили?

Гоча молча подвернул разодранную штанину, пнул ногой собаку и ушел.

Тухия сжимал в кулаке наполовину обгрызенный початок и, всхлипывая, скулил:

— За что он меня? Что я ему сделал?

— Почем я знаю!..

— Разве я не работал? За что?

Я вернулся к своим быкам. Наголодавшийся за день Гвиния подобрался к соевым посевам. Я вырвал у него из зубов недоеденный пучок, огрел: «Еще чего, сою жрать!» — и вывел арбу на дорогу к селу.

Черный бык хромал. Он с трудом тянул ярмо, иногда как бы взбрыкивал, приподняв больную ногу, и все норовил остановиться, передохнуть.

Но я стегал его плетью, и ему ничего не оставалось, как тащиться дальше.

Со скрипом катилась арба.

Где-то полем, всхлипывая, брел Тухия.

В небе, совсем как в прошлом году, сияла полная луна, но никто не клялся в любви, никто не тревожил ни луну, ни звезды.

Глава девятнадцатая

ЧУДО

Был белый облачный день. Шел снег.

Всю осень лили долгие осенние дожди, и вот выпал снег. На холмы и взгорья он лег белой пеленой, а в низинах и лощинах покрыл все изжелта-грязным месивом.

Я вернулся из школы мокрый до колен. Ботинки опять порвались, и надо было их зашивать.

Заза сидел под навесом перед кухней и смотрел на воробьев, которые стаей слетелись на выкинутый из хлева навоз.

— Сидел бы у огня! — заметил я.

— А мне не холодно, на мне новый носок. — И он вытянул вперед ногу.

— А другая нога мерзнет?

— Мама сейчас довяжет.

— Ступай на кухню, простудишься.

— Там дымно…

В очаге и в самом деле дымились две сырые головешки. Бабушка примостилась у огня, накинув на плечи полушалок. На коленях у нее сидела Татия. Мне показалось, что бабушка обрадовалась моему приходу.

— Пришел, сынок?

— Пришел, бабуся!

Мама довязывала носок для Зазы, повернувшись лицом к открытой двери, чтобы дым не так ел глаза.

Татия хныкала. Наверное, ее простудили тут у полупотухшего очага.

Бабушка перевернула девочку на бочок, освободила правую руку и стала шарить в кармане.

— Фому-почтальона не видел?

— Нет, а что?

— Правда, не видел? — Она испытующе заглянула мне в глаза.

— Правда. Да я уже давно его не видел.

— Ну, почитай тогда хоть это! — Она протянула мне старое письмо отца.

Я посмотрел на затухающий очаг.

— Погоди, сначала огонь раздую, а то очень уж чадит.

— Подложи чурку, внучек! — посоветовала бабушка. — Без дров огня не будет.

Я притащил намокший ясеневый чурбан и подложил его под камень очага. Потом пошел за дровами. Но оказалось, что от запаса, сделанного отцом, осталось каких-нибудь два-три кругляка.

«Как же в такой снег рубить дрова в лесу?» Я вытащил один кругляк и принялся колоть его. Граб был сухой, суковатый и твердый, как кость. Заза стоял рядом и ждал. Едва я откалывал щепу, он подхватывал ее и бежал подкладывать в огонь, чтобы дым не ел глаза и не мешал маме довязать носок. Когда огонь разгорелся, Заза повернулся к Татии:

— Смотли… огонь! — Он пытался развеселить квелую сестренку.

Я взял иглу, нитки и уселся поближе к свету чинить свои башмаки.

— Заза!

Он сразу догадался, чего мне надо, и, вытянув ногу в новом носке, покачал головой: дескать, и не думай посылать меня за шилом.

Видно, придется идти самому.

Я знал, что дядя Серапион мне не откажет, но неловко было обращаться к нему вот уже в пятый или шестой раз. Серапион раньше только чинил обувь, теперь же он был первым сапожником на селе — ставил всем подошвы из толстых резиновых покрышек, и у него у самого два раза на дню ломалось шило.

Трудно было, отогревшись и разомлев у огня, пуститься в рваных башмаках по раскисшей дороге. Я старался держаться обочин, где не так грязно, ступал на пятки, цеплялся за плетни и перепрыгивал через лужи.

— Заходи, милый, заходи! — заметив меня, крикнул с веранды Серапион. Он сидел там на низеньком стульчике и стругал на чурбаке какой-то брусок. — Иди, милый, иди! — повторил он, пока я счищал с башмаков налипшую грязь.

— Чертов мужик! — донесся в это время из-за стены сварливый голос его жены. — И для чего только ты на свете живешь! Тут мир рушится, а он, бесстыжая рожа, сидит, греется у очага, лучше б уж сгорел на этом огне!

Серапион продолжал степенно работать, не обращая внимания на ругань жены.

— Хотела бы я знать, что ты ей сегодня наврешь? — шумела она. — И когда в тебе совесть проснется? Когда?

Серапион приставил к обструганному бруску ножовку и стал отпиливать конец примерно на ширину ладони.

— Он еще дрыхнул вчера! Уснул! Да как ты смел глаза закрыть, чтоб тебе смерть их закрыла! Как смел храпака давать, если просьбу человека не выполнил! Никогда работу в срок не кончишь. Был бы у бедного ребенка отец дома, стали б ее обувать в твои опорки. Вчера подвел женщину, сегодня — опять! Как только тебя земля носит! — ругалась тетя Соня.

Отпиленный кусок бруска Серапион обстругал сапожным ножом, закруглил и вбил в него старый, ржавый гвоздь — смастерил шило. Отпилив напильником шляпку, он принялся затачивать гвоздь.

— И не стыдно тебе, старый, до седых волос дожил… Мои мальчики где-то гибнуть должны, а он в постели валяется! Как ты еще можешь спать, чтоб тебе навеки уснуть в земле! — не унималась хозяйка.

Серапион сделал одно шило и принялся изготовлять другое. Я молча наблюдал за его работой.

— Да будь у тебя сердце, ты б не пережил, ты б за ними вдогонку отправился или помер бы с горя. Э-эх!..

Серапион покосился на мои башмаки, разинувшие пасть, как собаки в жару, и покачал головой.

— Опять расползлись?

— Расползлись.

— Кожа гнилая, не держит нитку. Соня! — позвал он.

— Ну чего тебе, изверг?

— Выглянь-ка на минутку.

Соня чуть приоткрыла дверь и выставила в щель сухое лицо с заостренным носом.

— Сделай доброе дело: на чердаке где-то телячья шкура валяется, ты бы поискала ее, что ли?

Соня хлопнула дверью.

Серапион обстругал и второй брусок, потом снова стал отпиливать конец.

Скрипнула дверь, и Соня швырнула Серапиону сухую шкуру.

— Чтоб башка твоя вот так высохла! — бросила она вдогонку.

Серапион расчертил угольком шкуру по внутренней стороне и протянул мне.

— Вот, милый, разрежешь в аккурат по этой линии. Знаешь, как счищать шерсть с кожи? Насыпь на нее золы, а потом три концом топорища.

— Я знаю, — сказал я.

— Аккуратно режь, сынок, толково! — еще раз предупредил Серапион, заточил напильником острие шила и вручил мне.

Я сунул под мышку задубевшую телячью шкуру, зажал в руке новое шило и бегом пустился домой. Теперь я не обходил ни луж, ни снега.

Пробегая мимо калитки Гочи, я почему-то позвал Гогону; наверно, потому, что Гоча пока что донашивал старые отцовские сапоги и кое-как обходился.

— Гогона, выглянь на минутку!

Гогона высунула голову из-за двери.

— Выходи, Гогона! Иди сюда!

Гогона скрылась и через секунду появилась снова. Она шла по двору так, словно несла на ногах по мельничному жернову.

— Ты что кричишь? — спросила она, едва переставляя ноги в огромных галошах.

— Вот! — просиял я и ударил кулаком по жесткой коже. — Хочешь получить постолы? Идем со мной.

— Не надо… — нетвердо отказалась Гогона, поглядывая на свои ноги: дескать, выйду на улицу, потоплю галоши в грязи.

— Идем, идем! По-твоему, лучше уроки пропускать?

— Я дома занимаюсь…

— Как ты занимаешься, когда и половины учебников нет… Пошли!

Опасения Гогоны оправдались: ее огромные, как лодки, галоши вязли в грязи; едва она вытаскивала одну ногу, как увязала другая. Вот она неосторожно ступила в присыпанную снегом лужу, галоша наполнилась водой; Гогона обмерла, округлив глаза, пошатнулась и — бух в лужу второй ногой!

Я подошел, подставил ей спину.

— Обхвати меня за шею!

Не говоря ни слова, она обняла меня за шею. Я попытался выпрямиться, но не смог.

— Вынь ноги из галош!

Только ока высвободила ноги из галош, я подбросил ее на спину повыше и сунул ей в руки телячью кожу. Когда я нагнулся за галошами, Гогона чуть не перекувырнулась через меня. Но я вытащил-таки галоши из грязи и, держа их в замерзших руках, зашагал к дому.

Я опустил Гогону только под навесом у нашей кухни и весело позвал брата.

— Заза!

— Чего, Гогита?

— Хочешь постолы?

— Постолы?

— Ага, новые, кожаные, чтобы носки твои не промокли.

— Хочу, хочу, хочу! — заплясал от радости Заза.

— Тогда помоги!

Мы вошли в кухню.

— Садись, Гогона, согрейся!

При виде дрожащей от холода Гогоны мама всплеснула руками.

— Боже мой! Что с тобой, детка! — и усадила ее у самого очага на трехногий табурет.

Я подложил Гогоне под ноги полено, чтоб она могла высушить носки, не пачкая их золой, и раздул огонь. Бабушка не сразу заметила появление Гогоны, а заметив, пригляделась:

— Никак, Гогона пришла?

— Да, бабушка, это я.

Бабушка покосилась на поваливший от ее носков пар.

— Может, хоть ты видела Фому-почтальона?..

Мы с Зазой насыпали горячей золы на шкуру и стали соскребать шерсть. Заза удивлялся, что округлый конец топорища снимает волос, как бритва.

Очищенную кожу я нарезал на постолы. Сначала вырезал для себя, потом выкроил по ноге Зазе. Очередь дошла и до Гогоны.

К остатку кожи я приложил мою заготовку и обвел углем; самую малость не хватило для четвертой пары.

— Ничего, это пойдет для Тухии! — сказал я и бросил заготовки в воду — отмокать.

Я пристроился у очага, скрутил несколько ниток, навощил их и достал из кармана новое шило. Мама сидела лицом к двери и довязывала второй носок для Зазы. Бабушка, как всегда, подперев голову руками, бездумно смотрела в огонь. Гогона почему-то чувствовала себя неловко и улыбалась Татии какой-то напряженной улыбкой. А Татия, озабоченно сдвинув едва очерченные бровки, присосалась к высохшей груди бабки.

— Агу! — позвала ее Гогона. — Агу! — Она пошарила в карманах, не нашла ничего, чем бы позабавить девочку, и, вырвав у меня из рук шило, завертела им перед глазами девочки. Татия не улыбнулась, но все же оторвалась от бабкиной груди и потянулась ручонками за сверкающим шилом.

— Гогита! — испуганно прошептала Гогона — глаза у нее чуть не вылезли на лоб.

— Что с тобой? Ноги обожгла?

— Гогита! — опять прошептала она и показала пальцем на губы девочки.

Я не поверил своим глазам. Взглянул на Гогону — она утвердительно кивнула.

— Бабушка! — вскрикнул я громко.

— Что, сынок? — обернулась бабушка.

— Ты что орешь? — Мама не подняла головы от вязания.

Даже Заза шагнул ко мне и посмотрел, не проколол ли я палец шилом.

— Бабушка! — крикнул я опять, все еще не решаясь спросить о том, что видел своими глазами.

На губах у сестренки белело молоко. От моего крика девочка встрепенулась, снова схватилась за бабушкину грудь и живо принялась сосать.

— У бабушки молоко, — проговорил я наконец.

— Что говоришь, у меня?

— Чтоб тебя!.. — возмутилась мама. — Совсем рехнулся парень…

— Молоко у бабушки! — повторил я громко.

Бабушке часто приходилось совать Татии свою иссохшую грудь, чтобы успокоить голодную девочку; она и сама не заметила, когда у нее появилось молоко.

— Чудо! — угрюмо сказала мама.

— Господи, велика премудрость твоя! — перекрестилась бабушка.

Заза смотрел на всех широко раскрытыми глазами. И только на Татию чудо не произвело никакого впечатления.

— Что же это делается? — Мама обхватила голову руками, в которых держала недовязанный носок, и зарыдала. — До чего мы дожили, за какие грехи карает нас бог! — причитала она. — Что же это?.. Боже мой, боже мой!..

— Бог творит чудо… — качая головой, шептала бабушка. — Только бы Фома-почтальон появился…

Глава двадцатая

И ВСЕ ЖЕ ПРИШЛА ВЕСНА

— Москва по-прежнему наша! — говорил нам каждое утро учитель Платон, разворачивая желтовато-серую газету. — Наступление врага остановлено.

Потом он подносил к глазам очки и читал вслух сообщения Информбюро. В них не перечислялись оставленные нами населенные пункты, не говорилось, за какой город ведется сейчас борьба, но часто исчезало одно направление и появлялось другое. И мы догадывались, что нашим приходится тяжело. А учитель читал о том, какие потери несет враг, какие испытывает затруднения.

А за окном шел снег, снег, снег… Зима была снежная, холодная, дрова для школы рубили в лесу мы сами, и учитель Платон помогал нам, неловко орудуя секачом, плохо насаженным на топорище.

Наши постолы быстро износились. Я вывернул их наизнанку, но и так они продержались недолго. Телячья кожа оказалась очень непрочной, совсем не то, что бычья… Дольше всех постолы держались у Гогоны, потому что она носила их только в школу, а дома сбрасывала и таскала все те же огромные галоши, тяжелые, как мельничные жернова.

В селе появились раненые с фронта. Первым вернулся сын лесника. Опираясь на костыли, привез единственную ногу и резкий госпитальный запах. Вторым был Бидзина, двоюродный брат моего отца. Он был призван в армию еще до войны и уже должен был вернуться домой, когда вдруг началась война. Он вернулся с раздробленными пальцами на правой руке, без трех ребер, удаленных во время операции, и с неизвлеченным осколком снаряда.

Все жители села бросились к ним. Каждый расспрашивал о своих: о муже, сыне, брате, — но они ничего не могли сказать. Сын лесника, правда, рассказал, что ехал с Амбако, сыном Элпите, но потом их разделили — Амбако направили куда-то к Черному морю, а его в Ленинград; тем дело и кончилось. Элпите не стали говорить об этом. Впрочем, Элпите и не хотела знать, куда именно уехал ее сын; она спрашивала об одном — когда он вернется, и твердила, что вот, мол, обещал скоро быть, а до сих пор нет…

Скоро появился и третий — отец нашего пятиклассника Гито. Он был при руках и ногах, только голова у него была забинтована. Скоро отец Гито снял бинты, но сказал, что у него «контузия». Снаружи никак не видно было, что это за контузия, лишь время от времени он испуганно поводил глазами. Потом стали поговаривать втихомолку, что он мочится через резиновую кишку, и женщины жалели его и сокрушенно хлопали себя по щекам.

Контуженый путано и невнятно рассказывал про Амирана, сына Эзики: они, дескать, вместе шли в атаку, его сбило взрывной волной и засыпало, а что было потом, он просто не помнит.

Эзика все надеялся, что к отцу Гито вернется память и он расскажет об Амиране. Но добился Эзика только одного: контуженый вспомнил, что после той атаки не многие вернулись в окопы. Вот и все, чего добился Эзика.

А между тем надвигалась весна.

Председателем колхоза к нам прислали одного инструктора из райкома — он был совсем слаб здоровьем. Однако, когда и райкомовцев призвали в армию, инструктора забрали обратно в район. Какое-то время мы оставались без председателя. И вот, не обращая внимания на то, что у Бидзины одна рука была как деревянная, не хватало трех ребер и в животе сидел осколок снаряда, его выбрали председателем, — что там ни говори, голова-то у него цела. Первую и третью бригады составили из одних женщин, а в нашей второй бригаде бригадиром остался Эзика.

Эзика артачился:

— Совсем хотите загубить колхоз! Какой я к лешему бригадир!..

Но его уговорили согласиться хотя бы на время.

— Кто-нибудь еще появится…

И снова Эзика заковылял на хромой ноге по колхозным полям.

Нам было трудно, но весна была неумолима.

Весна заставила нас налаживать плуги и культиваторы, заржавевшие за зиму, мы тесали и прилаживали к ярму новые шкворни, набивали на руках мозоли — но сделали так, как она хотела.

От бескормицы быки отощали за зиму. Целыми днями они мычали у пустых яслей. Гвиния рвался из хлева: знал, что все занесено снегом, но на воле ему было лучше — добредет до леса и хоть тонких ветвей пожует у опушки. У черного быка всю зиму болела нога, и он не мог ходить так далеко: выйдет за калитку, попьет талой воды из лужи и мычит, просится обратно, полежать в тепле. Он словно чуял, что волки обнаглели и с больной ногой от них не уйдешь. Случалось, если корова отставала от стада, утром ее кости находили у лесной опушки.

В конце февраля отелилась наша корова. Родился теленок, похожий на бугая с колхозной фермы: такой же длинноногий и мастью точь-в-точь — красный.

«Хороший будет бык», — подумал я.

Мы надеялись, что и молока теперь будет вдоволь.

Но много ли могло быть молока с полпучка сухой соломы? Едва хватало для Татии.

Мама тщательно смывала остатки пищи из кастрюль и с тарелок, с тех самых тарелок, которые Заза дочиста вылизывал языком, из тех кастрюль, которые он выскребал ножом, — того гляди, дно проскребет! — и собирала пойло для коровы. Она махнула рукой на теленка, стала кормить молоком девочку. И еще до того, как появилась первая весенняя трава, теленок протянул свои длинные ножки и мы с Зазой со слезами на глазах свежевали его и сушили кожу на постолы.

А весна все-таки пришла.

Полопались почки на деревьях. С высоты Кехтехии опять можно было пересчитать, сколько слив цветет в нашем селе. Трактор, стоящий возле склада, покрылся ржавчиной толщиной в палец. На его будке всю зиму без устали чирикали воробьи. Но с весной у них прибавилось хлопот, и они покинули насиженное место. И только дед Тевдоре, работавший теперь сторожем на складе, кряхтя и охая, подходил иногда к трактору, разглядывал его, опираясь о посох, качал головой и, воздев руки к небу, слал кому-то проклятия.

Но весна ни во что не ставила ни проклятия деда Тевдоре, ни мычание голодных быков, ни хромоту Эзики. Она в срок растопила снег, согнала ручейки в овраг, подсушила лицо земли и засмеялась нам бело-розовыми цветами алычи.

Земля ждала семян.

…Голос Эзики поднял меня до рассвета.

— Гогита, никак, спишь, малый?!

Я в нижней рубахе вскочил с постели и вышел на веранду.

— Доброе утро! — Он устало опустился на холодную каменную ступеньку лестницы.

— Здравствуйте. — Я тоже присел на корточки.

— Ну, что, с чего будем начинать? — спросил он, заметив, что я дрожу от колючего утреннего холода.

— Вы о чем, дядя Эзика?

— Да все о том же, о пахоте.

— Что надо делать?

— Ты с утра в школе, верно?

— Могу работать после школы.

— Много наработаешь после уроков!

— Как же быть?

— А вот как быть. — Эзика отвел глаза в сторону: — С утра… — И вдруг, напрягая шею, закричал: — Ты хоть на полдня одолжи одного быка Клементию!

— Гвинию?!

— А что делать? — понизил голос Эзика.

— А куда он своего быка дел?

— Мы же сами его на бойню сдали, треклятого!

— Небось околевал…

Эзика кивнул в знак согласия.

— Значит, теперь Гвинию хотите на бойню сдать?

— Как же быть? Одну упряжку волки зимой задрали, сам знаешь…

— А вот как быть: пусть Клементий сам купит другого быка.

— Да не он один виноват. Мы не смогли дать кормов достаточно. Не обеспечили…

— Мне вы тоже не давали кормов.

— Ну, тогда впрягите меня заместо быка и пашите!

— Клементия надо впрячь, чтоб не шлялся каждое воскресенье на базар и не торговал там краденым лесом.

— Да пропади он пропадом, совсем не в нем дело! — И, переходя на деловой тон, Эзика сказал: — Значит, так: после школы будешь сам пахать, а с утра…

— Клементию быка я не дам, так и знайте! — упрямо повторил я.

— Да почему, черт побери? Почему? — выходя из себя, гаркнул Эзика.

На его крик из дома вышла мама и остановилась в дверях.

— С чем я отца встречу… — буркнул я, глядя ему под ноги.

Эзика сорвался с места, в досаде махнул рукой и, даже не поздоровавшись с мамой, сердито заковылял прочь.

Я прошел мимо мамы, тоже не обмолвившись ни словом. Быстро оделся и спустился во двор. Вывел быков из загона, запряг в арбу, взвалил на арбу плуг и — в поле.

Там еще не было ни души. Я остановил арбу. Быки тут же принялись щипать прошлогоднюю прелую травку.

«Наверно, уже был первый звонок!» — подумал я и поставил быков в борозду.

Крупными пластами отвалилась прошитая корнями сорняков земля.

Отощавшие быки то с трудом влегали в ярмо, то тянулись за травой и ломали борозду. Я стегал их плетью, бранился, орал до хрипоты, поминая недобрым словом свою судьбу, своих быков, и плуг, и ярмо, и эту землю, и эту весну, и Клементия Цетерадзе.

Теперь я с утра до вечера ходил за плугом. По долетающим издалека школьным звонкам я подсчитывал, сколько борозд пройдено и сколько еще успею пройти до вечера.

Наши обеды и ужины опять свелись к половинке мчади, а Тухия со своими братьями и сестрами обосновался на раскидистых ветках тутового дерева. Опять трудно было отличить Гочу от Тухии, а Тухию от его собаки Толии.

Теперь я пахал один, без напарника; Гогона прибегала в поле после уроков и бросала семена в распаханные борозды.

Женщины работали на плантациях. Чай обрабатывался кое-как, ростки были слабые, блеклые и не такие сочные, как прежде.

Глава двадцать первая

ВОРИШКА

Настало лето. Лето 1942 года.

Снова фашисты начали наступление. Города переходили из рук в руки. Враг истекал кровью, но двигался вперед. Он подходил к Кавказским горам. Со страхом и тоской поглядывали мы на снежные вершины, на клубившиеся над ними облака.

Бывало, хромой Клементий придет в поле, окинет взглядом чахлые бледно-зеленые всходы, тюкнет раза два мотыгой и скажет:

— К чему нам все это, зря надрываемся, скажу я вам. Третьего дня был в городе, видел целый эшелон беженцев. Прямо на крышах сидели, бедолаги. Гибнет страна, разваливается!.. Пропадает все!

Тюкнет еще разок-другой и продолжает про себя:

— Знать бы хоть, куда нас отвезут в этих эшелонах… С одной стороны море, с другой море, а там турок точит на нас ятаганы…

— Разве турок тоже собрался воевать? — опершись на черенок мотыги, спросит кто-нибудь из крестьян.

— А чего ж ему не собираться? — вскидывает брови Клементий и качает головой. — Видит, плохи наши дела, вот и хочет руки погреть на чужой беде. Ему что…

Клементия обступает народ. Я придерживаю быков, прислушиваюсь. А Клементий продолжает:

— Германия ведь что говорит: «Не нужна нам ваша Москва, оставайтесь в ней сколько угодно, а мы займем себе Кавказ да оттуда в обнимку с турком и двинемся дальше. А тут Япония подойдет через Китай, мы и расцелуемся с ней в самой Индии». «Леменц», он хитрый, своего добьется… — глубокомысленно заключал Клементий. — Думаете, не добьется?

Потом поглядит на нас, ребят, и сокрушенно покачает головой:

— Говорят, деток малых на мыло перетапливает, зверь эдакий, а землю пеплом человеческим удобряет и цветы на ней сеет…

— А ну, заткнись! — гремит вдруг откуда-то голос Эзики. — Цыц у меня, Клементий Цетерадзе, чтоб глаза мои тебя не видели!

Народ медленно расходится, нехотя берется за работу. Я подаю знак Гогоне, чтобы она трогала быков. Тяжело, со скрипом ползет культиватор.

— Арестую болтуна, в тюрьме сгною! — свирепея, шумит Эзика. — Что ты знаешь про войну? Ты и не бывал на ней, нога у тебя с рожденья сломана… Какая повитуха такого на свет выволокла! Тьфу на нее!

Клементий поджимает плечи, прислоняет черенок мотыги к груди и разводит руками:

— Эзика, дорогой, о войне я, конечно, мало знаю, но земля слухом полнится. За что купил, за то и продаю. Сам понимаешь, тянет с людьми поделиться… Беда-то общая…

— Поделиться его тянет! Ты лучше закрой рот и зашей, чтоб ядом с людьми не делиться! А то я проучу тебя, сучье мясо!..

После таких угроз Клементий молча брал свою мотыгу, принимался усердно работать и, как бы Эзика ни бранил и ни честил его, молчал, точно воды в рот набрал.

Я же, наслушавшись невеселых разговоров, целыми днями ломал голову: что, если нас и вправду посадят в эшелон? Куда податься? На кого оставить быков?..

По ночам меня варили в котле, резали огромным ножом на квадратные куски, снова кидали в котел и варили.

А Клементий опять исчезал, через неделю объявлялся со свежими новостями и, когда поблизости не было Эзики или Бидзины, нашептывал что-то людям. Я ненавидел его, как гадюку. При одном взгляде на Клементия я весь покрывался гусиной кожей, как при ознобе. Я обходил его двор за версту.

Но Клементий не обошел нас. Он забрал у нас двухлетнюю нетель в обмен на пуд кукурузы. Потом пошел к матери Тухии, и доски, которые Капито заготовил для своего нового дома, тоже перекочевали во двор Клементия. За каждую доску он отсчитывал кукурузу по зернышку. Бедняге Капито осталось с десяток досок, которыми Тухия перекрыл убежище.

Весь август мы сидели только на кукурузе, взятой в обмен на нетель, — варили повидло из яблок или груш, заправляя его горстью муки. Иногда по утрам варили жиденькую кашу на сыворотке, оставшейся после закваски сыра.

Однажды утром мы сварили такую кашу, а головку сыра отложили на ужин.

Вечером, когда мы с мамой вернулись с работы, сыра на месте не оказалось.

Мать, недоумевая, бросилась к бабушке:

— Мама, где сыр?

— А куда ты его спрятала? — в свою очередь удивилась бабушка.

— Как всегда, на полку, под тарелкой.

— Не знаю, дочка! Я весь день с девочкой возилась.

— Чудеса…

— А где Заза? — спросил я и позвал: — Заза!

Никто не отозвался.

Я вышел во двор.

— Заза!

Зазы нигде не было.

Он явился поздно вечером. Тихонько прошмыгнул в дом и сразу ушел в угол подальше, куда почти не достигал свет очага.

— Где ты бродишь весь день? — спросил я.

— Играл! — беспечно ответил Заза. — Ух, устал как! — добавил он и только собрался растянуться на тахте, как я схватил его за ухо.

— А, может быть, ты знаешь?..

— Не знаю…

— Постой. — Я заглянул ему в глаза. — Выходит, ты знаешь, о чем я спрашиваю.

— Нет, не знаю.

— Тогда чего же ты не знаешь?

— Ничего не знаю. Меня целый день дома не было…

— Где сыр?

— Небось кошка съела!

— Ах, кошка! — Я отпустил его ухо.

— Кошка, — повторил ом. — Я видел, как она сидела на полке. Большая, рыжая. А потом во дворе… Я в нее камнем, Гогита…

— Ладно! — прервал я. — Хватит. Кошка так кошка.

— Такая большая, рыжая… Это не Гочи и не тети Эки… Верно, Клементиева была кошка.

— Перестань болтать! — оборвал я его. Я хотел заставить его поклясться именем отца, но не решился: вдруг он соврет.

На следующее утро я сказал маме, чтобы она не прятала сыр, а положила на прежнее место.

— Если только это он, — наказала перед уходом мама, — вздуй так, чтоб на всю жизнь запомнил.

— Ладно, мама, — сказал я и пошел к арбе.

Я запряг быков в ярмо, громко покрикивая на них, выехал за ворота, но, дойдя до дома Гочи, остановился. Там я привязал быков к пряслу, перелез через плетень и пошел назад. Обойдя кухню с задворок, я прислушался. Было тихо. Я заглянул в щель. Никого. Обошел дом. На веранде бабушка качала люльку. Я приоткрыл дверь на кухню — сыр лежал на месте. Но только я собрался уходить, как послышались чьи-то осторожные шаги. Я отскочил за дверь и замер. На пороге, почему-то пятясь задом, показался Заза. Он следил за бабушкой. Все время пятясь, он шагнул внутрь. Мяукнула кошка.

— Тшш! — зашипел Заза, видно, зажимая в ладонь кошачью морду. Было слышно, как она скреблась когтями о его рубашку.

Заза повернулся, зашвырнул кошку на полку, где стояла миска, схватил сыр, отломил кошке кусочек, а сам набил полный рот и выскочил вон. Я вышел из засады и увидел, как он скрылся за углом. Я пустился вдогонку. Обежал вокруг дома, заглянул в подпол, кинулся к воротам, потом к перелазу через забор. Обыскал весь двор, но его и след простыл.

Растерянно озираясь, я подошел к убежищу посреди двора; спустился на несколько ступенек и заглянул. Наши глаза встретились. Я только и сумел разглядеть в темноте глаза да белый сыр. Заза торопливо запихнул в рот большой кусок, разжевал и проглотил с трудом.

— А ну, вылезай!

Он опять откусил сыр, но с места не сдвинулся.

— Оглох, что ли? Вылезай, говорят!

Он запихал в рот остаток головки, давясь и вытягивая шею, протолкнул его в глотку и только тогда вылез из ямы. Я думал, что он пустится наутек и уж тут-то я схвачу его, но он покорно остановился передо мной.

Я задыхался от злости. Наверное, мне надо было что-то сказать, объяснить, поругать, но, когда я занес руку для удара, Заза опередил меня и сказал:

— На, бей…

Рука моя застыла, словно одеревенев.

— Бей! — повторил он.

— Не бить, а убить тебя надо! — закричал я и снова замахнулся, но его острые скулы были так обтянуты, что я не мог его ударить.

— Заза! — заорал я.

— Почему не бьешь? — спросил он и подвинулся ко мне.

Я не мог ударить. Не мог. Меня душили слезы.

— Убирайся! — закричал я.

— Никуда я не пойду.

— Что?!

— Вчера тоже я съел сыр.

— Ты?.. Ну почему, почему ты?.. — Я уронил руки и заплакал.

Глава двадцать вторая

ВЕРНЫЙ ПЕС

Летом работать стало еще труднее. Невыкорчеванные в прошлом году сорняки буйно пошли в рост и стали одолевать кукурузу.

Колчерукий председатель призвал колченогого Эзику — поднимай тревогу!

Гоча и Тухия целый день правили мотыги, а я стругал аробные шкворни. Культиватор я отвез в кузницу: Гига подтянул на нем разболтавшиеся винты и сменил разбитую щербатую лапу. Новая лапа была пригнана неважно, но я все равно предпочел ее старой.

В воскресенье рано утром я поставил в сумку кувшинчик с водой, положил пол-лепешки мчади, мама завернула в инжировый лист кусок сыра. Тут и Тухия подошел к нашей калитке, окликнул меня. И мы отправились в поле.

По пути к нам присоединился Гоча.

Гогона собиралась на чайные плантации, но я не надеялся один прополоть кукурузу и уговорил ее пойти с нами.

За Тухией плелась его голодная собачка Толия. Всю дорогу она не отрывала глаз от узелка с куском мчади, болтающегося на конце хозяйской мотыги. Когда прошли мимо дома Гочи, нас остановил Серапион с большой мотыгой через плечо. Старый сапожник, привыкший к сидячей работе, еле волочил ноги. Он закрыл калитку, накинул на столбы витой кружок из веток азалии и обратился ко мне:

— Может, подвезешь на арбе, сынок?

Сам я не садился на арбу, чтоб не утруждать быков, но Серапиону я не мог отказать. Он закинул мотыгу за грядку, кое-как влез на арбу и с узелком в руках уселся сзади. Я предложил ему перебраться вперед.

— Нет, сынок, быки и без того еле тянут, — сказал он.

Позади Тухиевой собачки шагал Буду. Похоже, он трусил и избегал меня.

«Клементий-то, видно, на базаре, — подумал я, — вот и послал Буду за себя».

Накануне Эзика говорил нам, что надо промотыжить всю кукурузу. Но мы направились туда, где в поле одиноко стоял большой явор — он давал хорошую тень, и в полдень под ним можно будет передохнуть и отдышаться.

Я поставил арбу к самому дереву. Культиватор и мотыги сбросил на землю, взобрался на арбу, притянул ветку и повесил на нее узелок с едой.

Серапион, кряхтя, опустился на травку, достал из кармана точильный камень и принялся править свою мотыгу. Я впряг быков в культиватор. Гогона взялась за повод, привязанный к рогам животных.

— Ну, что, начнем? — спросил я.

— Начнем, — ответил Тухия и, украдкой отломив кусок от своей лепешки, кинул его в рот и проглотил, не прожевывая. Узелок он засунул в дупло явора над самой арбой. Собака облизнулась длинным, как подошва, языком и улеглась под арбой.

— Ну! Ну-у! — крикнул я на быков. — Пошли!

Гогона повела их по заросшим сорняками бороздам.

Когда мы прошли три борозды, ребята тоже начали мотыжить. Серапион еще немного поскреб свою мотыгу камнем и встал в ряд с ними.

На широко раскинувшихся полях тут и там показались упряжки быков и старики с мотыгами.

Солнце жгло немилосердно. С каждой новой бороздой зной усиливался. Культиватор с трудом одолевал сорняки, пустившие глубокие корни; новая лапа почти все время болталась в воздухе, и я всей тяжестью давил на нее. То и дело приходилось повторно проходить борозду, но на долю полольщиков все равно оставалось много работы. Они по двое двигались друг за другом.

Черный бык скоро притомился, на губах у него выступила пена. Я попридержал быков, чтобы дать им отдохнуть. Полольщики едва закончили по одной борозде. Тухия взглянул на солнце: до полудня было далеко. Он тихо, чтобы не слышала Гогона, спросил меня:

— Не пора полдничать-то? А?..

— Ты что, спятил! — крикнул я так громко, чтоб и Гогона услышала, и Гоча, и Серапион, и погнал быков дальше. Дойдя до конца борозды, я оглянулся и увидел, что Тухия стоит в ряду с другими и мотыжит, кивая в такт большой головой, а мотыга в его худых руках кажется большой и тяжелой.

Серапион, широко расставив старческие, привыкшие к покою ноги, делает несколько взмахов, потом плюет на ладонь и перекладывает мотыгу в другую руку. Гоча шагов на шесть опередил Тухию и Серапиона. Буду перешел через дорогу и пристроился к другой бригаде. Черный бык опять притомился, закинул голову.

— Остановим, Гогита, пусть отдохнут, — сказала Гогона.

— Нет, погоняй! — крикнул я.

— Жалко.

— А нас не жалко? А Тухию не жалко?

Гогона не ответила и стала заворачивать быков. Я подлез плечом под ручник культиватора и перетащил его на новую борозду.

— Ну, чертова скотина! — крикнул я и огрел быков плетью. — Тяни.

Плуги глубоко ушли в землю. Они выворачивали пласты, но живучие сорняки цеплялись каждым корешком, высовывались из-под комьев и снова вставали, изо всех сил сопротивляясь пропольщикам.

Солнце припекало все сильнее. Потом откуда-то появилось белое облачко, краешком зацепилось за солнце. Я отчетливо увидел, как скользит по полю его тень. Когда тень накрыла дерево, под которым стояла арба, Тухия выпрямился и с надеждой взглянул на небо. Я помахал ему рукой, чтобы он не бросал работу.

Тень быстро пронеслась над нами. Снова нещадно палило солнце.

Черный бык от усталости вывалил язык, и мы остановились передохнуть.

Гогона наломала ольховых веток, сплела из них шляпу. Такую же шляпу она смастерила и для меня.

Бык за это время малость отдышался. Мы продолжили работу.

Тухия шел по третьей борозде. Он то и дело останавливался, смотрел на небо и удивлялся, что солнце так медленно ползет вверх и никак не настанет спасительный полдень.

С меня градом катил пот, капал с носа и с подбородка.

У Гогоны от зноя покраснели белки глаз, а щеки пылали, как гранатовый цвет.

Ей очень шла шляпа из зеленых листьев.

Гвиния сильней налег на ярмо, черный бык не поспевал за ним, культиватор опять пошел вкось, одна лапа задела и срыла кукурузу.

— Гогона, тяни левее! — крикнул я. — Левее!

Гогона вцепилась в веревку и осадила Гвинию. И я снова заметил, какая она красивая в шляпе из зеленых листьев.

Тухия отстал от Серапиона. Совершенно обессиленный, он машинально тюкал мотыгой по земле, и голова его моталась на тонкой шее.

Солнце все еще не поднялось в зенит. Самое пекло было впереди. Нам надо было успеть до отдыха сделать как можно больше. После полудня, перекусив и напившись холодной воды, мы разомлеем в тени явора, усталость навалится на нас и работать будет трудно.

Я перетянул цепь на ярме поближе к Гвинии, почти всю упряжку переложил на его шею, чтобы черному было легче.

— Гвиния, Гвиния, терпи, дорогой! — уговаривал я. — Не подведи…

С натугой, но безотказно он тянул ярмо. Недаром отец так любил его.

Я налегал изо всех сил, загоняя лапы культиватора поглубже, чтобы легче было тем, кто работал вручную.

И вдруг раздался такой вопль, что даже изможденные, одуревшие от жары быки прянули в сторону.

— Оо-о-а-ах!!

— Что такое? — Я вскинул голову.

— Не знаю… — Гогона испуганно взглянула на меня, потом отыскала глазами брата.

Гоча и Серапион стояли как вкопанные. А Тухия… Тухия, точно брошенный камень, летел к явору. Я глянул туда и увидел, как Толия, стоя на арбе на задних лапах, дотянулась до дупла и с узелком в зубах спрыгнула на землю.

— Толия! — заорал Тухия, когда собака, схватив кусок мчади, несмело затрусила прочь. — Толия! — надрывался Тухия. — Убью!

Собака остановилась в нерешительности, повернулась к хозяину, но не смогла выпустить из зубов лепешку и, поджав хвост, побежала дальше.

— Убью, Толия! — с отчаянием в голосе вопил Тухия.

Собака чуяла, что не к добру хозяин кричит так громко. Она опять остановилась, виновато прижала уши и зажмурилась. Тут и Тухия набежал и, не удержавшись, проскочил мимо. А Толия — точно оправдываясь тем, что хозяин не вырвал куска у нее из зубов, кинулась в обратную сторону и нырнула под арбу.

— Убью, Толия!..

Не успела она надкусить мчади, как Тухия подбежал к арбе, схватил валявшийся тут же секач, с разбегу поддел собаку ногой и, когда та с лепешкой в зубах вылезла из-под арбы, с такой силой хватил ее по голове, что рассек череп, как головку сыра.

Мы подбежали, но было поздно. Обе половины собачьей головы, казалось, умирали по отдельности. Но обе, жмурясь в последний раз, не отрывали глаз от недоеденной лепешки.

Глава двадцать третья

СЫТЫЙ ВОРОН

Государство определило нам денежное пособие. Каждый месяц начальник почты, шевеля длинными усами, трижды пересчитывал деньги, прежде чем вручить их мне. Заставив меня еще раз пересчитать, он старательно засовывал их в мой карман. Потом, глядя в окно и подкручивая ус, спрашивал:

— Хорошо пересчитал?

Когда я расписывался в получении, он наставлял меня:

— Ты малый толковый, не задерживайся нигде, ступай прямо домой и отдай деньги матери.

…Я шел на почту получать деньги. Выйдя из калитки, я невольно оглядел свою одежду. Неловко было идти в таком виде мимо лавок, парикмахерской.

Я старательно соскреб налипшую на залатанную штанину грязь, получше заправил за пояс рваный подол рубахи и все же свернул с дороги и пошел задами. Дошел тропинкой до родника. Где-то в стороне мелькнула фигура Карпе, что жил в верхнем конце деревни. Помню, меня удивило, что пожилой мужчина тоже ходит задворками вроде меня.

Больше я никого не встретил до самой церкви. Но стоило мне свернуть за церковную ограду, как из-за угла с другой стороны вышел наш учитель. «Вот незадача! Что я ему скажу? Он обязательно спросит, почему я перестал ходить в школу», — пронеслось у меня в голове. Я попятился, прикидывая, куда же мне деться, и, не найдя другого выхода, перемахнул через церковную ограду. «Если он заглянет за ограду, я пропал…» — подумал я, быстро прополз вперед, залег между надгробными камнями и, затаив дыхание, прислушался к шагам учителя.

Под могильной плитой, прямо перед моими глазами, оказалась узенькая щель. На самом краю щели на плите сидел какой-то жук, чуть побольше божьей коровки, но очень плоский, неприятного кирпично-красного цвета, с черными крапинками на спине. Он казался мертвым. Но вот он приподнялся на лапки и медленно пополз. Вяло и безжизненно двигался он вперед.

Я поднял голову.

Задумавшись о чем-то своем, учитель Платон прошел вдоль ограды.

Я присел на плиту. Сразу зазнобило, протертые штаны не защищали от холода. Я встал и, шагая через могилы, пошел мимо старой церкви.

Купол давно обвалился. Сорванная ветром и временем, одна створка церковных ворот с большим резным крестом посередине валялась на стертых замшелых ступенях у входа. Другая едва держалась на одной петле.

В сухих зарослях бузины кто-то робко протоптал тропинку. Ни пробежавший ребенок, ни уверенный шаг мужчины не оставляют такой след. Я пошел по нему до церкви и заглянул в нее. И раньше, до войны, я заглядывал сюда, и каждый раз мне делалось боязно. Омытые дождями деревянные стены прогнили и почернели, с мрачных стен глядели потемневшие лики святых, покрытые закопченной потрескавшейся позолотой. Теперь церковный купол обвалился, задавил царские врата. Дожди смыли краску с уцелевших икон, нарядное одеяние святых словно изорвалось, нимбы полиняли и облупились. Из груды развалин торчал железный крест, с двух сторон перехваченный цепями.

Хоть и не испытывая прежнего страха, я все же решил уйти, но, спускаясь по замшелым ступенькам, заметил старые стоптанные чувяки, видно, недавно оставленные кем-то.

Я повернулся и всмотрелся в полумрак. За грудой щебня — остатками обвалившегося купола, перед иконой богоматери, у самых ее ног, горела одинокая свеча, и перед ней распростерлась ниц женщина в черной одежде. Ее босые ноги стыли на серых каменных плитах.

Она замерла, прильнув лбом к холодной каменной плите. Свеча догорела и зачадила. Женщина, очнувшись, приподнялась и, сложив руки на груди, зашептала:

— Тебе, пресвятая богородица, вручаю я моих сыновей. Ты мать и поймешь молитву матери, святая дева Мария!

И, как бы в ожидании ответа, она устремила взгляд на икону и замерла.

С голеньким младенцем на руках стояла Мария в храме с сорванными воротами, разрушенным алтарем и обвалившимся куполом. Могла ли она быть чьей-либо заступницей?

Не знаю, почему я стоял и ждал. Наверное, я хотел узнать, дождется ли ответа женщина в запустении этого храма. И вдруг в голых стенах раздалось жуткое, леденящее душу карканье. Старая женщина вздрогнула, подняла глаза и взглянула вверх, на небо. Я тоже глянул на небо.

Светлую синеву не прочерчивали в этот час даже воробьи. Лишь кроны столетних дубов и лип высились над разрушенной стеной.

Опять раздалось карканье. Старуха перекрестилась. Мне стало страшно, как раньше, когда я заглядывал в церковь.

Могильная тишина, женщина, застывшая на коленях перед иконой богоматери, и выцветшие иконы девы Марии, Христа, Георгия Победоносца.

Сиплое карканье раздалось еще ближе, словно потянуло смрадным запахом. Над церковью медленно пронеслась черная птица, как черная зловещая тень.

Старуха перекрестилась еще несколько раз дрожащей рукой и впилась глазами в бледный лик богоматери. Черная птица продолжала кружить над церковью. Мне показалось, она накрыла своими черными крыльями эту церквушку с провалившимся куполом.

Наконец она опустилась на вершину высокого дуба, на котором когда-то висел церковный колокол.

— Фу ты, ворон! — Я повернулся, решив поскорее уйти. С отвращением посмотрел на вершину дуба, махнул рукой, вспугивая птицу, но ворон сидел, тяжело раскачивая ветку дерева и каркая время от времени.

«Сытый он», — подумал я, хотя и не знал, как отличить сытого ворона от голодного.

В синем небе на фоне Кавказского хребта появилось еще несколько черных точек: и было непонятно, летят ли они к нам или спешат туда, на снежные вершины.

Глава двадцать четвертая

ПОВЕРЖЕННОЕ СЕЛО

Не помогли ни увертки Фомы-почтальона, задворками крадущегося по селу, ни покручивание длинных усов начальника почты, ни молитвы женщин перед ликом богородицы, ни вздохи моей бабушки: «Господи боже мой, господи боже мой!» Пришла скорбная весть, и мать заплакала о сыне.

— У Эки сына убили! — закричала бабушка и хватила себя по щекам. — Ох, сынок! О, мой Датико, жив ли ты еще!

— Горе-то, горе! Несчастная Эка! — простонала мама, кидаясь за бабушкой к калитке.

— О-о, мой Амиран! Где ты? — точно бык перед закланием, ревел Эзика. — Где ты? Какая беда над тобой!

— Померк, померк свет моих глаз, Серапион! Померк свет моих глаз! — голосила Соня, жена Серапиона, и, распустив седые космы, трусила по проселку.

— Папочка! Па-па-а-а! — дрожа всем телом, всхлипывала Гогона.

Старуха в черном, спотыкаясь, бежала под гору:

— Сынок!.. Сыночек!.. Сынок!.. Сыночек!..

— Мальчик мой, Сосика! — распустив волосы, задыхалась больная мать Сосики. — Мальчик мой!

— Бикентий!

— Алекси, как теперь жить твоей несчастной матери!..

— Пропали! Погас наш очаг! Развалился! — ковыляя на костылях, всхлипывал дед Тевдоре.

— Коция, надежда матери! Коция, родимый мой, единственный! Сыно-о-ок! — рвала на себе волосы Эка.

Двор погибшего Коции заполнили соседи, плакальщицы и плакальщики. Тут была вся деревня. Сотни несчастных матерей и отцов сбежались на крик несчастной матери… Жены и дети, сестры и братья, бабушки и тетки, родные и близкие всех, кто ушел на фронт. Все бежали на крик. Бежали и плакали, рыдали и в кровь царапали лица.

Бежал Тухия, а за ним пять братьев и сестер. Все шестеро гуськом, разинув рты:

— Папка-а, где теперь наш папка-а…

Все шестеро в обносках, висевших, как на палках, — шесть черепов, напяленных на длинные худые шеи, шесть огородных пугал.

Самой последней появилась Элпите. В длинном платье, развевающемся на бегу. Она бежала и выкрикивала:

— Амбако! Мой Амбако!

На нее не обратили внимания.

Тогда, не помня себя от ужаса, она вбежала в дом и завопила так, что умолкла даже Эка:

— Амбако! Где мой Амбако?!

И с новой силой прорвалось горе. В новом приступе отчаяния заголосили жены. Все бросились к Эке, судорожно прижимавшей к груди рубашку убитого сына. Все оплакивали с ней погибшего Коцию, а заодно своих сыновей, мужей, отцов и братьев, всех, кто ушел и не вернулся, канул, погиб, пропал.

По двору метались испуганные дети. Где-то позади всех прятался бледный и потерянный почтальон Фома. В стороне, под шелковицей притулился Клементий Цетерадзе. При виде его кровь бросилась мне в голову. Я решил, что этот пришел потешиться над нашим горем. Я готов был искусать его.

Сжав кулаки в продранных карманах штанов, я спрыгнул с балкона, обошел шелковицу, с ненавистью посмотрел в глаза Клементию и опешил: на глазах у него были слезы… Клементий плакал. Только тогда до меня дошел весь ужас происходящего, и я заревел.

— Па-па! Па-пка-а!..

В углу веранды сбились в кучу девушки, подруги Наны, сестры Коции. Они окружили Нану, жались к ней, прятали лица в распущенных волосах, обливали слезами ее вылинявшее ситцевое платье. Нана исцарапала свои бледные щеки, из ее больших синих глаз катились слезы и розоватыми каплями повисали на заостренном подбородке.

— Коция, братец мой!

— Несчастный!

— Бедняжка!

— Сын мой! Мальчик мой!

— О-о!

Плач и стоны неслись из дома, с веранды, со двора, с улицы, из-за плетня, — отовсюду. Казалось, стонала земля и небо…

Вдруг тревога иного рода пробежала по толпе.

— Воды! — крикнул кто-то в доме.

— Воды! — повторили на веранде.

— Воды! — отозвались во дворе.

Принесли воду, стали отливать кого-то, приводить в чувство.

Вопли и причитания не прекращались по позднего вечера.

К вечеру все устали, охрипли от криков, слезы иссякли. За день каждая оплакала своего сына, мужа, брата, отца, друга и любимого.

Я видел смерть в деревне и до войны, и после нее, но то, что я увидел в тот день, не было похоже на то, что я видел раньше и после. Казалось, в этот день погибли все ушедшие на фронт, даже те, от кого всего неделю назад были письма; матери потеряли сыновей, навсегда высохло молоко в их груди; жены овдовели и покрылись черными платками, дети остались без отцов, и девушки потеряли любимых.

До этого дня враг держал наше село в осаде. Он теснил нас, отнимал у нас хлеб, изнурял непосильным трудом, но село принадлежало нам, мы были живы, стояли неприступной крепостью и с надеждой ждали завтрашнего дня…

А в тот день будто у самых ворот нашей крепости вероломно убили нашего односельчанина, враг ворвался в самое село и разгромил его, не оставил камня на камне. Огнем и мечом прошел он по селу, бросив трупы наших близких на съедение воронью, даже не дав предать их земле.

В тот день враг торжествовал победу.

Поздно вечером расходился народ, оставив двух человек у кровати Коции, на которой была разложена его одежда и фотографии. У кровати, почерневшая от горя, окаменела мать.

Люди шли по домам, и казалось, что у каждого дома лежит свой покойник.

Я и Гоча поддерживали бабушку с двух сторон.

Гогона, Пати и мама шли за нами. Мы шли молча, без слов, то и дело спотыкаясь. Шли потому, что надо было идти. Мы всегда возвращались этой дорогой и теперь брели друг за другом, как приученная скотина…

Наша калитка оказалась сорванной.

Гоча, Пати и Гогона пошли домой.

Маленькая Татия, брошенная на одного Зазу, спала одетая и зареванная.

Заза тоже уснул прямо на полу около ее кроватки.

Голодная кошка забралась на шкаф, сбросила стеклянную вазу. Пол был усыпан осколками.

Через сорванную калитку во двор набежала беспризорная скотина. Коровы вытоптали траву, опустошили огород и теперь пожирали посевы кукурузы за домом.

Бабушка ничего этого не заметила. Она пошла прямо в тот угол, где висела одежда отца, и сразу заголосила. Мама, увидав погром, с отчаянья махнула на все рукой: а, пусть хоть потоп!..

Я схватил здоровенный дрын и бросился спасать кукурузу, но стоило мне отогнать несколько коров к калитке — остальные возвращались назад к посевам.

Я метался между коровами, молотя палкой налево и направо, когда в верхней части села вдруг полыхнуло, будто заря занялась. Сначала я не обратил внимания, но когда осипшее от плача село снова закричало и заголосило, я отбросил палку и кинулся к калитке.

Оказалось, что в верхних выселках оставленные без надзора детишки случайно подпалили дом. Детей спасли, а старый деревянный дом горел всю ночь. И всю ночь над селом полыхал огонь.

Глава двадцать пятая

СЕЛО СНОВА НАШЕ

Когда похоронили одежду погибшего Коции и его фотокарточки, село притихло.

Синюю сатиновую рубаху и брюки-галифе моего отца перевесили в угол на гвоздь.

— Велик господь, может, не отвернулся он еще от нас! — шептала бабушка.

— Грех оплакивать живого! — сказала мама и прикрыла одежду отца старой залатанной простыней.

В ту ночь каждый отыскал в своем сердце искорку надежды и раздул ее. Ложась спать, люди перекинулись скупыми словами, затем натянули на себя старые одеяла и долго еще ворочались без сна. Но искра разгоралась, и, когда наши женщины уснули, они видели во сне своих сыновей, мужей, отцов, говорили с ними и плакали от радости, упрекали за опоздание и расспрашивали, как погиб Коция.

Утром, высунувшись из-под одеял, протерев глаза и увидев солнечный свет, они залатали разодранные на груди платья, пришили к платьям пуговицы не в цвет, пригоршнями холодной воды освежили опухшие от слез глаза, и теплый день снова закурился над домашними очагами.

Появился Эзика и позвал всех на чайные плантации.

И я, как обычно, запряг быков, крепко стянул проволокой расколотое пополам ярмо, просунул в дышло новые шкворни и вывел арбу со двора. У дома Гочи я остановился и окликнул Гогону, потом поздоровался с Серапионом, который суетился у перелаза, перекинулся двумя словами с Пати, шедшей на сбор чая, и заметил, как она, должно быть, спешила, что вышла из дому, не зашив прореху под мышкой на рукаве.

…На плантацию вышли всем селом. Склонившись над кустами, сборщицы сначала вяло, кое-как срывали по два-три листочка, по припекло солнце, и привычные руки заработали быстрее, стали проворнее тянуться от стебля к стеблю, от листа к листу. К полдню плетеный кузов, до краев наполненный чаем, стоял на моей арбе, и я кратчайшим путем гнал быков на фабрику.

А к вечеру, возвращаясь домой, женщины оживленно разговаривали между собой, горячо рассказывали что-то, без конца поправляли и перебивали друг друга.

— Ну, а потом? Что потом? — спрашивала Эдуки, сдвигая на сторону платок, закрывавший ей уши.

— А потом, милые вы мои, он взял да и приехал к себе домой.

— Так вот и приехал? — подвигается Эдуки поближе к рассказчице.

— Так вот и приехал!

— С ума сойти!

— Это еще что! — вступила в разговор Писти, высокая, сутулая в плечах женщина. — Я вам лучше скажу.

— Что?

— Что еще?

— Не тяни, рассказывай! — Женщины обступают высокую Писти и снизу вверх, как молельщицы, смотрят на нее широко открытыми глазами.

— Помните сапожника из Корети, который племянницу Иполите тайком увез?

— Какого Иполите? — нетерпеливо перебивает одна.

— Нашего, какого еще. Да знаешь ты, знаешь. Того самого, который повыше горбатого Беко живет.

— Как же, как же…

— Иполите Карцивадзе, — пояснила одна из женщин.

— Ну и что с ним приключилось, с этим Иполите?

— А вот что. Помните, как его племянницу увез коретский сапожник?

Одни помнили эту историю, другие нет, все это не имело никакого отношения к рассказу, но Писти для большей достоверности рассказала все в подробностях: и о похищении, о том, как сапожника взяли на фронт и как он будто бы погиб — родня его получила извещение. В этом месте Писти задержала дыхание и обвела всех таким многозначительным взглядом, что у женщин захватило дух.

— И вот этот самый сапожник, которого давно оплакали, по которому и поминки справили, в один прекрасный день взял да и явился к своей родной матери.

— С ума сойти! — опять воскликнула Эдуки.

— Кто же этому поверит! — развела руками моя мать.

— Не верь, если не хочешь. Только тот человек и сегодня здравствует и живет себе в Корети, словно и не уезжал никуда.

— Ах, Писти, родная ты моя!

— Что ни слово, то золото!

— Твоими устами да мед пить!

— Вот утешила!..

— Но ведь говорят… — нерешительно начала было Натела Одикадзе.

— Вот и ты, значит, слышала, награди тебя бог! — подхватила Писти слова Нателы как подтверждение своего рассказа. — Правда, поговаривают, будто он…

— Ну, что, что еще?

— Говорят, будто он обзавелся в России другой женой.

— Ой, врут, наверно! — не поверила мама.

— Другой женой, говоришь? А вот еще родственник Татуши нашей… Татуша, ты где прячешься? Кем он тебе приходится? Татуша! — оживленно вмешался в разговор весовщик.

— Да здесь я! — выступила вперед плотная приземистая девушка.

— Ну, так как, правда все это или одни разговоры?

— Правда. — Татуша запнулась и покраснела.

— Подтвердилось, значит?

— Да, мать собиралась съездить к ним.

— Чего же она ждет? Радость такая…

— Да в чем дело, скажите наконец толком!

— У него, понимаешь, точно такая же история.

— У кого?

— Кем же он тебе приходится, этот парень? Запутался я совсем.

— Он, он… — Татуша мялась и озиралась, подыскивая слово. — Он неродной сын моего дяди.

— Пасынок, значит! — подсказал кто-то.

— Ага, — подтвердила Татуша. — Пасынок.

— С фронта, что ли, вернулся?

— Вернулся и привез с собой жену, русскую, да такую красавицу!..

— Надо же!

— Ну и ну!..

— Вот ведь как бывает!

— А она — эта русская, оказывается, знала по-грузински и «гамарджоба» и «генацвале», — с довольной улыбкой вставил весовщик. — Родня мужа души в ней не чает.

— Счастливые…

— Что же наши ребята вестей не подают? — с завистью заметила Эдуки. — Или они хуже других.

— Наши ребята… — робко отозвалась Натела. — Может, кто и убит, только Фома-почтальон…

— Да ну тебя! — тут же оборвали ее. — Разве можно так говорить!

Натела умолкла, виновато отошла и спряталась за спиной подруги.

— Ну, теперь по домам, а то стемнеет скоро. — Эдуки спустила платок на уши. — Сейчас же про этого сапожника несчастной Эке расскажу…

— Да, да, Эдуки, — поддержала ее Писти. — Расскажи. Сердце мне подсказывает, что и наш Коция не совсем погиб.

— Что ты, Писти!

— С ума сойти!

— Я сон видела…

— Детьми тебя заклинаю, Писти, что ты видела?

— Будто бы, ты понимаешь… пошли, дорогой расскажу…

Все двинулись к деревне.

У чайной фабрики я сгрузил корзину с листом и погнал быков к деревне. Покачиваясь на арбе, я слышал иногда отдельные слова из рассказа Писти, восклицания Эдуки, недоверчивые вопросы мамы и подтверждения Татуши, Нателы и других.

Народ возвращался в поверженное неделю назад село и нес с собой новую силу и надежду.

Гогона вскарабкалась на арбу и тихо спросила:

— Как ты думаешь, Гогита, мой папа жив?

— Конечно, жив.

— А твой?

— И мой тоже жив.

Гогона долго молчала, потом снова зашептала у самого моего уха:

— Гогита!

— Да, Гогона.

— Как по-твоему, Гоча теперь дома?

— Дома, где же ему быть…

— И Тухия дома?

— И Тухия дома.

— Гогита, давай соберем подарки для наших. А?

— Но мы не знаем, где они?

— Где ж им быть! На фронте.

— Фронт, Гогона, большой.

— Пусть большой, мы побольше пошлем.

— Куда нам побольше, когда и самим…

— Все равно соберем.

— Собирали уже сколько раз.

— То агитаторы и бригадиры, а то мы сами — я, ты, Гоча, Тухия, все ребята.

— Ладно, Гогона, соберем.

Мы входили в село. Женщины шли впереди, шумные, беспокойные; за ними катилась наша арба. И когда народ, поделившись на группки, растекся по тропинкам, разошелся по домам, я понял, что побежденное неделю назад село восстало из пепла и побороло свое отчаяние.

В тот день победили мы. Село снова было в наших руках.

Глава двадцать шестая

ГОГОНА

Побитый на Волге и в предгорьях Кавказа враг отступил, Клементий Цетерадзе повесил на рот замок и стал усердней работать в колхозе.

Время шло. Кровопролитные бои продолжались, и, как ни прятался Фома-почтальон, нередко в каком-нибудь из домов точно бомба взрывалась — приходила похоронная на сына, брата, мужа… И будто снова погибали те, кого уже оплакали год или месяц назад, будто снова огнем и мечом проходил враг по нашему селу; снова рвали на себе седины матери, царапали щеки жены и жалостно ревели сироты; и снова село отбрасывало врага назад и восставало из пепла.

Так прожили мы третье лето.

Из своих старых тетрадей я вырвал чистые листы бумаги и сшил тетрадь для брата. Первого сентября мы проводили Зазу в школу.

Сестренке исполнилось два с половиной года, когда она встала на слабенькие ножки. Первые слова, которые она сказала, были: «Господи, господи!», потом «баба» и «мама». Теперь она играла одна и никого к себе не подпускала: укутывала своих тряпичных кукол в пестрые лоскутки, целовала их, баюкала и укладывала спать, кормила лепешками из глины, которые сама месила худенькими пальцами и пекла на круглых камешках.

Не дай бог, если Заза вздумает подойти к ней в это время. Она сердится, кричит, жалуется, что Заза стащил лепешки и ее детям не хватит.

— Ну и жадюга ты, Татия! — листая новую тетрадь, поддразнивал ее брат. — Прямо обжора.

А Татия в ответ:

— А ты сыр таскаешь!

Я не верю своим ушам.

— Что она сказала?

Глаза у Зазы наливаются слезами:

— Что ты сказала? — кричит он. — Да я прибью тебя за это!

— Вор, вор! Ты сыр таскаешь, вор! — упрямо повторяет Татия. Только Заза встает из-за стола, она, взвизгнув, ковыляет к бабушке. Но Заза успевает дать ей подзатыльник.

— Воришка, воришка! — верещит Татия и, не удержавшись на слабеньких ножках, шлепается на пол.

— Изувечил ребенка, изверг! — вступает бабушка. — Изувечил, чтоб тебя разорвало! В кого такие уродились.

— Заза! — вмешиваюсь я.

— Я убью ее! — ревет Заза. — Убью!..

— Заза!

— Уродина безногая!

— Замолчи, тебе говорят!

Я даю ему пинка под зад. Он увертывается, огрызается:

— Теперь ты еще пристал…

— Не трогай маленькую!

— А чего она обзывает!.. — Он не может удержать слез. — Недотрога какая!..

— Не замолчишь? Вот тебе! Вот тебе! — Я колочу его по макушке согнутым пальцем. — Сейчас же замолчи, тебе говорю! Заткнись!

— Ой-о-ой!.. У-у-у!

— Прибью! — распаляясь, ору я и, схватив его за плечо, больно стукаю об стенку.

На шум вбегает мать, ходившая к соседям, и, не разбираясь, набрасывается на меня с проклятиями.

— Чтоб ты околел раньше срока, нет на тебя погибели, разбойник окаянный! Зачем только такого на свет родила! — Взглянув на ревущего Зазу, она еще злее обрушивается на меня.

На крики и шум прибегает соседка, набиравшая воды из колодца. Собаки на улице поднимают лай.

Не в силах больше оставаться дома, я ухожу, ухожу, не оглядываясь, в ночь, одинокий, неприкаянный, никому не нужный. Долго брожу я по деревенским проселкам. Мне никуда не хочется идти, я никого не хочу видеть, не любимый никем и противный даже самому себе.

И вдруг мне навстречу попадается Гогона. И Гогона не нужна мне теперь, но она не пускает меня, усаживает рядом с собой на большой камень у калитки, и я начинаю рассказывать ей, что меня никто не любит, и я никого не люблю, и как можно любить моего брата, или сестру, или мою маму, которая только проклинает меня и хочет, чтобы я скорее умер… А папа… Папы, наверное, уже нет в живых, иначе он дал бы знать о себе, прислал бы письмо, пусть даже без обратного адреса.

Гогона слушает внимательно. Гоча никогда не выслушивает меня до конца — оборвет да еще дураком назовет. Гогона слушает, слушает, и ей не странно, что у меня так горько на душе.

Кто-то идет мимо. Но мы сидим так тихо, что прохожий не замечает нас… И я опять рассказываю…

Гогона слушает. Поздно взошедшая луна застает нас все на том же месте; Гогона все слушает. Потом она уговаривает меня пойти домой и лечь спать.

— Куда я пойду? У меня нет дома.

— Хочешь, пойдем к нам.

— Зачем к вам?.. — Я в тоске машу рукой и собираюсь уходить. Но иду я не к дому, а в обратную сторону — к околице.

— Гогита, куда ты? — тянет меня за рукав Гогона. — Лучше посидим еще.

— Чего уж там… Пойду. И ты ступай. Спи…

— Ничего. Еще рано.

— Да у меня дело есть; надо к Тухии зайти.

— Что ты, Гогита! Тухия небось уже третьи сны видит.

Я смотрю на луну, она всползла на макушку дерева.

Мы все стоим. Стоим и не уходим.

Где-то кричит петух, на его крик отзывается другой.

Гогона не выпускает моей руки.

— Давай я провожу тебя до дому, — тихо говорит она.

— А сама одна вернешься?

— Потом ты меня проводишь.

— А потом?

— Потом я тебя.

— А потом?

— Потом ты…

— А потом? — повторяю я, и мне делается смешно, в самом деле смешно. — Ладно, проводи.

— Я правда тебя провожу… Не веришь?

…И она идет рядом.

Мы идем медленно, очень медленно. До моего дома идти минуты две, не больше, он рядом, мой дом.

…И мы возвращаемся назад. Но до дома Гогоны еще ближе.

— Проводить тебя?

— А потом?

— Потом ты меня проводишь.

Мне опять делается смешно, и я соглашаюсь.

На этот раз мы идем еще медленнее. Но до моего дома совсем близко. До дома Гогоны еще ближе.

— Гогита!

— Да!

— Теперь иди домой!

— Так и быть, пойду… А ты?

— И я пойду.

— Вот и ладно…

— Хочешь, я еще раз провожу тебя?

— Не надо, иди, а завтра опять увидимся.

— Конечно.

Я стою и жду, когда она войдет во двор. Она останавливается у перелаза и спрашивает меня:

— Что ж ты не уходишь?

— Пойду, куда торопиться?..

На этот раз до моего дома гораздо дальше.

Какое-то время я раздумываю, куда идти. Потом, если ночь не очень холодная, забираюсь на арбу, а если свежо, влезаю в стог сена и долго-долго не могу уснуть. Я устал, глаза горят, но сон бежит от меня, и я думаю о Гогоне.

Глава двадцать седьмая

НЕНАСТНЫЕ ТУЧИ

С утра мужчины и женщины пошли в поле убирать кукурузную солому. Я предложил сначала сгрести всю срезанную кукурузу и свезти ее на арбе в одно место, но Эзика отсоветовал.

— Увяжем стебли в снопы, будь они неладны. А вечером сразу сложим, наскирдуем разом, никуда они не денутся.

Однако с утра ветер высушил кукурузные стебли, и вязать их было трудно: чуть затянешь свясло, они ломаются, крошатся.

Вечером Эзика отдумал скирдовать кукурузу; да и без него было ясно, что пересохшие стебли нельзя утаптывать — они искрошатся в пыль. Судя по закату, дождя как будто не предвиделось: солнце было обычного, красновато-желтого цвета, не такое, как перед непогодой, когда оно полыхает алым пламенем, окрашивая весь горизонт в цвет перезревшего кизила.

Но к ночи все переменилось. С запада поползли черные тучи и не было им конца и краю. Кромешная тьма опустилась на землю, не оставалось сомнений — будет дождь, и скоро.

Я вышел во двор, задрал голову, со страхом ожидая первых капель.

— Серапион! Эй, Серапион! — донесся до меня голос Эзики.

— Ну!.. Чего там? — отозвался Серапион.

— Несите фонари, коптилки скорее! Ливень надвигается, пропадем совсем. Гоча, беги в поле! Живее, живее… Шевелись!

Я бросился в дом, схватил зажженную коптилку, плеснул керосину в аробную плошку и, пока Эзика доковылял до нашего двора, уже стоял у калитки, готовый бежать в поле.

— Скорее, Гогита, скорее… А где мать?

— Мама?

— Все выходите, все! А ты шуруй сейчас же, ничего не подстилай и кольев не вбивай, прямо на земле скирдуй и утаптывай.

Я понесся по проселку.

— Ивдити! — звал Эзика мою мать. — Эй, Гогита! — кричал он мне вдогонку. — Зайди к Пати, захвати ее с собой, чтоб одна в поле не ходила, дура трусливая.

— Ладно, ладно, — крикнул я, не оборачиваясь, и мигом очутился перед калиткой Гочи.

— Гогона!

— Чего орешь? — отозвался Гоча. Я смутился: может, Гочу задело, что я позвал не его, а Гогону.

— В поле не идешь? — спросил я.

— Иду, иду. Не волнуйся.

В другое время я не заметил бы тона Гочи, схватил бы Гогону за руку и побежал. Но теперь мне почему-то стало неловко. Что подумает Гоча? Что я торчу у калитки, дожидаясь Гогоны? Сбегаю-ка я к Эзике: пока Пати соберется, Гоча с Гогоной меня нагонят. Сразу видно будет — жду, дескать, Пати, а не Гогону.

Я миновал двор Серапиона и вижу: у ворот Эзики огонек мигает.

— Пати, ты? — крикнул я.

— Я.

— Что фонарь горит? Или керосин некуда девать?

— Где уж там!

— Погаси, и так еле чадит.

— Я бы погасила, да темно очень…

— Не бойся, — сказал я и сам прикрутил фитиль в коптилке.

— Пошли? — спросила Пати, когда огонек у нее в руке истаял и погас.

— Го… Гочу подождем, — запнувшись, проговорил я, но в это время холодные капли дождя упали мне за ворот. — Дождь пошел! — вырвалось у меня.

— Идем, чего еще ждать?

— Пошли! — Я сжал в руках аробный светильник и зашагал быстро.

— Гогита! — встревоженно позвала Пати.

— Иди за мной, не бойся.

— Ой, как темно!

— Тут ровно, не споткнешься. Скорее, Пати, скорее!

Она старалась не отставать, но то и дело спотыкалась, а я все торопил:

— Дай коптилку! — Я протянул руку. — Без нее быстрее пойдешь.

— Нет, нет, не надо.

Руки у Пати горячие.

Где-то далеко ухал филин.

— Гогита!

— Что, филина не слыхала?

— Слыхала, но… Обожди немного. Не беги так…

Я замедлил шаг. Она догнала, пошла рядом. Накрапывал дождь. Я снова ускорил шаги.

В конце поля, когда мы свернули с аробной дороги к опушке леса и прямиком шли к пашням, филин ухнул так близко, что даже у меня по спине пошли мурашки.

— Гогита, боюсь! — прошептала Пати и остановилась.

— Чего боишься? — Я засмеялся нарочито бодро. — Взрослая женщина, а птичек боишься.

— Я птиц не боюсь, но филин… он как-то так кричит…

Я зацепился за куст ежевики, с трудом удержался на ногах.

— Что с тобой?! — Пати так и обмерла. — Гогита!

— Ничего, в колючки влез.

В чаще сгустившегося леса даже мне, знавшему наизусть каждую пядь, трудно было держаться дороги.

Вот поворот налево. Я свернул и наткнулся на Пати.

— Тут родник сочится, как бы в грязь не угодить. Иди сюда! Осторожнее… Еще… еще шаг. Теперь прыгай!

Пати перепрыгнула и пошла дальше по сухой дороге.

— Там повыше держись, а то слева облепиха разрослась, споткнешься, — предупредил я.

Только и я перепрыгнул через топь у опушки, как вдруг Пати вскрикнула и бросилась назад, ко мне.

— Что с тобой?

— Ой, там страшное что-то!

Я весь обратился в слух.

— Тебе показалось…

И вдруг… у меня язык присох к гортани: из лесу донеслось тяжелое сопение какого-то зверя.

— Оо-ой! — голос у Пати оборвался, она ухватилась за меня. Я почувствовал, как колотится ее сердце.

— Э-гей! — гаркнул я самодельным баском.

Никто не отозвался. Снова тяжелый вздох, тишина. Какая-то птичка перелетела с ветки на ветку в поисках ночлега.

— Э-гей!

Опять вздох и пыхтение где-то совсем рядом, у дороги.

— Какой там черт бродит? — закричал я, собрав всю свою отвагу.

Над нами пропищал совенок, послышался треск сучьев.

— Сюда идет? — прошептала Пати и, вся дрожа, крепче прижалась ко мне.

Я шагнул вперед. Я был ее единственной надеждой и должен был защитить.

— Стой! Вот я тебя… Стой, тебе говорят!

Опять затрещали сучья под тяжелыми шагами, что-то запыхтело ужасно. Волосы у меня на голове встали дыбом. И когда раздалось мычание, похожее на рев, я не сразу понял, что это корова. Корова, пасущаяся ночью в лесу.

«Кто спустил скотину, когда солома не убрана?» — возмутился я и вспомнил про Клементия Цетерадзе.

Ветер гнал по небу черные тучи. Накрапывал мелкий дождь.

Мы вышли в поле, зажгли фонарь и плошку и принялись сгребать кукурузные стебли.

В поле замелькали огоньки. Я огляделся: нет ли где Гогоны, но налетел холодный ветер, прижал пламя коптилки к фитилю, и фонарь наш подумал, подумал и погас. А дождь полил сильнее.

— Ну, теперь шевелись! — крикнул я и бросился к собранным в кучу кукурузным стеблям. Я втащил один сноп в середину и встал на него.

— Подавай сюда, Пати!

Пати укрепила плошку на торчавшем из земли обрезке стебля, отставила подальше погасший фонарь и стала подавать снопы.

Я принимал их и укладывал в стог, взбираясь все выше и выше.

Ветер сражался с пламенем плошки, трепал и терзал его.

Пати подтаскивала теперь по два снопа. Мы яростно работали под проливным дождем, промокшие до костей от дождя и пота.

Вокруг по всему полю при слабом, пляшущем свете коптилок и нарезанной резины ползали черные тени.

Я взбирался все выше, и подо мной поднимался и рос стог. Середина его вздувалась, точно вспученная, стоять было трудно, того и гляди, соскользнет нога и я полечу вниз.

Дождь лил вовсю. Крупные капли бежали по лицу, стекаясь у подбородка, они уже не были такими холодными.

А ночь все сражалась с пламенем плошки, и новые порывы ветра терзали его.

Солома намокла, отяжелела.

Пати кидает мне сноп, я не успеваю перехватить, и он скатывается назад. Она снова кидает сноп наверх, на этот раз я кое-как дотягиваюсь, кладу на место и приминаю ногами.

Еще раз налетает ветер и срывает пламя с нашей плошки.

Я беспомощно оглядываюсь. Ни зги не видать. Непроглядный мрак и обложной дождь.

Где-то далеко черноту неба распорола молния, глухо заурчал гром. И вдруг сверкнуло совсем близко. Короткая вспышка озарила все кругом. Я зажал руками уши. Женский крик слился с оглушительным треском грома.

— Гогита! — кричала Пати. — Слезай!

Я мигом скатился со стога.

— Что будем делать? — Промокшая насквозь Пати дрожала от холода и страха.

— Ничего, скоро пройдет… — сказал я, хоть видел, что этот дождь не из тех, которые скоро проходят.

— Может, уйдем?

— Куда идти в такой ливень!

Снова сверкнула молния, затрещал и раскатился гром, и столб света поднялся над вершиной горы.

Я бросился к стогу, втиснулся между снопами. Поднапрягся, руками и коленями раздвигая солому. Потом схватил Пати за руку:

— Залезай!

Она молча влезла в стог. Я попытался податься глубже, но от нерассчитанного усилия столкнулся с дрожащей Пати. И так мы и остались, тесно прижатые друг к другу. Я слышал, как Пати стучит зубами. За стогом по полю носился промозглый ветер, и я стискивал зубы, чтобы не дрожать. Двоим в стоге было тесно. Сквозь снопы над нами просочилась вода. Видно, она затекла Пати за спину: Пати вздрогнула и подалась ко мне.

Я хотел заговорить, хотел сказать, что ей, наверное, неловко стоять так, что дождь скоро пройдет, что… Но она была так близко, ее теплое дыхание касалось моего лица, и я не мог выговорить ни слова. А молчать было как-то странно.

Потом я почувствовал тепло с того боку, где стояла Пати.

Мне захотелось оттолкнуть ее и выскочить вон: под ливень, в грязь. Я даже сделал какое-то движение, но снова замер, не смея ни оттолкнуть Пати, ни сильнее прижаться к ее теплой груди. Теперь я боялся даже вздохнуть поглубже. В бедро меня колол острый стебель, но я не решался отвести его. Пати тоже не шелохнулась. От нашего дыхания воздух в стоге потеплел и сгустился, стало душно… Духота и тепло дурманят меня, но я не смею отвернуть голову.

Тепло… я боюсь его, боюсь сквозь нахлынувший дурман, оно не похоже на тепло одеяла, на жар огня. Оно совсем другое… Заза спит со мной в одной постели, но я никогда не чувствовал такого тепла. Опять хочу вырваться, бежать. Мне страшно. Лучше гроза, лучше ветер и дождь… Дрожь пронизывает меня от этого тепла. Так хорошо, так сладко, точно купаешься в сахарной воде или тонешь в теплом-теплом меду и помнишь только одно: у Пати горячая грудь.

Я уже не знаю, что делается за стогом: ветер там или дождь, гремит гром или гроза прошла, и существует ли вообще «снаружи», есть ли мир за этими копнами, вернее, за теплым туманом, поглотившим нас. Не знаю, сколько времени мы здесь: может быть, минуту, может быть, целую ночь.

…И слышу, точно сквозь глубокий сон слышу, меня кто-то зовет.

Зовут меня?

А кто я, разве у меня есть имя?

— Гогита-а-а!

Да, я Гогита.

Значит, меня зовут.

Но кто зовет?

Совсем рядом и очень громко:

— Гогита-а!

Леденящим порывом врывается этот голос в мое сознание, вернее, не в сознание, а в теплый туман, поглотивший меня, и рассеивает его.

— Гогита-а! А-уу!

Туман рассеивается, и я чувствую, что кто-то стоит, прижавшись ко мне, и слышу, как знакомый голос зовет:

— Гогита!

От этого голоса я трезвею, словно облитый холодной водой, и ощущаю, что вокруг кукурузные стебли, а снаружи ветер, и мир, и Гогона, и Эзика с его громким голосом.

— Тьфу, напасть! Куда они провалились, бестолковые!

Теперь я слышу, как прерывисто дышит Пати и как колотится ее сердце.

Эзика совсем рядом, зовет нас, но ни я, ни Пати не смеем подать голос. Я слышу его шаги, он обходит вокруг стога. Потом шаги затихают, он удаляется от нас. Но чем дальше он уходит, тем яснее я слышу его шаги, слышу, как он хлюпает по раскисшей от дождя земле. Знаю, что надо бежать отсюда, но я боюсь шагов, которые удаляются, уходят от нас, а я все слышу их, слышу, хотя они уже не достигают моего слуха… Острая боль в бедре. Провожу рукой по тому месту, куда меня колол стебель; меня толкают в грудь; холод обдает плечи и спину.

Какое-то время я один в стоге.

Дождь прошел.

Глава двадцать восьмая

Я НЕ ВИНОВАТ!

— Гогона!

Она вздрогнула, взглянула на меня и перешла к обочине.

— Гогона…

Она не отвечала.

— Гогона, я… ведь я…

Она поравнялась со мной, прошла мимо и, не оглядываясь, пошла дальше.

Накануне я до полуночи бродил по всем проулкам, несколько раз проходил мимо двора Гочи, заглядывал туда. Так и не повидал ее. А сегодня с утра ждал, когда она будет возвращаться из школы. И вот Гогона прошла мимо и не сказала мне ни слова.

Я сорвался с места, забежал вперед, загородил ей дорогу.

— Гогона, почему ты молчишь, Гогона!

Она попыталась обойти меня. Я знал, что она еще больше рассердится, но что мне было делать? Я опять загородил ей дорогу.

— В чем дело, Гогона? — Но тут я сам вспомнил позапрошлую ненастную ночь в поле, и у меня сорвался голос.

Гогона стояла передо мной, опустив глаза. Потом скользнула взглядом по моему лицу и, глядя через мое плечо на дорогу, проговорила:

— Дай пройти…

Взгляд у нее был холодный, строгий, а голос мягкий, умоляющий. Я знал, что Гогона должна сердиться на меня, но почему у нее так дрожал голос?

— Дай пройти, Гогита! — повторила она, и в голосе ее была и просьба и упрек.

— Гогона, почему ты так?.. Почему?..

— Не трогай меня, пусти.

И все же она не двинулась с места, ей не хотелось уходить от меня, она не могла уйти, и голосом, в котором не было злости, она только просила:

— Дай пройти, Гогита, пропусти меня.

— Я ведь тогда звал тебя, Гогона…

Она отмахнулась, словно не хотела говорить об этом. И в то же время я чувствовал, что ей хочется, чтобы я оправдался, она ждала этого и не уходила. Я в первый раз увидел Гогону с опущенной головой.

— Я звал тебя, Гогона, и…

— Я знаю, что звал! — перебила она.

Ей не терпелось узнать, почему я оставил ее в тот вечер одну, почему без нее стоговал кукурузу, ту самую, которую мы вместе сеяли, пололи и убирали. Наверное, она хотела узнать и о том, почему я укрылся в стоге вместе с Пати, почему Эзика не мог найти нас и почему, нагнав его в поле, мы украдкой прошли мимо, будто не узнали, а Пати в страхе бросилась к калитке, вбежала в дом и заперлась в боковушке, пристроенной в свое время для молодых.

Гогона хотела знать почему… Но что я мог ей сказать? Как мог объяснить свою неловкость и смущение там, у ее калитки, когда на мой голос откликнулся Гоча? Или разве я мог сказать Пати: «Подождем Гогону», — когда дождь уже начался; разве мог не защитить ее, беспомощную, на опушке леса или не укрыть в стогу от грозы и ливня. Ведь тогда Эзика еще ковылял по деревне — собирал людей, и у нее не было защитника, кроме меня…

— А потом?

— Потом?.. Не знаю… Ей-богу, не знаю.

— Ты позвал меня, — напомнила Гогона.

— Позвал и… Ну да, позвал.

— Уйди! Лучше уйди от меня! — в сердцах крикнула Гогона и шагнула вперед.

— Гогона! Подожди, Гогона, я все тебе расскажу!

— Не хочу… Я не хочу ничего знать.

— Постой, Гогона!

— Нет… Нет…

— Почему вы не вышли, когда я тебя позвал?

— Не вышли, и все! — не оглядываясь и не замедляя шага, бросила она.

— Но почему, Гогона, почему…

— Потому…

— Ну, все-таки?

— Заняты были, резину резали, керосина не было.

— И потом не догнали нас…

— Не догнали, и все…

— Да вы просто не хотели догонять…

Мы подошли к дому Гогоны.

Я заглянул во двор, не видно ли Гочи, и, забежав вперед, преградил дорогу к калитке.

— Я не пущу тебя, Гогона!

— Пусти.

— Ты знаешь, я бы подождал тебя, конечно, подождал бы, но Гоча…

С минуту она, насупив брови, думала над моими словами.

— Я постеснялся Гочи… Раньше все было по-другому. Ну и… И тогда… тогда я решил подождать тебя за деревней.

Гогона очнулась.

— А потом?

— Потом…

Гогона посмотрела на меня в упор. Я не выдержал ее взгляда. Она вздрогнула, увидела что-то в моих глазах и отступила на шаг, не спуская с меня глаз. Она что-то видела и самой себе не верила, чувствовала, что произошло что-то ужасно-непоправимое, и робко ждала чуда. И когда я уронил голову на грудь, она испуганно вскрикнула:

— Гогита!

Я не поднял головы, не сказал ни слова. Беспомощная, испуганная, она бросилась прочь от меня, хотела убежать, потом вспомнила, что ее дом рядом. Кинулась вперед, протиснулась к перелазу за моей спиной. Она уже перенесла через него ногу, когда я обернулся, охваченный отчаянием. Неужели Гогона не будет больше говорить со мной, не будет ходить в поле и плести мне шапку из зеленых веток — защиту от солнца, неужели не будет, встретив меня ночью на проселочной, утешать, успокаивать и провожать до дому? Неужели я теряю Гогону? Теряю Гогону, когда у меня нет на свете никого, кроме нее…

— Гогона! — крикнул я. Я уже не мог загородить ей дорогу, не мог дотянуться до нее через перелаз. И тогда я схватил ее за ногу и, обеими руками прижав к груди, сказал: — Я не виноват, Гогона, видит бог, не виноват!..

— Пусти! — Она оттолкнула мои руки. — Уходи, или я позову Гочу!

— Нет, Гогона, нет. Я, я… — Я прижался головой к ее колену и заплакал. — Я не виноват, Гогона…

Глава двадцать девятая

БЕССОННЫЕ НОЧИ

Оказалось, что в ту проклятую ночь Гогона искала меня под проливным дождем. Искала сначала вдвоем с Гочей, потом в темноте потеряла Гочу и одна обошла все скирды, прибежала назад в село, звала меня у дома Эзики, — потом опять на кукурузные поля. По дороге встретила Эзику, спросила у него, где Пати, и, узнав, что она тоже пропала, опять кинулась в темноту. Поздно ночью, когда Гоча уже спал, она, крадучись пробралась к себе. Весь следующий день не выходила из дому, не пила и не ела. Дома перепугались: решили, что она простудилась в дождь и заболела.

Я тоже не спал всю ночь и весь день и следующую ночь бродил по деревне, искал Гогону — а она в это время лежала ничком на постели, уткнувшись лицом в подушку. Наутро, чуть свет, Гогона пошла в школу, за все пять уроков не сказала и пяти слов; Тухия рассказал мне, что на перемене он зашел в седьмой класс, а Гогона сидит, обхватив голову руками, и, когда он попросил у нее листок бумаги из тетради, далее головы не подняла.

И вот я встретил ее по дороге из школы… Она бросила меня, плачущего, у перелаза и убежала в слезах. На веранду вышел Гоча, я повернулся и пошел. Один, совсем один.

С того дня я все вечера шатался по улицам и проулкам, но ни разу не встретил Гогону. Разве что днем, когда она возвращалась из школы; но она молча проходила мимо, не взглянув на меня. Да и мне нечего было сказать ей. Я смотрел вслед, пока она не скрывалась за поворотом, и шептал:

— Гогона, Гогона, почему вы не пошли со мной сразу, когда я позвал… Я не виноват, Гогона…

А время шло, равнодушное к войне и кровопролитиям, к моим бессонным ночам и к слезам Гогоны. Ему не было дела ни до хромоты Эзики, ни до страхов Пати, ни до черных платков матерей, ни до голода Тухии и его братишек, ни до Фомы-почтальона и Клементия Цетерадзе, ни до несчастной Элпите, совсем почти обезумевшей в ожидании сына.

Когда мы очистили от врага пол-Украины и гнали его по лесам и болотам Белоруссии, по деревне прошел слух, что в окрестных лесах укрываются не то десантники, не то вражеские разведчики.

Одни говорили, что враг не мог забраться так далеко, так что, скорее всего, в лесу укрываются бандиты; другие уверяли, что это сбежавшие из лагеря пленные немцы. Клементий утверждал, что с моря прилетели турецкие самолеты и что в нашем лесу парашютистов, как грибов. Говорили разное, но все боялись выходить из дому. У живущего на другом краю села Исидора Керкадзе свели козу со двора и прямо с ветки стащили ночью кукарекающего петуха. У другого закололи полуторагодовалую нетель, хотя в это время зять его спал на веранде.

Дважды пожаловали и к Эзике, но Эзика заметил их и до самого леса проводил отборным матом.

С тех пор, как началась война, воровство и грабежи участились, но мы никак не могли напасть на след бандитов, а кто не пойман, тот не вор.

Как-то поутру Карпе Капанадзе-заика из верхней части села подсушил у очага две щепотки отсыревшего пороху, потом зарядил ржавый самопал осколками чугунка и по первому снегу подался в горы, в надежде подстрелить какого-нибудь полуслепого зайца и побаловать мясцом своих ребят.

К полудню он как ошалелый вбежал в контору, ворвался к председателю и, особенно сильно заикаясь от волнения, целый час не мог ничего объяснить.

— Че-че-че-че! — Он тыкал в лицо Бидзине рукой с загнутым большим пальцем. — Че-че-четыре, своими глазами видел. — И испуганно озирался. Из его слов Бидзина все-таки понял, что Карпе видел в лесу четырех человек, вооруженных короткоствольными дисковыми карабинами; у одного из них за спиной висел чемодан; все четверо грелись у костра…

Бидзина не посмел пойти на вооруженных до зубов «леших» с ржавым Капанадзевым самопалом и бросился в район.

К вечеру все мужчины в селе были наготове, ждали милицию; в сумерки лесом подошла милиция, за ней взвод солдат и расположились за селом.

Было время позднего ужина, когда в нашем дворе залаяла собака.

— К нам кто-то… — насторожилась мама.

— Позовет, если к нам.

Собака опять залилась лаем.

Я выглянул за дверь.

— Эй!..

— Поди-ка сюда, Гогита!

Я узнал голос Эзики. Вышел. Он стоял передо мной с ружьем через плечо.

— В чем дело, дядя Эзика? — удивился я.

— Вот куда забрались, сволочи! Оказывается, у нас под боком сидят, в нашем лесу. Только ты дома не проболтайся.

— А что, секрет?

— Секрет. Зачем зря баб пугать? Хотел ружье тайком вынести, да здоровое оно, не спрячешь. Углядела, сукина дочь, обмерла — душа в пятки…

— Кто?

— Да Пати…

— Пати… — повторил я, похолодев.

— Ну, да. Свихнется, трусиха, пока я вернусь. А если выстрел услышит?.. И то сказать: дом на отшибе стоит, возле леса.

— Вам придется стрелять?

— Как знать? Живьем не дадутся, погань этакая.

— Что же делать?

— Пошел бы ты к нам, Гогита. Раза два я их выпроводил; грубо, понимаешь, получилось. Как бы в третий раз не пожаловали. Брать-то у меня нечего, да девка помрет от страха. Хочешь, зайди по пути к Гоче, возьми у него отцовский дробовик. Я тебе пороху отсыплю на один выстрел.

— К вам? — Я невольно отступил на шаг.

— Да, к нам. Я, верно, до утра проплутаю, пропади они пропадом… А ты ступай, только ей ни слова.

Я молчал.

Эзика отвернул полу ватника, засунул руку поглубже в карман, вытащил горсть пороха, перемешанного с дробью, и высыпал мне на ладонь! Потом с трудом повернулся на одной ноге и заковылял к воротам.

Я стоял, держа на протянутой ладони горстку свинца и пороха, пока не услышал голос Зазы:

— Гогита!

Я насыпал заряд в подол рубахи, затянул его узлом и запихал в брюки.

— Не задерживайся долго, не простудись, сынок! — наказывала бабушка, когда я выходил из дому.

— Ты куда так поздно? — сердито спросила мать.

— Дело есть!

— Смотрите какой! И не скажет, что за дело. Язык, что ли, у тебя отсохнет?

— Не могу, мама.

— Ты бы лучше спать лег, а с утра и пойдешь, — посоветовала бабушка.

Небо было безоблачное. Под ногами похрустывал снег. Дорогу тоже подморозило, но ноги слегка вязли в незатвердевшей грязи.

Долго я стоял у калитки Гочи. Наконец нерешительно вошел во двор. Залаяла собака, но я промолчал, чтобы Гогона не услышала меня.

Потом скрипнула дверь.

— Кто?!

— Гоча, выйди-ка сюда!

Собака узнала меня и затихла.

— Сам иди сюда!

В дверях мелькнула Гогона.

— Кто там?

— Кажется, Гогита, — ответил брат.

Она скрылась за дверью.

Гоча вразвалку вышел ко мне на подмороженный снег.

— Ты что не войдешь? Торчишь посреди двора! — недружелюбно проговорил он.

— Дело у меня к тебе. — Я посмотрел на дверь. Гогона, наверное, стояла поблизости и слышала нас.

— Ну что…

— Понимаешь, какое дело… — Я опять покосился на дверь.

— Да что ты не разродишься никак?

— Одолжи мне ружье, — выпалил наконец я.

— Какое еще ружье? С ума ты, что ли, сошел?

— Дедушкино ружье.

— Оно же ржавое.

— Все равно какое, одолжи. Эзика меня прислал.

— Эзике, что ли, нужно ружье?

— Нет… Но Эзика просил…

— Где мне сейчас его искать? Зашел бы утром.

— Утром я назад принесу.

— Хоть не приноси. На черта оно мне!

Гоча пошел к дому.

— Только не говори Гогоне, — предупредил я.

Глава тридцатая

РАННИЕ ПЕТУХИ

Кошка с горящими глазами перебежала мне дорогу по снегу и скрылась за кукурузным амбаром.

— Пати.

Из окна падал красноватый отсвет очага. С ружьем за плечами я поднялся на веранду. Постоял, потом стал счищать налипшую на ноги грязь.

Было тихо.

— Пати!

Я услыхал, как у очага свалилась чурка.

«Открывать идет», — подумал я. Но дверь оставалась на запоре, и чурку не подняли и не поставили на место.

Я стоял и счищал с ног грязь.

В амбаре истошно мяукала кошка, встрепенулась курица на ветке. Я хотел еще раз позвать Пати, но голос не подчинялся мне. Я чувствовал: Пати знает, что я стою за дверью. Она не спала, когда я подошел к дому; сидела на чурке у огня, и чурка упала, когда она встала.

Где-то опять мяукнула кошка и пробежала по канавке вдоль дома. За ней промчался кот с белыми подпалинами. Кошка обежала вокруг дома и вверх по столбу бросилась на чердак.

— Цыц! — пугнул я кота, бежавшего за ней. Кот замер и уставился на меня горящими глазами, чуть шевеля кончиком хвоста.

Я еще раз цыкнул на него и шагнул вперед, радуясь, что нашел себе занятие. Мне не хотелось в дом. Я предпочел бы остаться здесь, на веранде, и караулить с ружьем в руках до возвращения Эзики. Или вернуться домой сейчас же… Но я не мог так поступить. Я любил и уважал этого сурового старика и не мог прекословить ему.

Кот бросился к крайнему столбу, почти беззвучно взлетел вверх и скрылся под крышей.

Я вернулся к дверям.

— Пати!

— Что тебе, Гогита? — сразу же отозвалась она.

— Ничего! Открой дверь!

Наступило молчание.

Она, наверное, не знает, что меня прислал Эзика; он, должно быть, не сказал ей.

— Пати, меня прислал Эзика!

— Отец?

— Да, он сказал, что…

Скрипнул засов, дверь приоткрылась.

Я снял ружье с плеча и шагнул через порог.

Посреди просторного бревенчатого дома на земляном полу тлели угли. Красноватый свет от очага падал на прижавшуюся к дверям Пати. Мне показалось, что она стала как-то меньше ростом.

— Испугалась? — проговорил я и поставил ружье на глиняный пол.

— Испугалась.

— И чего ты все пугаешься?

— Не знаю.

Я снял дождевик, бросил на тахту и подошел к огню.

— Есть наколотые дрова?

— Есть.

— Эзика оставил? — проговорил я, чувствуя, что надо сказать что-то, надо разговаривать свободно, все равно о чем, лишь бы говорить.

Я перешагнул через свалившуюся чурку и присел на корточки перед огнем. Разворошил угли головешкой, погрел руки.

— Март на носу, а холода все держатся.

Пати отошла от двери.

Я потянулся к охапке дров, сваленной у очага, взял несколько тонких поленьев, подложил в огонь и принялся опять греть руки.

— Вот холода так холода!

Пати не отозвалась, она по-прежнему молча стояла поодаль.

— Садись, Пати! — Я подставил ей упавшую чурку.

— Сейчас. — Она потянулась за чуркой, рука у нее дрожала.

— Что, замерзла?

— Да.

Дрова чадили. По головешкам перебегал слабый, синеватый огонек. Я нагнулся и подул; потом вдохнул пыльный, нагревшийся у очага воздух и еще раз подул. Язычки пламени высунулись между поленьев. Пати натянула платье почти до щиколоток и молча уставилась на огонь. Я тоже старался не смотреть в ее сторону и внимательно разглядывал очажную цепь, свисающую с потолка.

На чердаке из конца в конец с шумом пронеслись кошки. Огонь разгорелся, и в комнате стало светлей.

Я обвел глазами комнату.

— Ты дверь забыла запереть! — Я сорвался с места.

— Пусть… — торопливо и как-то робея остановила меня Пати. — Пусть будет открыта…

— Дует в щели, зачем оставлять?

Я плечом прижал дверь и заложил ее щеколдой. Возвращаясь на место, вспомнил про ружье.

— Вот голова, мне же надо ружье зарядить! — сказал я, радуясь, что нашлось какое-то дело для меня.

— Ружье… — прошептала Пати.

— Да, ружье. Ничего страшного, конечно, но лучше зарядить. Порох у меня есть, Эзика дал…

— Тебе отец дал порох?

— Да.

— А куда сам пошел?

— К утру вернется.

— Почему к утру?

— Пока они все леса обойдут, ему ведь трудно ходить.

— Значит, правда, что Карпе рассказал?

— Правда или нет, а проверить надо.

— Не случилось бы с ним чего.

— Что с ним может случиться?.. Карпе говорит, их всего четверо, а что такое четыре человека?

— Говорят, война скоро кончится. Хоть бы вправду кончилась скорей.

— Нашим до границы осталось немного. Партизаны теперь в армию вливаются. Ушанги Чхаидзе письмо прислал, пишет, что партизанил. Вот еще второй фронт открыли бы, нашим полегче было б.

— И где они все? Только об одном Ушанги Чхаидзе и знаем, а больше ни о ком.

— Да, больше ни о ком. Война… Ничего не поделаешь…

Я вынул из кармана узелок с порохом и дробью. Отобрал дробь и насыпал в дуло дробовика.

— У тебя не найдется клочка бумаги? Надо порох от дроби отделить.

Пати принесла клочок газеты. Я скатал из него шарик, затолкал в ствол дробовика, засыпал сверху дробью и все это прикрыл пыжом. На дуло дробовика я надел капсюль и прислонил ружье к стене. Подбавил дров в огонь и, оставшись без дела, невольно встретился взглядом с Пати.

Мы оба молчали.

На ветке дерева за домом закричал петух.

Пати вздрогнула.

Закукарекали на других дворах.

— Петухи кричат, — сказал я.

— Да…

— Должно быть, за полночь перевалило.

— Да, поздно. Поспишь?

— Нет, я не к тому…

— Ложись, если хочешь.

— Да нет, одну ночь я могу и вовсе не поспать.

— Я постелю тебе на тахте.

— Нет. Уж лучше ложись сама, а я устроюсь на чурках у огня, только потом, попозже…

— Почему?..

— Ничего, не замерзну, не беспокойся. Мне часто приходится спать на арбе, привык…

— Ты ничего не боишься! — сказала Пати. Наверное, она вспомнила ту ночь в поле.

— А чего бояться, ничего страшного нет. По-моему, никто не должен бояться. Разве Амиран боялся? — спросил я и сам удивился своему вопросу.

— Кто? — смутилась Пати.

— Амиран.

— Не знаю, — качнула головой Пати.

— Да нет, я просто так спросил. — И, чтобы рассеять неловкость, стал рассказывать: — Мне приходилось всю ночь напролет искать быков в лесу. И я совсем не боялся. А с мельницы сколько раз возвращался один в безлунную ночь!..

— Мужчины ничего не боятся!

— Не только мужчины. Вот Гогона девочка, а тоже не боится.

— Гогона…

— Хоть всю деревню ночью обойдет, если понадобится.

— Гогона хорошая девочка, — сказала Пати и посмотрела мне в глаза.

У меня покраснели уши.

Снова захлопал крыльями петух и протяжно закричал. За ним по очереди прокричали петухи во всех дворах.

— Вторые петухи, — сказал я, глядя на Пати. — Ложись, отдохни, тебе спать хочется.

— Нет, я постелю тебе…

— Да мне ничего не надо, укроюсь дождевиком, и все.

— Ну почему, отцовским одеялом укроешься.

— Все равно до утра недолго. Только и успеешь глаза закрыть…

Она пошла к тахте, стоявшей у стены. Разложила тюфяк и одеяло. Потом вышла в холодную боковушку, пристроенную к срубу, и принесла оттуда мутаку[6] и простыню.

— Не надо, Пати, я без простыни лягу.

Я поворошил тлеющие головешки и в свете разгоревшегося очага пошел к разостланной постели.

— Ты сама ложись.

— Я потом.

— Почему потом? Ты иди, я закрою двери на запор.

— Нет, я боюсь ложиться в той комнате.

— Тогда… — Я посмотрел кругом. Кроме тахты, в комнате ничего не было. — Тогда постели себе здесь же, на другом конце.

Опять один за другим прокричали петухи.

Я с головой укрылся одеялом и замер. Пати бесшумно постелила себе в конце тахты и легла так тихо, что тахта даже не скрипнула.

«Постараюсь заснуть, — подумал я и закрыл глаза. — Спать, спать. Утром столько дел…»

Пати не спит.

«Ну и пусть не спит, раз не хочет… Утром нужно сходить к Гиге, узнать, когда у него будет время для меня… Тысяча дел у этого Гиги. Ничего не поделаешь…»

Пати учащенно дышит. Не спится ей что-то.

«Может быть, Гоча? Да нет, не Гоча, Гига мне сделает обод для колеса; Гига сумеет. Надо утром пораньше сходить к нему…

А Пати… в ту ночь…

Скоро ли рассвет? Хоть бы поскорее…»

В третий раз закричали петухи, еще протяжнее, чем прежде, еще громче.

«А Пати и петухов боится. По мне, пусть себе кричат, даже лучше, все не так тихо…

Завтра Гиге… Не Гиге, а Гогоне… Нет, Гиге. А Пати в ту ночь…

Почему она не засыпает, чего ждет? Если б она уснула, я тоже сразу бы уснул.

Завтра после школы я встречу Гогону. Буду ждать ее, ждать хоть до вечера.

Завтра я повидаю Гогону…

Может быть, Пати боится кошек?.. Тот пестрый кот не отстает никак… Не Клементия ли это кот? А серая — Эзикина кошка. Да нет, не Эзикина, а Патина. Эзика терпеть не может ни собак, ни кошек.

Любит ли кошек Гогона? Вот не знаю… Любит, наверное, она ведь такая…

Пати боится кошачьего мяуканья, а у этого кота такой противный голос…»

Опять завозились на чердаке кошки, взвыли, зафыркали и с гулким стуком спрыгнули на пол.

— Боюсь! — прошептала Пати.

Я приподнял голову: в красном свете тлеющего очага пестрый кот медленно подбирался к кошке, как кнутом, помахивая хвостом.

— Страшно… — прошептала Пати. — Я боюсь… — и приподняла голову с подушки.

Пестрый кот прыгнул через чурку. Кошка взвизгнула. Чурка с грохотом упала. Разлетелись искры.

— Гогита! — крикнула Пати. — Гогита, мне страшно!

Я поднялся на постели.

Серая кошка вырвалась опять, метнулась к столбу на чердак. Пестрый духом бросился за ней.

— Мне страшно, иди ко мне, Гогита!

— Что с тобой, Пати? — спросил я, не двигаясь с места.

На чердаке опять истошно взвыли кошки; что-то загремело.

— Ой, страшно! — вскрикнула Пати и бросилась ко мне. — Боюсь, Гогита, боюсь… — всхлипывая, зашептала она и прильнула ко мне. — Боюсь… Три года одна в этой боковушке и боюсь, боюсь… Ночи напролет глаз не сомкну, страшно. Эзика мою мать на порог не пускает, некому сказать, никто не знает… только ты… ты один знаешь, какая я трусиха…

Пати в страхе прижимается ко мне и шепчет горячими губами у самого моего уха:

— Боюсь, Гогита, боюсь… боюсь… боюсь…

Глава тридцать первая

Я И ТУХИЯ

Заря еще не занималась, когда, зажав под мышкой отцовский дождевик, я бежал по тропинкам за деревней и у меня дрожали колени. Темнело в глазах, гудела голова, а я бежал, бежал, не зная куда…

— Гогона!

Я вздрогнул, напуганный звуком собственного голоса, остановился, попятился, точно Гогона могла увидеть меня. Гогона… Как я посмотрю ей в глаза… Вот здесь, возле этой калитки, у этого перелаза мы с Гогоной…

Я пятился назад. Еще, еще… Мне вдруг показалось, что Гогона все знает! Она видела, видела, как я брал у них ружье, видела, как я сидел у очага напротив Пати, как мяукали кошки и кричали петухи, как испуганная Пати бросилась ко мне и до рассвета прижималась, обнимала, обжигала своим горячим дыханием и губами.

— Гогона знает, знает! — вырвалось у меня, и я повернул обратно. — Знает, узнала… Помогите! — Я побежал обратно, через поле в лес, не разбирая дороги. В лесу я упал лицом в колючие кусты ежевики, накрылся дождевиком и заплакал.

— Гогона… моя Гогона…

С того дня я стал совсем одинок. Я избегал встречи с Гогоной и ни разу не подходил к ее дому. Я не ходил по тем дорогам, по которым могла пройти Гогона. Я не смел встретиться с ней. Я избегал Гочи, встреча с Эзикой пугала меня, как смерть. Я не мог слышать имени Пати даже из чужих уст.

С того дня что-то болело и ныло у меня в груди, но мне не с кем было поделиться; мне было страшно, но признаться я не мог.

Трудно, когда хочется есть и никто не накормит тебя, холодно — и никто не пригреет тебя, надежда покинула — и некому тебя утешить.

Еще труднее, когда знаешь, что тут же рядом, совсем близко от тебя живет человек, который так хорошо понимал тебя; преданный до конца, сидел с тобой на холодном камне, до утра слушал твои жалобы на судьбу, крепко держал в своих руках твою руку…

Ох, как это трудно…

Что было дальше, я почти ничего не помню. Выловили ли на самом деле в ту ночь вражеских разведчиков или разбойников? Чем я занимался остаток дня? Помню только, как молчаливо гнал своих быков, чтобы никто не видел и не слышал меня, работал там, где не было поблизости никого, возвращался домой поздно, задворками. И к быкам я стал относиться равнодушно. Ни разу не приласкал сестренку Татию, не учил Зазу уму-разуму. С мамой почти не разговаривал, даже единственное папино письмо бабушке перечитывал Заза.

Я бродил по деревне, избегая людей, чтобы никто не заглянул мне в глаза.

Неделями не заговаривал я ни с кем и только поздно вечером украдкой выходил на проселок, подходил ко двору Тухии и тихо окликал его. Обычно он уже спал в это время, но я, выждав немного, опять звал. Я боялся разбудить его мать, но она всегда просыпалась. Потом просыпался и Тухия и, натянув на себя рваные обноски, на цыпочках выходил во двор.

— Гогита, ты? — спрашивал он, протирая глаза.

— Я, Тухия, я…

Мы садились у канавки, за домом, я протягивал ему кусок мчади.

— Ребят покорми, Тухия.

— А ты сам?

— Малышей жалко, а мы как-нибудь проживем. Мы ведь давно уже не маленькие.

— Хорошо! Я сейчас. — Он шел к дому, но скоро возвращался. — Спят они, утром дам.

Потом мы долго сидели молча. Иногда он спрашивал, нет ли вестей от отца.

— Нет! — говорил я. — А от твоего?

— Нет. Совсем ничего нет!

И мы опять надолго умолкали.

В тот раз Тухию, как всегда, одолевал сои, его большущая голова клонилась на грудь, но, встрепенувшись, он вдруг заговаривал, скорее для того, чтобы разогнать сон:

— Теперь война скоро кончится!

— Разве она когда-нибудь кончится?

— Наши давно перешли границу.

— Да, перешли.

— Что-то долго она тянется. Доски с убежища все равно уже не годятся для дома.

— Сгнили?

— Сгнили. Ну и пускай. Главное, скорее бы кончилась война…

Мы опять помолчали. Поздно. Я чувствую, что пора уходить, и боюсь одиночества.

— Я хочу кое-что рассказать тебе, Тухия.

— Говори…

— Вот что…

— Говори, Гогита, говори, — подбадривает он, наклоняясь ко мне.

— Тухия, правда, Гогона хорошая девушка?

— Очень хорошая.

Я не знаю, что сказать дальше, и молчу. Продолжает он.

— Но почему она сердится на тебя?.. Или ты на нее?

— Да, я… Нет, это она сердится…

— Почему? Ты чем-нибудь ее обидел?

— Обидел, Тухия, очень обидел…

— Что ты такое мог сделать?

— Эх, Тухия…

— Не знаю. Наверное, ты виноват, раз сам говоришь, но она сердится не только на тебя. По-моему, и на меня, и на всех на свете, даже на брата. Ходит все время заплаканная…

— Да, может быть, она и на тебя сердится, и на брата…

— Но при чем тут я?

— Ты ни при чем, конечно. Это я ее обидел…

— Да, наверное, горько ей пришлось…

Больше он не спрашивает ни о чем, понимая, что я ничего не скажу.

— Хорошая она девушка, и не нужно было ее обижать, — качает он своей большой головой.

— Это верно, — говорю я, проглатывая комок в горле. — Только я не виноват, Тухия.

— Не виноват?

— Нет.

— А кто же?

— Ну я же говорю тебе, не я. — Слезы подступают к глазам. — Поверь мне, Тухия, хоть ты один поверь. Я не виноват…

— Если так…

— Конечно, так!

— Кто же тогда?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Кто виноват? Может быть, Гогона, может, Гоча, может, Эзика, Пати… Помнишь, как ты размозжил голову своей Толии? Разве ты был виноват в этом?

— Не знаю, — говорит Тухия со слезами в голосе.

— Вот видишь, не знаешь. Ты не виноват. А может быть, Толия сама виновата, или я слишком близко поставил арбу под явором, или кто-нибудь другой… Ты-то ведь не виноват.

— Не виноват, — говорит Тухия.

— Вот и я не виноват. Может, ты знаешь, кто виноват?

— Не знаю…

— И я не знаю…

— Откуда тебе знать…

А ночь проходит. Где-то кричат петухи. Я вздрагиваю, пугаюсь.

— Что с тобой? — спрашивает Тухия. — Померещилось что-нибудь.

— Нет, ничего…

— Ты раньше не боялся, даже ночью…

— Не боялся, а теперь боюсь, всего боюсь…

— Как же ты пойдешь один?

— Пойду: ничего, все равно пойду.

Я встаю. Ноги затекли от долгого сидения.

— Значит, пошел?

— Пошел…

— Ну, ладно, завтра приходи, если хочешь… Я долго не усну.

— Приду, может быть.

— До свидания!

— До свидания!

— Постой, хочешь, я провожу тебя немного?

— Не надо, зачем. Иди спать.

— Куда ты в эту сторону?

— Отсюда обойду, — говорю я и иду к огородам.

Он долго смотрит мне вслед. Потом осторожно, чтоб не разбудить спящих братьев и сестер, открывает дверь и скрывается в доме. Кругом тишина. Наверное, он лег. Ему долго не даст уснуть кусок кукурузной лепешки под подушкой. Но потом он все-таки уснет.

Я иду, ссутулясь, вдоль изгородей и, если где-нибудь мяукнет кошка или прокричит петух, вздрагиваю, останавливаюсь, растерянный, оглядываюсь назад и шепчу:

— Эх, Тухия, Тухия, мне бы быть на твоем месте, Тухия!..

Глава тридцать вторая

ЭЗИКА

Время идет медленно, но идет. Прошло четвертое лето войны, в четвертый раз деревья сбросили листья, настала четвертая осень. Но вот и осень прошла. Небо набухло горем и злобой. И зарядили долгие, холодные дожди.

Наша армия двигалась вперед. В душе у меня росла надежда, что проклятия деда Тевдоре наконец-то обрушатся на тех, кто убил наше детство; я радовался тому, что, может быть, скоро вернется отец Гогоны. Я сам не посмел бы встретить его, поздравить его семью с таким счастьем, но про себя поздравил бы. Я не сумел оправдать надежд того далекого дня, когда они с моим отцом с тревогой смотрели на нас — на Гогону, на меня и на Гочу. Я старался, видит бог, старался, как мог, оправдать эти надежды, но не сумел. Зато Гоча и Гогона оправдали. Как было бы хорошо, если б их отец вернулся.

А бедняга Капито, отец Тухии! Часть его досок сгнила над убежищем, часть забрал Клементий Цетерадзе за горсть кукурузы. Как было бы хорошо, если бы и дядя Капито вернулся домой!

Недавно Тухия рассказывал мне, что встретил Клементия Цетерадзе и тот бил себя в грудь и говорил, что вот скоро кончится война и, наверное, найдутся люди, которые скажут про него, про Клементия Цетерадзе, что он жил-де не так, как надо. Обязательно кто-нибудь да будет так говорить…

Тухия молча кивал головой.

— И ведь скажут, — с горечью бил себя в грудь Клементий Цетерадзе, — и ты, наверное, скажешь, но нехорошо так, нет… — А потом, оказывается, он позвал своего приемыша, обнял обоих за плечи, обошел с ними дом и подвел к сложенным у черного хода доскам:

— Хоть ты, сынок, заступись за старика. Что я, для себя, что ли, взял эти доски? Война у нас была, враг на пороге стоял, бог знает, кому могли они достаться. Твой отец с таким трудом их собирал… Я и сберег для вас, забирайте, когда хотите, хоть сегодня же.

— А как кукуруза? Как мы вернем зерно? — не то с радостью, не то с отчаянием вскричал Тухия.

— Если вернется твой отец… А нет, так мы с тобой сочтемся…

Ах, если б вернулись с войны все, вернулся бы и мой отец. Он так нужен Зазе и Татии.

Но вот Амиран…

Амиран…

Идет дождь, свистит ветер в щелях.

Амиран… Амиран…

Скоро наступит зима. Вот-вот выпадет снег. Воет ветер в голых деревьях. На дворе стужа. Холод. Лютый холод. Меня знобит, как от дурного предчувствия. «Что еще может случиться со мной?» — удивляюсь я.

«Придет извещение о гибели отца? Трудно будет примириться, но ничего неожиданного в этом нет».

Я был погружен в горькие раздумья — без конца и без начала, — когда где-то грянул выстрел и сразу за выстрелом вскрикнула женщина.

Грянул выстрел, и я вскочил, словно этот выстрел попал в меня. Вскочил и почти без памяти выбежал во двор.

— Что случилось?

— Где стреляли?

Все высыпали на улицу.

— Откуда?

— Кто стрелял?

— В чем дело?

— Эу-у-у-у, — несся рев из дома Эзики. Будто и не Эзика кричал. Это было — и не было похоже на рев задранного волком быка. Нет, ревел какой-то неведомый страшный зверь: — Ээ-у-у-у!

— Эзика!

— Амирана убили!

— Ах, несчастный!

— Бедняга Эзика!

Дикий, нечеловеческий рев метался над селом.

«Эзика, — пронзила меня мысль. — Убили Амирана…»

Ветер донес вопль женщины. Но этот вопль совсем не походил на тот, первый, — крик обреченного.

Теряя силы, я прижался к плетню на проселочной дороге. Народ — плачущий, ревущий, причитающий — бежал мимо. Пробежал Фома-почтальон, заметил меня, остановился.

— Ничего не знаю, ничего не пойму, кто… откуда…

Я бессмысленно покачал головой. Со двора Эзики несся все тот же звериный рев, В глазах у меня потемнело.

«И Фома не знает».

Очнувшись, я увидел возле себя Тухию с братьями и сестрами.

— Что? — спросил я. — Что там?..

— Эу-у-у! — ревел кто-то во дворе Эзики.

— Пати! Пати!

— Пати! Пати!.. несчастная! — сливаясь с ревом, донеслись голоса.

— Пати!

— Пати!

— Пати! — закричал и я, вскочил и бросился к дому Эзики, протиснулся через толпу во дворе. Человек десять едва сдерживали обезумевшего Эзику. Я вбежал на веранду, протолкался сквозь набитую людьми комнату прямо к боковушке, откуда неслись отчаянные крики и причитания, прорвался и…

На полу у кровати в дальнем углу комнаты плавала в крови Пати, а на постели истошно кричал новорожденный. У порога боковушки валялся дробовик Гочи, старательно заряженный мною в тот вечер. Ни я, ни Гоча, ни Эзика до сегодняшнего дня ни разу не вспомнили о нем…

ЭПИЛОГ

Кончилось все.

Все кончилось.

Кончилась война, начавшаяся для меня четыре года назад с игры в чижа, — конец войны я встретил хмурым юношей. За эти годы я видел все. Видел море слез и горя, познал большую любовь и измену, стал отцом и…

Чтобы сделать добро, нужно время. У меня времени не хватило, и я невольно совершил зло.

Я невольно изменил первой чистой любви. Я стал отцом единственного ребенка, родившегося за четыре года войны в нашем селе…

Мне только семнадцать лет, но великая тяжесть лежит на моих еще не окрепших плечах.

И все же я говорю: не моя в этом вина.

Я не виноват!

Девятого мая я не усидел дома, вышел на улицу.

— Сегодня девятое мая… — сказал я, проходя мимо дома Гогоны.

Эх, Гогона, моя Гогона!..

Я брел мимо дома Пати, голова кружилась, звенело в ушах.

Крики мальчишек вывели меня из забытья. На поляне собрались четверо, один из них был Чичия — брат Тухии, другой — мой брат Заза.

— Становись на черту!

— Отойди подальше, назад.

— Мазила!

— Бросай, чего рот разинул!

Пятачок, с которого начиналась игра, затянуло травой.

Мальчишки вырыли на нем маленькую лунку. Зеленая трава и желтые лютики были истоптаны ногами. Ребята с криками носились за чижом.

— А ну, давай!

— Давай, давай.

— Догоняй!

Откуда-то появилась женщина в длинном черном платье. Она подошла к ребятам и, заглядывая каждому в глаза, спросила:

— Не видели моего Амбако?

— Амбако? — удивились мальчишки.

— Да, моего Амбако. Он обещал скоро вернуться…

— Вернется, бабушка, вернется! — отмахнулись мальчишки и, гомоня, погнались за чижом.

1960 г.

Перевод А. Старостина, Ф. Твалтвадзе, А. Эбаноидзе.

В ПЛЕНУ У ПЛЕННИКОВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

В горнострелковом подразделении, сильно поредевшем от бомбежек и непрерывных схваток с врагом, не нашлось переводчика; на пороге землянки, при входе в которую даже невысокий солдат вынужден был пригнуться, лежали два связанных по рукам и ногам солдата в зеленых мундирах, и допросить их было некому.

А на рассвете предполагалась решительная атака на позиции немцев, захвативших перевал, и каждое слово безмолвствующих «языков» ценилось дороже золота.

Разумеется, в штабе имелись переводчики, но туда не добраться до утра, да и переводчика из штаба не отпустят. А тащить по крутым, кремнистым тропам, десятки километров двух упирающихся верзил тоже дело нелегкое.

Вошедший в землишку красноармеец нерасчетливо выпрямился, ударился головой об присыпанные землей бревна наката и рукой, поднятой для отдания чести, невольно схватился за темя.

Младший лейтенант, сидящий на бревне у стены, подвинулся, предлагая вошедшему сесть.

Солдат наклонился, но сел не раньше, чем получил разрешение командира.

— Вот и Габулдани… — командир с густой щеткой усов и глубокими складками на лбу взглянул на вошедшего и кивнул, — присаживайся…

Вечером того же дня солдат верхом на коне галопом ворвался в узкий, смердящий навозом проулок между башнями и хозяйственными постройками, и, сопровождаемый яростным лаем деревенских собак, промчался по селу.

Нигде не сдерживая галопа, он подлетел к каменному дому возле большой сумрачной башни, спешился, не обращая внимания на охрипшего от лая пса, не окликая хозяина, открыл плетенную из прутьев калитку и ввел коня во двор.

Сначала старейшина рода и слышать ничего не желал. Как? Среди ночи отпустить куда-то в горы, в действующую часть, квартировавшую у них учительницу? Сиоша Габулдани хорошо знали в деревне, на него можно было положиться, и старейшина готов был отпустить с ним подростков-внуков, только не гостью.

Однако Сиош не собирался возвращаться в часть с пустыми руками. Он настаивал на том, чтобы спросили ее саму, учительницу немецкого языка.

Старик возмутился. Подбородок у него задрожал от негодования.

— А если она согласится?.. — строго спросил он.

Сиош промолчал, но не двинулся с места.

Наступило тягостное, неловкое молчание. Но тут послышались легкие торопливые шаги, скрипнула дверь. Гуца — молодая учительница — вышла из своей комнаты.

— Хоча небос! — По-свански поздоровалась она.

Солдат обернулся к ней, и на мгновение взгляд его замер.

Вошедшая женщина поспешно прошла мимо Сиоша и остановилась возле старика. Ее появление пришлось не по душе старейшине. Морщины на его лице обозначились глубже. Он взглянул на постоялицу и громко, чтобы слышал солдат, повторил:

— Нет, этого нельзя делать.

Габулдани выпрямился и, щелкнув каблуками, смешивая почитание старейшины с уставным чинопочитанием, но не откозырял и не проронил ни слова.

— Дедушка Беслан, отпустите со мной Таджи, и я поеду, — сказала учительница.

Старик выслушал Гуцу с каменным лицом, словно дело касалось вовсе не ее. Он возражал против поездки не потому, что не надеялся на согласие своей постоялицы. Он брал под сомнения свои полномочия — полномочия старейшины.

— Завтра я сам привезу ее назад, — вставил Сиош.

Когда Гуца услышала голос солдата в своей комнате, в нем не было этой просительной интонации.

Но старейшина не обратил на нее внимания.

Гуца еще раз сказала старику, что если Таджи отправят с ней, она поедет.

Старейшина, словно не слыша ее, посмотрел в лицо солдату:

— Ты знаешь — перед селом я в ответе.

— Я ручаюсь… — сказал солдат и, переведя взгляд на Гуцу, добавил: — Пока буду жив…

Беслан и бровью не повел, но Гуца почувствовала, что старейшина верит этому слову. Он молча набил трубку, прикурил, смерил взглядом Сиоша и кликнул Тутара.

На его голос вошел краснощекий крепыш лет шестнадцати, в серой войлочной шапке.

— Зови своего братца!

Тутар побежал за двоюродным братом Вахтангом.

Пока пришел Вахо, Беслан молча курил, и никто не проронил ни слова.

Вскоре шустрый парнишка с живыми, бойкими глазами и тонкой шеей встал перед стариком рядом с Тутаром.

— Седлайте коней!

Ребята без слов пошли к выходу.

— На кобылу поставьте мое седло, и повод сделайте подлинней.

Учительница торопливо последовала за выбежавшими ребятами и прикрыла за собой дверь.

Старейшина, не вынимая изо рта трубки, подошел к окну. За окном сгущалась ночь.

Перед отправлением Беслан отозвал обоих внуков и внушительно и строго поговорил с ними. Затем собственноручно проверил всю сбрую на лошадях, подсадил учительницу на безобидную кобылку. Вперед велел ехать Сиошу, за ним пустил Таджи и только за ней Гуцу. Свою проверенную флинту он перевесил через плечо Тутару, а Вахо велел потверже держать повод, так как его конь плохо объезжен.

Глава вторая

При неожиданном выстреле только последняя, пятая лошадь испуганно осела на задние ноги, и вскрикнула женщина. Некоторое время доносился шум покатившегося в пропасть камня. Потом все смолкло.

В темноте едва чернели силуэты пяти всадников. Замыкающие цепочку Тутар и Вахо не знали, как быть, но сидеть верхом и ждать, когда притаившийся где-то враг целится в тебя, невозможно.

Двое в бурках перед ними и вовсе ничего не могли понять. Если бы сейчас вдруг пришлось прыгать с лошади, одна из них не сумела бы сделать даже этого.

Все смотрели на возглавляющего цепочку. Сиош нарочно избрал безопасный, хоть и дальний путь. До этого места все было спокойно. Когда пуля просвистела возле уха Сиоша, он бессознательно вскинул карабин, но не выстрелил: в кромешной тьме он не видел врага.

Сиош мог в мгновение ока соскочить с коня и прижаться к скале; не имея возможности прицелиться, он хотя бы не стоял на тропинке удобной мишенью. В первый раз бог миловал, и стрелявшие промахнулись, но Сиош стоял, не шелохнувшись, словно ждал второго выстрела, от которого его могло спасти только чудо.

Сидящих в засаде наверняка озадачило бездействие всадников, и потому они не сразу выстрелили во второй раз.

Спасения ждать было неоткуда. Все пятеро были обречены. Гибель, или плен.

Откуда тут появились немцы?

Это наверняка была новая десантная группа, о существовании которой в округе еще не знали.

Больше не стреляли. Очевидно немцам нужен был живой пленник, «язык», но один, а не пять. Остальных они возьмут на мушку и уберут с дороги.

— Не двигайтесь, — тихо, но отчетливо проговорил Сиош. — Тутар! — молчание было ему ответом, но Сиош знал, что тот, к кому он обращался, слышал. — Поворачивайте коней и скачите во весь опор.

Так хотя бы двое из пяти могли спастись.

Никто не шелохнулся.

— Сиош! — с мольбой донеслось сзади: это единственное слово вместило все — отчаянные, меткие в стрельбе мальчишки не могли бежать так бесславно.

— Отступайте, слышите! Карабин я сброшу справа. Утром подберете.

Солдат знал, что утром здесь никого не будет в живых.

Два всадника, замыкавшие цепочку, вдруг сорвались с места, и тут же один за другим раздались выстрелы. Сиош стал заваливаться на бок, и конь под ним сделал шаг в сторону, чтобы удержать равновесие. Карабин, увлекая придорожный щебень, скользнул вниз с обрыва.

Впереди, там, откуда выплеснулись язычки пламени, кто-то вылез на дорогу. За ним другой, третий… Заржал конь Раненый свесился с седла и упал: видно он заранее высвободил ноги из стремян.

Двое в бурках не шелохнулись. Над их головами веером разлетались пули. Кони отпрянули назад. Кто-то совсем рядом крикнул по-русски:

— Руки вверх! — затем: — Бросайте оружие!

Но всадники не бросили оружия и не подняли рук.

Опять пальба — свист пуль над головами, затем хитроумные перебежки и прямо перед мордами коней — бац, бац! — в воздух.

— Стаскивайте их! Да поживей! — донеслась из темноты команда на немецком.

Подбежавшие стали стаскивать всадников за бурки. Раздался женский крик.

Нападавшие оторопели.

— Да это женщины! — крикнул один из них.

— Женщины?! — переспросил голос, отдавший приказание.

— Так точно!

— Связать!

— Женщин?!.

Глава третья

Пуля просвистела так близко над ухом, что Вахо показалось, будто она впилась ему в висок. Жеребец взвился на дыбы; растерявшийся на мгновение мальчишка опустил повод; конь стремительно развернулся и помчался по тропинке.

Скоро Вахо с Тутаром вырвались из теснины и понеслись под гору. Камни и щебень катились за ними следом.

Спустились к реке. Своевольного жеребца на ровном месте не удавалось сдерживать.

— Ну, взбесился! — прикрикнул на него Вахо.

— Он не ранен? — спросил Тутар.

Оказалось, что у жеребца прострелено ухо.

— Далеко нас занесло, — проговорил Вахо, озираясь в темноте.

Тутар промолчал. Захваченный опасной скачкой, он не сразу подумал о том, что ждало женщин, для защиты которых отправил их старейшина рода. О Сиоше Тутар не думал. Мужчина есть мужчина, он и войну перенесет, и беду, и смерть.

«Они не стали бы стрелять в женщин», — подумал он, бессознательно отгоняя мысль о том, что женщин в бурках невозможно отличить от мужчин.

— Они не могли выстрелить в женщин! — сказал он громко и с таким требовательным нетерпением уставился на силуэт двоюродного брата, словно от ответа Вахо зависела их судьба.

— Конечно, не могли! — подтвердил Вахо, — но, наверное, взяли их в плен…

Тутара словно кипятком ошпарили: как же быть? Что делать? С чем вернуться к старейшине — деду Беслану? Теперь им нельзя показаться на глаза родне. Ни в селе… Что же это над ними стряслось? Что случилось? Кто стрелял? Где теперь Гуца и Таджи? А почему он и Вахо не с ними, а тут, на берегу реки. Боже мой! Что же теперь делать?

Сиош спас их от смерти, но навлек на них позор, которого и смерть не отмоет.

Им оставалось одно — вернуться той же тропой, по которой они примчались сюда.

Тутар сжал старое дедовское ружье и пришпорил коня. След в след за ним поскакал Вахо, и горы опять подхватили топот копыт.

Впереди была крутая дорога, кромешная тьма и безнадежность, но Тутар и Вахо ни разу не натянули поводьев.

Там, где начиналась узкая тропа, им пришлось спешиться. Тутар снял с плеча ружье, взвел курок и ногой прощупал ширину тропинки. При Вахо был только отцовский кинжал, наточенный нынче вечером, пока готовили лошадей для женщин. Теперь с кинжалом в руках он пошел следом за Тутаром.

Тропинка петляла, забирая все в гору и в гору. В темноте маячили вознесенные в небо синевато-белые ледники.

Тутар спешил. Место нападения они могли только угадать — разглядеть что-либо было невозможно.

Извилистая тропинка запетляла под гору. Тутар остановился, прислушался. Где-то поблизости размеренно капала вода.

Затем начался подъем. За горами взвилась ракета. Вахо и Тутар трусцой побежали по тропинке. Они не останавливались, пока Тутару не почудился запах теплой крови. Оба припали к земле и притихли.

Ни звука, кроме биения собственных сердец.

Тутар пополз, осторожно волоча за собой ружье. Что-то холодно звякнуло за ним. Вахо вскрикнул, потом подполз к Тутару и поднес к его лицу руку. Тутар почувствовал запах пороха — Вахо держал пустую автоматную гильзу.

Они находились на месте недавней схватки, а вокруг была кромешная тьма и тишина.

Тутар долго не шелохнулся. Потом вскочил и побежал. Теперь он не боялся сорваться в пропасть и невидимого врага не боялся.

Вахо, услышав всхлипывания, крикнул в темноту:

— Тутар!

Тутар не отвечал. Он сидел на камне и плакал.

Где-то за горами опять взлетела ракета. На этот раз ребята не видели, какого она была цвета.

Когда восток едва заметно посветлел, Вахо вспомнил, что Сиош должен был сбросить вниз с тропинки свой карабин. Вернулись немного назад. Хотели спуститься по скале, но в ущелье еще было темно.

Только камни и бугры скал выступали из мрака. Вахо полз вниз с тропинки. Он сел верхом на торчащий из скалы выступ и пополз было дальше, ногой нашаривая опору, как вдруг громко вскрикнул.

— В чем дело? — Тутар прямо с тропинки спрыгнул к нему.

Под выступом скалы лежал человек.

— Сиош!

Разбитый и окровавленный Сиош не подавал признаков жизни.

Вахо выбрался наверх. Уже настолько рассвело, что можно было разглядеть тропинку. Он побежал к коням. Жеребец стоял у края тропинки и, нервно прядая раненым ухом, слизывал стекающую по скале воду.

Вахо с разбегу вскочил на него и помчался назад.

— Тутар!

— Кажется он еще жив! — донеслось в ответ.

Вахо разрезал конец уздечки, надвязал, надбавил свой ремень и сбросил вниз. Тутар обмотал раненого вокруг пояса. Вахо прикрикнул на жеребца. Жеребец отступил, попятился, натягивая уздечку; Вахо и сам что было сил потянул ее.

Умирающего кое-как подняли на тропинку, привязали к седлу и повезли.

Глава четвертая

Еще не затих цокот подков умчавшихся коней, как немцы сорвали с женщин бурки и на секунду осветили их фонарем.

Таджи отвернулась от яркого луча.

— Сама свежесть! — негромко проговорил один из немцев.

— Наверное, злая, Ганс. Что скажешь? — послышался певучий голос.

— Живее! — командовал кто-то из темноты; он не кричал, а как-то странно сипел. — Живее, связать их! Живее! — можно было подумать, что этот человек, наголодавшись, положил в рот горячую картошку, и не может ни проглотить ее, ни выплюнуть.

— Зачем их связывать… — спокойно проговорил тот, что держал фонарь.

— Ганс Штуте!

— Не стоит терять время! — Ганс осветил фонарем вторую пленницу, — ого!.. — невольно вырвалось у него.

— Мы угодили в удивительную страну, Ганс!

Бледная, как полотно, Гуца неподвижно сидела в седле.

— Хотел бы я знать, куда направлялись эти женщины ночью, когда нашему немецкому черту не пройти здесь среди бела дня, — раздался опять певучий голос.

— Наши женщины заткнут за пояс любых чертей, а как обстоит дело здесь, я не знаю…

— Безоружные? — донеслось опять из укрытия.

Тот, что держал фонарь, посветил на руки Гуце, некоторое время смотрел на ее дрожащие пальцы и погасил свет.

— В жизни не держали оружия.

— Все равно связать!

— Зачем их связывать, Ганс? — раздался тот же певучий голос.

— Не стоит терять время, — повторил свое соображение Штуте.

— А ведь и в самом деле женщины! — из темноты приблизился третий силуэт.

— Давайте стащим их — пусть пешком идут, а на лошадей навьючим оружие.

— Что они скажут, Карл, когда ты получишь здесь поместья? Скажут, что немецкий барон невежлив и не почтителен с женщинами.

Карл расхохотался, а переведя дух, сказал:

— Кому нужны здешние поместья?

— По-русски говорят? — спросил опять тот, с картошкой во рту: он все еще не покидал укрытия.

— Чертовки, русский знайт? — спросил Карл по-русски.

Обе молчали.

— Ничего они не знают.

Карл посветил в лицо пленницам и сказал Гансу:

— Пусть признаются, не то мигом в пропасть полетят.

Ганс заметил, что при этих словах одна из женщин вздрогнула. Но когда то же самое повторили по-русски, она и бровью не повела.

— По-русски не говорят, — махнул рукой Карл.

— Не говорят, потому что они местные. Но ведь нам нужны были как раз местные. — Заметил опять певучий голос.

— Ведите их! — был приказ.

— Дорогу! — крякнул Штуте, — дорогу! — и тропинку опять на мгновение осветил луч фонарика. — Даниэль, бери лошадей под узду!

Незнакомый запах мундиров и оружейного масла возбудил коней. Они заартачились было, потом рванулись, но дорогу им преградил невысокий молчаливый солдат и, спотыкаясь, повел под узду по тропинке.

— Бегом! Живее, пока не поздно! — послышалось за спиной, когда солдаты и пленные миновали укрытие командира.

— Зачем мы их ведем, если они не знают по-русски, — проворчал Карл, — лучше навьючили бы лошадей! Разве по этим дорогам можно ходить, да еще ночью!

— Пройдешь! — обернулся к нему Ганс, — сзади унтер-офицер подгоняет.

Немцы, спотыкаясь и чертыхаясь, карабкались по тропинке, хватались друг за друга; из-под ног у них то и дело скатывались камни, но опасаясь, что беглецы, успевшие развернуть коней, наведут на их след своих, шли довольно быстро.

Штуте передал фонарь идущему впереди Даниэлю, а сам взял под узду одного из коней. Было видно, что ему не впервой ходить по горным тропам.

За ним кое-как тащился солдат с певучим детским голосом, которому Ганс то и дело протягивал руку.

— Ганс, здесь война не война! — запыхавшись, заметил он, когда одолели особенно крутой подъем.

— Клаус, ты забываешь, что сзади — унтер, — наставительным тоном сказал Штуте.

— Шнайдер не посмеет сказать тебе ни слова. Без тебя они, как без рук.

Гуца обернулась. Но в темноте разглядела только два черных силуэта, медленно бредущих в гору.

Кони вышли на широкий, отлогий скат. Идущий впереди немец остановился и придержал коня, которого он вел.

— Что мне делать, Ганс? Куда дальше?

— Подождем. Они слишком отстали.

Остановились. Солдат, бредущий за Штуте, сразу же сел и спросил своим детским приятным голосом:

— Ганс, а собственно говоря, на что нам эти женщины?

— Ох, Клаус, ты слишком любопытен.

— Нет, конечно, я понимаю, что мы выполняем боевое задание, но… вот в России другое дело. Там если бы не пригодились нам, отправили бы в Германию. А здесь должны загубить ни за что.

— Война, мой милый. На войне многое непонятно. Надо закрыть глаза на все и делать, что приказывают. Тебя кое-как обучили прыгать с парашютом и забросили сюда…

Снизу из темноты послышались звуки шагов, сопение и ругань.

— Ну, ладно, хватит! — сказал Штуте и поднял присевшего у его ног солдата. — Пошли!

Штуте пошел вперед, за ним послушно, как теленок, последовал Клаус.

В гору, ворча и ругаясь под нос, поднимался Карл. За ними тащился унтер-офицер; он дышал так, словно хотел свистнуть, но не умел заложить в рот пальцев.

Идти под гору оказалось труднее, чем в гору. Клаус вовсе обессилел, и Гансу приходилось чуть ли не тащить его на себе. Люди и кони скользили и спотыкались на каменистых тропах. Солдаты помнили, что после этого спуска предстоит крутой подъем. (Дороги, пройденные в этом краю, не забудутся до скончания дней.) Потом мимо скалистого гребня опять в гору… Да кто их сосчитает, эти подъемы и спуски: в гору, под гору, в гору… Под конец, буквально цепляясь за выступы зубами и ногтями, предстояло подняться к двум пещерам, где разместилась десантная группа.

Глава пятая

Вновь сформированные части под командой генерала Леселидзе, срочно переброшенные на защиту перевалов Кавкасиони, расположились между скалистыми вершинами Верхней Сванетии. Сюда же дополнительно был прислан батальон Министерства внутренних дел, а на месте создали добровольческие отряды.

На арбах, санях, мулах и ослах были подняты в горы оружие, боеприпасы и пушки. На перевалах и в теснинах Кавкасиони собралось до тридцати тысяч воинов-грузин.

Немецкое командование выделило в помощь специально обученному горнострелковому корпусу вооруженные до зубов альпийские отряды. Фашисты сумели захватить несколько перевалов, однако зловещий план покорения Кавказа «Эдельвейс» все равно провалился. Бесславно угробив в суровых горах специально подготовленные горнострелковые части, немцы стали забрасывать через хребет наскоро сколоченные десантные группы, надеясь посеять панику в тылу защитников Кавказа и привлечь на свою сторону нерусских горцев.

Среди орлиных круч, начисто лишенных растительности, десантники занимали две небольшие пещеры, защищенные отвесно вздымающимися скалами. Вдали над ними громоздились белоснежные ледники. На юге, с площадки перед пещерами, как на ладони, была видна петляющая по узкой теснине тропинка. Вот и все. Обзор был тесен и замкнут, как у брошенной в котел рыбы.

Если б не Ганс Штуте, немцы не собрали бы и половины десанта. Один солдат все-таки погиб: то ли парашют у него не раскрылся, то ли раскрылся поздно, только он и сейчас висел на отвесной стене по ту сторону ущелья. Однако неизмеримо большей потерей, настоящей бедой было то, что радиоприемная и передающая аппаратура, боеприпасы и паек, в первую очередь сброшенные с самолета, не были обнаружены до сих пор. Выбрасывая десант в горах, трудно все предусмотреть, и все-таки их десант сложился особенно неудачно. Даже команда «приготовиться к прыжку» раздалась намного раньше, чем ждали, а летчик проявил полнейшую безответственность — избавившись от десанта, что было духу дунул на север, и спрашивать ответа было не с кого.

Немцам позарез нужен был местный житель, горец. Без проводника им трудно было не только найти дорогу, но даже определить стороны. Рассчитывать на то, что какая-нибудь другая десантная группа найдет их или набредет случайно, не имело смысла. Тут можно проторчать много лет, и не маленькому десанту, а целой роте, и никто не узнает об ее существовании.

Слава богу, что с помощью Штуте они нашли такое убежище, в котором при достаточном запасе еды и боеприпасов им ничего не угрожало.

Когда выяснилось, что радиоприемная и передающая аппаратура бесследно пропала, командир десантной группы, приземистый чернявый обер-лейтенант с неарийской внешностью, чуть не лишился дара речи. Весь вчерашний день прошел в безрезультатных поисках, но он не терял надежды. Вечером, однако, обер-лейтенант выделил группу для захвата проводника — местного жителя. Проводника следовало добыть любыми средствами: если придется — выкрасть из деревни. Поскольку вести пленного по здешним тропам — задача сложная, группу составили из четырех человек и командиром назначили упрямого и безжалостного унтер-офицера Шнайдера.

Обер-лейтенант понимает, что без капрала Штуте ему теперь не ступить ни шагу, но обер-лейтенант требует от подчиненных собачьей преданности и потому не очень-то доверяет капралу. Капрал — отличный альпинист. Он знает и то, что унтер-офицер тупой и недалекий. Обер-лейтенант предупредил его: в этих горах надо быть требовательным, но не забывать, что на краю пропасти твой солдат может споткнуться и «случайно» толкнуть тебя…

Господь бог создал Шнайдера таким образом, что сам он не думал ни о чем, но другим верил беспрекословно. Эта особенность не была тайной и для самого Шнайдера. Он только и делал, что, развесив уши, слушал всех: и солдат, и офицеров. По мнению же Штуте, он теперь прислушивался особенно внимательно: не только Шнайдер, даже девятнадцатилетний Клаус Бауман понимал, что в этой чудовищной стране, среди неприступных гор и жутких пропастей, значение Штуте велико.

Ганс Штуте познакомился с Клаусом недели полторы тому назад — Клауса перебросили в действующую часть из десантной школы. Ганс сразу выделил его — неопытного, искреннего синеглазого парнишку, и за несколько дней приблизил к себе, бессознательно радуясь этому сближению посреди происходящей вокруг кровавой бойни. Он относился к Клаусу с отцовской заботливостью, быть может, предчувствуя, что ему не суждено испытать это чувство.

Глава шестая

Рассвело.

Унтер-офицер опять шел позади всех и покрикивал:

— Скорее, будь вы неладны, скорее! Пошевеливайтесь!

Холодало, даже по-утреннему слегка морозило, но солдаты обливались потом. Клаус так устал, что решил ухватиться за хвост кобылы — в гору, мол, потащит. Но лошадь возмутилась и чуть не сбросила неопытную наездницу. Карл проклинал создателя, с такой непридуманной щедростью нагромоздившего здесь эти горы, и высказывал надежду, что создатель наверное слышит его, поскольку находится не так уже далеко от этих вершин. Коренастый солдат, ведший под узду одну из лошадей, казался крепким и выносливым. Он все шагал и шагал, наклонив голову и выставив лоб. Только в одном месте, чуть не оступившись с тропинки, он вскрикнул, торопливо перекрестился и, укоротив уздечку, пошел бок о бок с лошадью.

Совсем рассвело, но идти стало еще труднее. Начались крутые отвесы, а пропасти так жутко разевали пасти, что обессиленные немцы еле тащились вперед.

В опасных местах Штуте поджидал Баумана и помогал ему.

— Ганс!

— Что, Клаус? Ты еще в состоянии разговаривать?

— Нет, Ганс, но мне смешно…

— Ну и смейся… Тут только сосунку, вроде тебя, может быть смешно.

— Нет, ты послушай, что мне смешно. Мама моя, наверное, беспокоится. У нас ведь еще не рассвело, верно?

— Нет.

— А мама, наверное, проснулась и думает: вдруг мой сыночек раскрылся во сне.

— Она не знает, что тебя отправили на фронт?

— Я написал, но она же не знает, где я.

— Да, тут если раз кувыркнешься, никакого одеяла не понадобится.

— Да, что верно, то верно.

Они помолчали.

— Ганс!

— Опять что-нибудь веселое?

— Да вот, — он указал на Гуцу, — мне на них смешно… Им, наверное, кажется, что мы похитили их и теперь везем для венчания в монастырь.

Гуца с негодованием оглянулась на молодого солдата.

— Ганс! — крикнул Бауман.

Женщина отвернулась.

— Ха-а-ха, она понимает по-немецки.

Штуте рассмеялся.

— Тогда почему она оглянулась на мои слова и так посмотрела?

— Может быть, ты ожидал ласкового взгляда?

— Нет, конечно. А вообще-то глаза у нее хороши. А? Что скажешь… Ох, как я чудовищно устал.

Сзади послышались крики, потом ругань.

— Это Карл. С чего он разорался?

— Разве ему много надо!

— Помогите! — завопил унтер-офицер.

— Клаус, обожди меня здесь.

Штуте бегом вернулся назад.

Бауман подошел к вымокшим лошадям, перевесил автомат на грудь и прислонился к скале.

— Даниэль, — сказал он солдату, державшему в руке повод, — ты верующий человек, и ответь мне пожалуйста: вот везешь ты сейчас этих женщин, а что ты господу богу ответишь, когда он приоткроет для тебя дверь чистилища?

Пожилой солдат вздохнул и покачал головой.

— У тебя ведь есть дети?

— Есть.

— Кажется, четыре дочки…

Даниэль молча кивнул.

Послышались шаги, вернулся Штуте.

— В чем там дело, Ганс?

— Ничего. Шнайдер оступился с тропинки.

— Жив?

— Что с ним будет? Руку порезал на камне. Пройдет.

— Живее, живее! Шагайте! — донеслось сзади.

— По голосу слышно… — заметил Клаус и перевесил автомат за спину.

Даниэль опять наклонил голову и повел под узду лошадей.

Солнце стояло довольно высоко, и среди четырех отправленных на задание солдат без труда можно было разглядеть двух всадников. Обер-лейтенант незаметно для подчиненных улыбнулся и подумал: пока у меня голова на плечах, я нигде не пропаду; фортуна не очень-то меня жалует, но на голову свою я не в обиде. Во всяком случае никогда не завидовал везучему дураку.

Два раза обер-лейтенант упустил свой шанс на повышение чина, и это несколько озлобило его.

Оба раза на его счет повысились в чинах его командиры, он же так и застопорился на обер-лейтенанте. Несколько месяцев назад его зачислили в горнострелковый корпус, и тут ему и вовсе перестало везти. На крутой Бакский перевал первыми ступили его солдаты: такой успех, конечно же, был бы отмечен, если б в одно утро… Лучше б оно никогда не наступило, то утро: в линию обороны, которую держала его рота, какими-то немыслимыми путями пробрались горцы из местных жителей и без единого выстрела перебили его специально тренированных солдат. Обер-лейтенанту до сих пор не ясно, как удалось ему спастись и вывести и этого кошмара единственное отделение в неполном составе… А теперь вот взяли и забросили его сюда, в горы. Вообще-то говоря, Максу здесь лучше: что бы там ни было — сам себе господин: может быть, хоть здесь он докажет свою преданность фюреру.

Макс чуть не пустил себе пулю в лоб, когда при выброске десанта погиб один солдат. Раньше ему случалось терять солдат десятками, но то было совсем другое дело: там поступало пополнение. Здесь же о пополнении нечего и думать. Сейчас эти солдаты — вся его армия. Одиннадцать человек равны для него одиннадцати батальонам, и потеря одного из них означает почти катастрофу. Нет, судьба неблагосклонна к нему. Та самая судьба, которая развела его родителей, а его жену бросила в объятия борзописца-газетчика; дважды отняла у него шанс на повышение в чине и перебила его солдат, оседлавших перевал. Обер-лейтенант все время враждовал с судьбой, и ни один из них не хотел уступать. Вон его солдаты везут двух пленных. Это его победа, обер-лейтенанта Макса. Ничего не поделаешь, на этот раз одолел Макс, а судьба, без сомнения, думает о реванше.

— Хампель!

Кнопс так старательно вытянулся перед командиром, что почти не видел его из-за задранного подбородка.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

— Встреть их и поторопи!

— Есть!

Кнопс повернулся.

— Лошадей оставьте у родника, а пленных немедленно сюда. Время дорого!

— Есть!

Хампель хотел бегом сбежать по тропинке, свисающей с края площадки, чтобы показать, какого солдата не ценит обер-лейтенант, предпочитая гордеца Штуте, небрежно выслушивающего приказания.

Макс рассмеялся, глядя, как долговязый Кнопс сперва согнулся в три погибели, а потом и вовсе присел, хватаясь за камни: обер-лейтенант знал, кому отдать предпочтение. Макс знал, кого и как поощрить: ему нужно было привлечь на свою сторону Ганса. А Кнопс… Кнопс готов был не только скатиться по тропинке, но даже броситься вниз со скалы — только бы выслужиться перед обер-лейтенантом. Обер-лейтенант предусмотрительно держал его при себе, хотя не надеялся, что на этих проклятых дорогах преданность Кнопса всегда сослужит ему службу… Он был как глиняный кувшин, который в любую минуту может разбиться. Он был не из тех людей, что идут на поводу у собственных чувств. Но Хампель и унтер-офицер Шнайдер были необходимы ему, как хлеб и вода.

Пока Кнопс добрался до родника, цепочка солдат заметно приблизилась. Хампель затенил рукою глаза, хотя солнце к этому времени зашло за тучи, потом шагнул навстречу Даниэлю, о чем-то спросил его и, сломя голову, бросился назад.

Обер-лейтенант догадался, что произошло нечто чрезвычайное. Но что? Пленные не были пленниками?

Кнопс на четвереньках карабкался по крутой тропе.

Макс пошел к нему навстречу и встретил на краю площадки.

— Герр обер-лейтенант! — Кнопс хотел выпрямиться и отдать честь, но пошатнулся и прислонился к скале, — пленные — женщины.

— Что ты сказал?..

— Пленные… — он с трудом перевел дух.

— Ну!..

— Пленные — женщины.

— То есть как женщины?

— Обе женщины.

— Сюда их, и поживее! — он повернулся. — Черт бы побрал! Женщины! На кой шут сейчас женщины, мне нужен местный житель, мужчина, который знает каждый камень в этих ущельях.

— Стаскивайте их! Шевелись! Живее! — кипятился внизу унтер-офицер и срывал с пленниц бурки.

Но Таджи ни за что не хотела слезть с коня. Затравленно озираясь, она ногой оттолкнула унтер-офицера.

Шнайдер взбесился, схватил Таджи за ногу и потащил с седла. Таджи вынула вторую ногу из стремени и бросилась на насильника. Шнайдер потерял равновесие, упал. Таджи упала на него, вывихнув при падении руку.

Шнайдер выхватил револьвер и, наверное, прикончил бы распростертую на земле девушку, но Штуте остановил его, кивнув вверх на скалу: над обрывом стоял обер-лейтенант, казавшийся снизу не больше сокола-стервятника.

Тут унтер-офицер увидел, что другая все еще в седле. Кровь бросилась ему в голову, но Ганс опять преградил ему дорогу и взглядом велел Клаусу помочь женщине.

Хилому, усталому парню нелегко было снять наездницу с седла.

— Спускайтесь, фрейлейн, не то унтер-офицер станет делать вам реверансы, — проговорил Клаус.

Гуца попыталась слезть с коня.

— Эта женщина знает немецкий не хуже моей учительницы! — вырвалось у Клауса.

Одна нога Гуцы застряла в стремени, и она упала бы рядом с Таджи, если б Клаус не поддержал ее. Он обнял женщину за бедра, но только она ступила на землю, сразу же отстранился.

— Такая услуга не стоит благодарности, фрейлейн.

Карл за волосы поднял Таджи с земли. Гуца бросилась к нему, вырвала у него из рук свою спутницу. Лицо Таджи пылало, глаза сверкали. Шнайдер оскалился и пинком погнал обеих вперед.

Разгневанный на судьбу обер-лейтенант Макс нервно прохаживался по краю площадки.

Глава седьмая

Найдя укромное место на берегу реки, ребята опустили раненого на землю. Расстегнули ворот, обмыли рану. Пуля попала Сиошу в грудь. Рука, видимо, была сломана при падении. Ребята сняли с него ремень с двумя патронташами и ручными гранатами.

Холодная вода и утренняя прохлада привели Сиоша в чувство, он раскрыл глаза.

— Сиош! — вскричали ребята.

Раненый долго переводил взгляд с одного на другого. Потом попытался что-то сказать.

— Сиош!..

Река с ревом продиралась между огромными валунами, и расслышать что-либо было трудно.

— Воды! — простонал Сиош, но это слово дорого ему стоило. Он долго не мог ничего больше сказать и лежал, устремив глаза в пространство.

Вахо схватился за сваю войлочную шапку, но не снял ее. Вода для раненого, что яд. Это ребята знали хорошо.

Всходило солнце, и по ущельям издалека тяжело и грозно стекался грохот канонады, гул самолетов и стон обвалов.

У раненого хлынула горлом кровь, он потерял сознание. Тутар, глотая слезы, отвернулся от умирающего. Каждый раз, когда он сознавал свою беспомощность, на глаза ему наворачивались слезы. Он злился на себя за то, что ревет, как девчонка, но удержать слез не мог.

— Теперь он поплачет… — заметил Вахо и на всякий случай отступил на шаг. — Дед ему свое ружье доверил, а он ревет.

— Заткнись! — Тутар сверкнул глазами. — Человек при смерти, помочь надо, а ты… Дурак!

— Ему только Гуа поможет.

— Что ты сказал?

— Гуа! — повторил Вахо и с притворной кротостью добавил, — но я же дурак…

Тутар утер рукавом слезы и, как к спасителю, обернулся к двоюродному брату.

— Вот уж кто точно дурак, так это я! Чтоб тебя!.. — опять набежали слезы, и опять он обозлился на себя. — Гуа, говоришь, поможет?

После ночного постыдного бегства, когда они умчались, оставив женщин врагу, родное село сделалось для Тутара таким далеким, что он не смел даже подумать о нем. Ему и в голову не приходило, что недалеко были люди, готовые в любую минуту протянуть им руку помощи.

Гуа был внук Татархана Габулдани, знаменитого в Верхней Сванетии лекаря, умершего за год до войны; старик заблаговременно передал внуку вековые тайны лечебных трав.

— Но как нам ему сообщить? — рассеянно проговорил Тутар.

Вороной жеребец, нервно прядая простреленным ухом, прислушивался к грохоту далекого боя.

— Я поеду! — неожиданно и решительно заявил Вахо.

— Умник! — Тутар махнул рукой, и глаза его опять наполнились слезами: — Ты поедешь?

Вахо видел, что Тутара мучают сомнения: что если он не сумеет незаметно прокрасться в село, и выдаст себя прежде, чем найдет Гуа?

Враг убил их сородича — Сиоша. Более того: они оставили врагу двух беспомощных женщин, а сами вернулись без единой царапины…

Нет, пока враг не отомщен, дорога в родное село для них закрыта.

Лучше уж смерть!

Ни в сказаниях, ни в легендах они не слыхали о подобном позоре. Их роду никакой кровью не смыть его!

— Тутар! — твердо сказал Вахо. — Меня ни одна душа не увидит. В землю зароюсь!

Он подбежал к коню, вскочил и саданул его пятками. Черный жеребец встал на дыбы, потом пошел как-то боком, скалясь и выворачивая белки, и чуть не сбросил парнишку.

— Вахо! — вскрикнул Тутар. — Осторожнее, черт!

В другое время, упади даже Вахо с коня, это не напугало бы Тутара так, как напугала сейчас маленькая заминка. Им предстояло искупить свою вину. Теперь их жизнь стоила чрезвычайно дорого.

Глава восьмая

В это лето Тутару исполнилось шестнадцать лет. Шестнадцать лет не мало, если тебя с малых лет учат укрощать коней и быков, приучают к косе и оружию. А в горах невозможно жить иначе.

Тутар и Таджи еще не ходили в школу, когда погибла их мать: на нее опрокинулась арба, нагруженная стогом сена. Сироты остались на руках у вдовца и деда-старейшины. Отец зимой уходил в долину на заработки. Детей воспитывал дед. Старейшина рода Беслан был суровым сторонником горских законов. В свое время хороший наездник и знаменитый в округе охотник, человек он был горячий и гордый, но справедливый; когда его избирали судьей для разбора мирских дел, даже кровный враг мог рассчитывать на его справедливость.

Отца мобилизовали на фронт в самом начале войны. Тогда многих мобилизовали: старших братьев Вахтанга, отца Гуа, Сиоша Габулдани — многих… Но ярче всего Тутар помнит, как Гергил Нанскани гостил у них в доме перед уходом на фронт и предложил тост за Таджи и Аби. Тогда Таджи, не дослушав, убежала из-за стола. Дедушка Беслан рассердился на внучку, но Гергил успокоил его: — Ничего, придет время, и она вернется…

Таджи с колыбели выла помолвлена с Аби. Пока они были малы, взрослые не говорили при них об этом. Перед уходом же на фронт Гергил выложил все.

При Тутаре Аби избегал свою нареченную, без него же становился ее тенью. Упрямая и капризная, Таджи смеялась над Аби, ссорилась с ним по пустякам… Аби терпел, любя ее какой-то томительной, ранней, самому еще непонятной любовью, и кружился возле нее, стараясь не спускать с нее глаз.

Тутар все это знал. Поэтому он даже представить не мог, что Аби неизвестно об отъезде Таджи… Сумеет ли Вахо пробраться в деревню, не столкнувшись с Аби?.. Тутар хотел предупредить двоюродного брата, но последнее время ему трудно и неприятно было говорить об Аби…

Раненый захрипел.

Тутар всмотрелся в его лицо. К посиневшим губам Сиоша подступила кровь.

— Сиош! — испуганно крикнул Тутар. — Сиош! — и легонько встряхнул его. Потом достал из кармана платок, прополоскал в речке и смочил раненому губы.

Как бы Вахо ни спешил, в оба конца ему нужно не меньше, чем полдня. К тому же Гуа не ждет в условленном месте, его, наверное, придется искать… А если Вахо все-таки заметят? С ума сойти! Где теперь женщины, для охраны которых снарядил их старейшина рода — дед Беслан? Где его сестренка Таджи? Где Гуца — красивая учительница немецкого языка?

Еще нет года, как Гуца живет у них. Председатель сельсовета сам просил старого Беслана приютить учительницу. «Переночевавшего в вашем доме даже собаки не посмеют облаять», — говорил он. А Тутар оставил ее немцам. Оставил фрицам, а сам сбежал.

Нет, нет, нет! Тутар скорее встал бы под пули, но не сделал бы этого. Во всем виноват Сиош. Вина Тутара только в том, что он не ослушался, подчинился.

Он посмотрел в лицо умирающему.

— Почему ты сделал это, Сиош? Почему?

Сиош не слышал его упреков. Лишь пасущаяся рядом лошадь навострила уши и оглянулась на Тутара.

Тутар с завистью смотрел на умирающего: он теперь ни перед кем не в ответе и прав перед всеми.

Надо покинуть Сиоша и, пока не поздно, броситься вдогонку за немцами. Он догонит, тропинка, по которой они пошли, ведет в турьи скалы; дальше дороги нет.

Надо погнаться сейчас же, догнать их и погибнуть. Тогда и он, Тутар, будет прав, и с него никто не спросит ответа.

— А Вахо?

Вахо — младше. Главная вина ложится на Тутара. И он должен держать ответ. Надо захватить патронташи Сиоша, отыскать сброшенный в пропасть карабин, пока не поздно, пойти по следу немцев, найти их, а там будь что будет… Рассчитается он с кровниками — хорошо, а нет, так хоть для него не пожалеют пули…

Он расплакался, морщась и больно прикусывая губы. Сквозь слезы глядя на раненого, застегнул ему пуговицы на груди, прикрыл своим тулупчиком из овчины и всхлипывая, вскочил на коня. Конь почувствовал настроение хозяина и нетерпеливым галопом понесся в гору.

Повесив свое ружье на луку седла, Тутар скользнул вниз с тропинки.

Карабин лежал между камнями, как мост, упираясь в два конца. Взяв его в руки, Тутар не удержался и, не трогая курка, глянул в прицел. Потом отвел затвор: в магазине лежало пять патронов. Он достал один из них в ствол и рукавом стер с карабина пыль.

Выкарабкавшись наверх, он присел у ног коня, отдышался. Теперь судьба раненого не очень волновала его. Он даже злился на Сиоша: несчастье началось тогда, когда он прискакал к ним, потом повел их дорогой, где они напоролись на немцев, и, наконец, избавившись от мальчишек, он не сумел ничего сделать, чтобы спасти учительницу и Таджи.

Тутар вставил ногу в стремя и сел на коня. Свое ружье перевесил через плечо, карабин взял в руки и отпустил повод. Чуткий, настороженный, он все подмечал вокруг и все слышал.

Гул боя на перевале смолк.

Со скалы на противоположной стороне ущелья сорвался сокол-стервятник и камнем упал вниз.

Тутар придержал коня: хищные птицы облепили лежащий на дне ущелья труп и, взмахивая крыльями, иногда тяжело перепархивали.

«Убили!» — кровь у него в жилах оледенела.

Он поднялся повыше, развернул коня к ущелью и заглянул, привстав на стременах. Глубоко внизу, среди осыпавшихся камней валялся труп лошади, и стервятники терзали его.

— Лошадь Сиоша! — со вздохом облегчения, усаживаясь в седло, объяснил себе Тутар и, не оглядываясь, поскакал дальше.

Там, где тропинка делилась надвое, он задержался, найти следы коней оказалось нетрудно — пленниц увели к вершинам. Тутар посмотрел на тропинку, петляющую по скале — два всадника на такой не разъедутся. Из двух врагов, столкнувшихся на ней, путь продолжит только один. Ступить на нее — значит начать бой. И назад дороги нет.

Тутар сомневался недолго; взвел курок на карабине, пятками пришпорил коня и поскакал по тропинке.

Глава девятая

Обер-лейтенант, играя желваками, стоял возле брезента, закрывшего вход в большую пещеру, когда перед ним вытянулся Кнопс Хампель и повторил сказанное десять минут назад:

— Герр обер-лейтенант, так что пленные — женщины!

Макс промолчал. Кнопс догадался, что ему лучше ретироваться. Он и ретировался: словно уменьшившись в росте, сделал несколько шагов и остановился перед другой пещерой, где два солдата грели на спиртовке консервы.

Услышав, что пленные — женщины, солдаты прервали свое занятие. Из-за брезента высунулись еще две заспанные физиономии.

Унтер-офицер с расцарапанной щекой и шишкой на затылке, запыхавшись, взбежал на площадку перед пещерами и вытянулся, одергивая китель.

Макс, словно отстраняя его, махнул рукой.

Шнайдер покорно отошел в сторону, но руки, поднятой для приветствия, не опустил, словно говоря своим жестом: не суди, не выслушав.

Однако обер-лейтенант не пожелал его слушать.

Первыми на площадку поднялись Бауман и Штуте. За ними вскарабкались пленницы.

Не веря своим глазам, Макс смотрел на худенькую молодую женщину и капризную девчонку со злыми глазами и горящей щекой — по дороге унтер-офицер ударил ее по лицу. Он долго не отрывал взгляда от пленниц, потом поодиночке оглядел группу, посланную для захвата проводника, и наконец всем видом изобразил внимание, прислушиваясь к далекому шуму орудий.

— Я полагаю, что воронье тут не дохнет с голоду.

Все молчали. Ирония Макса означала приближение грозы.

— Или, может быть, фюрер послал вас сюда вкусить ласки горянок?

Гуца с отвращением взглянула на круглую голову немца, насаженную на широкие плечи.

— Эту вы похитили для себя, — желчно процедил командир. — Я ей не нравлюсь.

— Ганс, — шепнул Клаус своему другу. — Ты видел?

Штуте почти незаметно кивнул.

Шнайдер понимал, что лучше было захватить в плен мужчину, но не думал, что от женщин не будет никакого толка.

Обер-лейтенант прошел вдоль строя солдат и остановился перед унтер-офицером.

— А, Шнайдер!

Шнайдер вытянулся с такой старательностью, что чуть не лопнул, как перетянутая струна.

— Бросим жребий, или одна мне по уставу полагается?

— Герр обер-лейтенант…

— Капрал объяснит нам, — прервал Макс и остановился перед Гансом.

— Мы столкнулись неожиданно, разойтись на тропинке было невозможно… У нас не оставалось выхода… — Сказал Штуте, пытаясь объяснить причину пленения женщин.

— С кем вы столкнулись? Эти женщины одни разгуливали среди ночи по горам?!

— Нет, герр, с ними были еще…

— Женщины?

— Не знаем, — опередил Ганса унтер-офицер.

— Я думаю…

— Никому не известно, кто был с ними, — опять не дал договорить Шнайдер.

— Молчать! — крикнул обер-лейтенант и обернулся к Гансу. — Вас одиннадцать человек. Где остальные женщины?

— Одного убили.

— А остальные?

— Двое убежали…

— Убежали?!

— Убежали…

— От вас убежали женщины?! Ха-ха-ха!

— По-моему, то были не женщины… Эти даже не шелохнулись.

— Не женщины?!

— Мне так кажется…

— А может быть, все-таки женщины?

Ганс заметно покраснел.

— Нет, герр!

Обер-лейтенант повернулся и подошел к унтер-офицеру.

— Что скажешь, унтер-офицер Шнайдер?

Шнайдер молчал.

— Так как тебе кажется: женщины они были или…

— Может быть, и нет… — пробормотал Шнайдер.

— Может быть, Штуте показалось?

— Не знаю, герр…

Обер-лейтенант резко обернулся ко всем:

— Значит, убежали?!

Все молчали.

— Может быть, мне кажется, что они убежали для моциона… До каких пор они будут бегать? А? Опять никто не сказал ни слова.

— Шнайдер, ты должен знать, как долго они будут бегать. Зачем только вы вернулись сюда? Подумали бы о спасении собственной шкуры…

— Герр обер-лейтенант… — сказал Шнайдер, — допросим их, они ведь тоже местные…

— Ну, а дальше?..

— Дальше… — унтер-офицер осекся.

— Допустим, они скажут, что убежавшие были мужчины, или даже ответят на все интересующие нас вопросы, что нам с того, если нас все равно запрут между этими скалами? Я думаю, ваши беглецы скоро пожалуют сюда, и ты, Шнайдер, будешь между нами посредником.

— А что нам оставалось делать? — спросил Карл. — Другого выхода не было.

— Что делать? — Макс прошелся вдоль строя и опять остановился перед унтер-офицером. — Что нужно было делать, Шнайдер?

Потом он ненадолго замолчал. Нет, видимо, и здесь судьба, иначе как они могли столкнуться среди ночи с женщинами, да еще в таком месте, где и днем никого не встретишь…

Но сейчас не время рассуждать.

— Что скажешь, Шнайдер? Время не ждет. Я думаю, вам не хочется навсегда поселиться здесь?

— Герр, может быть, они знают здешние дороги… — заикнулся было опять унтер.

— Спросите у них, они скажут… — Макс обернулся к Гуце, — фрейлейн, Шнайдер мечтает, что бы вы показали ему здешние стежки-дорожки. Может быть, вы заодно сообщите ему, сколько солдат прибудет сегодня к этим пещерам? Скажите, фрейлейн!..

— Много, — сказала пленница по-немецки, — достаточно для того, чтобы уничтожить вас.

Обер-лейтенант остановился, потом удивленно обернулся к Гансу.

— Я же говорил!.. — вскричал Клаус.

— Что ты говорил? — прервал его командир.

— Что она знает по-немецки…

— Кто?

— Вот эта, — Клаус указал на Гуцу.

— Ты действительно говоришь по-немецки?

Гуца молчала.

— Отвечай! — Макс посмотрел ей в глаза и потянулся к кобуре револьвера. — Может, тебе кажется, что я не понимаю гнусность нашего положения и намерен церемониться? Будешь говорить или нет!

Гуца отступила на шаг, но промолчала.

— Впрочем, мне не о чем сейчас расспрашивать тебя. Но если ты и в самом деле можешь связать два слова по-немецки, я позволю тебе ласкать моих солдат. Тех, что встретили тебя здесь. А твои проводники, — он строго воззрился на Шнайдера, Ганса и Карла, — довольно любовались тобой.

— Твоим солдатам далеко до тебя! Разве что, кроме вон того… — Гуца кивнула на Шнайдера.

— Мне нравится, что ты высокого мнения о моих солдатах, — обер-лейтенант покосился на Штуте, — уже успел?! — Ганс поднял брови. Макс оглянулся на Баумана: — И ты? — юноша покраснел.

Стоящему у брезента Даниэлю Макс ничего не сказал и опять обернулся к Гуце.

— Ничего, и к нам привыкнешь, — он шлепнул по животу Шнайдера, — что, брат, и ты не по вкусу пришелся?..

Шнайдер расплылся в улыбке, но обер-лейтенант строго нахмурил брови.

— Это наверняка ее проделки, — он подошел к Таджи и взял ее двумя пальцами за подбородок, — совсем еще дитя… — оглядел девочку, пожал плечами, — не надо ее пугать… А вообще-то ничего… — и спросил Гуцу: — Она тоже понимает по-немецки?

— Лучше бы и мне не понимать.

Возмущенный Кнопс шагнул было вперед, но Макс движением руки остановил его и процедил сквозь зубы:

— Я знаю, Кнопс, ты предан мне. Твоя преданность мне скоро понадобится… — Он отвернулся и громко скомандовал:

— Собрать лагерь! Снимаемся!

Глава десятая

Вдоль берега мутной стремительной реки галопом мчались два всадника. Взмокшие кони скакали то по левому, то по правому берегу, когда же по берегам прохода не оставалось, шли прямо по воде. Река была не глубокая, но холодные, свинцового цвета волны словно связывали коней по ногам.

Вахо обогнал всадника на белой кобылице и, переехав на правый берег, спешился.

— Вот здесь… — как бы оправдываясь, сказал он второму всаднику. — Здесь я их оставил.

Подъехавший недоуменно оглянулся.

— Наверное, где-нибудь поблизости…

Перепрыгивая через валуны, Вахо бросился к небольшому укрытию у самой реки. И тут же послышался его голос:

— Сюда, Гуа, сюда!

Гуа неторопливо пошел по камням.

Внешне Гуа казался не старше Вахо, но держался солидно, ступал твердо и неторопливо. Он походил на мальчика, которому доверили серьезное дело и который отлично справляется с ним.

Белая кобылица пошла следом за хозяином, время от времени, как человек, заглядывая ему в лицо.

В укрытии между камнями на спине лежал раненый, Тутара с ним не было.

Гуа наискось разрезал раненому гимнастерку. Пуля прошла чуть правее сердца.

Натаскали плоских камней, подгоняя друг друга, сложили у скалы, настелили двумя бурками и перенесли на них раненого. Рана открылась, на бурку натекла лужа крови.

— Воды! — приказал Гуа голосом человека, знающего, что нужно делать. Сам снял хурджин с остановившейся перед ним лошади и движением руки приказал ей — «отойди». Лошадь попятилась.

Вахо принес воды в войлочной шапке.

Гуа работал, стиснув зубы и насупив брови. У Вахо мелькнула надежда на благополучный исход, и он тут же вспомнил о Тутаре: ушел ли Тутар, не дождавшись их, или его убили?

— Гуа!

Гуа оглянулся.

— Что-то Тутар не появляется, надо поискать…

Гуа, не отвечая, попросил приподнять раненого.

Вахо осторожно просунул руки раненому под мышки, приподнял, но не дождавшись, пока Гуа закончит перебинтовывать, опустил Сиоша на бурки:

— Нет, я пойду!

— Ты что, спятил! — крикнул Гуа так, что белая кобылица отступила еще на два шага и, поставив уши торчком, подождала, что будет дальше.

Вахо виновато вздохнул и послушно приподнял умирающего.

Кобыла почувствовала, что хозяин больше не сердится, и, сделав два шага, вернулась на прежнее место.

Глава одиннадцатая

Судьба и обер-лейтенант опять были на ножах. Макс ошибся, полагая, что чаша весов склонилась в его сторону — просто в этот раз судьба съехидничала: когда далеко по тропинке вели пленных, она посмеивалась. И Макс посмеивался от удовольствия. Глупейшее положение: тебе впору плакать, а ты смеешься… И даже злобу свою излить обер лейтенант не мог. Кто виноват в том, что он оказался заперт среди скал? Судьба и мир, неродной, как мачеха.

Обер-лейтенант и не пытался допросить пленниц. Дороги назад нет, и как бы он не был доволен показаниями пленниц, Максу придется возвращаться той самой тропой, по которой он забрался сюда. Ему интересно было узнать, почему эти женщины оказались среди ночи на чертовых тропинках, но Макс не страдал чрезмерным любопытством, времени же оставалось так мало, что расходовать его на праздные вопросы было бы слишком расточительно.

Сворачивали лагерь довольно долго.

Шнайдер был в полной растерянности. Он знал, что обер-лейтенант винит его во всем, но командир, походя, обронил две-три иронические фразы в его адрес, чем и ограничился. Это еще больше напугало унтер-офицера. Он метался по площадке и, не смея громко командовать, свирепо таращился на солдат. Штуте он избегал, хотя в глубине души люто ненавидел его. Когда они взяли пленных, капрал молчал. Шнайдер не очень огорчился по поводу того, что пленными оказались женщины. Ему было приказано захватить местных жителей, и задание он выполнил. Конечно, тех двух, что убежали, нельзя было выпускать, но это легко говорить при свете дня, а тогда… Теперь дело обернулось худо, и все беды, которые им придется пережить, будут валить на него. А Штуте вышел сухим из воды.

Все в десанте знают цену Гансу.

Ганс Штуте вырос в Баварских горах, и в Германии не много найдется альпинистов его класса. Это вам не Шнайдер, наспех обученный на ускоренных курсах!..

Унтер-офицеру любой ценой нужно было завоевать расположение командира. Он давно знал обер-лейтенанта и немало удивился тому, что Макс не наказал участников ночной операции, да и к пленницам отнесся очень мягко, едва ли не галантно по нынешним временам…

— Шнайдер!..

Резкий голос обер-лейтенанта зажег искорку надежды в душе Шнайдера. Он молча вытянулся перед командиром.

— Ты возглавишь цепочку.

Шнайдер повернулся, готовясь бежать.

— Погоди, пойдешь осторожно… Бегать не надо, мы очень спешим. Ты меня понял?

Когда Шнайдер спустился к роднику, солнце клонилось к закату. Оставленные внизу кони щипали траву, проросшую между камнями. Сверху медленно, с предосторожностями спускался десант. Перед пленницами шел Клаус Бауман, позади них — Ганс Штуте.

У родника женщин посадили на коней. Таков был приказ командира, и Шнайдер опять недоуменно пожал плечами.

Обер-лейтенант выделил двух снайперов — их груз навьючили на лошадей — и приказал им идти впереди цепочки. Этих снайперов, Вальтера и Иогана, командир берег как зеницу ока. Вот и прошлой ночью, когда Шнайдер, не смыкая глаз и каждую минуту рискуя свернуть шею, таскался по чертовым тропинкам, снайперы спали под крылышком у обер-лейтенанта, в большой пещере. Обер-лейтенант понимал, что даже крупнокалиберной батарее не пошатнуть этих гор. Здесь один меткий выстрел стоил десяти танков.

Обер-лейтенант, казалось, не спешил и не нервничал. Ганс Штуте с удивлением наблюдал за ним — такое самообладание удивляло его. Макс умел воевать, и его огорчения по поводу невысокого чина показались Гансу обоснованными — он даже мысленно посоветовал себе держаться осторожнее с этим человеком. Особенно удивляло его отношение обер-лейтенанта к пленницам. Мать, покинувшая отца, и изменница-жена внушили Максу презрение к прекрасному полу. Он не уважал женщин. Нынешнее его поведение диктовалось умом.

Когда цепочка потянулась вверх по тропинке, идущие впереди снайперы вдруг остановились. Один из них распластался на камнях, подполз к небольшому валуну на краю тропинки и выглянул. Обернувшись, он что-то сказал второму и рукой показал на каменную стену, вознесенную над тропинкой. Второй снайпер пополз назад и, добравшись до обер-лейтенанта, сообщил, что Иоган кого-то заметил.

— Что скажешь, Вальтер? — казалось, даже это известие не взволновало Макса. — Как нам быть?

— По тропинке не подняться, герр.

— Но и здесь оставаться нельзя.

— Пока что можно…

— Я думаю, не долго… — обер-лейтенант призадумался, — Шнайдер!

Унтер-офицер щелкнул каблуками.

— Как вам кажется, сколько человек от вас сбежало?

— Двое, герр.

— А скольких вы убили?

— Одного.

— Убили?

— Да, герр, он упал с коня в пропасть.

— Вальтер!

— Слушаюсь!

— Что делать? Поделись своими соображениями.

Обер-лейтенант всегда интересовался сообщениями своих подчиненных. Он знал, что солдат, оставшись один, поступит так, как считает нужным, к тому же свое решение он исполнит с большим старанием и толком.

— Надо подняться на скалу, герр обер-лейтенант, и сверху расчистить дорогу! — Вальтер замолчал, глазами отыскивая кого-то.

— Что нам мешает?

— Нужна помощь Штуте.

— Ганс, — мягко сказал Макс.

Ганс осторожно обошел пленниц и вышел вперед.

Глава двенадцатая

Тутар осторожным наметом скакал по опасной тропе. Он знал, что в любую минуту может столкнуться с немцами. Вероятность столкновения с каждым шагом увеличивалась.

Тутар решил при появлении немцев отступить, укрыться и дождаться их в засаде. Он знал, что немцы не так глупы, чтобы подставить голову под его пули, но в конце концов они вынуждены будут идти вперед: назад дороги нет, одна только тропка, уводящая в турьи скалы — оттуда через хребет не перевалить.

Он знал, что у подножия скал бьет родник, а над родником в скале зияют две пещеры, в которых обычно ночевали охотники.

Тутар хорошо помнил, как однажды они с отцом заночевали там. В большой пещере лежала вязанка хвороста. Они сожгли ее, а взамен оставили новую. Таков закон охотников… Завидев стадо туров, охотник не выстрелит в вожака… А столкнувшись с врагом, лучше стрелять в командира. Однако пока не видно ни командира, ни подчиненных.

А дорога… Да какая к черту дорога! Если бы не осторожные горские кони, тут и пули не надо — смерть поджидает на каждом шагу.

Тутар придержал коня. Встреча, по его расчетам, была близка. Сейчас лучше влезть на скалу и оглядеться. По его предположениям, сверху он увидит пещеры. Родник — тот пониже, его, наверное, не увидать.

Он спешился, дедовское ружье повесил на луку, а карабин закинул за спину. Не найдя на скале опоры для рук, встал на седло и полез по отвесной скале. Полз он медленно, тщательно нащупывая трещины, выступы и щели. Чем выше он взбирался, тем труднее было ползти. Наконец перевалил через вершину и глянул на другую сторону, откуда едва доносился шум рек. Сердце у него оборвалось. И с этой стороны скала отвесно уходила вниз.

Он попробовал отползти в сторону, но почувствовал ненадежность опоры и тут же отстранился.

Камень все-таки снялся. Сперва скатился немножко, задержался, словно раздумывая, потом сорвался и покатился с сухим, кремневым стуком. Тутар посмотрел вслед и по другую сторону ущелья увидел на скале парашют. Сквозной ветер, гуляющий вдоль ущелья, раздувал угол парашюта. На стропах висел человек.

Парашютист не шелохнулся.

Может быть, немцы надеются, что парнишка обманется, начнет палить в мертвого и выдаст себя? Так нет!.. Если фриц жив, скорее он выдаст себя…

Тутар насадил свою шапку на ствол карабина и приподнял. Взвизгнула пуля… От скалы над головой брызнули осколки.

— Так! — проговорил Тутар, надевая продырявленную шапку: парашютист неподвижно висел на стропах, стреляли совсем с другой стороны.

Тутар переменил место, подобрал средних размеров камень и прижал к скале. Хотел выглянуть через оставленную щель, но опять раздался выстрел, и прижатый к скале камень вышибло из рук.

— Хорошо стреляют, гады! — Тутар огорчился, отметив про себя, что стреляет хуже. Надо быть поосторожнее…

Он решил еще раз переменить место. Немножко пониже в неширокой расщелине застряла гранитная глыба. Тутар спустился туда, обдирая рубаху и руки, привалился на бок и выглянул в щель под камнем.

Не оставалось сомнений — стреляли со стороны пещер. Он присмотрелся, но не заметил ничего подозрительного. Потом выставил в щель ствол карабина и стал ждать. Из нового укрытия не было видно висящего на скале парашютиста.

Тутар понимал, что раз уж враг выстрелил, теперь он будет стрелять по всякой подозрительной точке. Не оставалось ничего другого, как ждать.

Если Вахо и Гуа выехали из села, сейчас они в лучшем случае добрались до Сиоша. Если Сиош еще жив, они долго будут перевязывать и лечить его.

Немцы могли при помощи веревок спуститься от родника в ущелье, но подняться по другую сторону ущелья было невозможно. Их и без того слишком высоко заманила единственная тропа, соблазнила неприступностью пещер и близостью воды. Теперь же, опасаясь оказаться запертыми в этом природном котле, они всеми силами постараются вырваться.

Но тот, кто пойдет по тропинке, не избежит пули Тутара.

А Таджи и Гуца?..

Тутар замотал головой, отгоняя страшные мысли. Он вдруг почувствовал, как жутко устал. Он больше не мог думать ни о чем и, смирившись с судьбой, махнул рукой: будь, что будет…

Сверху на тропинку скатился камень и, с разгону, словно оттолкнувшись, полетел в пропасть. Потом почти следом за камнем кто-то спрыгнул и тут же скрылся из глаз: либо укрылся в более удобном месте, либо вернулся к своим, дожидавшимся внизу. Тутар не шелохнулся: он все равно не успел бы прицелиться и выстрелить. Но теперь было очевидно, что стрелок маскировался на скале над тропинкой, тогда как остальные ждали его внизу.

Тутар был уверен, что с минуты на минуту кто-то появится на тропинке и надо будет стрелять. Но ведь могут же немцы выпустить вперед пленниц… Не стрелять в тех, кто в бурке? Бурку нетрудно накинуть поверх мундира.

— Что делать? Ох, черт, что же делать?.. Зачем я отпустил Вахо!

Далеко над ледником показались самолеты. Донесся приглушенный ропот.

Солнце перевалило за полдень и закуталось в облака.

Поднялся ветер. Тутару стало холодно между стынущих камней.

Враг не мог больше ждать — в начале тропинки, там, где она переваливала через небольшой бугор, что-то смутно вырисовывалось. Тутар не шелохнулся. Любое движение могло его выдать. Внизу что-то медленно вырастало из-за бугра. Еще немного, и показалась лошадиная голова, грива… Лошадь неторопливо шла по тропинке, и Тутар без труда узнал гнедую кобылу, на которую дедушка посадил молодую учительницу.

Видимо, бездействие и неопределенность доконали немцев; терпение у них лопнуло, и они выгнали на тропинку лошадь, узнать, кто и откуда будет стрелять. Если бы выстрелили одновременно из нескольких ружей, даже промахнись они все, враг не посмел бы высунуться, потому что там, где три-четыре ружья стреляют в одну цель, десять и двадцать безмолвствуют.

Враг должен был усомниться в своем превосходстве — тогда у него появится терпение. А время для Тутара было очень дорого. Он с первого же выстрела убьет гнедую кобылу и задаст немцам задачу: тут в одну цель вдвоем не стреляют…

— Во имя отца и сына… — прошептал Тутар слышанное на охоте, прижал приклад к плечу и придержал дыхание. Он замер, целясь в лоб кобыле, но потом раздумал и сдвинул прицел пониже. Попасть в грудь легче, и если он не сразит кобылу наповал, раненая, она отпрянет и полетит в пропасть.

Тутар нажал курок и закрыл глаза.

Не успел он раскрыть глаз, как раздался ответный выстрел, и сразу за первым второй — пули с визгом впились в гранит. Он все-таки выглянул из укрытия. Кобылы на тропинке не было.

Глава тринадцатая

Единственная пуля, сбросившая кобылу с тропинки, не на шутку напугала обер-лейтенанта. Вздумай он со своим десантом продвигаться вперед, притаившимся в скалах стрелкам пришлось бы стрелять всего одиннадцать раз.

Сложность положения определилась так неожиданно и грозно, что Макс, невозмутимо-ироничный до этой минуты, растерялся. Единственное, что он отчетливо осознал, была нешуточная опасность, нависшая над его десантом, и ему пришло в голову поговорить с пленницами. Если стреляли местные жители — горцы и делали это ради спасения похищенных женщин, могло статься, что жизнь Макса и его людей зависела от пленниц.

Гуца и Таджи стояли, прислонясь к скале, словно две большие куклы. Ганс с автоматом на коленях сидел на корточках и слушал Клауса, шепчущего ему что-то. Обер-лейтенант почувствовал, что Штуте не собирается встать при его появлении, и жестом позволил ему не вставать:

— Сидите, сидите…

Ганс улыбнулся.

— Фрейлейн! — обойдя Ганса, обратился Макс к Гуце.

Гуца скосила на него глаза.

Таджи, дичась, отступила на шаг.

— Ваша… маленькая слишком горяча!.. — заметил Макс.

Гуца взглянула на Таджи.

— Я не собираюсь просить у вас прощения… — Продолжал обер-лейтенант более суровым тоном, почувствовав, что мягкостью он только пуще пугает женщин. — Как вы знаете, мы прибыли в вашу страну не для того, чтобы плести вам венки из альпийских цветов. Дама, разумеется, есть дама, даже если она среди ночи разъезжает верхом по горам, но в нынешних условиях мы враги…

Гуца исподлобья ожгла обер-лейтенанта взглядом, исполненным ненависти.

— Вижу, что сказал вам правду.

Гуца отвернулась.

— Я слышал, что грузины — смелый народ. Но времена смельчаков прошли. Сейчас судьбу войны решает вооружение, а перед немецким оружием склонила голову вся Европа… Вам, как женщине образованной, должно быть известно это. Не знаю, какую судьбу готовит вам фюрер и история, но знаю, что жизнь сладка. И если этот отменный стрелок только ради вас подставляет свою бедовую голову под дула моих снайперов, я вас отпускаю.

Гуца с трудом удержалась, что б не оглянуться на обер-лейтенанта.

— Да, да, вы не ослышались. Я могу повторить: вы мне не нужны. Правда, вы хороши собой, но в наших условиях даже это не имеет значения. Как вы понимаете, я руководствуюсь не заботой о вас, нет, просто я ничего не теряю, — Макс начинал злиться, — почему вы молчите? Я отпущу вас, только уберите с дороги этих чертей. Обойдемся без особых церемоний, можете пойти и передать мои условия, а эта девочка подождет вас здесь.

И на этот раз ответа не было.

Обер-лейтенант засмеялся.

— Кажется, она неглупа, — обернулся он к стоящему рядом Кнопсу, — боится, как бы мы не подставили ее вроде кобылки под пулю… Напрасные опасения. Судя по выстрелу, у ваших соотечественников острое зрение, они разглядят даже тень от ваших ресниц…

Макс помолчал, потирая подбородок. Потом подошел к Гуце поближе и негромко доверительно сказал:

— Поднимите голову… Вас удивляет наша щедрость? Не скрою, мы хотим как можно скорее выбраться отсюда. У нас есть дела поважнее, чем приятные разговоры.

Макс не знал, что согласись даже пленницы передать его условия, немцам не открыли бы дорогу. Ведь на них была кровь тысяч и тысяч людей, целой страны, а вчера добавилась кровь Сиоша.

Глава четырнадцатая

Тутар приходил в отчаяние при мысли о том, что скоро стемнеет и попавшие в ловушку немцы сделают все возможное, чтобы спастись. А один Тутар был бессилен. Окажись он сейчас на тропинке, нашел бы укрытие понадежней и, пока был жив, не дал бы врагу продвинуться ни на шаг.

Спуститься на тропинку до темноты нельзя. Немцы же начнут движение только тогда, когда прицелиться будет невозможно. К тому же тропинка ниже, там стемнеет раньше… Пока что солнце ярко освещало вершины скал, и багряные тучи окутывали далекий ледник.

К вечеру небо совершенно очистилось. Тутар подумал с надеждой, что в хорошую погоду стемнеет попозже и, может быть, Вахо успеет вернуться.

Но когда в ущелье, медленно сгущаясь, стали настаиваться сумерки, Тутар разволновался. Он знал порывистый, ненадежный характер Вахо, и конь у него какой-то шалый. Мало ли что… А как встретил его Гуа? Кто знает… А Аби? Вряд ли Вахо удалось пробраться в село незаметно для Аби…

Сумерки в ущелье сгустились. Золото вознесенного над скалами ледника потускнело. Теперь трудно было бы с первого выстрела убрать коня с тропинки.

Сумрак наполнял ущелье, поднимаясь все выше. Вот он поглотил тропинку. Враг не станет больше ждать. Как только он покажется, Тутару придется стрелять.

И тут появился первый! Прижимаясь к скале, сделал несколько шагов… Тутар прицелился, уверенный, что это немец.

Выгнанные из укрытия пленные не так пошли бы по тропинке: для них враг оставался сзади, и они не стали бы прижиматься к скале. Только Тутар собрался нажать на курок, как темный силуэт отделился от скалы, пробежал несколько шагов и шмыгнул за валун у края тропинки.

Тутар утер рукавом заслезившиеся глаза.

Стоило первому укрыться, на тропинку выбрался другой. Тутар попробовал прицелиться, однако сделать это было уже невозможно. Тогда Тутар решил спуститься поближе к тропинке. Но только он приподнялся, свистнула пуля. Стреляли оттуда же, откуда и в первый раз.

Пришлось подождать, пока темень добралась до вершин.

Лежа в своем укрытии, Тутар, казалось, видел воочию, как две темные фигуры приближаются к его коню, оставленному на тропинке под скалой.

Перевесив карабин, он осторожно пополз вниз. И тут громыхнуло два раза подряд. Он прижался к скале, но почти сразу же оторопело приподнял голову. Звук был как из охотничьего ружья: его не спутаешь ни с автоматом, ни с карабином. Тутар торопливо пополз дальше. За ним по одному катились камешки и падали вниз.

— Тутар! — он не поверил своим ушам.

— Вахо…

— Тсс! — донеслось в ответ, — спускайся живее! — это был голос Гуа.

Тутар скользнул вниз. Потом скалы под ним не стало, и он шмякнулся на камень, но боли не почувствовал.

— Ох, ребята!..

— Ложись! — зашипел на него Вахо. — Только сделай одолжение, не реви!

Тутар покорно лег, хоть теперь он не боялся немецких снайперов. Он ничего не боялся. Просто ему велели лечь, и он лег. Погодя, он снял с плеча карабин и через головы притаившихся друзей глянул вниз. Тропинка хорошо просматривалась под усеянным звездами небом.

Глава пятнадцатая

Наступила холодная ночь.

Гибель двух солдат заставила немцев отказаться от задуманного: их планы рухнули. Теперь надо было придумать что-то новое.

— Ганс, пойдете со мной! — обер-лейтенант прошел мимо растерянных солдат и, отойдя подальше, присел на камень у края тропинки.

— Ганс, — начал он тоном, каким в трудную минуту обращаются к другу, — как ты думаешь, тут в самом деле нет дороги, кроме этой злосчастной тропы?

В эту минуту обер-лейтенант думал не о повышении в чине, и Штуте ответил не сразу.

— Герр обер-лейтенант…

— Обращайтесь ко мне по имени, — прервал его командир, — когда мы одни, обращайтесь ко мне по имени. — Простота в отношениях есть первейшее условие дружбы, а Максу никогда не нужен был друг так, как сейчас. — Присядьте! — он подвинулся, давая место рядом с собой.

Капрал сел.

— Я знаю не больше вас, — начал Ганс, — тропинка, уходящая в горы, по-моему уведет нас недалеко. К тому же не все наши смогут идти по ней.

— А вниз? Вниз нельзя спуститься?

— Вниз можно спуститься в связке, или по веревкам, но там мы рискуем угодить в худшую переделку: ущелье отлично просматривается с тех точек, откуда стреляют.

— Мы потеряли больше, чем могли потерять.

— Если нас запрут в ущелье, трудно сказать, скольких мы еще потеряем.

Обер-лейтенант понял, что Штуте не собирается перекладывать ответственность на себя. Как бы там ни было, дорогу среди этих скал способен найти только этот человек, если же он считает, что лазейки нет, значит, дело плохо, совсем плохо.

— Что, если мы отпустим пленниц?

— Освободим? — Макс не спросил: «выпустят ли нас в таком случае».

— Да.

Но Ганс понял его.

— Не знаю, они могут не поверить мне.

— Поговорите с ними от моего имени. А пока надо что-то решать. Может быть, стоит вернуться наверх, в пещеры?

— Пожалуй. Только как бы нас и там не заперли.

— Это маловероятно. К тому же мы будем в неприступном укреплении. Здесь поблизости нет частей действующей армии. Если захотят прочесать квадрат, выделят отделение-другое, от силы взвод. А взвод нам не страшен. Будь мы где-нибудь на перевале, другое дело, а о девяти немцах, засевших в пещере, никто и не вспомнит… А через неделю Кавказ будет завоеван, и дороги откроются сами собой.

Теперь обер-лейтенант говорил уверенно. Это означало, что он больше не будет спрашивать совета. Собственно, в эту минуту и капрал Штуте не видел другого выхода.

— Я протяну веревку от родника к пещере, — сказал он, когда обер-лейтенант встал, — устрою блок; при необходимости можно будет поднимать воду наверх.

— Тебе виднее, Ганс. Предоставляю тебе полную свободу действий. — Капрал ушел. Он знал, до каких пор предоставлялась ему «полная свобода действий», но сейчас они оба были в одинаковом положении, а пуля, если она хорошо нацелена, не разбирает правого и виноватого.

Устроившись в глубине пещеры, обер-лейтенант вызвал Ганса.

Высокий Штуте подошел, слегка согнувшись.

— Как вы думаете, пленниц… — Макс вспомнил, что его слушают и другие и переменил тон, — пленниц посадите во вторую пещеру. Не связать ли их? Как сочтете нужным? Один солдат поступает в ваше распоряжение. — Обер-лейтенант не назвал кто именно, и Ганс понял, что мог оставить при себе Клауса.

Первыми в караул вышли снайпер Вальтер и австриец Пауль. Пауль был живой поджарый парень, единственный наследник богатого бездетного дядюшки. Он не раз говорил: мне бы только унести отсюда собственную шкуру, пусть даже продырявленную в нескольких местах, и — вот вам крест — я откажусь от наследства.

На это Карл хохотал в три глотки и громогласно молил бога о спасении Пауля и о смерти его богатого дядюшки.

Когда Ганс вышел из пещеры, Пауль не сказал ему ни слова. Один из солдат, убитых в этот вечер на тропинке, — Клеменс — был его другом; они все время о чем-то разговаривали, и то ли у Пауля не иссякли веселые истории, то ли чудаку Клемснсу не много надо было для смеха, он то и дело закатывался, сверкал белыми зубами.

Ганс заметил, что Пауль враждебно посматривает на пленниц, стоящих у входа в маленькую пещеру.

— Фрейлейн, — обратился он к Гуце, — войдите в пещеру.

Гуца повернулась к чернеющему зеву, но не осмелилась шагнуть вперед. Легко ли в окружении девяти фашистских солдат войти в темную пещеру?..

— Входите, входите, сейчас не до вас.

Из пещеры, пригнувшись, вышел Бауман:

— Все в порядке, то есть пещера совершенно пуста.

— Ничего, они возьмут свои бурки.

Пещера была низкая и узкая. Три рослых человека не смогли бы вытянуться в ней во весь рост. Но Гуца с Таджи свернулись на бурках так, что почти не заняли места.

Мрак, словно камень, завалил маленькую дыру, выход из которой охраняли немцы. Гуце стало страшно. До сих пор врагу было не до нее, сейчас, когда он разбил лагерь и поужинал… Там, где есть женщина, солдату не до сна…

Штуте велел Клаусу принести воды для пленниц, а сам присел у входа, положив автомат на колени.

Женщины весь день задыхались от жажды. Но пленных поят и кормят не тогда, когда они хотят есть и пить, а тогда, когда они стоят воды и хлеба.

— Фрейлейн, — сказал он, когда Клаус прошел мимо него, — как вас зовут?

Гуца так и похолодела и сильнее прижалась к Таджи. Хотела ответить, но язык не подчинялся ей.

Она понимала, что упрямиться нельзя. Женщину покоряют или словом или силой. Силой берут сразу, словом — постепенно. Те, кто вечером убили на тропинке двух немцев, не спят, и враг тоже не уснет. Когда придет спасение, никто не знает. Надо ждать. Не торопить беду, не то потом, когда придет спасение, беда будет вдвое больше.

Если немцы потеряют надежду на спасение, перед гибелью они уничтожат и осквернят все, что подвернется под руку… Но у них должна оставаться какая-то надежда. И они должны знать: пленницы для них или женщины, или путь к спасению. Либо одно, либо другое.

Бауман вернулся. Принес котелок с водой.

Кто-то вышел на площадку: по звуку шагов Штуте узнал обер-лейтенанта. Макс пересек площадку и остановился возле замаскированного караула. Он стоял долго, не двигаясь. Наверное, оттуда он зайдет к пленницам… У Ганса была одна жизнь, и он не мог встать на пути у обер-лейтенанта. Но все же он решил поговорить с пленницами.

— Наш командир хочет отпустить вас.

— Если это откроет вам дорогу? — после долгого молчания спросила Гуца.

— Разумеется.

— Но мы не знаем, кто сражается за нас. И согласятся ли они на такой обмен. Может быть, мы узнаем завтра. Дайте нам время до завтра.

Штуте вышел к командиру.

Когда он вернулся, усталый, измученный Клаус спал, прислонясь к скале.

— Сядь, Клаус! — Ганс набросил шинель на плечи другу.

На небе видны были звезды, но они были не такие красивые, как на родине.

Издали доносился гул самолетных моторов и грохот взрывов. Ганс не слышал их.

Сегодня он вовсе не слышал далекую пальбу. То ли слух привык к приглушенному гулу орудий, то ли от того, что здесь на тропинке убили солдат, своя боль больнее, свое горе — горше.

Сегодня убили Генриха и Клеменса. Не исключено, что завтра настанет их черед… Он опять взглянул на небо. Неужели это те самые звезды, что сияют над его родиной? Нет, кажется нет… Он не узнавал их. Может быть, это были другие звезды?..

Вдруг загремело где-то совсем близко, и солдаты повскакали с мест. Темная, совершенно черная туча набежала так неожиданно, что даже Ганс оторопел. Туча обложила не небо, нет — тяжелая, как намокшая бурка, она залегла между скалами на уровне пещер, гремела, роняя молнию, и пропитывала воздух сыростью.

Глава шестнадцатая

Когда неожиданные тучи обложили скалы, ребята решили, что немцы воспользуются этим и попробуют вырваться. Они не знали, что у обер-лейтенанта каждый солдат был на счету.

Тутар совсем обмяк, веки у него налились, отяжелели, но стоило ему закрыть глаза, как ему мерещились немцы, перебегающие через тропинку и он, вздрогнув, просыпался.

У страха глаза велики.

Вахо что-то шепнул Гуа и переполз к Тутару.

— Да тебе же башку продырявят! — выслушав его, возмутился Тутар.

— Продырявят, как же! Они оба мертвые.

— А вдруг раненые?

— Я в лоб стрелял.

— Ты-то стрелял. А где второй?

— Вон, внизу, шагах в десяти.

Тутар посмотрел, куда указывал Гуа, но ничего не разглядел в темноте.

— Ты уверен, что оба убиты?

— Гуа стрелял из своей флинты.

— Сумасшедшие. Почему подпустили так близко?

— Ждали, пока второй вылез на тропинку. Он долго раскачивался. Видно духу не хватало.

— А если б вас определили… Знаешь, как они стреляют?

— Знаем, знаем… Мы тут засветло были. Хорошо, что ты коня на тропинке оставил. Прошлую ночь не спал. Пусть Гуа таращит глаза и держит курок на взводе. Он-то всю ночь дрых без задних ног.

— В селе никого, кроме Гуа, не видел?

— Кого я там должен был видеть? Не с дедушкой же мне было здороваться?

— Помолчи! От тебя и этого можно ждать…

Послышалось лошадиное ржание, и Тутар и Гуа, как по команде, вскинули свои ружья.

— Отбой, это лошадь, — проговорил Вахо, приподнимая голову. — Немцы не умеют ржать…

— Помолчи.

Поднялся ветер. Небо за несколько минут затянули тучи.

— Давай, я хоть к лошадям спущусь, — понизил голос Вахо, — переведу подальше и спрячу понадежнее. Здесь все равно ни зги не видать.

— Черт с ними, с лошадьми, волки их ешь! До лошадей ли сейчас!

— Мне-то что, но у Гуа кобылка больно умная, умнее нас троих, жалко волкам скармливать, — прошептал Вахо, потом сложил руки рупором и шепотом позвал: — Гуа! Скажи ему что-нибудь, а то не отпускает.

— Пусть идет, — сказал Гуа, — он дело говорит. Пусть идет.

Только Гуа лег рядом с Тутаром, Вахо исчез, словно его и не было.

Тутар положил руку на плечо другу.

— Прямо не верится, что ты здесь! Как Сиош?

Гуа покачал головой.

— Что, не выживет?

— Нет, убить человека легко, а вот спасать трудно…

В это время громыхнуло с такой силой, что ребята в ужасе упали ниц. Только, когда вслед за грохотом хлынул ливень, они поняли, что это гремел гром, и подняли головы.

Глава семнадцатая

Всю ночь напролет старейшина рода старый Беслан не гасил свою трубку. Всю ночь напролет не спало село, приютившееся у подножия могучих башен. При первом же лае собак двери домов приоткрывались, выпуская наружу робкий свет коптилок.

В горах гроза не редкость, но обычно она коротка — налетит и умчится. В ту же ночь гроза грохотала до рассвета, до рассвета хлестал ливень.

Всю ночь в предчувствии беды не находило покоя село, и некому было обнадежить старика Беслана.

На рассвете рассвирепевшая река вышла из берегов, И тут же на окраине села в верхней слободе заголосили. Казалось, этого крика ждали, как ждут в деревне смерти неизлечимого больного.

Все — старый и малый — выбежали из домов, оставив двери настежь, на радость изголодавшимся псам. Ливень промыл узкие улочки, и деревенский запах навоза сменился лесным духом сырости и грибов.

Последним к месту, где толпился народ, пришел дедушка Беслан с трубкой в зубах.

Разлившаяся река прибила к скале черную бурку и теперь грозилась смыть ее и унести дальше.

Народ пробежал по залитому водой мосту. Одному из парней привязали к поясу веревку, но когда он прыгнул в воду, у нижней границы села раздался душераздирающий крик — то причитала безногая Хварамзе: река пронесла мимо ее дома утопленника — солдата.

Теперь все бросились вниз. Чуть не забыли подтянуть спущенного в реку парня.

И к дому Хварамзе дедушка Беслан пришел последним. Со скрещенными на груди руками. В зубах у него дымилась трубка.

Безногая Хварамзе, свесив из окна чуть не до земли иссиня-черные нечесаные волосы, протягивала руки к реке, но там не было ничего, кроме воды, бешено кипящей между скал и валунов. Река не собиралась уступать добычу. Она собрала внизу следы не вернувшихся домой, и село, выплакав первые слезы, отправилось по ним на поиски своих сыновей.

Глава восемнадцатая

Рассвело. Промокший, подрагивающий от холода Тутар сидел на той самой скале, откуда вчера в него стреляли немецкие снайперы. Сверху он как на ладони видел тропинку вплоть до укрытия, где прятались Вахо и Гуа. По другую сторону, приподнявшись, можно было разглядеть родник под скалами — рядом на небольшой полянке пасся конь Таджи. Над родником, как два немигающих глаза, темнели отверстия пещер. И хорошо просматривалась площадка перед пещерами.

Незадолго до рассвета Гуа должен был покинуть Вахо и проведать Сиоша.

Восток запылал. Из ревущих ущелий пополз редкий, разрывающийся в клочья туман. Он напомнил Тутару ночь, проведенную два года назад в этой пещере. Тогда Тутар не знал, что такое война, и предположить не мог, что когда-нибудь с ружьем в руках будет подсиживать скоротавших ночь в этой пещере.

Два года назад он лежал в пещере рядом с знаменитыми охотниками, и сон не шел к нему. По закону у новичка было право на первый выстрел, и он боялся промахнуться. Если сван плохой охотник, значит, он не настоящий сван. Тутар тогда обязательно должен был попасть. Как и вчера, когда стрелял в кобылу на тропинке. Оба раза ему повезло. Если ему еще раз повезет и Гуца и Таджи выйдут из этой переделки невредимые, он больше никогда ни о чем не попросит ни могучего Джерага, ни заступницу охотников Дали.

В тот счастливый день Тутар раньше всех заметил вырастающие над вершиной турьи рога. Туры спускались с такой высоты, что даже орлы парили в ущельях ниже них.

Тогда Тутар в первый раз увидел умирающего тура: он лежал на земле, и в его расширенных глазах не было ни мольбы, ни боли; печально и умиротворенно смотрел он на толпившихся вокруг людей. И Тутар подумал, что, если бы тура подняли в родные скалы, он умер бы спокойнее.

Скользя по размытым тропинкам, Гуа сбежал к реке, туда, где на берегу, в небольшом углублении, он и оставил завернутого в бурку умирающего Сиоша, и остановился, в ужасе глядя перед собой: камни, на которых лежал умирающий, заливала река. Свирепые волны, словно стадо яростных секачей, подтачивали нависающую над рекой скалу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Дождь лил как из ведра. Со скалы водопадом стекали потоки воды, и стоявшие в карауле солдаты промокли до нитки.

Обер-лейтенант всю ночь просидел без сна, подпирая руками отяжелевшую голову. Только рассвело, он пожелал сам поговорить с пленницами. Ганс Штуте знал, что из этого разговора ничего хорошего не получится, и предпочел уйти. Стоять на площадке было опасно, он перешел в большую пещеру.

Привалившийся к рюкзаку Карл оглянулся и без улыбки подмигнул Гансу.

Вальтер спал после караула. Австриец Пауль тоже лежал, отвернувшись к стене, но Штуте чувствовал, что глаза у него раскрыты: бывалый солдат Пауль повидал немало смертей, но никак не мог примириться с гибелью Клеменса. Наверное, их связывала старая дружба; они и в десантную группу пришли вместе…

Даниэль неподвижно сидел в темном конце пещеры, лицо у него было горестное, как у истового монаха, измученного постом и веригами. Пустой котелок, не убранный с обеда, стоял у него в ногах. Даниэль не слышал храпа привалившегося к его спине Кнопса.

В маленькой пещере командир десанта спокойно допрашивал пленниц, но спокойствие это было кажущееся, наигранное и могло взорваться в любую минуту. Пленница то ли считала своим долгом не отвечать обер-лейтенанту, то ли ей нечего было сказать…

Когда неожиданно раздался женский крик, Ганс бессознательно кинулся к выходу, но запутался в брезенте и изо всех сил налетел на кого-то лбом. Одурманенный, он отшатнулся назад, потом сдвинул брезент и увидел распростертого на площадке обер-лейтенанта. Макс был в ярости. С искаженным от алости лицом, давясь ругательствами, он приподнялся на четвереньки, и тут раздался выстрел. Макс подскочил, словно его грубо пнули сзади, и упал.

Выстрел раздался со скалы над тропинкой, где вчера сидели их снайперы.

Штуте выполз из пещеры на площадку. За ним последовал заспанный Кнопс.

Раненого командира потащили в укрытие. У входа в пещеру Вальтер и Карл пришли на помощь, попробовали поставить раненого на ноги, но Макс не мог стоить; пуля, раздробившая берцовую кость, вышла слева под ребрами.

Кнопс молча пополз сменять стоявшего на часах фельдшера Альфреда. Альфред так же молча вполз в пещеру.

Обер-лейтенанта уложили на шинель. Альфред засучил рукава мундира и скомандовал:

— Воды!

Все нашарили свои фляги, слили воду в котелок и поставили перед Альфредом.

Ганс в два прыжка перебрался к Клаусу, сидящему у входа в маленькую пещеру. Молодой солдат с тревогой посмотрел ему в глаза. Оба промолчали.

Бауман был растерян. Его пугало не столько то, что произошло, сколько неопределенность будущего.

Штуте тоже не знал, чем обернется сегодняшнее событие. Теперь, открой им даже враг тропинку, они не смогли бы вынести с этих круч раненого командира.

Глава вторая

Судьбе наскучила затянувшаяся возня; она грубо схватила обер-лейтенанта, швырнула через бедро и припечатала спиной — не к ковру, нет — к камням.

Все пропало: повышение, награды, поместья… все, что забросило его в неприступные горы.

Сейчас не только судьба, даже чин — «обер-лейтенант» — смеялись над ним. Над беспомощным мешком с костями, валяющимся у скалы в пещере, как в углу двора валяется куча мусора, которую не сегодня-завтра выбросят…

И попала-то в него всего-навсего одна маленькая пулька. Хоть бы уж очередью из автомата прошили… Сколько таких пуль расстрелял обер-лейтенант и ни разу прежде на задумывался… Теперь вот он думает и что-то начинает понимать, но весь огромный мир исчез для него. И нет никого ни рядом, ни позади. Осталось только крошечное расстояние от носа до каменной стены. И, как ни странно, ему хватает этой пяди от носа до стены. Иногда ему кажется, что можно что-то изменить… Надо как можно скорее свернуть лагерь, но Максу не скоро удастся подняться на ноги.

А пуля-то была крошечная, с ноготок…

Макс и раньше задумывался над своей судьбой, так беспощадно преследовавшей его, и, казалось, достаточно изучил ее повадки, чтобы не быть застигнутым врасплох. До сих пор он думал, что нужен судьбе как соперник, хотя бы для развлечения, и в его представлении не время было разделываться с ним. Но теперь он видел, что попытка угадать судьбу всегда напрасна. Судьба слепа, для нее не существует законов, как не существует закона для ворвавшегося в кошару волка.

Максу стало холодно.

За спиной у него раздаются шаги солдат. По этим шагам слышно, что Макс здесь, но уже не командир, которого боятся, а умирающий… Его перевязывают, подают воду, словно исполняя последнюю волю…

Макса никто не любил, но его боялись. Теперь и страха нет. Максу все простили. Наверное, простила и пленница, которую он ударил наотмашь. Он не вынес ее надменного молчания. Особенно взбесило его то, что пленницы поняли: немцы попали в капкан… В ярости он выбежал из пещеры, задыхаясь в гневе, и… характерного посвиста пули не слышал; если услышишь свист, считай — пронесло…

Он упал, и вместе с падением злость и сила умерли в нем. У него не было теперь ни врагов, ни друзей, ни родины, ни имущества. У него осталось только крошечное пространство от носа до скальной стены, да и то временно, совсем ненадолго… Может быть, Макс был не прав в своей жизни и наказан за это. Но что такое правда, почему он не искал ее до сих пор? Может быть, живой человек не нуждается в ней, и она нужна только перед смертью? Обер-лейтенант… Хотя теперь он не был ни обер-лейтенантом, ни солдатом, ни штатским — никем. Максом звали смертельно раненное тело, лежащее на шинели в пещере.

Ганс Штуте сменил караула, но командир уже не знал, кто сменялся на часах и кто заступал. Максу нечего было охранять. В караул ходили те, у кого было еще что терять.

Теперь солдаты испытывали особый страх и особое почтение к своему командиру. Этот страх и почтение и сам Макс чувствовал к тому, что проникло в него и собиралось изгнать его из его шкуры. В его теле поселился кто-то другой, размером с Макса, и обоим было тесно в одной шкуре. Было тесно и больно, особенно в тазу. Тот, второй, был сильнее, и гнал Макса вверх, вверх, постепенно заполняя брюшную полость.

С каждым часом раненый распухал.

Глава третья

Капрал поставил часовым Даниэля, а остальным запретил выходить из пещеры. Даниэль дополз до большого камня в начале тропинки и залег под ним. Лежал этот немецкий крестьянин под холодным камнем и смотрел на голые, словно срезанные ножом скалы, а чаще на небо, поскольку для него началом всех начал был отец небесный, все совершалось его волею. Даниэль доверял господу, доверял, но… Одно все-таки удивляло Даниэля: об этом он не смел подумать, но ведь он молчал, не заикался, а в тайне от всевидящего отца чуть слышно спрашивал себя: почему он, отец четырех дочерей, немецкий крестьянин, оказался здесь? Ведь его худущая жена каждый день молит бога вернуть детям отца. Младшей в этом году в школу идти, если она не хворает опять…

Когда обер-лейтенанта смертельно ранили и не стало дороги ни вперед, ни назад, откуда-то появился этот вопрос, эта мысль против бога; не должна была появиться, но появилась. Без сомнения, господь желал испытать Даниэля. Но ведь знал же он, что Даниэль никогда не допускал кощунственных мыслей. Жена чуть не умерла при родах — слава тебе господи! Не дал бог сына — слава тебе господи! Потом потащили Даниэля на фронт, ранили, слегка подлечили и снова бросили на передовую. Он чуть не утонул при переправе через Днепр, а, придя в себя, прежде всего горячо возблагодарил бога… Потом его несколько раз выбрасывали из самолета, и, наконец, бросили в эти горы. Даниэль даже гнилого яблока так не выбрасывал… И вот он сидит под валуном, а с неба на него взирает всевидящий и ждет, откажется от него Даниэль или нет. Зачем испытывать Даниэля так сурово? Господь слишком недоверчив.

Старшей дочери Даниэля семнадцатый год, а из Германии поступают странные слухи. Враки, наверное, но все-таки отцу неприятно. «Немецкие женщины должны способствовать росту германской нации». Как? Без мужей?! Без креста и венчания?! Нет, это невозможно, бог не допустит этого…

Даниэль перекрестился.

— О, господи, господи!..

Глава четвертая

Штуте стоял вполоборота к маленькой пещере. Бауман, присев на корточки, что-то рисовал камнем на земле. С тех пор, как ранили обер-лейтенанта, солдаты редко разговаривали. Каждый замкнулся в себе.

Ганс избегал глаз пленницы, говорившей по-немецки. Наверное, она думает, что Ганс знал, с каким намерением направлялся в пещеру их командир. Знал и спрятался, не заступился. Этим женщинам все немцы кажутся одинаковыми. Штуте взглянул на Баумана. На его худую шею, торчащую из широкого воротника, на слабые худые ключицы.

— Клаус!

— Слушаю, Ганс!

Капрал рукой позвал его.

Штуте молча указал на лежащий в углу вещмешок. Клаус с удивлением оглянулся на мешок, потом опять на Ганса.

— Вынь консервы, сахар и сухари, — Ганс кивнул в глубину пещеры, — дай им поесть!

Бауман вынул из рюкзака продукты и занес в пещеру. Девочка спала, положив голову на колени второй пленнице. На губах и на подбородке у нее запеклась кровь. Клаус положил на банку с консервами сухари, на сухари сахар, побрел назад. Взял вещмешок, хотел разложить все на мешке, но вспомнил, что банку с тушенкой нужно открыть. Найдя для себя занятие, он словно обрадовался. Возился намного дольше, чем было нужно. Несколько раз порывался заговорить с пленницами, но не сумел.

— Что тебе, бедняга? — спросила женщина.

— Ничего, фрейлейн, — он оглянулся на вход в пещеру и прошептал: — Вы знаете, ваши ранили «его».

— Знаем.

— Ему плохо, очень плохо. Наверное, он умрет… — он сам не понимал, для чего говорил это. — Вот, я открыл для вас тушенку.

— Не надо, — холодно отказалась Гуца.

Клаус отошел и опять присел на корточки у входа. Отыскал камень, которым до того чертил на земле, и постукал по носку сапога.

Гуца посмотрела на этого молоденького парнишку, и ей стало жаль его. Даже сейчас, когда она так ненавидела всех немцев.

Вернулся Ганс и тоже присел на старое место. Взглянул разок на Клауса и задумался, нахмурившись.

Некоторое время никто не проронил ни слова. Клаусу трудно было молчать так долго.

— Ганс, — он покосился на брезент, закрывавший вход во вторую пещеру, — что говорит обер-лейтенант?

Штуте ответил не сразу.

— Обер-лейтенант ничего не говорит, Клаус.

— Что же мы будет? Делать?

Ганс покачал головой.

— Я собирался спросить об этом тебя.

— Меня?

— Да, что ты посоветуешь?

Бауман пожал худыми плечами и засунул кулак с камнем за широкое голенище сапога.

Капрал знал, что пленница слышит их, но не считал, что разглашает военную тайну. Во всяком случае, от этого разглашения ничего не менялось. В пленницах же его слова вызывали некоторую надежду. Если врагу, пленившему тебя, приходится туго — это хорошо. О лучшем и мечтать нельзя.

Глава пятая

Когда разлившаяся река смыла раненого Сиоша, жажда мести охватила ребят с удесятеренной силой. Уже которую ночь они горящими глазами смотрели на тропинку, ожидая появления врага, но никто не появлялся. Ожидание превратилось в настоящую муку.

Днем двое из трех бывали свободны и могли немного поухаживать за конями и вздремнуть по очереди.

Вчера Тутар поднял на скалу Вахо и строго-настрого наказал не выдавать тайника, а следить за противником через махонькую щель в камнях: если кто-нибудь из немцев вздумает выйти на тропинку, он может не спешить — прицелиться всегда успеет.

Спускаясь вниз, Тутар как будто заметил кого-то по другую сторону ущелья. Долго присматривался и ждал, затаясь, но тщетно.

Вдвоем с Гуа они спустились к коням и дальше поскакали верхом. Тутар знал, что, обогнув гору, они увидят немецкого парашютиста, висящего на скале. Но парашютиста на скале не оказалось. Скала была пуста.

— Гуа! — Проговорил пораженный Тутар. — Он висел вон там. Мертвый…

Они переехали на другую сторону ущелья. Тутар спешился и побежал к скале. Ему не пришлось даже добежать до нее: между огромных камней, воткнувшись клином, торчал разлагающийся труп немца. Ни парашюта, ни оружия при нем не было.

Какое-то подозрение остро кольнуло Тутара.

Оглянувшись, он увидел, что Гуа не пошел за ним, а едет вверх по течению реки. Тутар вскочил на своего коня и пустился вдогонку.

Они сзади объехали скалу, нависающую над двумя пещерами, в которых засели немцы, и остановились, разглядывая неприступную стену.

— Надо туда подняться! — сказал Гуа.

— Нелегкое дело, — заметил Тутар.

— Обязательно надо.

— Зачем?

— Мы окажемся прямо над головой у фрицев.

— Да ну!..

— Прямо над двумя пещерами. Сядем им на загривок, так что им не взять нас на мушку.

Тутар еще раз взглянул на скалу: мысль Гуа пришлась ему по душе. Если им удастся подняться, держать немцев на прицеле будет несравненно легче.

Он хлестнул коня и галопом поскакал под гору. Поравнявшись с тем местом, где висел парашютист, он вспомнил: кто же снял с него оружие? Был ли это Аби Нанскани, или кто-то другой бродил среди скал?..

Глава шестая

Ребята знали, что село не могло сидеть, сложа руки, когда его сыновья пропали без вести. Правда, в селе не было теперь лихих смельчаков-наездников, но, переведись вовсе мужчины, женщины-матери не усидели бы дома, оседлали бы коней и поскакали бы на поиски пропавших. Однако после страшного ливня, смывшего все следы, трудно было найти среди неприступных скал трех затаившихся ребят. На этот счет Тутар, Вахтанг и Гуа не беспокоились. Знали они также и то, что все оставшиеся в живых немцы сидели в пещерах. А Гуца и Таджи? Неужели и они там?

В тот день, когда Тутар ранил упавшего на площадке перед пещерами немца, Вахо и Гуа тщательно обследовали все ближайшие ущелья, но никаких примет беды не нашли…

Тутар видел, что попал в немца, но не мог понять, как это произошло. Ему хорошо были видны перебегавшие через площадку солдаты, однако прицелиться он не успевал. А потом вдруг того, чернявого, то ли не впустили в пещеру, то ли вытолкнули, он упал: Тутар прицелился, не надеясь, что немец встанет — ему следовало доползти до входа. Но немец вдруг приподнялся, и Тутар нажал на курок.

Когда Тутар полез вниз, на его место заступил Вахо. Он очень осунулся за эти дни и выглядел утомленным, но не отрывал глаз от тропинки и площадки перед пещерами.

Погодя показался Гуа. Гуа сводил коней к реке, а когда стало смеркаться, взял карабин Сиоша, просунул под ремень гранату и пошел заступать. Тутар закутался в сырую, не просохшую бурку, пожевал овсяную лепешку, потом попробовал вздремнуть, но только закрыл глаза, ему вспомнился немецкий парашютист на отвесной скале…

Стемнело. На небе загорелись продрогшие звезды. Вершины и скалы помрачнели, прислушиваясь к далекому гулу орудий.

Всю ночь хмурились горы.

Перед рассветом пошел дождь и ущелья до краев наполнил туман.

По предположениям Тутара, в такую погоду немцы не могли выйти на тропинку. Но кто их знает, может быть, прикрывшись молочным туманом, они попробуют спастись…

Дождь размыл тропинку. Река вздулась и зашумела в ущелье.

Горы сердились…

Когда совсем рассвело, дождь прошел, но тучи не покидали круч, и было холодно.

Высоко на орлиной скале притаились трое дрожащих от холода парнишек. Они не отрывали покрасневших глаз от курившегося туманом ущелья.

Глава седьмая

Большинство животных умирает в неволе. Вольная птица, пойманная и посаженная в клетку, непременно погибнет. А человек выносит все. Выносит любую неволю, любое обращение, голод и жажду. Оскорбленный и униженный, он живет.

Люди легче всех живых существ приспосабливаются к неволе, как бы она ни была тяжела.

По ночам, когда Таджи спала, Гуца лежала, отвернувшись к скале, и слезы сами собой текли из ее глаз.

Гуца так и не могла осознать, что же произошло. Как во сне вспомнился ей приезд солдата в дом, где она жила; старейшина с удивлением произнес ее имя и решительно сказал солдату «нет».

Гуца знала, что на фронте женщины сражались рядом с мужчинами. А здесь понадобилась ее помощь: перевести с немецкого несколько десятков слов. Она не имела права отказать.

— Ты поедешь со мной, Таджи? — спросила она отчаянную девчонку, хозяйскую дочь.

— Куда? — не поняла Таджи.

— Куда нас повезут.

При свете керосиновой лампы глаза Таджи заблестели любопытством. Она не верила, что молодая красивая учительница, никогда не сидевшая верхом, согласится поехать в такую даль и там разговаривать с живым немцем.

— Поедем?..

Таджи пожала плечами и улыбнулась: разве решение зависело от нее? «Если б решала я, не пришлось бы спрашивать», — говорило ее лицо.

— Дедушка согласится…

Но старейшину уговорили с трудом. Потом пустились в путь. И тут начался кошмар. Гуца никогда не забудет, как сидел в седле сопровождавший их солдат — словно влитой. Ждал смерти и не шелохнулся. Глядя на него, у Гуцы даже страх пропал. Пока Сиош стоял перед ними, страх был чем-то постыдным. Когда он упал с коня, все кончилось…

Мучения, дороги, пещера, допросы… Ганс и Клаус…

Но все было как-то странно. То, чего можно было ожидать, не случилось. Их загнали в пещеру и приставили к ним часового. Не пытали, не истязали; наверное, они нужны, как заложницы, для обмена, поскольку немцам и самим приходилось худо. Они угодили в капкан, и страх связал их по рукам и ногам.

…И вот она сидит с Таджи в этой норе и не верит, что есть еще надежда на спасение. Ждет: не сегодня, так завтра ворвутся немцы и будут пытать ее, истязать жестоко и грубо, а потом сбросят в пропасть.

Ей отвратительно все — мальчишеский голос Клауса; высокий лоб и ясные глаза Ганса; то вкрадчивые, то грубые вопросы обер-лейтенанта. Она ничему не верит: ни уговорам, ни угрозам, ни человечному обхождению Штуте и Баумана, ни волчьему взгляду Пауля. Ей кажется, что они развлекаются, забавляются, не спешат. Она пленница, которую берегут в каких-то целях, и насколько неопределен исход, настолько тяжело ожидание.

Глава восьмая

Для Ганса Штуте было очевидно, что их десант сброшен в районе, до которого нет дела ни немцам, ни русским. Видимо, горный хребет на этом участке был неприступен с севера и не нуждался в обороне. Вот уже второй день грохот боев стих, и Штуте подозревал, что «непобедимая» армия отступила. Но даже одержи Германия полную победу, никому бы и в голову не пришло заглянуть сюда, в эти горные кручи; десант обер-лейтенанта Макса Шнелингера должен сам позаботиться о своем спасении.

Но, во-первых, состояние командира ухудшалось, во-вторых, никто не знал, с кем они сражались. В тревожные бессонные ночи не одному только Клаусу Бауману приходила пугающая мысль, что сами горы ополчились против них… Выслать двоих солдат на тропинку, когда первая же пуля сбросила в пропасть лошадь, было по мнению капрала ошибкой. Теперь они знали твердо, что тропинка закрыта намертво, днем отсюда даже в шапке-невидимке не выбраться. Оставалось попробовать ночной прорыв, в туман или в ливень, с неизбежными жертвами, но с надеждой на спасение. Вот уже пятый день никто из немцев не знал, сколько у них врагов. Стреляли столько раз, сколько было нужно. Сперва убили лошадь, потом убрали с тропинки двух высланных вперед наблюдателей, и для этого понадобилось всего два выстрела. Упал обер-лейтенант, и ружье громыхнуло только раз.

Дела обер-лейтенанта из рук вон плохи. Он мог протянуть только несколько дней. При обдумывании планов прорыва его не следовало брать в расчет. Тот, у кого сильные ноги и хорошее зрение, имел шанс вырваться из этого каменного мешка. Вырваться, а что дальше — неизвестно. Но хотя бы уйти от этого обреченного, беспомощного ожидания. Если днем вход в пещеру охранял один часовой, то ночью их выставлялось двое. Они свободно прохаживались по площадке перед пещерой, поскольку оттуда, откуда стреляли в командира, разглядеть их ночью было совершенно невозможно. Враг мог взобраться по тропинке, но для того-то и выставлялись часовые, чтобы следить за тропинкой.

С тех пор, как обер-лейтенанта ранили, фельдшер не ходил в караул. Не ходил и Бауман, вместе с Штуте приставленный к пленницам. Со временем для всех стало очевидно, что незачем двум вооруженным до зубов десантникам охранять тихих, примирившихся с судьбой пленниц.

Поздно вечером Альфред и Клаус заступили в караул. К этому времени достаточно стемнело, и Клаус прохаживался по площадке, не пригибаясь и не прячась. Было холодно. Он застегнул верхнюю пуговицу мундира. Потом, разминая ноги, затекшие от долгого сидения, прошелся по площадке. Задержался перед большой пещерой: он не заходил туда с тех пор, как там лежал умирающий Макс.

Альфред, ссутулясь, сидел возле камня в начале тропинки.

По небу, перемешиваясь, ползли облака. Если б не облака, ночь была бы светлая.

Поначалу караульным было приказано беречься ночью так же, как и днем. Но потом эту предосторожность сочли ненужной: оттуда, откуда враг стрелял, в темноте нельзя было различить людей.

У Клауса не было ни сестер, ни братьев. Его отец жил с другой семьей и лишь изредка приходил проведать сына. Клаус не любил отца. Мать была так дорога ему, что в его сердце не оставалось места для отца. Она была кроткая, слабая женщина, нашедшая утешение в привязанности сына. Клаус учился в старших классах, а она все не пускала его одного в школу, встречала после уроков, и часто, убежав в перерыве с работы, приносила ему в школу бутерброды. Они вместе ходили в кино и по книжным магазинам. Когда Клаус спускался во двор поиграть, она открывала в квартире окно и то и дело выглядывала. Перед сном заставляла его молиться. Книги сперва просматривала сама, а уж после давала читать сыну. Два года назад, когда Клаус вдруг понял, что его одноклассница Ула лучше всех девушек, он сразу же поделился с мамой своим изумительным открытием. Ему казалось, что его откровенность понравится матери, но она встретила новость довольно холодно. Позже Клаус почувствовал, что матери неприятны его разговоры об Уле.

Потом отца Улы забрали на фронт, и девушка уехала с матерью в провинцию. Она обещала Клаусу писать, однако писем не было. Клаусу казалось, да и сейчас кажется, что мать прятала письма, и было горько от того, что между ними возникла тайна. Со временем Клаус забыл Улу, но теперь пленницы напомнили ее, и ему сделалось больно и грустно…

Луна выглянула из-за редких облаков и тускло осветила горы. Клаус подошел к краю площадки и глянул вниз: скала круто обрывалась. Вокруг высокого камня был намотан гонец веревки, протянутой Гансом от родника. Пущенный сверху на блоке пустой котелок с разгону нырял в воронку с водой. Легкая алюминиевая посуда едва наполнялась до половины, но часовым по ночам делать было нечего, и они запасались водой. Ганс это ловко придумал. Он умница!..

Бауман присел на камень. Фельдшер Альфред буркнул: «похолодало» и стал притоптывать на месте, ударяя пяткой о пятку.

Клаус нащупал конец тонкой веревки, прикрепленной к котелку и подумал: попью, потом еще наберу, кто-нибудь захочет… Ах, да… девушкам отнесу, пленницам… Ула теперь в деревне, и, наверное, крепко спит. Ему хотелось представить, как спит Ула, но он не сумел.

А в этой стране девушки хороши. Или так кажется, потому что он давно не видел девушек? Клаус сразу же догадался, что одна из пленниц понимает по-немецки…

Со скалы скатился камешек и упал неподалеку. Бауман не поднял головы; он сосредоточенно подтягивал котелок.

Вдруг точно какая-то вспышка осветила площадку. Клаус замер: при луне запрещено было поднимать воду. Еще раз вспыхнуло, но это не было похоже на свет выглянувшей из-за туч луны. И что-то сильно садануло его в бок. Не камень, нет…

Стреляли? Упаси бог, здесь так метко стреляют…

Он не отпустил веревки, веревка сама выскользнула из пальцев. Ему казалось, что он сжимает ее в кулаке, но веревка все скользила между пальцами…

Видно, луна опять ушла за тучи. Веревка больше не скользила. Теперь он держал ее крепко-крепко.

Ох, как темно! Опять наползает туман. Здесь так часты туманы…

Глава девятая

Два почти одновременных выстрела подбросили Штуте. Он выскочил на площадку и остановился. В руках у него был автомат. Он не помнил, когда схватил его, и стоял, держа палец на курке. Выстрелы раздались так близко, что ему казалось, он увидит стрелявших. Справа за брезентом, закрывавшим вход в пещеру, защелкали затворы.

— Клаус! — крикнул Ганс.

В ответ — ни малейшего движения. Камень с веревкой на краю площадки казался выше и больше.

— Клаус! Альфред!

Ответа не было. Кровь, бросившаяся в уши, отхлынула. Ганс опустил руку с автоматом.

В этот раз было два выстрела. Штуте знал, что означает эта размеренная стрельба, да еще с такой близи, почти над их головами.

— Клаус, парнишка! — проговорил он. Ему трудно было что-нибудь предпринять. Страх смерти, знакомый даже самым смелым, мешал ступить вперед. Противник каким-то образом оседлал их укрытие и стрелял оттуда, откуда меньше всего ждали нападения.

Сейчас Гансу было не до затаившейся большой пещеры. Даже раздайся оттуда крик, он не обратил бы внимания. Но за брезентом всех охватило оцепенение. Ужас был вызван не столько выстрелом и гибелью часовых, сколько полным неведением и беспомощностью. Впереди никого, назад дороги нет. Враг, способный на такую пугающую неожиданность, ужасен вдвойне.

В пяти шагах от Штуте лежали двое убитых товарищей, а он не смел сделать к ним ни шагу. Сила, связавшая его по ногам, не была страхом смерти.

Все затихло. Эта тишина была страшнее пальбы, потому что при выстреле видишь опасность: когда же опасность где-то близко, но неизвестно где, пули ждешь отовсюду. Человеком движет надежда. Смотреть смерти в глаза, смотреть без надежды на спасение, невозможно.

До Штуте донесся шепот на непонятном языке, и он вспомнил о пленницах. Оглянулся. Это движение словно вернуло ему решимость, и он подумал, что струсил, когда убили его друга — Клауса. Вернее, не друга, а сына…

Первое, что сделал Ганс, — сорвал брезент, закрывавший вход в большую пещеру, и присоединил к себе тех, кто в оцепенении стоял за брезентом; показал им то, что видел сам.

Он услышал, как кто-то поправил оружие в одеревеневших руках, кто-то неровно вздохнул… Ганс подался было вперед, но не посмел шагнуть. Собственная трусость возмутила его, и он быстро пошел к краю площадки, где, как ему казалось, лежал Клаус. Луну затянули облака — это он все же успел отметить. Подошел, одним движением подхватил приникшего к камню юношу, даже не почувствовал его веса, сбежал с ним в пещеру, в кромешный мрак. Маленький пятачок, за пределы которого они не смели ступить ни шагу, отпечатался в сознании до того отчетливо, что Ганс посадил Клауса на то самое место, где он сидел перед заступлением и караул.

Только теперь Клаус не мог сидеть.

Глава десятая

Выстрелы раздались так близко, что сначала Гуца и Таджи решили — пришло спасение!

Очевидно пули попали в цель. Будь Клаус жив и невредим, он прибежал бы укрыться в пещере.

Когда все смолкло и наступило леденящее душу безмолвие, Таджи прошептала:

— Это Тутар и Вахо…

Гуца кивнула не дыша. В такую минуту разве что только Таджи могла разговаривать.

Ганс, застывший у выхода из пещеры, вдруг шагнул вперед. Его шаги отчетливо звучали в тишине. Минуту спустя он вернулся, неся что-то на руках, и опустил свою ношу там, где обычно сидел Клаус. В пещере запахло кровью. Гуца не знала этого запаха. Ей просто стало душно.

Штуте на мгновение осветил фонариком лицо Баумана. Сейчас этого ни в коем случае нельзя было делать. Будь Ганс ранен сам, он не смотрел бы свою рану, но Клаус… Он присел, положил голову Клауса к себе на колени и рывком расстегнул наглухо застегнутый мундир — Клаус был мерзляк.

Гуца словно видела, как Ганс дрожащей рукой нащупал рану, схватил край рубахи и в пещере раздался треск рвущейся материи; потом он как ребенка приподнял Клауса и, сняв с него мундир и рубаху, перевязал всю грудь.

— Клаус! — услышала Гуца хриплый шепот, — Клаус! — Видно Штуте все время твердил это имя про себя, но вот его непроизвольно произнесли губы.

— Клаус, парнишка, парнишка, парнишка!

Ганс привстал, не опуская раненого на землю, нашарил свой рюкзак и сорвал с него петлю.

— Парнишка, маленький, маленький мальчишка! — бормотал он.

Этим он упрекал себя за то, что не сберег Клауса, не доглядел Клауса, маленького беспомощного Клауса, у которого не было никого, кроме него: послал в караул, а сам не пошел…

Вода! Гансу нужна была вода, чтобы обмыть раны. Он нашел флягу, но прежде, чем взболтнуть ее, вспомнил, что фляга пустая.

— Воды!..

Между Гуцей и Таджи стоял котелок, в котором Клаус приносил им воду. И прошлой ночью принес: там еще осталась половина. Наверное, он и сегодня наполнил бы…

— Воды!..

Ганс наклонился, шаря рукой в поисках котелка.

Гуца взяла котелок, стоявший рядом с ней, и протянула Гансу. Их пальцы соприкоснулись. Гуцу передернуло от смешанного чувства отвращения, жалости и страха.

Ганс не обратил внимания на то, что воду ему подала пленница. Разве могло быть иначе? Да и почему? Ведь Ганс не сражался сейчас ни с кем, кроме смерти. А смерть враг всех людей. Люди должны сообща бороться против нее и давать друг другу воду.

Глава одиннадцатая

Прежде чем приступить к перевязке, капрал послал Кнопса и Карла за Альфредом.

Карл, не дотрагиваясь до распростертого на площадке тела, почувствовал исходящий от него мертвецкий холод. Они потащили Альфреда к пещере, но у пещеры остановились, не зная, что делать дальше.

Молча влезли они в пещеру, оставив тело у входа, и сели на свои места. Наступила такая гробовая тишина, что иногда было слышно, как крестится Даниэль. Теперь на Даниэля смотрели с завистью, словно бог, которому он молился, был милостивее других богов. Теперь все были готовы поверить в бога и дать обет человеколюбия, только бы он вызволил их отсюда… Но сила, которая могла их спасти, встала на сторону противника.

Даниэль не был хорошим стрелком и преданности особой не проявлял ни к кому, кроме бога и своей семьи. Никто не знал, почему его включили в отборную десантную группу. Сам Даниэль и подавно не знал этого, ко сейчас он мог сослужить службу — стать посредником между ними и господом. До сих пор он казался всем лишним, некоторых даже злило, что тихоня незаслуженно поделит с ними воинскую славу.

«Не убий!» — говорит всевышний.

А тут, чем больше убьешь, тем выше твоя слава.

Теперь настала минута, когда отец небесный спрашивает:

— Ты убил?

Бог не говорил: если убьешь по чужому навету, да простится тебе. Бог отрезал коротко: «Не убий!»

А обер-лейтенант убил, и немало. И получил крест. Он сейчас висит у Макса на груди.

А на кресте господь написал: «Не убий!».

Макс отказывается, оправдывается: не по своей, мол, воле, господь, но бог требует только простого ответа: да или нет.

— Да, — говорит обер-лейтенант.

Всевидящий обращается к Кнопсу.

— Я и подавно… — разводит руками Хампель, — я никогда своим умом… я всегда был чужим оружием…

— Да или нет?

— Мне приказывали, я и выполнял.

— Да или нет?

— Да.

— А ты, Карл? Ты всегда так громко смеешься. Ты убивал?

— Упаси господь…

— Да или нет?

— Да…

— Пауль, ты очень скорбишь о друге. У скольких людей ты убил друзей?

— Я стрелял во врагов.

— Ты не знал моего завета?

— Знал…

— Ну и что же? Да или нет?

— Да…

— А вы, Вальтер и Иоган? Вы убивали?

— Да, да…

— А ты, мой Даниэль?

«Мой Даниэль» — так сказал господь.

— Слушаю, господи, раб твой верный ныне и присно…

— Ты убил?

— Не знаю…

— Ах, не знаешь?

— Не знаю, господи.

— Как же быть с тобой, Даниэль?

— Если бы я знал, господи!

— Ну, коли так, и я не знаю, как наказать тебя.

Бог выносит приговор и, наверное, потому в большой пещере царит мертвая тишина.

Луна давно закатилась. Между вершинами лег туман. Воздух промок. Сейчас даже вспышки при выстреле не увидишь.

А высший судья пишет приговор. Он не спешит. Не только человек, даже бог не должен спешить при вынесении приговора. Хотя ему незачем обдумывать решение. Приговор вынесен сам собой.

Если ты убил человека…

Глава двенадцатая

Штуте успокоило то, что Бауман дышал. Дышал отрывисто, поверхностно, но все же… Пуля, попавшая сбоку, вышла под правым соском. Эту-то рану и нащупал сначала Ганс и с отчаяния, не сообразив, какую сторону ощупывает, решил, что пуля попала в сердце, и вскрикнул, точно ранили его самого.

Снаружи донесся свист. Светало, но в пещере туман стоял, как молоко в ведре, и разглядеть что-либо было невозможно.

На свист девушка, лежащая на бурке, вскочила, и Ганс услышал:

— Вахо!

Вторая пленница приподнялась и прислушалась.

Опять раздался свист.

Девушка поползла к выходу, но подруга остановила ее, сама она не остановилась бы, это было видно по решительности ее движений.

«Их зовут свои», — вяло подумал Ганс.

Только он подумал это, как услышал свое имя… Он огляделся: казалось, кто-то крадучись пробрался в пещеру и подкрался совсем близко.

— Ганс… — голос слышался прямо из его груди.

— Я… — ответил он, как отвечают своему внутреннему зову.

— Меня убили, Ганс…

Штуте приподнял раненому голову и крикнул ему в ухо:

— Не бойся, мальчик!

— Я не боюсь… — Клаус говорил отрывисто, дышал часто и неглубоко, — не боюсь, теперь ничего не боюсь…

— Клаус…

— Не боюсь, потому что ты со мной. Если б была мать, я бы испугался. Она сама боится, понимаешь?..

— Вот и молодец. Ты прав, — он не говорил бы так, если б это не нужно было Клаусу, — ты не умрешь…

— Почему не умру, Ганс?..

Ганс растерялся. Почему Клаус не мог умереть?

— Потому, что не время тебе умирать.

— Рано?..

— Да, ты совсем ребенок. Грудной младенец…

— Да, я совсем ребенок, Ганс…

— И ты не умрешь…

— Не потому, что я ребенок. Я должен жить, для матери…

— Будешь жить, Клаус, будешь…

— Но если так, почему в меня попали, Ганс? Если б чуть в сторону, промахнулись бы… Наверное мне суждено умереть… Мама говорила, что когда со мной что-нибудь случится, ей не нужно сообщать, я и так, говорит, почувствую… Скажи, она знает сейчас, что меня ранили?

— Ты хочешь, чтоб она знала?

— Нет, Ганс, нет…

— В таком случае она никогда не узнает.

— Узнает…

Сверху опять свистнули.

— Откуда это свистят? Что им надо?..

— Не знаю.

— Я знаю, это зовут пленниц.

— Клаус, тебе нельзя много разговаривать.

— Почему? Я скорее умру, да?..

— Не говори…

— Я ранен в сердце, Ганс?

— Нет.

— Тогда почему мне трудно дышать и хочется говорить. Так и кажется, что скоро совсем ничего не смогу сказать.

— Клаус…

— Так мне кажется, Ганс, честно…

— Ладно, говори, только не думай об этом.

Опять свистнули.

— Их зовут… — он повернул голову к пленницам, — фрейлейн, вас зовут.

— Они знают… — сказал Ганс.

— Это они в меня выстрелили?

— Наверное.

— Ганс, если б мы не взяли в плен женщин, наверное, они не стали бы стрелять.

— Замолчи, Клаус…

— Замолчу, но вот… то, что они не могут ответить… мешает мне. Пусть узнают, что они живы… что мы не сделали им зла. Если б они знали, может быть… — он не договорил, — «не стали бы стрелять»…

— Не знаю…

— Нет, все-таки… А если пленницы не отзовутся, будет хуже. Они так близко…

— Ближе им не подойти.

— Могут сбросить гранаты… Пусть они ответят, Ганс. Пусть ответят!..

— Не бойся.

— Я не боюсь, Ганс, мне все равно.

Слезы подступили к глазам Штуте: Клаус беспокоится о нем.

— Пусть ответят… — с беспечным видом разрешил он.

— Фрейлейн, — Клаус повернул голову к пленницам, — пусть девочка ответит.

Гуца что-то сказала Таджи.

Таджи вскочила и пошла к выходу.

— Из пещеры не выходить! — остановил ее Ганс.

— Фрейлейн, они и так услышат. Пусть скажет, что вы живы-здоровы… и… — Он не договорил, замолчал.

Ганс почувствовал, что Клаус хотел еще что-то сказать.

— Что еще, Клаус?

— То, что… кто поверит, но… да если и поверят, все равно поздно…

— О чем ты?..

— О том, что, когда меня ранили, я воду набирал, хотел им принести. Если б они знали, выстрелили бы, Ганс?

— Не знаю.

— А ты на их месте?..

— Нет.

— И я нет. Ганс, я думаю, и они не выстрелили бы. Но они не знали.

— Не знали.

Уже совсем рассвело, но в молочном тумане ничего нельзя было разглядеть.

— Хау! — звонкий и крепкий голос Таджи, рассекая туман, вырвался из пещеры.

— Хаууу! — подхватили горы.

— Ха-у-у-у! — понеслось по ущельям.

Глава тринадцатая

Наступила ясная лунная ночь. Вместе с сумерками смолк далекий гул самолетов. Они сбросили все бомбы, перебили всех, кому суждено было погибнуть, и затихли.

Через щель над брезентом, закрывавшим вход в большую пещеру, туда, где лежал распухший обер-лейтенант, проникал лунный свет. В хорошую погоду заглядывало и солнце, но сегодня солнце поздно выкарабкалось из облаков.

Макс чувствовал, что ушедший день был для него последним.

Уже несколько дней судьба поселила в нем того, кому он должен был уступить свое тело. Макс осознал тщетность сопротивления и понял, что он временный жилец в шкуре, проносившей его тридцать шесть лет. Сейчас вернулся настоящий хозяин, но Макс не может так сразу уйти, и потому им тесно и трудно вдвоем.

Лунный свет падает через щель на стену. Макс видит белый холодный луч. Он не несет надежды: светит, не согревая. Макс знает, что когда луна поднимется выше, луч поползет по скале вниз, переберется на его лицо, крадучись, выйдет из пещеры и уведет его за собой.

Лунный свет сползает все ниже. Макс видит перед собой белый холодный луч: все, чего он коснется, замерзает и мертвеет. Но прежде, чем перейти на лицо Макса, луч пройдет по животу. Сегодня живот Макса непомерно раздут, потому что в одном теле живут два человека одинакового размера и веса. Никто не знает, как зовут того, второго… Может быть, тоже Макс… Ну, а двум Максам тесно в одной шкуре, тело распирает чудовищно и Максу, который был когда-то обер-лейтенантом и враждовал с судьбой, трудно — все равно, что втиснуть обе ноги в один сапог. Нет, чем оставаться в такой тесноте, лучше уйти. Куда бы ни ушел, везде будет лучше, чем здесь. Легче. Просторнее. Хотя бы от этого удушья избавиться, от боли, стискивающей и распирающей, избавиться.

Да разве Макс против? Не надо так грубо вытеснять его… О, нет, он совсем не возражает. Он только не знает, куда ему деться. Вот разве что холодный луч луны уведет его из пещеры… Макс рад покинуть тесную, смрадную тушу. Он больше не может. Ему только казалось, что тот, другой, поселившийся в нем, его же размера и веса. Он толще, намного толще. Будь он ровней, не было бы так неимоверно тесно. К тому же он выше Макса, и никак не распрямится во весь рост. И сапоги ему малы, и голенища жмут, а брюки так прямо трещат по швам. А бедра… Что за широченные бедра! Как у великанши! Легче! Легче! Так можно переломать все кости! Вот он протиснулся через грудную клетку и уперся головой в глотку. Умирающего тошнит. А двойник, кажется, решил распрямиться во весь рост, он и сам устал сидеть, скорчившись, и страшно, как бы шкура не порвалась от натуги… Страшно? Почему страшно? Ведь Макс все равно покинет этот раздутый мешок. Пусть о сохранности шкуры печется новый хозяин, а он готов… он готов в дорогу и сейчас уйдет вместе с лунным светом. Только бы скорее… Скорее… А если луч не уведет Макса, Макс погонится за ним и догонит, догонит, хватаясь зубами…

Лунный свет почти истаял, сузился, умещаясь в щели возле головы умирающего.

Теперь пора, Макс. Поспеши!

— Хозяин! Поднажми, ради бога! Поднапри! Тебе ведь тоже тяжко… Душа в глотке застряла. Подсоби! Что же это за напасть, не вылезти никак…

— Ну-ка, еще разок, ну-ка, а то задохнусь. О-о! Не бойся, уже не больно… Ничего не болит, только вылезти бы… вылезти. Вон, уходит свет, и надо с ним уйти!

— Ну-ка, еще… Еще!

Слава тебе, господи!..

Оох, вздохнул, наконец, свободно!..

Луна неслышно вышла из пещеры через щель над брезентом. Унесла последний вздох обер-лейтенанта, поднялась а зенит и сверху глянула на упирающиеся в небо вершины.

Глава четырнадцатая

Утром, взглянув на обер-лейтенанта, Даниэль проговорил: «Господи, прости и помилуй…» — и три раза перекрестился. Перевернул на спину безобразно раздутое тело, хотел сложить мертвому руки на груди, но окоченевшие члены не сгибались.

Остальные обитатели большой пещеры молча встали позади Даниэля.

Смерть обер-лейтенанта была неизбежна, это знали все. Но до сих пор он дышал, теперь же его не стало. Макса не любили, и скорбь солдат не была скорбью по поводу гибели дорогого человека. Солдаты потеряли командира, опыту и уму которого они доверяли. Ни один из пятерых не был близок с этим человеком, и дистанция, разделявшая обер-лейтенанта и солдат, делала неопределенно-таинственными многие его намерения и сами возможности. Пожалуй, именно неопределенность и внушала солдатам надежду, ей-то они и доверяли.

Хампель отогнул угол брезента, примерился к нескольким шагам, разделившим пещеры, и прыгнул.

Штуте дремал, прислонясь к скале. На звук шагов он раскрыл глаза, но не шелохнулся.

Кнопс откозырял.

Гуца заметила едва уловимую гримасу отвращения на лице Ганса.

— Что случилось?

— Обер-лейтенант умер!

— Тсс… — капрал поднял палец и взглянул на лежащего рядом Клауса.

— Вынесите и похороните.

Кнопс не шелохнулся.

Почему Хампель не выполняет приказание?

Гаке взглянул на лицо вытянувшегося перед ним солдата и вспомнил, что выходить из пещеры опасно.

— Накройте шинелью. Вечером, если погода позволит… — он не закончил. Ему было не до подробных разъяснений.

Кнопс вернулся в большую пещеру.

Гуца видела, что после ранения обер-лейтенанта Ганс сделался главным среди немцев, однако возможность командовать ничуть не привлекала его. Подозрительность и ненависть не позволяли ей довериться врагу, но как понимать то, что капрал не запретил Таджи поговорить со своими?

Кто этот Штуте?.. Иногда Гуце кажется, что Ганс обернется к ним и скажет: идите, спасайтесь!

Гуца недоверчиво отогнала свои мысли: я глупа и наивна… На этой бойне, среди этих зверей, ничему нельзя верить.

Ну, а его отношение к Клаусу?.. Ганс любил Клауса, но не как боевого друга, на которого можно положиться. Наверное, он никогда и не рассчитывал на помощь Клауса. Если б тут был расчет, дружба с обер-лейтенантом была бы для Ганса куда как выгоднее.

Судя по всему, Штуте казался человеком опытным и не глупым, но ранение друга выбило его из колеи. Он растерялся, а в том положении, в каком они оказались, растерянность и бездействие чреваты смертельной опасностью. Если ты позволяешь пленнице переговариваться с твоим противником на непонятном языке, это значит, что желание раненого для тебя дороже собственной жизни…

Клаус раскрыл покрасневшие от жара глаза, Ганс тут же наклонился к нему.

— Воды!.. — блуждающий взгляд Клауса замер на одной точке.

Котелок был пуст. Второй день никто не смел поднять воду с родника.

— Ладно, не надо! — прохрипел раненый. Он чувствовал, что его взгляд терзает Гансу душу, и прикрыл глаза. — Мне не очень хочется. Я же пил ночью… Можно неделю выдержать без воды.

— Вечером у тебя будет вода.

— Нет, Ганс, если вечером не ляжет туман… Нет!

— Там видно будет.

— Ганс, поклянись, что если не ляжет туман… поклянись!..

— Кем поклясться?

— Мамой…

— У меня нет матери, Клаус, ты же знаешь…

— Знаю, Ганс, ко все-таки поклянись. Я не верю тем, которые клянутся женами.

— У меня и жены нет.

— Знаю, я вообще… — Клаус облизнул побелевшим языком пересохшие губы и смолк.

Ганс оглянулся, словно искал что-то в пещере. Посмотрел на пленниц. Гуца не поняла, что означал его взгляд.

— Клаус!

Бауман раскрыл глаза.

— Что, Ганс, я слушаю…

— По-твоему, невозможно полюбить кого-нибудь больше матери?

— Нет, Ганс.

— Даже если это будет такая чудесная девушка? — он кивнул в угол, где сидели женщины.

Клаус тоже обернулся к пленницам, улыбнулся.

— Не знаю…

— Признайся… — Штуте подмигнул ему, — допустим, мы не в пещере под ружьем, а где-то совсем в другом месте, а ты встретил такую девушку…

Гуца, сначала с удивлением слушавшая Ганса, поняла, что он пытался развлечь умирающего.

— У нас, в Германии?

— Да, на той самой улице, где ты живешь со своей мамой.

— Маму огорчает, когда я разговариваю с девушками.

— Допустим ты один, а в углу сквера на скамейке сидит девушка.

— А если я ей не понравлюсь?

Ганс оглянулся на пленницу.

— Понравишься… Допустим ты понравился, подсел и заговорил.

— Ну?..

— Потом вы пошли в кино и два част просидели в темноте.

Клаус смутился:

— Погоди, Ганс.

— Нет уж, Клаус… Ты проводил ее до дону. И знаешь, что она сказала на прощание? Покраснела, но все-таки сказала, что хочет скоро, как можно скорее встретиться с тобой. Как ты поступишь?

— Пойду к ней на другой же день.

— Но мама не пустила тебя.

— Не пустила?

— Да, категорически.

Клаус покосился на большие, грустные глаза Гуцы, на разбросанные по лбу вьющиеся волосы.

— Ну, так как: все-таки пойдешь?

— Через три дня пойду.

— А если она вообще не пускает тебя на свидание?

— Как? Совсем?

— Ну, да. А девушке очень хочется тебя увидеть, и если ты не придешь, она будет переживать.

Клаус улыбнулся лукаво и мечтательно.

— Пойдешь… — сказал Ганс, — я тебя знаю; обязательно пойдешь…

— Наверное пойду… — проговорил Клаус так тихо, чтобы пленницы не расслышали его. Но их разделяло всего два шага.

Глава пятнадцатая

Ночью шел дождь. Утром в лучах солнца скалы сверкали, словно на них разбросили осколки стекла.

Продрогший Вахо вылез из бурки и, не попадая зубом на зуб, пополз к краю скалы.

Тутар, дежуривший с карабином в руках, оглянулся на него.

— Вот сумасшедший! И чего не лежится? Допрыгаешься…

— Тебе пора Гуа встречать!.. — огрызнулся Вахо и пополз было дальше, вдруг он поскользнулся на заиндевевшей скале. Тутар повалился на бок, лег на пути у Вахо, но тот умудрился ухватиться за выступ скалы, задержался, раскинув ноги и оставив на камнях только клок штанов да содранную кожу. Боль была чудовищная.

— Теперь не полезешь! — заметил Тутар и, показывая на место рядом с собой, сказал: — Сиди здесь!

— Сиди, сиди!.. А если я не могу! — Вахо в сердцах схватил ружье. — Спрыгну вниз и перестреляю, сколько успею.

— С тебя станет… Не дури, насмерть разобьешься!

— Разобьюсь, и черт с ним. — Вахо перевалился на спину, обхватил руками ушибленное колено.

— Заруби себе на носу: сиди и не рыпайся, понял? — строго проговорил Тутар и полез вниз со скалы.

— Ничего я не зарублю! — бросил ему вслед Вахо помутневшими от боли и бессонницы глазами, глядя на площадку перед пещерами.

Вчера после полудня Гуа отправился в деревню — добыть чего-нибудь съестного. Пора было ему возвращаться.

Только Тутар скрылся из глаз, Вахо опять лишился покоя; забыл и про ушибленную ногу, и про все на свете. Скала, на которой он лежал, выступом нависала над пещерами, так, что сколько он ни сползал вниз и ни тянулся, входа в пещеру не углядел. Вахо подумал, как бы и впрямь не кувыркнуться туда, и отполз назад. После двух ночных выстрелов из пещер никто не показывался, и на площадке не было ничего, только валун у края… На валуне белела веревка, протянутая от родника. Мальчики заметили ее, как только поднялись на скалу, но веревка была тонкая, выдержать человека не могла, а если б кто-нибудь все же решился воспользоваться ею, тем хуже для него…

Ушибленная нога болела. Бездействие раздражало. Вахо не находил себе места. Как нарочно, ни Гуа, ни Тутара не было рядом, чтобы хоть язык почесать. Он взял ружье и прицелился в веревку. Стрелять в провисающую часть не имело смысла. Лучше было прицелиться в камень; тут и расстояние было самое близкое, к тому же пуля, расплющившись о камень, надежней рассекла бы веревку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Случилось то, о чем даже помыслить было страшно. Мысль о такой беде вызывала ужас, отчаяние, и каждый старался думать о чем угодно, только не о ней: словно боялся навлечь беду, боялся напомнить ей о себе, или наивно надеялся запутать следы.

Когда звук выстрела, отдаваясь эхом, понесся по ущельям и стих, наступила жуткая тишина. Этот один выстрел наделал больше бед, чем два прошлых. Он не попал ни в кого, но смертельно ранил всех. Каждый, даже закрыв глаза, видел конец веревки, болтающийся на камне перед пещерами.

В тот день, когда десант одним выстрелом отрезали от воды, капрал отобрал у солдат оставшуюся еду: сухари и сахар могли только усилить жажду.

От трехдневной жажды у Клауса распух язык, потрескались и побелели губы.

Погода установилась солнечная, и тела вынесенного из пещеры обер-лейтенанта и Альфреда стали разлагаться.

Ганс не смотрел теперь на раненого друга. Он находил какую-нибудь точку на стене пещеры и не отрывал от нее бездумного взгляда. Все решено, все кончено. Разве что бог-отец слетит к ним, и, закутав в полы своего плаща, заберет из этого ада. Беднягу же Клауса ничто не могло спасти…

От бесконечного молчания у Ганса устали скулы.

Вот уже два дня противник, оседлавший их укрытие, тоже молчал, словно бы растерялся. Даже пленниц больше не окликал. Разорвав веревку, он и своих лишил воды, и растерялся, притих. Ждет, что будет дальше. Затребует пленниц за стакан воды? Нет, не затребует. Пленниц можно отдать только за полную свободу. На стакан воды их не выменять…

Клаус, Клаус… Вода не вернет его к жизни, не вылечит, но, напившись, он хотя бы умрет от раны, а не от жажды. Такая смерть… Где же справедливость!.. Справедливость…

Раненый дышит так, словно дует в сухие, свернувшиеся листья.

Пленницы сидят, прижавшись к скале и широко раскрыв глаза. При взгляде на них Штуте иногда кажется, что их глазницы полны голубоватой влаги и в этой влаге плавает глазное яблоко.

Ганс закрыл лицо руками. Так недолго сойти с ума. Достаточно поверить, что в глазницах у пленниц голубоватая плата, и он захочет ее выпить…

Он повернулся спиной к пленницам.

На площадке перед пещерой два смердящих трупа были прикрыты брезентом. Солнце пригревало, и над мертвыми струился горячий смрад, словно плясали бесцветные языки пламени. Иногда этот смрад задувало в пещеру.

Могила положена всем: и правому, и виноватому. Не все, может быть, достойны жить, но не имеющий права на жизнь имеет право на могилу.

Бауман дышал все так же коротко и хрипло. Ганс не оглядывался на него. «И он умрет. И я выброшу его из пещеры наружу и через несколько дней не в силах буду взглянуть на него. А потом, когда все кончится, его растерзают стервятники и сбросят с высоты в пропасть его кости».

— Фрейлейн!

Пленница перевела взгляд на Ганса.

— Вы хотите что-то сказать?

Положение пленниц было во сто крат тяжелее. Когда человек совершает проступок, тем более преступление, он подсознательно готовится к наказанию. Но тот, кто ни в чем не повинен, страдает во сто крат больше.

— Мы все жаримся на одной сковороде.

— Разве это справедливо? — со вздохом усталости проговорила Гуца.

Ганс покачал головой. Пленнице не следовало говорить о справедливости. Сейчас это было бессмысленно.

— И тем не менее нас ждет один конец.

— Я это знаю.

— Каждый из нас знает… Думаете, я не понимаю, что мне следовало сидеть дома, а не лезть сюда, в чужие горы? Или Клаус не понимает этого?

— Сейчас, во всяком случае, понимает.

— Вы не знаете, что такое война…

— Не знала, в этом смысле вы очень помогли, и не только нам с Таджи; вы просветили весь мир. Только зачем вы научили войне детей, вот этого мальчика, например, оставили бы его дома. — Гуца наклонилась к Бауману.

— Клаус!

Клаус раскрыл глаза.

— Больно?

Зрачки у Клауса расширились.

— Больно, бедняга?

Клаус вытянулся, выгнув спину; видно, боль остро пронзила его.

— Пить хочешь?

«Пить!» — глаза чуть не выкатились из орбит.

— Хочу, фрейлейн, хочу! — он задвигался, оперся на подостланную шинель, подтянулся. Капрал бросился к нему, схватил за плечи.

— Пить хочу, фрейлейн. Ганс, пусти, Ганс! Пить… фрейлейн… Дайте воды, дайте, я выпью разок, только разок…

Штуте зло посмотрел на пленницу, по неосторожности так жестоко мстившую умирающему.

— Пусти, Ганс! — Клаус напряг шею, вывернул голову и укусил друга за руку. Лицо Ганса исказилось от боли. Он выпустил раненого.

— Воды! — прохрипел тот, поворачиваясь к пленницам, — воды, фрейлейн, воды! — он упал на руки и, вытягивая вперед голову, подтянул обессиленное тело.

Пленницы прижались к скале.

Раненый опять впился худыми пальцами в камни и сполз с шинели.

— Воды, фрейлейн, воды!

Он дотянулся до бурки. Теперь только его ноги оставались на шинели.

Гуца вся сжалась в кулак, с ужасом и жалостью глядя на протянутые к ней руки.

— Воды!..

Клаус невероятным усилием дотянулся до пленницы и схватил ее за щиколотку. Гуца, облитая холодным потом, побледнела, как полотно. Раненый прижался губами к ее ноге.

— Воды, фрейлейн, воды! Умоляю…

— Воды! — не своим голосом вскрикнула Гуца. Ее крик вырвался из пещеры и понесся по ущельям.

— Воды!..

— Во-ды!..

Таджи перескочила через раненого, пробежала мимо Ганса, мимо завешенного брезентом входа во вторую пещеру.

— Эгей!

— Э-г-е-й!.. — отозвались сверху.

— Воды, ребята, воды!..

Глава вторая

Кнопс Хампель был предан начальству, как пес, не для того, чтобы мечтать о куске хлеба и глотке воды…

Бог даровал ему недолгую жизнь, и Кнопс не собирался отравлять ее мыслями да вопросами. Выслушав распоряжение, он говорил себе: «Пусть будет по-вашему» — и делал, что приказывали. Кто бы ни был командиром, Кнопс служил преданно. И за такую преданность, будучи четырежды ранен, не удостоился даже чина капрала. Одно время это обижало его, но в конце концов Кнопс решил, что раз чина не дали, значит, не заслужил. Начальство потому и начальство, что больше знает и дальше видит.

Кнопс до сих пор верил, что преданность спасет его. Однако что-то перестало сходиться в его простой арифметике. Который день его мучали жажда и голод, а ведь, служа чужим мыслям и интересам, Кнопс верил, что его накормят, оденут и дадут крышу над головой. А теперь вон как все обернулось: обер-лейтенант, раздутый и посиневший, лежит перед пещерой и отравляет воздух. Унтер-офицера укокошили где-то на тропинке. Нынешнему командиру Гансу Штуте и раньше не было дела до Кнопса, а теперь и подавно…

Какая-то неясная мысль тяжело заворочалась в плоской голове Хампеля. В первый раз он собрался додумать ее до конца, но ему не дали.

— Кнопс!

Над ним стоял Пауль с ввалившимися щеками и покрасневшими глазами.

— Чего тебе? — Кнопс отвел взгляд от австрийца.

— Ступай и спроси «командира», какого черта он держит тут пленных?

— А я откуда знаю!

— Вот пойди и узнай, если не знаешь!

— Сам спрашивай!

— Иди, тебе говорят! — Пауль больно пнул Кнопса носком сапога.

Хампель вскочил, схватился за автомат, но не смог его вскинуть — Иоган наступил на приклад ногой. Кнопс повернулся к Паулю. Но, встретив его взгляд, струсил и крикнул так громко, чтобы Ганс в соседней пещере услышал его:

— Я что ли сижу с ними?!

— Вот и иди к тому, кто с ними сидит, и скажи!

Карл встал между спорящими лицом к Паулю.

— Не кричи! — негромко сказал он Кнопсу, — лучше не кричи!

Прошуршал брезент, и Пауль поспешно оглянулся на звук.

У входа стоял Штуте.

Идя сюда, капрал собирался что-то сказать, но сейчас он почувствовал, что говорить нечего. От его слов только крику было бы больше.

Даниэль, прихрамывая, подошел к Штуте:

— Ганс, упаси нас бог перестрелять друг друга, Ганс…

— Что им от меня надо? — дрогнувшим голосом спросил Кнопс.

Все знали, что Кнопс ни в чем не виноват, но никто не заступился за него.

Ганс повернулся и, тяжело ступая, вышел.

— При чем тут я, Карл? Ну, при чем? — опять завелся Кнопс.

— Сиди и не рыпайся! — Карл толкнул его плечом.

Хампель споткнулся о рюкзак и, хватаясь за стену, закивал: ладно, мол, слушаюсь.

— Я же сидел, Карл…

— Вот и сиди.

Даниэль взял Пауля за руку, потащил за собой и, заведя вглубь пещеры, стал успокаивать.

— Не горячись, Пауль, имей терпение!.. Бог милостив!

— Бог… — Пауль вырвал руку и вернулся на свое место.

— За что ты на него взъелся? Что он тебе сделал?

— Что ему надо от меня? — слезливым тоном вставил Хампель.

— «Что сделал», «В чем провинился»… Каждому сукиному сыну зад лизал, а сейчас что? Язык пересох?

— Я солдат, — попытался оправдаться Хампель.

— Кнопс, прикрой свою гнусную пасть, — не дал договорить ему Карл, — здесь все солдаты, — и, зная, что у Кнопса теперь нет защитника и покровителя, закончил, — а ты раб!

— Я не раб, Карл, я…

— Что ты?..

— Я… вы… Кто из вас хоть раз…

— Заткните ему рот! — прорычал Пауль.

— Сам не смог спросить… не посмел… а ко мне привязался… На что ему пленницы… — опять повысил голос Кнопс, — откуда мне знать — на что? Спроси и ответит.

— Пленницы нам нужны, Пауль, видит бог, нужны! — опять выступил из угла пещеры Даниэль, — если б не пленницы, нас бы давно перебили! Давно уничтожили бы… Это точно…

— Пусть уничтожат, пусть стреляют, пусть покажутся, наконец. Перед тем, как подохнуть, я хочу харкнуть свинцом в их дикарские рожи.

— У тебя нет детей, Пауль…

— Лучше б и мне не появляться на свет…

— На все воля божья…

— Да ну тебя с твоим богом!

— Он даже бога не щадит!.. — заскулил опять Кнопс.

— Кончайте! Хватит… — выругался Иоган и ногой отпихнул автомат Кнопса, — скоро горло друг другу перегрызете…

Вальтер лежал, сложив руки на полупустом рюкзаке и опираясь на них подбородком, и с непроницаемым лицом слушал перепалку.

Ганс знал, что общая злоба, не найдя виноватого, обрушится на правого. Кнопса не любили больше других, и цепочка порвалась в самом слабом звене. Кто знает, доживи обер-лейтенант до этого дня, может быть, он оказался бы на месте Кнопса. Но обер-лейтенант и унтер-офицер успели уйти от расплаты, и теперь оставался один Хампель. Слишком много накопилось боли. Враг — виновник всего был недоступен. Без вины виноватый Кнопс сидел под боком. А накопившаяся злоба жаждала исхода; тут руганью и дракой души не отведешь. Тут злоба на крови настояна, и расплате другой не быть. Сегодня злобу эту закидали, как костер валежником; она подымит немного, но скоро прорвется опять в Пауле, в Кнопсе или в Карле… Повод не нужен. Чаша переполнилась — вот и причина, и повод.

А пленницы?

Даже Пауль понимает, что они живы до сих пор только благодаря пленницам. Он знает и то, что обер-лейтенант пытался ценой освобождения пленниц открыть себе путь, но его постигла неудача. Враг упрям: он и пленниц вернет, и пещеры очистит.

Но чаша переполнена.

И уже льется через край…

Штуте решил не сопротивляться, если солдаты подойдут к их пещере. Пленниц все равно не посмеют убить, как не посмеют покончить с собой. А оказать сопротивление опасно для самого капрала. Вся накопившаяся злоба может обрушиться на него; задним числом поздно будет решать, была ли месть справедливой.

— Фрейлейн!

— Я все слышала.

— Ну и что вы думаете?

— Что я могу думать? Нашей судьбой распоряжаетесь вы.

— Нам сейчас одинаково тяжело.

— Нас одинаково мучает жажда, но тяжело нам по-разному.

— Мне кажется, что голод и жажда для всех одинаковы.

— Не для всех. Этому мальчику особенно тяжело, — Гуца кивнула на Клауса, — он умирает от раны и умирает от жажды.

— Жажда и вас не пощадит.

— Знаю, но что я могу сделать? Я и так проявила слабость, попросив воды. Но ее нет, и вы не посмеете обвинить их в жестокости.

Штуте промолчал.

— Я попросила воду для немцев, — продолжала пленница, — чтобы они собрались с силами и лучше прицелились в тех, кто подал им воду. Не знаю, может быть, это равно измене…

Гансу нечего было сказать пленнице.

…Над горами рдело вечернее небо. Солнце уже ушло за хребет, только могучие вершины багровели от гнева.

Вечерело.

Глава третья

Вскоре со скалы, нависшей над пещерами, послышалось:

— Таджи!

— Таджи-и-и! — разнеслось по пещерам. Каждый замер в том положении, в каком застал его осторожный мальчишеский голос.

— Зовут… — Клаус раскрыл глаза и, не мигая, уставился в потолок пещеры.

Теперь все знали, кого звали — Таджи. Та-джи! — это было не просто имя: в этих звуках жила надежда.

Все обратились в слух, чтобы услышать, как девочка встанет и выйдет на площадку.

Таджи вышла из пещеры. В первое мгновение она чуть не задохнулась от смрада и не смогла раскрыть рта.

— Ау! — отозвалась она, наконец.

— Ау-у! — крикнули сверху.

— Ауу-у! — загудели ущелья, — аууу! — долго повторяли горы.

Все одинаково прислушивались к этому гулу. Словно сами горы, скалы, ущелья встав выше суда человеческого, решали судьбу инородцев.

Сверху опять послышалось:

— Таджи, скажите им, пусть наберут воду.

Таджи расслышала, но не поверила своим ушам.

— Что ты сказал, Тутар?

— Одного пусть отправят к источнику!

— Как?

— С двумя котелками. Один для вас. Мы не будем стрелять. Слышишь?

— Сами не носите, что б им подохнуть! — не удержался Вахо.

— Вы не будете стрелять?

— Нет, так и передай Гуце.

— Ладно.

— Пусть идет без оружия!

— Понятно.

— Не поднимая головы. По сторонам не смотреть.

— Понятно, Тутар!

— Если поднимет голову, я тут же стреляю! — опять не удержался Вахо.

— Передам.

— После этого без нашего разрешения ни шагу.

— Сколько их там? — опять раздался голос Вахо.

— Человек семь-восемь…

— Как это… семь-восемь?

— Один ранен.

— Выживет?

— Не знаю… Нет!

У входа в пещеру Таджи встретил взгляд Клауса и с такой осторожностью проводил ее до Гуцы, словно на голове у девушки стоял таз, до краев полный водой. Можно было подумать, что, споткнись девушка, раненый тут же скончается.

Когда Гуца, выслушав Таджи, обернулась к Штуте, раненый смежил веки.

Из второй пещеры, поверх натянутого брезента смотрели шесть пар горящих глаз.

— Кто-нибудь из вас пойдет и принесет два котелка воды.

У Хампеля на лбу выступил холодный пот, он выпрямился во весь рост, ударился затылком об камень, но боли не почувствовал. Теперь Кнопс не чувствовал жажды. И никто, кроме раненого, не чувствовал.

— Стрелять не будут, — сказала Гуца.

— Ах?..

Гуца не поняла, у кого вырвалось это «ах». Наверное, у всех.

— Не будут стрелять! — повторила она.

— Мы не можем вас освободить, — сказал капрал.

— Знаем.

— Это и они должны знать.

— И они знают.

— Вы им этого не говорили?

— Нет.

— Скажите.

— Они не ставят такого условия.

— Чего же они требуют?

— Идти безоружными и не озираться, смотреть только под ноги.

— Чтобы не видеть, откуда придет смерть, — прохрипел Пауль, с ненавистью глядя на пленниц.

Штуте молчал, прислонясь плечом к скале.

Заговорил Бауман.

— Они не будут стрелять, Ганс… Я знаю, фрейлейн, скажите им, что не будут.

— Я уже сказала.

— Скажите еще раз, фрейлейн, поклянитесь… Мамой поклянетесь…

— Я верю, Клаус, — капрал затянул ремень и шагнул к выходу, готовясь перейти в большую пещеру.

— Куда ты, Ганс?..

— Надо поговорить.

— Поговорите, но ты не…

— Клаус, ты же веришь, что стрелять не будут?

— Да, Ганс…

— Значит, все равно, кто пойдет…

— Все равно, но пусть кто-нибудь другой, прошу тебя.

— Не бойся, ничего со мной не случится.

— Но, Ганс, вдруг ты невольно поднимешь голову или споткнешься…

Штуте молча поглядел на Клауса, когда же он шагнул к выходу, Бауман снова остановил его.

— Ганс, ты не обер-лейтенант, я знаю, ты не можешь приказать, но хотя бы бросьте жребий. Я буду молиться, чтобы он выпал не тебе.

— Ладно, — сказал Ганс, — бросим жребий…

Глава четвертая

— Нет, они не будут стрелять! — говорил Кнопс. — Раз сами предложили, значит, не будут. Мы же их не принуждали, — этими словами он обнадеживал себя; ему казалось, что Штуте пошлет на родник именно его.

— Ты бы не выстрелил? — спросил Иоган, взглянув на Кнопса маленькими, острыми, как у хорька, глазами.

— Я… я… при чем тут я? Как мне прикажут…

— Иоган, они — люди другого склада, — убежденным тоном заметил Вальтер. Каждый понял, что Вальтер вслух выразил общее желание — отправить на родник Кнопса Хампеля.

— Какого еще склада? — недовольно переспросил Пауль.

— Совсем особого… — Кнопс чувствовал, что тучи над ним сгущаются, и хотел помириться с Паулем, простить ему все, даже самому извиниться, только бы не идти на родник.

— Пусть они дадут нам клятву! — сказал из своего угла Даниэль.

— На какой прикажешь иконе, Даниэль? — пробасил Карл, — хотите идите, а нет — сосите лапу.

— Здесь в бога не верят, Даниэль.

— Знаю.

— Так разве можно на них положиться?

— Трудно довериться человеку, который не верит в бога.

Край брезента отогнулся, и в пещеру вошел капрал.

Все мигом улеглись на свои места, словно капрал, увидев стоящего на ногах, мог сказать: «Что стоишь? Пойди принеси воды!». Никто не проронил ни слова: вдруг капрал скажет: «Ты сперва сходи за водой, а остальное потом доскажешь».

Ганс оглядел пещеру. Под его взглядом каждый старался уменьшиться, сжаться в комок. Даниэль не выдержал наступившего молчания и вздохнул:

— Господи!

— Бросим жребий! — сказал капрал.

— А-а!

— Что?!

— Что он сказал?!

— Я не разобрал…

Все слышали, что речь зашла о жребии, но не поняли, будет ли и сам Штуте участвовать в жеребьевке. Попробуй Ганс не участвовать, его заставили бы. Но ведь капрал мог назначить любого. И если сначала сторонников назначения не было, назови капрал кого-нибудь одного, все, отводя от себя опасность, приняли бы сторону Ганса.

Но Штуте принимал участие в жеребьевке. Значит число участников увеличивалось.

— Бросим жребий!

— Бросим!

— Бросим!

— Бросим жребий…

— Все, все участвуем!

Ганс поднес руку к шапке — шесть пар глаз проследили за рукой капрала. Подозрения, точно блохи, посыпались на его шапку.

— Даниэль!

Даниэль приподнялся.

— Сиди, дай твою шапку!

Даниэль стащил с головы пилотку.

— Пожалуйста…

— Нет, держи сам, — опять передумал капрал.

Даниэль, словно нищий на мосту, вытянул руку с шапкой.

— Что дальше?..

— На семи бумажках одинакового размера напиши… Нет, на одной. Сам напиши!

— «Идти»?

— Нет, нет.

— А что?

— Как?

— Разве не бросаем жребий?

Штуте молчал. Буквы можно почувствовать пальцами.

— Пиши на всех!

— На всех «идти»?

— На шести «не идти»… а на одном… — он вырвал листок из блокнота и протянул Даниэлю.

Даниэль положил пилотку на колено, сложил бумажку вдвое, провел крепким желтым ногтем по сгибу, хотел смочить слюной, но не учел, что язык пересох. Еще раз провел ногтем по сгибу, развернул и аккуратно разорвал.

Все увидели, что обе половины получились одинакового размера. Даниэль еще раз сложил половинки, потом еще, и долек стало восемь.

— Одну выбрось, Даниэль!

— Одну выброшу, ведь Клаус…

— Да, выбрось, выбрось…

Он отбросил бумажку Она, кружась, упала на рюкзак. Даниэль подобрал и у всех на глазах отбросил подальше.

— Теперь напиши.

— Напишу… напишу! — он привстал на колени, покопался в карманах, извлек огрызок химического карандаша, поднес ко рту, но карандаш остался сух. С трудом, дрожащей рукой, вывел он первую букву, потом вторую… Труднее всего пришлось на седьмом клочке, слово было короче, чем на других, а писал он дольше.

— Теперь сверни их в трубочку, Даниэль.

— Сейчас…

— Бросай в шапку.

— Ну, вот… так…

— Осторожно перемешай, чтоб не развернулись…

— Перемешаю, чтоб не развернулись…

— Теперь закрой шапку и спроси, кто хочет тянуть первый.

Даниэль зажал в кулак края пилотки.

— Кто хочет первый?

Все молчали.

Капрал, прежде чем тянуть, обернулся к Даниэлю.

— Может, ты сам?..

— Нет, мне которая останется.

— Тогда дай мне!

Ганс не глядя сунул руку в шапку — все видели, что он не смотрел, достал бумажку и сжал в кулаке.

— Сначала достанем все, а потом посмотрим.

Даниэль протянул шапку, все хотели взять последний оставшийся билетик: может быть, судьба на его стороне, а он, шуруя вслепую в шапке, чего доброго, собьет с толку судьбу и на беду напорется.

Вторым потянул Вальтер, за ним Пауль, потом все…

Даниэль достал из пилотки оставшийся листок, а пилотку, как попало, нахлобучил на голову.

Ганс развернул свой листок и промолчал.

Даниэль перекрестился: — Пронеси, господи!..

Потом еще раз: — Слава тебе, господи!..

Кроме Ганса все обернулись к нему. Потом перевели взгляд на Вальтера.

Бумажка выпала у Вальтера из рук, а лицо вытянулось и сделалось землисто-серым.

Глава пятая

Подойдя к брезенту, Вальтер остановился. Он отвык свободно выходить из пещеры. Не оборачиваясь, он чувствовал на себе взгляд пяти пар глаз и понимал, что дороги назад нет.

Выйти на площадку безоружным, с пустыми котелками в руках было неимоверно трудно. При первом шаге сердце обмерло, точно оборвалось. Вальтер почти был уверен, что его не убьют, но кто-то в нем не верил, связывал по ногам и тащил назад. Пещеру же переполняла неутоленная жажда и ожидание, и там не оставалось места для Вальтера.

— Не убьют! Не убьют! Не убьют! — пытаясь успокоиться, повторил он, и скованные мышцы слегка расслабились, кровь потекла по жилам.

Из маленькой пещеры выглянул Ганс. Снаружи нельзя было разглядеть, однако Вальтер чувствовал, что и пленницы, не моргая, смотрят ему вслед. Он хотел выйти на середину площадки, и, хотя удариться было не обо что, Вальтер согнулся, вернее, кто-то согнулся в нем. До начала тропинки можно было дойти, укрываясь за выступом скалы, но потом он останется на виду у врага… Он решил, пока была возможность, идти под выступом скалы, он понимал, что это глупо, но все-таки шел, прижимаясь к скале. И вспомнил, вдруг неожиданно и отчетливо вспомнил: когда его отправляли на фронт, на вокзал пришла его девушка, живая, как ртуть, ясноглазая Альма. Пробил колокол, Вальтер направился к вагону и у лестницы обернулся. Обернулся и с удивлением увидел, что Альма, не оглядываясь, бежит назад, бежит, расталкивая толпу; согнувшись, Вальтер с удивлением отметил, что согнувшись, пробежала она вдоль вокзальной стены и скрылась за углом. Она от чего-то пряталась тогда, его Альма; от глаз Вальтера, от боли расставания, или от чего-то более страшного… Она никогда ни слова не написала о своем бегстве…

Вальтеру хотелось хотя бы у края площадки встать во весь рост, но, словно он от рождения был горбат или согнут, ему не удалось распрямить спину.

Но вот он ступил на тропинку, и в то же мгновение увидел, с особой даже отчетливостью и яркостью усидел, как скала, замыкавшая тропинку в первом повороте, полетела на него, налетела лоб в лоб, и загремели горы. Потом тропинка, упирающаяся в темно-красную гранитную стенку, перевернулась и взметнулась вверх. А когда смолкло эхо, загремели пустые котелки, загремели и покатились, но не вниз, а наоборот — вверх, вверх по скале, кувыркаясь, жидко гремя и подпрыгивая. Удивительно! Куда это они скачут? Если они выпали из рук, то почему не покатились вниз? Вальтеру не мерещится, нет, он отчетливо слышит, как они скачут по камням наверху, над его головой. Вон, один за что-то зацепился, замер, а второй все кувыркается, перевернулся… еще разок, упал и тоже смолк.

А вода?

Если бы котелки покатились вниз, он спустился бы за ними… Его ждут с водой… Как же теперь быть…

Еще пустые котелки Вальтера громыхали по камням, когда Штуте выпустил длинную очередь из автомата и, заглушая крик пленниц, гаркнул:

— Ни шагу из пещеры, не то изрешечу!

Из-за брезента не доносилось ни звука, но это молчание было тяжелее свинца.

— Ганс! — застонал умирающий Клаус. — Ганс!

Гансу было не до него. Ему предстояло любой ценой защитить пленниц. Защитить от тех, у кого хитростью и коварством убили друга. В погибшем сейчас каждый увидел себя — ведь и ему могла выпасть бумажка с «идти» и пуля в затылок. Они должны отомстить за вероломство. Как? Враг недосягаем, но в их власти пленницы, заложницы. Они могут сделать с ними все, что захотят.

Из-за брезента никто не показывался, но Ганс буквально видел, как слепая ярость распирает пещеру, и еще раз крикнул:

— Не высовывать головы! Никого не пощажу, даже тебя, Даниэль! — и для убедительности опять выстрелил в воздух.

Подозрение могло пасть и на самого Ганса, но это после расправы над пленницами. Если же он спасет обреченных, подозрение будет считаться доказанным. Потом между двумя пещерами начнется вражда и капрала не пощадят, как не пощадили бы убийцу Вальтера.

Чтобы не высказать подозрение и утвердиться в нем, надо хоть немного успокоиться. Ганс подумал, что для этого лучше всего назначить время, определить срок, до которого надо сдерживаться — так легче будет справляться с негодованием.

— Это не сверху стреляли! — крикнул опять капрал. — Дайте время узнать, что случилось!

В Вальтера стреляли оттуда, откуда ранили обер-лейтенанта, но Штуте нужно было выиграть время, нужно было что-то сказать, чтобы там, во второй пещере, подумали, а не хватались за автоматы. Если б из второй отозвались, было бы лучше. Но там молчали.

— Пленные никуда не денутся. Слышите? Только сидеть спокойно. Если брезент шелохнется, я пускаю весь заряд!.. — потом, не оглядываясь, крикнул назад:

— Выйдете и спросите, что произошло?

Ганс был уверен, что Вальтера хитростью выманили из пещеры. Но он не был уверен, что в этом обмане замешаны пленницы.

Гибель Вальтера и для них была неожиданностью. Откуда знать женщинам, что такое война. А нынешняя война совсем не та, про какие пишут в книгах. В ней все перемешалось и сам черт не разберет, кто и когда вынет из тебя душу.

Таджи вышла из пещеры и испуганно покосилась на брезент.

— Иди, не бойся! — Штуте знал, что девушка поймет его.

Таджи вышла на середину площадки и крикнула:

— Эгей!

Никто не отозвался.

Она прошла дальше, посмотрела наверх и увидела Гуа и Вахо.

— Не мы стреляли, Таджи! — растерянно сказал Гуа.

— Почему вы его убили?

— Нет, Таджи, честное слово, нет! — замахал руками Сахо.

— Ну, почему, почему?!

— Щадить-то их нечего, но мы не стреляли. Верно говорю.

— Кто же?

— Не знаю! — Гуа хлопнул ладонью по лбу. — Сам ничего не пойму!

— А где Тутар?

— Пошел туда, откуда стреляли. Узнаем, кто там объявился.

— А нам как быть?

Ребята втянули головы в плечи.

— Но я же говорю, что не мы стреляли! Слышишь, что ли? — Вахо в сердцах хватил кулаком по камню.

— Передай им, что мы все выясним. Только вас пусть не трогают, не то конец им!..

— Кто нам поверит, Вахо?

— Ты скажи, а если не поверят, вот!.. — Вахо выхватил из хурджина[7] гранату. — Иди, иди, не бойся. Без страха говори. Это они в плену, а не вы.

Таджи вернулась в пещеру и подбежала к Гуце.

Глава шестая

Наступила ночь. В щели над брезентом, на темном небе загорелись звезды.

Голод, жажду, страх, озлобление — все окутал мрак. Он разъединил людей, оставил каждого наедине с собой, как в водоворот втянул в мутный и беспорядочный внутренний мир.

…Черная туча закрыла звезды. Мрак сделался непроницаемым. Только привычные к темноте глаза могли разглядеть светлое пятнышко возле ранца Даниэля. То была восьмая — пустая доля листка, поделенного для жеребьевки.

Даниэль собственноручно вывел на одном из них «идти», и это оказалось смертным приговором.

На все воля божья, но не должен был господь писать приговор рукой Даниэля.

Даниэль все проделал честно. И не ему выпало «идти», видно сжалился господь над его дочерьми… Так зачем при несказанной своей доброте заставил он Даниэля написать приговор, написать тем самым огрызком карандаша, которым он пишет письма дочерям?

Верно, опять испытывает его всевышний. Велик господь, велик. Так неужели он не знает душу раба своего?

Люди испытывают друг друга, потому что в чужое сердце не заглянешь, а человек многолик и коварен. Но господь всевидящ… Наверное, он хочет забрать Даниэля в рай и потому шлет на муку. Столько мук!..

Ты бог, ты все можешь! Сегодня заставишь написать «идти», а завтра дашь в руки ружье, дабы пристрелил он лежащего рядом. А потом спросишь:

— Ты убил, Даниэль?

Боже милостивый, сделай одолжение — хватит его испытывать. Ты знаешь, что Даниэль терпелив, как Иов, но…

Даниэль прижал руку к губам: «Господи, помилуй»…

Все в мире подлунном подвластно тебе, так зачем же, если Вальтеру все равно суждено было погибнуть, зачем ты рукой Даниэля написал приговор? А еще твердишь — «Не убий!»

Да какой же он убийца, бедняга Даниэль: копался человек в своей землице, без жалоб тащил тяжелое ярмо… Все равно тебя не обманешь, господи, так, если хочешь знать правду, вот она: не трогал бы ты его, оставил бы в развалюхе-халупе с женой и детьми…

Такая его судьба?

А кто определил ему судьбу?

Не ты?

Кто же решает человеческие судьбы?

Даниэль перекрестился, испуганно оглядываясь: уж не сатана ли влез в пещеру: «Избави нас от лукавого…»

Даниэль не думал, нет, кто-то нашептывал ему: «И судьбы он определяет, и тебе огрызок карандаша сунул под руку. А сам смотрит с небес, наблюдает. А потом возьмет весы и будет взвешивать: сюда грехи, туда — добро. Чего же он их взвешивает, грехи-то с добром? Бог он или лавочник? Выдумал, понимаешь, весы и допросы!.. Развлекается, понимаешь!..

Даниэль чувствовал, что его душой овладевает сатана, и хотел крикнуть: «Изыди!» Но искуситель поселился в нем не сейчас, а когда он написал на клочке бумаги: «идти».

Ад выдумал! Да скажите на милость, разве ж это можно — ад выдумать? Ты вот человек, а ничего подобного не придумаешь. Сперва заставит грех на душу взять, потом бросит в котел с кипящей смолой и давай варить… В смоле варить, будто кипятка ему недостаточно…

— Изыди! — прошептал Даниэль, потом повернулся к востоку и перекрестился: — Заступник мой еси и прибежище мое, бог мой и уповаю на него… Изыди, нечистая сила! — Он хотел плюнуть, но слюны не было.

Все. Теперь ему не защитить себя. Вон и черти отовсюду набежали, по его душу пожаловали. Вон один присел на рюкзак, другой — пониже, третий между ног скачет. Хвосты закрутили, рожицы скривили и махонькими носами нюхают Даниэля. Нюхают и подбираются поближе. Лезут под мышки, суют в рот свернутые в трубки бумажки и вдувают смрадный дух.

— Изыди! — крикнул Даниэль.

От его крика черти вдруг выросли до потолка, зашумели, закричали:

— В чем дело?

— Что еще!

— Изыди, злой дух!

— Это мы, Даниэль! Мы!

Но Даниэля не обманешь. Он божий человек и не даст чертям овладеть его душой. Он отбивается, отбивается изо всех сил, и руками, и ногами… Не трогайте его! Не троньте!..

— Прочь, искуситель!

— Кому это он?!

— Даниэль!..

— Спятил, бедняга…

— Очнись, слышишь?

— Прочь! — кричит Даниэль, — прочь! Изыди, сатана!..

Глава седьмая

Гуцу, казалось, ничто не могло удивить, но вероломство заступников отравило ей жизнь. Зачем они убили немца, которого сами пустили за водой? Еще больше удивлял ее Ганс: он из-за них ставит в опасность свою жизнь…

Бывают поступки и события, которые невозможно объяснить. До сих пер Гуце было ясно, что пленницы нужны немцам, как заложницы, для собственного спасения. Теперь немцы видят, что воду им не дали, стало быть, лишили жизни. Пленницы оказались приманкой, с помощью которой одного из них вывели из пещеры, и, избавившись от них, они избавятся от несостоятельных надежд и выстрелов в спину — только и всего.

Сильный, широкоплечий Штуте стоит у входа в пещеру и никого к ним не подпускает, хотя знает, что этого ему не простят.

Как ни трудно было поверить в это, Гуца все больше убеждалась, что у Ганса не было никаких планов, никаких намерений, связанных со спасением пленниц. Гуца вспомнила теперь все: его слова, поступки, и сердце ее еще больше болело от того, что она не понимала этого человека и оскорбляла его недоверием.

Таджи тоже не отрывала глаз от стоявшего у входа немца: наивная горянка не могла вымолвить от удивления ни слова.

Ганс не предал своих, нет. Он знает, что пленницы не виноваты, и защищает их. Защищает не врагов от своих, а себя самого, то, что он считает правильным и справедливым — Клауса, Гуцу, Таджи…

— Ганс, — слабо простонал умирающий.

«Никак не отмучается, бедняга…» — подумала Гуца.

Штуте словно не слышал.

— Ганс, нас обманули?.. Фрейлейн…

Гуца промолчала. Тогда Таджи коснулась ее плеча и глазами указала на Клауса.

— Вы не бойтесь… — сказал умирающий.

— Я не боюсь, — ответила Гуца. Она и в самом деле не боялась. Для нее все потеряло цену.

— Фрейлейн… ведь вы для меня попросили воду, — Клаусу хотелось верить, что о нем беспокоился не только Ганс, но и Гуца, и Таджи. Ему хотелось сохранить хотя бы призрачную веру в человека.

— Скажите, фрейлейн, ведь вы для меня просили воду?

— Да.

— Я знал, что для меня… Как было бы хорошо, если б они не выстрелили.

— Это не они, — неуверенно сказала Гуца.

— Наши ребята не стреляли, — прошептала Таджи.

— Вон и девочка говорит… — Клаус помолчал, словно собираясь с силами, и с виноватым видом объяснил: — Тогда очень хотелось пить. И тебя я потому укусил, Ганс…

— Замолчи, Клаус!..

— Теперь жажда прошла. Тяжелее, но пить не так хочется. Ты ведь веришь, Ганс, что они для меня попросили воду?

— Верю.

— Сядь. Теперь ночь, они до утра не выйдут. А выйдут, все равно пленницы ни при чем. Во всем я виноват.

— Они этого не знают.

— Я скажу, если они придут. Ты сядь ко мне поближе.

Сдерживая охватившую его дрожь, Штуте шагнул в глубь пещеры и присел. Стало тихо. В эту ночь Бауману дышалось особенно трудно.

— Может, поспишь?..

— Я думаю, Ганс…

— Давай перевяжу рану.

— Нет, не хочу. Рана не беспокоит, воздуха только не хватает. В горах воздух разряженный.

— Когда очень высоко.

— Вам тоже трудно дышать?

— Да…

— Вам трудно дышать, потому что, обер-лейтенант и Альфред…

— Замолчи, Клаус…

— Когда я умру, сбросьте меня вниз.

— Замолчи! — крикнул Штуте.

— Ладно, не буду… О другом поговорим… Вот на таком расстоянии, как до тебя… нет, немного поближе, мама ставила мне на ночь воду в прозрачном графине…

— Клаус!

— Знаешь, почему я вспомнил? Мне не так уж хочется пить… просто смешно — маму вспомнил…

— Смешно?!

— Ага, знаешь почему? Она ставила широкогорлый графин полный до краев, без стакана.

— Как же ты должен был пить?

— Стакана, мол, тебе может и не хватить, так что, чем мучиться в темноте, бери и пей из графина. Правда удивительная женщина моя мать, Ганс?

— Да.

— Я по ночам воду любил пить, потому и вспомнил.

— Больше не говори.

— О воде не буду.

— Ладно.

— Я лежал у окна, а мама… У нас была одна комната чуть больше этой пещеры.

— Ты лежал у окна и что?

— По ночам, когда лил дождь, вода стекала по рамам на подоконник. Мама застилала его тряпкой. Тряпка впитывала влагу, и вода не текла на постель. Понимаешь?.. В ливень тряпку приходилось выжимать.

— Если ты не замолчишь, я встану и пойду на родник.

— Нет, Ганс, я не о воде говорю, я просто о том, как мы с мамой жили…

— Может быть, вы попробуете заснуть, — сказала Гуца.

— Но мне не хочется спать.

— Постарайтесь, — попросила Гуца, — завтра утром я принесу вам воду…

— В вас не выстрелят…

Опять стало тихо, и тут послышался крик Даниэля.

— Изыди, нечистый!

Капрал вскочил, вскинул оружие.

Глава восьмая

Если б вороной Баска не ходил по этой тропе раз десять, он непременно свалился бы в пропасть. Крутые спуски, подъемы и повороты чередовались один за другим.

Тутар внимательно разглядывал скалы, но вокруг не было ни души.

Тутар был уверен, что сверху стрелял Аби. Конечно Аби, больше некому… Вероятнее всего, он видел-таки спустившегося в село Вахо; исчезновение Гуа также не осталось для него незамеченным, но поскольку ребята держали все в тайне, он не выдал их, а пустился следом — принять участие в спасении Таджи. Когда ребята перебрались на скалу над пещерами, он занял их старое место: если б немцы сумели вырваться на тропинку, Аби встретил своих. Сняв с погибшего парашютиста оружие и боеприпасы, он несколько дней просидел в укрытии без дела. А сегодня видит — вышел из пещеры немец, и Аби ничего не стоит взять его на мушку.

Он так и сделал: прицелился в немца и выстрелил.

Но после его выстрела началось что-то непонятное: раздалась автоматная очередь; Тутар вскочил и бросился к коням. Аби перепугался не на шутку. Неужели он все погубил? Неужели из-за него озверевшие фашисты перестреляли пленниц?..

Тутар спрыгнул с коня и полез вверх по круче.

На месте их старого укрытия никого не оказалось. Когда он оглянулся на пещеру, твердый ком подкатил к горлу. Он думал, что ни сестры, ни гостьи уже нет в живых.

В отчаянье, лишившись последней надежды, полез он вниз. Слезы мешали разглядеть дорогу. Баска фырканьем приветствовал его на тропинке. Он обнял коня за шею.

— Пойдем к дедушке, Баска, — говорил он коню. — Пойдем к дедушке и все ему расскажем. Нанскани погубил нас, не то мы спасли бы Таджи и Гуцу…

До развилки дорог он ехал с намерением вернуться в село, но, подъехав к развилке, понял, что это невозможно: не мог он, обесчещенный и опозоренный, явиться в родное село, к старейшине рода.

Глава девятая

— Вы не сможете принести воду, вам не подняться по этой тропинке! — сказал немец, когда на рассвете Гуца вылезла из бурки, чтобы идти за водой.

Бауман лежал без сознания и не слышал слов Штуте.

Выбравшись из бурки, Гуца убедилась, что немец прав: стоило ей встать, как у нее закружилась голова, а ведь даже в первый день она не в силах была подняться по тропинке без чужой помощи.

— Дайте посуду! — все-таки сказала она.

— Глупости! Вы разобьетесь.

— Дайте! — Она повысила голос, чтоб ее услышали во второй пещере.

Гуцу злила и собственная беспомощность, и забота о ней Ганса Если сейчас не принести воды, их ничто не спасет, а раненый умрет в муках. В большой пещере солдаты дрожащими пальцами нащупывали курки. Они слышали, что пленница вызвалась сходить на родник, и если б она не вышла из пещеры, вышли бы они.

Гуца обняла за плечи стоящую рядом Таджи.

— Идем со мной!

Таджи испуганно попятилась: «Нет, я не принесу им воды»…

— Она совсем без сил. Да и я не могу отпустить вас обеих, — сказал Штуте.

— Ладно, оставайся.

Таджи тут же села на бурку, вернее не села, а легла, свернувшись калачиком.

Гуца вышла на площадку. Она знала, что Ганс смотрит на нее, и хотела идти не пошатываясь, но ноги не несли ее, мышцы казались перерезанными.

Светало. В молочно-белое утро восток вкрапливал кровавые краски. Обойдя стороной убитых, она пошла вдоль скалы. Ночная прохлада рассеяла смрад над трупами. Гуце хотелось оглянуться на скалу, чтобы увидеть заступников-мальчишек, но стоило ей поднять голову, как в глазах у нее потемнело, то ли от голода, то ли от жажды. Она упала, безвольно и мягко, как выпавшая из рук тряпка.

Капрал услышал, что пленница упала, но не поспешил к ней. Он встал, отложил оружие, поправил ремень. Котелки, выпавшие вчера из рук Вальтера, валялись внизу, и по-видимому, неподалеку от родника. Штуте решил спуститься туда и принести воду. Иоган, Пауль, Даниэль и Кнопс убедятся, что он не предатель, защищающий пленниц из корыстных интересов…

Ведь они все видели своими глазами. Они знали, что этой девушке не поднять в гору полные фляги воды. Но сейчас они хотели пить, и им не было дела ни до крутизны тропы, ни до бессилия пленницы. Ни даже до ее гибели, если ей суждено разбиться.

На этот раз Ганс не станет бросать жребий. Он вовсе не посмотрит на большую пещеру. Пройдет мимо пленницы на площадке.

И — вниз, вниз, вниз…

Выстрелят?

Другого выхода все равно нет. Не пойдет — свои не пощадят. Столько времени их сдерживало то одно, то другое…

Теперь с рассветом они потребуют ответа. Сейчас враг для него безопаснее.

Ганс вышел на площадку.

— Ганс! — донесся до него бред обреченного Клауса.

Ганс не остановился.

Гуца приподняла голову, когда он проходил мимо, но встать не хватило сил.

Штуте подошел к началу тропинки и почувствовал, что его увидели сверху. Голову и плечи как бы ожгло мощной лампой. Он осторожно ступил вперед, глядя только под ноги, словно боялся увидеть пулю, которая пройдя сквозь его грудь или голову, упадет на тропинку.

До того места, откуда полетел вниз Вальтер, оставалось еще два шага. До тех пор его, пожалуй, не убьют.

Один…

Второй…

Вот здесь выстрелили в Вальтера.

Может быть, и в него уже выстрелили, только Штуте не слышал, но сейчас услышит и почувствует. Нет… ничего… Но почему так ослабли колени. От голода и жажды?

Ганс на один шаг прошел то место, откуда полетел вниз Вальтер…

Может, и в самом деле не они тогда стреляли?

На полпути от родника он увидел котелок. Приблизившись, хотел подобрать, но… враг отлично стреляет; вдруг он решил поиграть и выстрелит, когда немец наклонится за котелком. Вдруг он держит котелок на прицеле и только ждет, чтобы немец встал между котелком и ружьем…

Подойдя на расстояние протянутой руки, Ганс, почти не задерживаясь, сбоку подобрал котелок и выпрямился. Выстрела не последовало.

Он пошел дальше. Второго котелка поблизости не было. Ганс сосредоточенно смотрел под ноги и думал: если я не оступлюсь и не поскользнусь, они удивятся тому, как я ловко хожу по горам, и дадут мне спуститься до затянутой мхом лужайки… До лужайки далеко, идти до нее значит — жить.

Пониже, у поворота, тропинку размыло дождем, и Ганс хотел опереться о скалу, но подумал, что этим движением вызовет выстрел. Надо идти, не спотыкаясь и не хватаясь за камни. Теперь он на виду, не надо давать повод…

Ганс решил прыгнуть в том месте, где тропку размыло, но прыгнуть не теряя равновесия.

Он прыгнул. Что-то громыхнуло.

Убит?!

Нет, ручка котелка щелкнула в петле.

Тропинка круто заворачивала. Следуя ее прихоти, Ганс повернулся лицом к скале, на которой оставался враг. До сих пор враг не стрелял, потому что не хотел стрелять в спину, теперь же непременно выстрелит, выстрелит в лицо…

И он шел по тропке, по которой другим и на четвереньках-то нелегко было карабкаться, шел, не хватаясь за камни и не спотыкаясь.

Когда тропинка еще раз завернула вправо, он вздохнул с облегчением, потому что враг опять оказался позади и теперь Ганс верил, что в него не выстрелят. Люди, выросшие в горах, на таких дорогах не станут стрелять в спину.

Но выстрелили ж в Вальтера!..

Это не они!

Они не стали бы запираться. Зачем? Мы не извинялись перед ними, и они не стали бы.

Тропинка кончилась. Прямо к роднику не пройти. А хорошо бы: до возвращения назад все время шел бы спиной к скале.

До возвращения?

На до было слегка свернуть в сторону, чтобы подобрать второй котелок.

Недалеко от котелка лежал искалеченный Вальтер.

Наверное, когда он пройдет мимо Вальтера, выстрелят. Так и рассчитано — уложить его на убитого: вместе сражались против нас, вместе и лежите…

Он обошел Вальтера стороной.

Жив?..

Задержался у второго котелка, быстро подобрал его и повернулся к роднику.

И вода-то уже близко…

Неужели спасся?

Теперь до родника его не убьют. Может быть, даже дадут наполнить котелки! Пить он не станет. Если припасть к роднику, обязательно убьют!

Наполнит котелки, и пойдет назад. Наполнит не до краев, чтобы не пролить по дороге… Сколько зачерпнет, столько и понесет.

Чистая сверкающая вода бьет из-под земли и течет себе, течет без всякой пользы…

Глава десятая

Вода вселила надежду в отчаявшихся обитателей пещеры. Но на площадке перед пещерами лежали непохороненные убитые, и даже ребята со скалы не могли, не зажимая носа, заглядывать вниз.

— Тут и говорить нечего, мертвых надо похоронить… — заявил Гуа.

Тутар зажмурил опухшие веки, словно смрад жег ему глаза.

— Вот еще! — взмахнул руками Вахо. — Не наша это забота!

— Помолчи! — прикрикнул на него Тутар. — Что ты понимаешь?

— А то и понимаю, что не желаю я оплакивать их мертвых. От живых спасенья нет, а подохнут — и того хуже.

— Замолчи!

— Не замолчу. Воды им дали, теперь мертвых хороните!

— Мертвые не их, и не наши. Мертвые принадлежат земле.

— Ладно, мудрец. Только не реви…

— Укороти язык, Вахо!

— А, делайте, что хотите! — пошел на попятный Вахо. — Я возьму и вернусь домой. А вы воруйте в деревне хлеб и носите им сюда, и воду из родника таскайте… У вас бороды до колен отрастут, а фрицы будут жить-поживать припеваючи.

До полудня Вахо отговаривал товарищей. После полудня Тутар все же разрешил немцам похоронить мертвых.

Убитых похоронили в большой яме на отлогой поляне недалеко от родника.

Но ничего не изменилось, разве что дышать стало легче.

Ганс Штуте видел, что принесенная им вода ни в чем не разубедила обитателей большой пещеры; напротив — они уверились, что капрал продал их за два котелка воды, и возненавидели больше, чем врагов. Кто убедит их, что Штуте спустился на родник, не уговариваясь заранее?..

А ведь не завтра, так послезавтра жажда пробудится с новой силой. Нет, Ганс не станет тянуть до тех пор. Клаус, похоже, и до завтра не доживет. Ганс испросит разрешения похоронить друга. Потом дождется безлунной ночи, свяжет пленниц по рукам и ногам, заткнет им рты, чтобы не выдали, и поведет своих. Удастся выбраться, так вместе с ними, а нет — вместе погибнут, и хоть тогда они поверят, что Ганс Штуте не предатель.

Капрал давно уже задумал побег, но сперва обер-лейтенант распоряжался всем, потом Баумана ранили. Пока Клаус жив, Ганс не покинет его. Страшно умирать в одиночестве. В юноше, кроме жизни, теплится еще вера в человека, если его бросят здесь, он умрет раньше, чем остановится его сердце.

То, что Штуте не предатель, еще можно доказать. Клаусу трудно будет жить без друга. Но еще страшнее умереть в одиночестве.

Это поняла и пленница. Как только вода появилась, она напоила раненого, а ведь она ненавидит его: в конце концов, это он взял ее в плен… Но в него выстрелили, он при смерти, так что они в расчете. И теперь раненый, беспомощный, юноша хочет надеяться на жалость и снисхождение.

Подул ветер и занес в маленькую пещеру капли дождя. Брезент, закрывавший пещеру, прошили длинные темные штрихи. Их становилось все больше, и скоро они слились в сплошное темное пятно. В горах прогрохотало.

Раненый раскрыл глаза.

— Стреляют?

— Не бойся.

— Боюсь… — сказал Клаус в упор глядя на Ганса.

«За меня боится…» — с болью подумал Ганс.

Бауман повернул голову к пленницам.

«И за них боится… Он сейчас ближе всех к смерти и лучше знает, что это такое…»

— Гроза, — объяснила Гуца.

— Знаю, — ответил Клаус с улыбкой, как бы говорящей: «гром от выстрела я пока что отличаю».

— Знаю, — повторил он строже и нахмурил брови.

Гансу не понравилась его улыбка и его самолюбие.

«Перед смертью человеческие права потребовал»…

— В чем дело, Ганс? Война кончилась, или я просто не слышу выстрелов? Наши отступили?

— Наверное.

— Ты должен вернуться в Германию, Ганс.

— Да, — глухо отозвался Ганс. Он не сказал: «И ты тоже вернешься», — все равно Клаус не поверил бы ему. — Я знаю, что ты хочешь сказать…

— Не знаешь. Ты должен вернуться…

— Я вернусь.

Клаус опять улыбнулся.

— Ты этого не знаешь, Ганс.

«Он умрет, — подумал Ганс, глядя на строгое и ясное лицо Клауса, — он умрет».

— Я хотел сказать, вернусь, если сумею.

— Ты должен постараться. Очень постараться.

Ганс хотел запретить Клаусу говорить, но это было его последнее желание, надо было слушать. Терпеть и слушать.

— Постараюсь.

— Ради нас обоих.

— Я постараюсь, Клаус… ладно, будет тебе…

— Нет, послушай…

— Клаус…

— Послушай, или я опять укушу тебя…

— Ну, ладно, слушаю…

— До окончания войны моя мама будет надеяться…

— Она может надеяться всю жизнь.

— Нет, Ганс, ты не знаешь мою маму. Когда война кончится…

— Я повидаю ее…

— Повидай, Ганс, и, знаешь, что скажи? Что я жив и скоро вернусь, нет, нет. Этому она не поверит… скажи, что меня ранили…

— Скажу.

— Что меня ранили и что мы вместе лежали в госпитале, в одном из немецких городов, где-нибудь подальше от нее.

— Разве не все равно?

— Нет, Ганс, чем дальше, тем лучше. Больше времени пойдет на дорогу.

— А зачем ей туда ездить?

— Как ты не поймешь, Ганс? Я умер в том городе, в госпитале, ты укажешь ей какую-нибудь безымянную могилу.

Штуте внимательно всмотрелся в друга.

— Все равно, чью; ведь она будет меня оплакивать. А в долгой дороге боль притупится. Она будет думать… будет готовиться…

— Клаус, я все сделаю, ты только не разговаривай.

— Я больше ничего не скажу. — Он замолчал.

Гуца плакала. Таджи расширившимися глазами смотрела то на нее, то на немцев.

— Фрейлейн! — улыбнулся опять умирающий. — Я ведь не для того, чтобы вы плакали. Я знаю, так лучше для меня… Тебя не удивляет, Ганс, что мать не может меня оплакать, а оплакивает пленница, которая, казалось бы, должна радоваться моей смерти…

Штуте не удивлялся. Он понял, что бедняга Клаус за несколько дней прожил целую жизнь и все знал.

Гуца закрыла лицо руками.

— Вы правда плачете? — с радостным изумлением спросил Клаус. — Когда мужчинам тяжело, я не вижу, они скрывают боль. А моя мама плакала даже от радости.

Вдруг он нахмурился. На лице обозначились морщины. Теперь он не был похож на мальчика.

— Воды…

Ганс обернулся, ища котелок.

— Погоди, — Клаус остановил его слабым движением, — не обижайся, Ганс…

Штуте не понял его.

— Не обижайся… — Клаус смутился, опять становясь похожим на застенчивого отрока.

— Говори, Клаус, я не обижусь…

— Пусть фрейлейн подаст мне воду…

— Ладно, Клаус, — сказал Ганс и умоляюще взглянул на Гуцу.

Гуца взяла котелок и поднесла к губам умирающего, но у того не хватило сил, и он наверняка уронил бы голову, если б Гуца не поддержала ее, когда она поднесла котелок к губам, Клаус взглянул в глаза молодой женщине и, не пригубив котелка, улыбнулся:

— Вы думаете, я пить хотел?..

Гуца смотрела на него, исполненная скорби и сожаления, и еще противоречивых, тяжелых чувств, разрывавших ей сердце. Потом наклонилась и тихо сказала:

— Я хочу поцеловать вас, Клаус.

— Да, фрейлейн, меня никто не целовал, кроме мамы.

Ветер занес в пещеру холодные капли дождя.

Сумерки сгущались.

Глава одиннадцатая

Двое немцев вынесли завернутого в шинель покойника и на веревках спустили с площадки. Опускали так бережно, словно в шинель был завернут новорожденный младенец. Опустили на всю длину веревки, а сами пошли по тропинке. Высокий, тот, который ходил на родник, шел так неосторожно, что несколько раз чуть не сорвался с тропки. Второму, приземистому и поджарому, стоило больших трудов добраться до низу. Но прежде, чем он одолел спуск, высокий, как ребенка, принял на руки завернутое в шинель тело и пошел по усыпанному щебнем склону. Он все шел и шел, разглядывая склон, словно не находил подходящего места для могилы, пока второй не догнал его и не потянул за рукав. Они положили тело на землю и вдвоем долго рыли могилу.

Потом высокий опять поднял на руки завернутое в шинель тело, присел на край могилы, свесил в нее ноги, спрыгнул, очень осторожно и бережно уложил мертвого на дно могилы и поправил ему голову. На мертвом не было шапки; из шинели высовывалась светлая, коротко остриженная голова. Высокий рассеянно пошарил руками по мундиру, потом снял с головы пилотку и накрыл ею лицо мертвеца, застегнул на нем шинель доверху, выпрямился и все стоял и стоял. Второй немец, оставшийся наверху, кивнул ему на скалу, пора, мол, возвращаться.

Высокий вылез из могилы и сел возле нее. Поджарый перекрестил мертвеца и хотел засыпать, но высокий схватил его за руки и повел за собой. Они отобрали в ущелье плоские камни покрупнее, подтащили к могиле. Пожилой остановился, видимо, запыхавшись, молодой опять пошел к скале. Он выложил могилу камнями, долго подгоняя и переставляя их, потом поспешно вылез и стал торопливо засыпать. Невысокий холмик еще раз обложили камнями. К изголовью прикатили обкатанный валун, выкопали под него лунку, утвердили, примяли землю вокруг и пошли назад.

Перед уходом пожилой еще раз перекрестил могилу и побрел вслед за молодым. Тот больше не оглядывался.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

В большой пещере знали, как пережил Штуте смерть Баумана. Даниэль со слезами на глазах рассказал все:

— Бедняга Клаус… Бедняга Ганс…

Но никто не слушал наивного, доверчивого Даниэля. Они видели много смертей и знали, что не так оплакивают на фронте гибель солдата. Капрал просто хочет показать, как он всех их любит. Будто и Вальтера он любил, а взял с собой не кого-нибудь, а Даниэля, потому что его легче обвести вокруг пальца.

— Смотреть было жалко, клянусь богом…

— Ладно, хватит! — прохрипел Пауль.

— В самом деле — завелся! — поддакнул Кнопс. — Знаем мы, какой он хороший!

— Ну-ка заткнитесь! — буркнул Карл.

— Я хочу сказать…

— Ты ничего не хочешь сказать!

— Ладно, замолчу, — пробормотал Даниэль, еще глубже забиваясь в угол пещеры. Он притих, но остался при своем убеждении, что если Ганс и предал их и подставил Вальтера под пулю за два котелка воды, Клауса он все-таки любил… Конечно, любил, и… Ах, ничего не поймешь: кто друг, кто враг…

«Господи, что же ты так перемешал все, что правого от виноватого не отличить. Даже если сам спустишься на землю, ничего не разберешь».

— Вам-то что делать? Нам как быть?

— На это тебе Ганс ответит! — злобно огрызнулся австриец.

— А?

— Спроси Ганса, он тебе скажет, как нам быть.

— Нет, Ганса я не спрошу.

— Почему?

— Ему сейчас не до нас… — простосердечно объяснил Даниэль.

Опять наступила тишина.

Кнопс почувствовал беспокойство: тут каждый поумнее меня, может быть, кто-нибудь придумает выход из положения.

— А что может Ганс? — нерешительно спросил он.

— Кое-что может… Но тебе не на что надеяться… Не исключено, что если горемычный Даниэль припомнит всех своих дочерей, он и сжалится над ним, не променяет на глоток воды.

— А вдруг мы ошибаемся, Пауль, грех на душу берем?

— Не говорите вы с этим придурком! — опять прохрипел Карл. — Скажите что-нибудь толковое.

— Если спросить меня… — Иоган присел на рюкзак и поморгал маленькими красными глазками. — Что тут скажешь толкового. Из этой пещеры один выход?

— Один.

— Кто его караулит? Наши враги. А кто еще?

— Знаем мы, кто еще! — не дал договорить Пауль.

— Штуте наш! — затянул свое Даниэль.

— Знаем мы, чей он.

— Кто этого не знает, — неопределенно подтвердил Кнопс.

— Никто не скажет, что нам делать. А я скажу.

— Говори, Иоган!

— У нас еще есть враг.

— Еще?!

— Мы голодны и измучены жаждой. Из пещеры один только выход, а в него лезут четыре смерти разом.

— Лежи, помалкивай, — прикрикнул на Иогана Карл.

— Мы ничего не можем поделать! Можно подумать, что их не существует и сами горы карают нас, Карл. Мы их не видим! Это ужасно.

— Брось! — отмахнулся Пауль и обернулся к маленькой пещере. — Мы видим их. Очень хорошо видим.

— Что толку от этих? Смотри, любуйся. А выстрелить хоть в одну, все четыре смерти поспешат — поторопятся сюда. Ждать не придется, можешь мне поверить. Если спросить меня…

— Ты что, не кончишь? — прервал опять Карл.

— Пусть говорит! — прохрипел австриец. — Должен же кто-то говорить.

— Да, надо что-то решать… — приподнял голову Кнопс.

— Заткнись! — не дал договорить ему Карл и обернулся к австрийцу. — Ну, говорил он, и что? Нам поможет его чушь?

— Но до каких пор сидеть так?

— Пора все это кончать.

— Как? Каким образом?

Пауль промолчал.

— Пусть Иоган договаривает, — опять приподнял голову Кнопс; ему невыносимо тяжело было слушать молчание, он никогда не знал, о чем думают люди, когда они молчат.

— Пусть договаривает. Может, он напоследок приберег выход из положения? — разрешил Карл.

— Нет, я не об этом.

— Спасибо! О чем же нам говорить?

— Я о том, что, когда они стреляют, — будь они неладны — они стреляют по одному разу. Если раздастся пять выстрелов, мне останется закрыть глаза и умереть.

— А тебе лучше очередью получить?

— Да погоди ты!..

— Попроси капрала, и он тебе устроит это удовольствие.

— Он же услышит, боже мой, услышит! — заволновался Даниэль.

— Пусть слышит! — вскричал Пауль и вскочил. — Он должен знать, что мы люди, и нас нельзя продать за котелок воды.

— Погоди, Пауль, умоляю тебя, как сына! — Даниэль обнял Пауля. — Может, еще явится спасение…

— Какое спасение?! — прервал его Иоган. — Ну-ка, сами скажите, где оно, спасение? Нет его! Пленницы у нас есть, а спасения все равно нет.

— Мы сами пленные, — желчно процедил австриец, — и цена каждому из нас — стакан воды!

— Пауль, послушай меня, Пауль!..

— Пленницы у Ганса.

— Да, так… А нас что ждет?

— Смерть! — крикнул опять Пауль.

— Пленницы спасут нас? — снайпер обчел всех прищуренным взглядом. — Что-то я не вижу пока этого спасения.

— Они капралу помогут.

— Но четырем дочерям Даниэля нужен отец, а не капрал.

— Гансу не нужен Даниэль! — вставил Кнопс.

— Почему же! — возразил австриец. — Гансу мы все нужны, только не для наших детей, а для него самого. И ты ему нужен, дубина!

— Чтобы спасти спою шкуру! — догадался опять Кнопс и чуть ли не с удивлением повторил: — Мы нужны Гансу, чтобы спасти свою шкуру.

— Но кому нужна шкура Ганса? — спросил кто-то снаружи, приподнял край брезента и вошел в пещеру.

Каждый отыскал взглядом свое оружие, но никто не дотронулся до него — перед ними стояла пленница, этого никто не ожидал. Все молчали. Пленница была бледна, но она шагнула вперед и еще раз спросила твердым голосом:

— Так ответьте мне: кому нужна шкура Ганса?

— Гансу! — громко бросил Пауль и схватил свой автомат. Пленница отступила было назад, но тут же поняла, что, чтобы убить ее, австрийцу не нужно было хвататься за оружие. Сейчас этот жест скорее свидетельствовал об испуге. Пока пленница была в другой пещере, они могли выстрелить, но теперь…

— Может быть, ты откажешься от своей шкуры? — спросила Гуца и остановилась. — Ты хватаешься за оружие! Но ведь ты знаешь, что моя смерть, это и твоя смерть. А для нас что ваша, что его шкура одинаково презренна, как волчья. Я пришла сюда не ради Штуте. Он ваш — и вы сделаете с ним, что захотите. Но я боюсь подвернуться под горячую руку.

— Штуте тебя защитит.

— Защитит, потому что он умнее и понимает: тот, кто выстрелит в нас, выстрелит себе в лоб.

— Может, и ты умнее нас! — приподнял голову Карл.

— Не знаю. Мои слова продиктованы не умом, а страхом. Я вижу нацеленные на меня ружья.

— Скажи, зачем ты заявилась сюда? — выйдя из себя, заорал Пауль.

— Я же сказала, что боюсь смерти.

— И потому так близко подходишь к моему оружию?

— Вы не выстрелите в меня. Я боюсь слепой пули.

— Какая разница, слепая она или зрячая! — брякнул Кнопс с дурацким смешком.

— Я пришла предупредить, чтобы в вашей потасовке вы не смели трогать ни меня, ни мою спутницу. Ваши жизни в наших руках. Убьете вы нас, и ваше дело кончено…

Она повернулась к выходу и отогнула край брезента.

— Бойтесь своих ружей!

Она постаралась выйти из пещеры размеренным шагом.

Глава вторая

Вахо всегда с трудом досиживал в школе последние уроки. Вообще, уроки ему казались слишком затянутыми. Он был сообразительный мальчишка, легко схватывал все новое, и объяснения учителей казались ему невероятно многословными. И нередко, не досидев до конца занятий двух-трех уроков, он закладывал книжки за пояс и уходил из школы. Домой он не мог вернуться раньше Таджи, а потому весь день гонял по селу собак или играл с пастушками. Деду об этих проделках не говорили, зато мать, скрывавшая проступок сына, считала своим долгом особенно строго наказывать его. Вечерами, прокравшись к дому, Вахо не мог дождаться, пока все улягутся. Ожидание наказания мучило его больше, чем наказание, и он сам отдавался в руки рассерженной матери, под горячую руку ему сильно доставалось. Поэтому с домашними он обычно был не в ладах. Это огорчало его, и время от времени он решал выправить положение и отсиживать в школе все положенное время и даже больше. Но четвертый урок опять растягивался до бесконечности, и материнские побои казались ему слаще этой муки.

Вахо считал, что не надо давать немцам воду, и грозился выстрелить в того, кто выйдет на родник, но не посмел.

Не посмел, однако, на друзей обиделся. Даже подумывал вернуться в село.

В то утро, когда Вахо, разругавшись с друзьями, собрался покинуть их, Гуа крикнул ему вслед:

— Вахо, одумайся! Меня привел сюда, а сам уходишь?

Тутар махнул рукой.

— Пусть идет, куда хочет! — он знал, что минутная слабость не могла увести Вахо далеко, дороги в село заказаны. А к его возвращению, может, что-нибудь и определится.

Вахо вернулся вечером. Демонстративно устроился в стороне от Тутара и Гуа: перенес туда свое ружье, затем вернулся, достал из хурджина одну из гранат Сиоша, заложил ее за ремень, и тут Гуа увидел, что Вахо обмотан веревками.

— Веревки-то ему на что?

— А кто его знает? — Тутар даже не оглянулся. — Оставь его в покое! — После ухода Вахо он все-таки побаивался, как бы тот не спустился в село. Да и терпение у него иссякло окончательно, так что в глубине души он даже хотел, чтобы Вахо учинил какую-нибудь глупость.

Место, с которого они наблюдали за площадкой перед пещерами, было наиболее удобным на скале. На пятачке, куда перебрался Вахо, даже стоять было трудно, но он размотал часть веревки и с ее помощью закрепился на выступе скалы. Убедившись, что Вахо ничего не грозит — при желании он мог теперь даже выспаться, — Гуа и Тутар успокоились.

Тутар думал, что, как только похолодает, Вахо вернется к ним и влезет под бурку. Его только слегка настораживала граната, унесенная двоюродным братом: как бы он не бросил ее вниз, — ведь теперь они знали, что немцы находились в большой пещере, а пленницы в малой.

Тутар знал двоюродного брата, как облупленного, но в эту ночь его предположения не оправдались.

Ни Тутар, ни Гуа, не обратили внимание на то, что Вахо избрал себе место как раз над большой пещерой. Как только стемнело, он приступил к осуществлению своего плана: через каждые две пяди завязывал на веревке узлы, аккуратно сложил ее и прилег, свернувшись клубком. Он не надеялся на поддержку друзей, и ему надо было отдохнуть.

До восхода луны еще оставалось время. Говорят, что среди ночи даже река ненадолго задремлет. А немцы, наверное, привыкли к тому, что если они не высовываются из своей берлоги, на них не нападают.

Для маленького горца спуск по веревке не представлял труда. Но, как часто бывает в горах, неожиданно, грозясь дождем, наползли тучи, задул ветер. Вахо побоялся, что дождь намочит веревку, и решил поспешить. Он посмотрел туда, где остались Тутар и Гуа: ни звука. Тутар спал, да и карауливший Гуа определенно дремал.

Вахо своих опасался больше, чем немцев: как бы не остановили и не вернули назад. От них всего можно ждать. Он снял башмаки и носки, гранату сунул за пазуху, крепко обвязался веревкой и подался вниз, перехватывая узлы босыми ногами. Скала оказалась отвесной, так что почти вся тяжесть падала на руки. Вахо спускался все ниже, от узла к узлу. Он знал, что как только скала уйдет из-под ног вглубь, надо достать из-за пазухи гранату и бросить ее в пещеру, в щель над брезентом, через которую немцы видят полоску неба. Надо бросить эту чугунную коробку и, пока она взорвется, скорей-скорей полезть наверх; пожалуй, он успеет до взрыва вернуться к своим башмакам. А не успеет, все равно взять его на прицел будет трудно, даже если немцы и сообразят, где он.

Как только внизу над пещерами что-то щелкнуло, Гуа насторожился и ткнул локтем закутавшегося в бурку Тутара. Но прежде, чем Тутар протер глаза, громыхнуло. Тутар взглянул на небо: тут иной раз не так громыхало. Только на этот раз грохот донесся снизу.

Глава третья

Для Штуте этот грохот не был неожиданным. Теперь у него всюду были враги: и снаружи, и внутри. В любую минуту те или другие могли убить его. Кто бы ни стрелял, Ганс был обречен… Сегодня никто не звал сверху пленниц. До каких пор могло продолжаться это молчание? Вообще, до каких пор мог ждать враг? Он убил обер-лейтенанта дальним выстрелом из-за ущелья. Потом, убедившись в осторожности немцев, перебрался на скалу над пещерами и убил Клауса и Альфреда. Вот уже сколько дней на площадке перед пещерами никто не появлялся. Но до каких пор мог враг подавать воду и ждать? Пора было устраивать вылазку, прорыв, побег. Все сроки вышли… Если ему суждено умереть, он умрет не как предатель, он не хочет, чтобы Даниэль плюнул на его труп.

Звук выстрела и взрывная волна, вылетевшая из большой пещеры, подбросили капрала. Он ждал, что за взрывом последуют выстрелы, и прижался к скале, отстраняясь от входа; хотел ответить огнем на огонь, но ничего не видел. А стрелять в воздух значило выдать себя…

Выстрелов не было, только вскрикнули пленницы. Потом стало тихо, и из большой пещеры послышались стоны и проклятия.

Все тонуло во мраке. Штуте стоял и не знал, убит он, ранен или опять уцелел.

«Они попали в пленниц?.. Или осколки срикошетили?.. Нет, граната взорвалась в большой пещере…»

Площадка была пуста.

В маленькой пещере слышался встревоженный шепот девочки. Войдя туда, Ганс почувствовал запах крови.

Пленницы притихли, они не знали, кто вошел к ним: Ганс, Пауль или свои.

Капрал не шелохнулся и не подал голоса. Если в большой пещере кто-нибудь уцелел, он не должен знать, что Ганс жив.

Оттуда время от времени доносились приглушенные стоны.

Жуткая ночь тянулась бесконечно долго.

На рассвете среди стонов Ганс расслышал свое имя.

— Ганс!..

Сначала он решил, что ему показалось.

— И ты убит, Ганс?.. — словно с того света вопрошал голос, и капрал не узнал, кто зовет его. Кто перед смертью вспомнил предателя?

В пещере все еще было темно. Ганс одеревеневшими ногами шагнул к выходу, прижался к скале и оглядел площадку — никого.

Он прислонил автомат к скале и безоружный, с дрожащими руками, подошел к брезенту.

— Входи… Кто бы ты ни был, входи…

Даниэль звал Ганса, и Ганс должен был прийти к нему на помощь, но был ли там еще кто-нибудь, молчащий?..

— Заходи… — простонал бедняга. — У меня к тебе дело…

Ганс, впуская свет в пещеру, поднял изорванный брезент. Никто не стрелял. Душно пахло кровью. Он вошел, наклонив голову. Справа, у скалы, заметил сидящего на корточках солдата, хотел крикнуть — не стреляй! Но Иоган был мертв.

— Есть кто живой?

— Нет, — ответил голос из глубины пещеры.

— Даниэль!

— Я мертв, Ганс!

— Что с тобой? Ты ранен?

— Убит…

— Куда ты ранен, Даниэль?

— Везде, в живот, в ногу, в руку.

Штуте присел над ним на корточки.

— Ганс!

Ганс молчал.

— Скажи что-нибудь.

— Что сказать?

— Скажи, за что ты сделал это со мной?

Сердце у Ганса остановилось на мгновение, но все-таки он дотянулся до умирающего, повернул лицом к себе.

— Даниэль! Что ты говоришь, Даниэль!

— Скажи, Ганс, за что?..

— Даниэль, и ты?! В бога ты не веришь, Даниэль! Нет для тебя ничего святого?!

— Нет! — сказал Даниэль и покачал красной от крова головой. — Нет бога!

— Даниэль!

— Скажите, что вам нужно было от меня? За что?

— Мне, Даниэль?

— Тебе… тебе, да, тебе… Конечно тебе, а кому же…

Ганс не мог ничего сказать.

— Скажите, ответьте, за что приволокли меня сюда, пытали голодом и жаждой, за что разорвали меня а клочья? Говори!

— Я?!

— Ты, ты, Ганс!.. Что ты ответишь моим дочерям?..

— Даниэль, вспомни о боге!

— Где бог! Как я его вспомню… Нету бога, Ганс, а ты человек, и от человека я требую ответа — за что?

Ганс опустил голову. Он и сам жаждал ответа на этот вопрос.

Стены пещеры, исцарапанные рикошетами осколков, безмолвствовали.

Глава четвертая

Видимо, пленницы узнали, что в большой пещере не осталось в живых никого, кроме Даниэля. До этой минуты они старались исчезнуть, стушеваться, слиться со скалой, только бы не напомнить немцам о своем существовании. Теперь Ганс услышал, как маленькая горянка о чем-то горячо просила женщину. Штуте знал, что ночью одна из пленниц была ранена. И когда раздался отчаянный крик Таджи «Помогите!» — он бессознательно повернулся и пошел. Выходя на пещеры, он задел головой брезент — в пещере опять стало темно, но Даниэлю теперь было все равно.

— Помогите! — с мольбой повторила девочка, когда Ганс вошел к ним.

Штуте подошел поближе. Голова Гуцы лежала на коленях у девочки.

Гуца была без сознания, видимо, это и напугало девочку. Рана на ноге выше колена обильно кровоточила.

Ганс посмотрел на лежащие в углу пустые котелки и беспомощно развел руками. Потом сказал:

— Встань!

Девочка положила голову Гуцы на бурку, привстала.

Немец, казалось, не мог решиться на что-то.

— Что мне делать? — крикнула Таджи. — Скажи!

Штуте посмотрел на раненую, потом перевел взгляд на Таджи и кивнул головой на выход: ступай, мол, позови своих.

— Гуа! — крикнула девочка и бросилась из пещеры, — Гуа!

— Гуа-а-а-а! — загудели ущелья.

На востоке занималось зарево восхода.

— На помощь, Гуа! Скорее! Скорее!

Вернувшись в пещеру, она увидела, что у Гуцы едва заметно вздрагивают побледневшие губы.

— Жива?! — спросила она сидевшего Ганса.

Ганс кивнул.

— Воды!

Немец потянулся за котелками.

— Погоди, придет Гуа, потом…

Несколько минут было очень тихо.

— Таджи! — послышалось снаружи.

— Скорее, Гуа, скорее! — выдохнула перепуганная девочка и опять выбежала вон из пещеры.

Сверху по веревке, с ружьем за спиной и с хурджином на шее спускался Гуа.

— Обе живы?! — спросил сверху Тутар.

— Скорее, скорее! — ответила Таджи.

— Скажи, наконец, что там стряслось? — взмолился Вахо.

— А ты помолчи! — прикрикнул на него двоюродный брат. — Помолчи, пока цел!

Гуа спрыгнул с веревки на площадку и побежал к пещере.

В пещере было сумрачно. Он невольно задержался у входа.

— Сюда, Гуа, сюда! Здесь мы!

Гуа шагнул вперед и остолбенел. Ему показалось, что в пещере кто-то сидит в немецком мундире.

— Ну, чего стоишь! — послышалось опять, но Гуа не отрывал глаз от капрала и не мог ступить ни шагу.

Таджи подбежала к нему и завела в пещеру за руку, но он, вывернув шею, все смотрел на немца.

— Это Ганс! — сказала девочка таким тоном, словно этот Ганс был их родственником или старым знакомым.

Безоружный солдат молча смотрел на вошедшего.

— Кто?..

— Ганс!

Гуа не мог понять, почему на нем немецкий мундир, если Таджи так произносит его имя.

Он присел на корточки возле больной и все-таки оглянулся.

— Ну, что ты? Куда смотришь?

Но Гуа все озирался и, заметив прислоненный к стене автомат, обмер. Немец потянулся за автоматом. Гуа резко обернулся, шаря рукой за спиной, где он положил ружье. Немец вышел из пещеры, волоча автомат, как лопату.

— Ты чего испугался? — удивилась Таджи.

— Нам нужна вода, — проговорил Гуа, с трудом переводя дух.

— Да, верно, вода! — повторила Таджи, оглядываясь.

К пещере подошел безоружный немец.

— Ганс, воды! — крикнула девочка.

Гуа не поверил своим глазам, когда немец вошел в пещеру, взял котелок и пошел за водой. Или он не был немцем?

Глава пятая

Даниэль не дожил до восхода солнца. Он умер, так и не получив ответа на свой вопрос ни от людей, ни от бога, разом потеряв и людей и бога: мир земной и мир загробный — все, чем он жил и во что верил.

После смерти Даниэля все в большой пещере были в одинаковом положении и все молили Ганса об одном — земли!

У Штуте был безмолвный уговор с ребятами: мертвых надо похоронить; раненым надо помочь.

От куска сала, который Гуа дал Таджи, ему отрезали долю. Сегодня он и воды попил вволю. Теперь надо было собраться с силами, чтобы вечером похоронить пятерых солдат и, поселив их в вечной обители, подумать о себе, если он в состоянии будет думать.

Раненая лежала, повернув голову к выходу из пещеры. Площадка перед пещерой была залита солнцем. Пленниц до того замучило их заточенье, что они с жадностью смотрели на солнце. У входа в пещеру стоял Штуте.

— Ганс!

— Слушаю, фрейлейн…

Гуца долго смотрела на немца, но так ничего и не сказала.

— Я слушаю, фрейлейн! — повторил Ганс.

— Что, Гуца? — Таджи заглянула ей в глаза.

Раненая покачала головой: погоди.

Взгляд Гуцы удивил Таджи. Она тоже посмотрела из неловко стоящего у входа Ганса.

Он теперь не казался таким высоким, как при первом «знакомстве». Тогда им показалось, что он слегка закидывает голову при ходьбе, теперь же он сутулился: глаза у него запали, а вокруг глаз обозначились морщины.

— Снимите шапку, Ганс!

Штуте не понял, зачем понадобилась раненой его шапка, но он снял и протянул.

Гуца покачала головой.

— Вы сейчас не видите себя…

— Нет, фрейлейн…

— И славу богу! — Гуца отвела взгляд.

— А что со мной, фрейлейн?..

Ответа не последовало.

Немец был совсем седой.

Глава шестая

На широком выступе скалы под двугорбой вершиной, по другую сторону ущелья, сидел парнишка с ружьем на взводе. Внизу под собой он видел заросшую мхом поляну, свисающую со скалы до родника, извилистую тропку и почти всю площадку перед пещерами. Укрытие над пещерами ему не было видно, но он точно знал, где она.

Парнишка казался усталым и грустным. Он не спал с той минуты, как ночью услышал взрыв. На рассвете до него донесся крик — он узнал звонкий, крепкий голос Таджи и вскоре увидел ту, ради которой поднялся сюда, в турьи скалы.

Потом сверху на площадку по веревке спустился Гуа. Значит, немцы были перебиты до единого. Но тут на площадку вышел солдат в зеленом мундире, Аби не верил своим глазам: по тропинке к роднику спускался немец.

После злополучного выстрела, когда Аби убил нерешительно вышедшего из пещеры солдата, он не первый раз видел этого немца. Тогда, увидев, как переполошились Тутар и Гуа, Аби поспешно переменил место и избежал встречи. И с тех пор он с удивлением наблюдал, как этот немец то ходит за водой, то роет могилу, и не мог понять, друг он, или враг.

К полудню он увидел, как на площадку, чуть не съехав по веревке, спрыгнул Вахо, затем спустили завернутые в бурки ружья и хурджины и сбросили веревку. Видимо Тутар пошел в обход тем путем, каким они взобрались на скалу. Гуа и Вахо скрылись в пещере, и некоторое время на площадке лежала только бурка.

Солнце поднималось все выше, заглянуло даже в ту щель, где прятался Аби Нанскани, а он все смотрел и смотрел хмуро, не понимая, что происходит; ни одно из его предположений не оправдалось.

Вот все вышли из пещеры, вынесли кого-то завернутого в бурку, наверное, учительницу. Кое-как донесли до края площадки и опустили на землю — дальше невозможно было нести втроем.

Немного погодя к ним подошел немец, до того стоявший между пещерами, наклонился, поднял завернутую в бурку и пошел вниз. Один из мальчиков шел впереди, остальные следовали сзади.

Тропинка едва умещалась в уступе скалы, и идти прямо с грузом на руках было невозможно. Немец повернулся и пошел боком, осторожно, при каждом шаге нащупывая землю. Идущий перед ним Вахо сбрасывал в пропасть ненадежные камешки. Они приближались к повороту, который трудно было пройти даже с пустыми котелками.

Аби Нанскани недоуменно наблюдал это шествие, когда до него донесся цокот копыт из ущелья. Звук стих, потом послышался снова, заметно ближе.

У размытого поворота немец присел, протянул руку шедшему впереди Вахо, спустился, потом выпрямился, прижимаясь спиной к скале, и опять пошел боком.

Цокот копыт раздался совсем близко, и, наконец, из ущелья на лужайку у родника вырвался вороной конь с всадником на спине, за ним легким галопом шла белая кобыла и, горячась, толкал ее грудью рослый жеребец. Они с ходу перенеслись через могилы на лужайке, пронеслись мимо родника и, не найдя пути дальше, закружились на месте.

Всадник спешился.

Идущие по тропинке, к этому времени еще не спустились вниз. Парень связал коней уздечками и удивленно уставился на немца, помогающего нести раненую учительницу.

Как только тропинка кончилась, немец устало опустился на колено. Раненую осторожно положили на землю. Гуа подвел к ней белую кобылицу. Кобылица подогнула ноги и легла на брюхо. С раненой сняли бурку, посадили верхом и на всякий случай привязали к седлу.

Гуа поднял кобылу и осторожно повел. На черного коня вскарабкалась Таджи, но брат не доверил ей уздечку. Горячего жеребца оседлал Вахо, саданул его пятками, обогнал всех и у родника, натянув уздечку, поднял жеребца на дыбы.

Там, где раненую посадили в седло, опустившись на одно колено, стоял немец. Он стоял, похожий сверху на высохшую корягу, и смотрел вслед удаляющимся всадникам.

Вахо хотел дождаться своих, но не утерпел, припал к гриве жеребца и отпустил повод.

Остальные медленно, очень медленно следовали за ним, обессиленные, опустошенные, измученные вконец. Назад никто не оглядывался. Только раз, у поворота, оглянулась раненая и следом за ней девочка.

А немец все стоял и стоял на месте, словно заросшая мхом сухая коряга. Он не шелохнулся ни тогда, когда всадницы оглянулись на него, ни когда они скрылись за поворотом тропинки.

Некоторое время слышался смешанный удаляющийся цокот копыт. Потом все смолкло.

На скале за пропастью угрюмый парнишка убрал свое ружье и поспешно полез наверх. Он спешил. У реки на лужайке его ждала лошадь, которую он увел у немцев и схоронил в овраге. Горы ничего не теряют, а лошадь без всадника, вернувшись в деревню, могла выдать тайну, которую мальчики так усердно скрывали.

Внизу, в ущелье, шумела река. Но она болтала о своем.

Горы не доверяли ей своих тайн.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В Сванетии не помнят, кто из охотников первым после войны прошел по тем тропам и спал в тех пещерах, где разыгралась рассказанная нами история.

Сейчас пещеры пусты. Разве что обнаружишь вязанку хвороста у входа или пепел прогоревшего костра. Но внимательно присмотревшись, можно разглядеть на стенах царапины от осколков гранаты.

Лужайку у родника завалило оползнями, и старых могил не сыскать.

Я не встречал людей, видевших Ганса после ухода из пещер, но слышал о нем многое.

Невозможно поверить, однако ходят слухи, будто этот немец жив по сей день. Известные охотники утверждают, что не раз замечали на заснеженных склонах следы человека; тот, кто оставляет эти следы, никогда не появляется вблизи деревень, но поднимается на вершины, доступные немногим охотникам.

Видно чужеземец хочет вырваться из плена гор и вернуться на родину. С поразительным упорством и отвагой сражается он со скалами и пропастями, но тщетно… Старые охотники считают, что тут не обошлось без богини Дали[8]. Дали сбивает чужеземца с пути и норовит сбросить в пропасть, но чужеземец знает горы, и погубить его трудно…

Слышно, будто каждый год находят новые следы. Отверженный и стосковавшийся по родине чужеземец не сдается, однако сваны сомневаются, чтобы ему удалось уйти, ибо заступница и властительница гор немилосердна…

А в деревнях, прилепившихся к кручам, и сегодня можно услышать зычную сванскую песню о каком-то чужеземце по имени Ганс.

Сай, хой-ди-да…

Бедняга Гансан, злосчастный Гансан,

Дороги твои пролегли

По неприступным кручам!

Сай, хой-ди-даа…

1964 г.

Перевод А. Эбаноидзе.

ЖИЛА-БЫЛА ЖЕНЩИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Мака была счастлива.

Вот уже четыре года она замужем и ни разу за все это время не думала о человеке, который любил ее когда-то. Муж был ее единственной любовью со дня знакомства с ним и по сегодняшний день. Мака не знала, что такое обманутые надежды, душевные терзания, беспомощное самоутешение. Правда, наедине с собой она признавалась, что, кроме как о первых днях супружества, у нее и воспоминаний-то никаких не осталось, но все-таки Мака была счастлива.

В годовщину свадьбы она родила мальчика, о котором так мечтал муж — Гено. Он работал тогда учителем в деревне, и последний курс института Мака прошла заочно. Через год Гено перевели в редакцию районной газеты. Дом и хозяйство он оставил младшему брату, а сам получил участок на окраине районного городка, — начали строиться. Дом и сейчас еще стоит недостроенный — не оштукатуренный, не отделанный, с деревянной лестницей-времянкой, без желобов и труб для стока дождевой воды… Одним словом, дел было предостаточно.

С тех пор как Гено опубликовал несколько статей в республиканских газетах, у него появились почитатели, и авторитет его в районе вырос. Он часто ездил в командировки. Работа над статьями отнимала все больше времени. Маке приходилось одной заниматься семьей и сыном, работой и хозяйством. Но она не чувствовала ни одиночества, ни скуки, особенно с тех пор, как свекровь и жена деверя повздорили и расплевались и Гено забрал мать к себе. Хозяйственная, работящая свекровь прекрасно понимала, что в создании этого дома, этой семьи и уюта нет ее доли, двери же ей открыли широко и приняли с радостью, и в благодарность она безропотно признала превосходство молодой невестки, тем самым определяя характер отношений между ними — дружественный и ровный. А это, в свою очередь, принесло Маке славу «доброй и умной женщины», охотно распространяемую мужниной родней.

Дел стало наполовину меньше. За ребенком смотрела свекровь. Она же готовила и убирала, причем делала это так споро и умело, что было бы грешно упрекнуть ее в чем-либо.

У Маки появилась возможность подумать о себе, о своей работе, больше читать, чаще ездить к родным, встречаться с подругами, да и просто отдыхать.

Гено не любил вина, но иногда опаздывал с работы и приходил навеселе. По утрам он спешил в редакцию, возвращаясь, приносил с собой стопки книг и читал, читал, не поднимая головы. Раз в неделю, а то и в две недели, они вместе ходили в кино…

И все-таки Мака была довольна. У нее была семья, муж и сын, отец и мать, И хотя ее отец, сломленный войной человек, все время хворал и сейчас опять болел, она не могла пожаловаться на судьбу. Единственной большой утратой, которую Мака испытала в жизни, была смерть бабушки…

В последнее время Гено собирал материал для очерка, который предполагал опубликовать отдельной брошюрой. В связи с этим работу по отделке дома он отложил на лето, а сам зачастил в соседний район на строительство электростанции.

Маку задевало то, что Гено ни разу не взял ее с собой на стройку и не прочитал ни строчки из тех черновых записей, которыми были полны его блокноты и книжки, но она знала немногословность мужа, особенно в том, что касалось его планов, и даже любила в нем эту черту.

Когда болезнь отца обострилась и Маку срочно вызвали телеграммой, Гено с вокзала позвонил в редакцию и объяснил причину своего отсутствия.

…Вскоре после полудня поезд остановился на станции Ианиси.

Мака не была уверена, что брат встретит ее. Мака вообще мало знала брата. Когда она уехала и поступила в институт, Бичико был еще несмышленышем. Разумеется, она каждое лето приезжала к родителям на каникулы, но брат, по обыкновению всех мальчишек, возвращался домой поздно ночью, незаметно влезал через окно, а утром опять пропадал на весь день.

Бичико с грехом пополам окончил школу, затем два года пробыл в Тбилиси, якобы в институте, теперь же уверял всех, что перенес документы на заочный, но, правда это или нет, Мака не знала. В самое последнее время он устроился кем-то на винный завод. «Твой школьный товарищ помог ему», — писал Маке отец. Кто из ее однокашников стал виноделом и теперь оказал ей дружескую услугу, об этом отец не писал. А сама она, уехав из родных мест, все дальше отходила от старых друзей, давно не встречалась ни с кем из них, кроме Нуцы, и теперь не могла даже представить себе, кто пекся о ее брате.

В Ианиси ей, пожалуй, не было знакомо ничего, кроме вокзала. Но его старое здание напоминало, сколько раз и куда уводила ее от отчего дома дорога: этой дорогой уехала она в город учиться, эта дорога привела ее к Гено, по этой дороге приехала она, тяжелая, беременная, к отцу-матери, и по ней же поехал в свой дом новорожденный Гоча. Память сближала, роднила ее со всем, что было вокруг, она улыбалась, словно каждый встречный был знаком ей, чувствуя особое, теплое и родственное расположение ко всем.

Но только она ступила на перрон, грубоватое приветствие брата: — Мака, дорогуша! Гено, привет! — и поцелуй, разящий вином, испортили ей настроение. Она испытующе заглянула в глаза Бичико.

— Погоди, дай зятька обнять! — отмахнулся тот, протягивая Гено обе руки, но Мака повернула его к себе.

— Бичи, посмотри на меня!

— С превеликим удовольствием! Лучшего зрелища тут все равно не найти.

— Почему ты меня встречаешь?

— Сразу видно, что она не избалована твоим вниманием, — улыбнулся Гено.

— Встречаю родную сестру и зятя. Что тут плохого?!

— Как отец, Бичи?

— Точно так, как тебе писали. Ни хуже, ни лучше.

— Операцию сделали?

— Нет. Без тебя не соглашается.

— Скажи мне правду!

— Вот еще! — возмутился Бичико. — Поклясться мне, что ли?

— В самом деле, Мака, — вступился Гено. — Что ты пристала к человеку?

Они вышли на привокзальную площадь.

— Транспорт ждет! — торжественно объявил Бичико и повел зятя к машине, стоящей в тени акации.

Мака замедлила шаг.

— Не встречал — обижалась, — Бичико, ища понимания, обернулся к Гено, — встретил — опять обижается…

Мака не хотела больше ни о чем спрашивать брата, но все-таки не удержалась:

— Отец дома лежит или в больнице?

— Дома. Без тебя никуда ни шагу. Нам с мамашей ноль внимания.

Бичико распахнул дверцу светло-коричневой «Победы» и отступил на шаг.

— Чья машина? — спросила Мака.

— Сейчас моя…

— Бичи, не валяй дурака!

— Гено, скажи, пожалуйста, разве я валяю дурака? Приглашаю в лимузин единственную горячо любимую сестру, хочу с почестями доставить в родительское гнездо, к мамаше и папаше…

— Без шофера, что ли, машина? — спросил Гено.

— Я и шофер, и хозяин. И жнец, и швец, и на дуде игрец…

— Бичи, ты выпивши садишься за руль?

— Ну-у, теперь нотации!..

— Скажи хоть, в чью машину нас приглашаешь?

— Что говорить? Всему свое время… Садитесь, садитесь, чудаки! В первый раз вижу таких пассажиров! — Бичи с веселым возмущением взмахнул руками и сел за руль. — Хозяин тут рядом.

Мотор заработал. Машина дернулась, отъехала на несколько шагов и остановилась.

— Пусть едет, Гено! — сказала Мака. — Оставь…

— Теперь поздно его воспитывать, — возразил Гено. — Садись.

Только Мака протиснулась к двери, как ей почему-то ужасно захотелось выбраться назад, остаться, — но было поздно: машина сорвалась с места, Мака неловко, как-то боком упала на сиденье и отвернулась от брата.

За окном побежали молодые, неокрепшие платаны, низкие дома и заборы — дощатые, каменные, а то и железные, замелькали редкие пешеходы на тротуарах…

Маку огорчало то, что она любит Бичико не так, как хотела бы любить. Там, у себя, на расстоянии она этого не чувствовала и, соскучившись по брату, уверяла себя, что все простит ему и, когда они встретятся, будет с ним нежна и ласкова, не станет расспрашивать о делах и учебе — все равно Бичико ничего вразумительного не ответит. Мака даже пыталась оправдать его: ничего, мол, бывают и хуже, он тоже остепенится, найдет свое место в жизни. Но при встрече Бичико каждый раз откалывал что-нибудь такое, что его присутствие начинало раздражать Маку, особенно если рядом находился Гено.

Гено в отношениях с шурином был сдержан и слегка ироничен. Своей сдержанностью он как бы выражал сочувствие Маке, что тоже ей не нравилось, ибо — так ей казалось — принижало ее в глазах мужа. Она забывала, что Бичико непослушен и своенравен не только с ней, но и со всеми на свете, и от сестры, как и от всех остальных, он ждет уступок, а не понуканий.

Гено не понимал своего шурина, да и не стремился понять. Выходки Бичико не трогали его, и всем своим видом он как бы говорил — мне нет до них дела. Его незлая ирония в адрес Бичико не достигала цели, зато чувствительно ранила Маку.

Машина остановилась. Мака оглянулась. Что случилось?! Они еще даже не выехали из городка. Бичико почему-то пересел вправо. К машине кто-то подошел. Мака увидела белоснежную рубашку и небесного цвета галстук под синим пиджаком. Она отвернулась и, глядя в противоположную сторону, подумала: небось и этот вроде моего брата — без царя в голове…

Мужчина в синем костюме неспешно уселся за руль, поздоровался. Маке почему-то показалось, что, говоря «здравствуйте», он изменил голос. «Наверное, мой брат с такой же деланной вежливостью здоровается с посторонними», — подумала она и не ответила на приветствие.

Бичико, не глядя, ткнул через плечо большим пальцем:

— Мака и мой зять!

Машина мягко взяла с места.

«А братец даже машину водить не умеет! Из него и шофера-то приличного не получится. Бедные мои старики! Каково с ним больному отцу?..»

Они выбрались из городка, переехали через дощатый мост и покатили дальше, мимо белых гусей в овраге, извивающемся перед тенистыми дворами. «Пока есть этот овраг, тут всегда будут гуси…»

Все молчали. Маке опять показалось, что брат что-то скрывает от нее. Она выпрямилась и, глядя на Бичико, попробовала представить себе, о чем он думает в эту минуту.

Бичико, выставив руку в окно, барабанил пальцами по дверной раме. В другой руке он держал папиросу и курил, жадно и слышно затягиваясь. Переведя взгляд на сидящего рядом с братом, Мака вдруг напоролась в зеркальце над ветровым стеклом на слегка прищуренный, внимательный и зоркий глаз, смотрящий на нее. Она поспешно отвернулась. Ей показалось, что мужчина за рулем одним глазом все время смотрел на дорогу, в то время как другого не отрывал от нее.

«Косой он, что ли?» Ей захотелось проверить это, но она сдержалась. Таящийся в засаде глаз смотрел настороженно, настойчиво и упрямо.

«Наверное, Гено не видит этого, иначе он бы не посмел… Господи, в чьей мы машине?» Она выглянула в окно. В овраге, у ручья, вытянув к дороге длинную шею, стоял большой гусак…

«Ехал бы уж побыстрей! — с досадой подумала Мака. — Да куда ему — глаза в разные стороны глядят…»

— Гено! — Она осторожно обернулась к мужу. — Ты сегодня же должен вернуться? — Гено не любил задерживаться у ее родных.

— Там видно будет! — не глядя на нее, ответил Гено.

— Да… смотря… как отец.

— Сейчас не время говорить о возвращении, мы еще не приехали.

— И то верно, — вздохнула Мака, по молчание брата и сидящего за рулем мужчины, — когда ни тот, ни другой явно не были созданы для молчания, покоя и тишины, — опять заставило ее заговорить. — Знаешь, почему я спросила?

Гено покачал головой.

— Боюсь, как бы Гоча не раскапризничался.

— Посмотрим… — повторил Гено, тем самым давая понять, что незачем при посторонних говорить о подобных чувствах. Но Мака и сама сознавала это. Больше того: она заговорила о доме и о сыне именно потому, что сейчас было не время и не место, и она хотела, чтобы Гено понял ее, и Гено понял, но, не пожелав ронять своего «мужского достоинства», оставил жену наедине с подозрительным молчанием ветреного брата и мужчины, упрямо и нагло глядящего на нее в зеркальце автомобиля.

— Ты забываешь, что сегодня я в первый раз оставила его одного, — сказала она громко, назло брату и тому, второму, сидящему за рулем.

— Надо же когда-то и в первый раз! — на этот раз мягко отозвался Гено.

Мака глянула вперед, на дорогу, потом в упор посмотрела в зеркальце над водителем. Она ожидала увидеть его пустым, но, словно ничего не произошло, словно не было сказано ни слова, — незнакомец по-прежнему смотрел на нее. Наверное, оттого, что в зеркальце умещался только один глаз, взгляд его казался таким наглым.

Как только машина стала, Мака вышла и направилась к калитке. Даже не поблагодарила, даже не спросила, выходят остальные или нет.

— Нам надо вернуться на работу! — услышала она голос брата.

— Валяй! — отозвался Гено.

Мака отворила калитку и, не оглядываясь, вошла во двор. Густая трава вымахала высоко, до колен, только тропинка к дому неровно белела в ней. Живая изгородь из кустов боярышника разрослась буйно, безалаберно, а калитка покосилась и, открываясь с натугой, скребла по земле.

«Как заметно, что отец слег!..»

Голубая краска, которой некогда была выкрашена веранда дома, давно потрескалась, пооблупилась, и теперь веранда казалась грязно-белой. Железный скребок для сапог, закрепленный возле лестницы, соскочил с подпорки и на треть ушел в землю.

— Мака, доченька!

Из нижней подсобной комнаты вышла мать. Она торопливо обняла Маку и поспешила навстречу зятю, на ходу вытирая под мышками мокрые ладони. — Гено! Приехали, значит?

— Как живете? — Гено взял ее под руку.

— Врагу своему не пожелаю…

Маке опять показалось, что что-то стряслось, что отца нет дома, и, обрывая мужа, она спросила:

— Где отец, мама?

— Дома, доченька. Где ж ему еще быть?

— Что же вы все двери позаперли?

— Я вот только что вышла… Надо же обед сготовить. Куры лезут на балкон, никакого спасения от них. А я уже не та, что раньше. Не могу, сил не хватает… Болезнь отца…

Не дослушав ее, Мака взбежала по лестнице, распахнула застекленную дверь, кинула сумочку на тахту и быстрыми шагами прошла в комнату. С постели на нее жалкими глазами изведенного болезнью человека смотрел отец.

— Что с тобой? Что случилось? — Мака оттолкнула табурет, стоящий у постели, и прижалась к груди отца.

— Трудно нам, доченька, тяжело… Не приведи бог пережить такое… — донесся с веранды голос матери.

Мака подняла голову и строго глянула на появившуюся в дверях мать.

— О чем ты, мама?

— Как это о чем? Неужели сама не видишь, какое несчастье?

— Помираю… — простонал больной, и его глаза, устремленные на Маку, наполнились слезами.

— Отец! — Мака с укором обернулась и, кивая на вошедшего в комнату Гено, сказала: — Раньше ты не так встречал зятя!..

При виде Гено больной попытался приподняться.

— Пока хватало сил… Гено, дорогой… пока мог… — И он, не договорив, протянул зятю жилистую ладонь.

— Как вы себя чувствуете, Симон Парменович?

— Худо мне, Гено… — Больной остановил взгляд на плачущей старухе и недовольно заметил: — Даже стула человеку не подаст.

— Потерялась я совсем, ум за разум заходит… — попыталась оправдаться жена и, утирая кончиком платка слезы, вышла из комнаты.

— Вот стул, отец, — Мака подвинула Гено табурет, оказавшийся у изголовья кровати.

— Стул, я вам говорю, а не пень! — Ноздри у больного раздулись, и по желтым щекам пробежал румянец.

— Не беспокойтесь, я сам…

— Не хватает тебе из-за таких пустяков нервничать.

— Нервы у него совсем никуда стали, доченька! Истрепались вконец нервы.

— Мама, нельзя ли немного… — проговорила Мака, взглядом давая понять, что нельзя при больном говорить все, что придет на язык.

— Конечно, доченька, конечно, — поспешно закивала мать, — но если ты думаешь, что я на что-нибудь способна… Еще хуже его! Больному горько, а тому, кто ходит за ним, и того горше.

— Не слушайте вы ее, — вмешался отец, меняя разговор. — Гено, скажи мне, как там наш мальчик? Как мой Гоча?

— Хорошо, Симон Парменович. Что ему будет?

— Почему не привезли? Поглядел бы на внука перед смертью…

— Видно, ты и вправду сдал, отец! Рано тебе говорить о смерти.

— Сдал Симон, совсем сдал… — тихо всхлипывая, запричитала мать.

— Мама! — прервала ее Мака и, поднявшись, вывела на веранду.

— Извел он нас, доченька. Извел вконец! Мальчишку даже близко к себе не подпускает. Плохи наши дела.

— Ты прекрасно знаешь Бичи. Его выходок отец и раньше терпеть не мог, а теперь и подавно.

— Да, но ведь теперь он работает, каждый день ему врачей приводит. Нет, что ни говори, обижает он мальчика.

— Ладно, мама, потом поговорим, — прервала ее Мака и вернулась в комнату.

— Вам сейчас лучше всего лечь в больницу, — начал Гено, когда она опять присела на кровать возле отца.

— В самом деле, отец. Почему ты до сих пор не лег?

— Побоялся, дочка… — И снова слезы подступили к глазам Симона. — Не посмел без тебя. Сынка моего ни семья не волнует, ни моя болезнь. На кого же дом оставить? Нешто на мать? А тебя не хотел беспокоить…

— Как не совестно, отец!

— Не хотел, дочка. Точно — не хотел.

— Ну, хорошо, хорошо… — мягко сказала Мака, потом взяла руку отца, лежащую на постели, и нащупала пульс.

— Сердце у меня сдает. Не перенесу я операции…

— Все будет хорошо, Симон Парменович. Теперь на операционном столе настоящие чудеса творят. — Гено сам почувствовал, как сухо прозвучали его слова и как легковесна была выраженная им надежда.

— Эх, Гено, люди и сейчас умирают…

— Поверьте мне, из тех, кто вовремя обращается к врачам…

— Я даже не знаю, что со мной! — воскликнул Симон.

— Ничего, отец, успокойся… Что говорят врачи?

— Говорят: нужна операция мочевого пузыря. Но разве я вынесу две операции?

— Их же не одновременно будут делать.

— Эх, Гено, я человек битый, ломаный. По молодости случайно сам себе в ногу пулю всадил. Это пустяк — пронесло. А потом на войне… да что рассказывать, ты все знаешь. И без этой операции я полчеловека, а теперь…

— В больнице я буду с тобой, отец, — сказала Мака, — не бойся. И Бичи будет с нами, — прибавила она и, чтоб как-то замять то, что слишком поздно вспомнила о сыне, мягко упрекнула отца. — Перепугал ты людей. Бичи жалуется, говорит — не доверяешь ему. А ведь его теперь здесь знают лучше, чем меня. Меня, наверное, перезабыли все. В нашем положении знакомства и связи играют не последнюю роль.

— Знать-то его, может, и знают, но неизвестно, что лучше.

— Ну, почему ты так! Вон он уже работать начал. Выучится — человеком станет, — Гено притиснулся вплотную к кровати, пропуская жену к окну.

— Кто его допустит к работе?

— Не за красивые же глаза ему деньги платят!

— Не знаю… Какой-то знакомый твой… Мака, слышишь, что ли?

— Да, отец, — отозвалась Мака, сдвигая занавеску, чтобы ветер не теребил ее.

— Знакомый твой его устроил. То ли по школе, то ли по институту тебя знает.

— Но я училась не в сельскохозяйственном. В нашем институте виноделов не готовили.

— Ну, значит, по школе. Разве от моего наследника добьешься чего-нибудь толком.

— Фамилии он не называл?

— Тхабладзе… или Тхавадзе? Мать должна знать! Она все про своего сынка знает.

Мака задумалась на минутку, но тут же, словно отгоняя от себя неприятную мысль, тряхнула головой.

— И в школе такого не припомню. Может, женщина?

— Нет. Разве он не сидел сегодня за рулем?

— Так это он?

— Он самый, кому же еще быть. Или сам правит машиной, или Бичи на ней восседает. Не нравится он мне. Хороший человек не станет водиться с моим поскребышем. Бичи его в дом привел, как друга представил, но я сразу почувствовал — там что-то не так…

— Тхавадзе?! — вдруг переспросила Мака. — Но ведь он учился не с нами, он был старше… Тхавадзе — директор винного завода?! — И поспешно добавила: — Ну и бог с ним! Коли он взял Бичико к себе и дал ему работу — бог с ним!.. Я спущусь к маме! — Она повернулась к дверям и торопливо вышла, но, сбежав по лестнице, почему-то вернулась назад и крикнула с балкона:

— Мама, у тебя найдется домашнее платье?

Симона решили срочно положить в больницу.

Мака обещала отцу неотлучно находиться при нем — иначе он не соглашался на операцию. Гено предстояло одному вернуться домой, позвонить в школу, где работала Мака, и объяснить ее отсутствие. И самое главное — если Гоча не сможет без мамы, если он станет плакать и капризничать, нужно было либо привезти малыша в Ианиси, либо Маке на время покинуть больного и съездить за сыном.

Гено решил уехать ночным поездом. С обедом опоздали. Мака не спешила, хоть и не надеялась, что Бичико явится к обеду хотя бы с опозданием. Теперь он был единственный мужчина в отчем доме, но настолько не считался с сестрой, что не соизволил прийти разделить с ними хлеб-соль и выпить несколько стаканов вина с зятем. Мать слушалась Маку во всем, отец с надеждой глядел ей в глаза, даже с мужем она чувствовала себя здесь уверенней, и ее раздражало какое-то безалаберное — не из принципа, а просто так, — неумное своеволие брата. Теперь на это наслоилась его дружба с человеком, имя которого вызывало у Маки самые неприятные воспоминания. Это были «школьные глупости», настолько далекие теперь, что Мака вспоминала о них лишь иногда, случайно, когда приезжала сюда, к родителям, и за все это время у нее ни разу не появилось желания узнать, куда же делся ее воздыхатель, «влюбленный» в нее Тхавадзе. Он не был одноклассником Маки, поэтому даже при редких встречах с Нуцей у них не заходило речи о нем.

Когда он сделался виноделом? Странно. Директор завода! Да если даже у него прорежутся ангельские крылышки, он все равно останется тем же Джумбером Тхавадзе. Такие не меняются! Школу он кое-как, со скрипом окончил на год раньше Маки и остался где-то здесь, кажется, на железной дороге, чернорабочим. При воспоминании о Джумбере у Маки болели корни волос, зудела кожа на голове, горело лицо и единственное желание — как можно скорее отделаться, избавиться от этих воспоминаний — охватывало ее. Отделаться, как от оскорбительного, надоедливого прошлого, прошлого, которое хочешь зачеркнуть, смыть, стереть навсегда, но которое, как пятно мазута, не стирается, а только размазывается по пальцам и пачкает руки.

Много воды утекло с тех пор, многое изменилось. Джумбер Тхавадзе стал инженером. Совсем даже неплохо. Но Маке не нравится, что этот инженер вспоминает их старую «дружбу»… Бичико тогда был маленький, и он ничего не знает… «Может быть, и Тхавадзе позабыл все. Просто встретил парня, такого же ветреного, непутевого и неприкаянного, каким сам был когда-то, увидел в нем свое прошлое и теперь хочет помочь ему встать на ноги, встать на путь истинный, протягивает, так сказать, руку помощи, как когда-то, возможно, и ему кто-то помог…»

Маке хотелось основательно разобраться в их дружбе, но засевшее в ее памяти имя — Джумбер Тхавадзе — никак не уживалось с нынешним положением и обликом этого человека. Это не тот худой — кожа да кости — долговязый парень, никогда не смотревший прямо в глаза, в чьих руках свернутые в трубку тетрадки или мятый учебник, которыми он бил Маку по голове, делались твердыми и тяжелыми, как камень. Когда Тхавадзе подкрадывался к ней сзади в своей заштопанной латаной-перелатанной рубахе цвета хаки, она еще до его появления чуяла его по запаху этой рубахи и за мгновение до удара чувствовала боль. Скрежет зубов, которым сопровождались побои, жег ее, как крапива. И вот сегодня, сейчас, она никак не могла представить на месте сдержанного, степенного мужчины, севшего по пути в машину, — пусть говорившего неестественным голосом, пусть даже как из засады глядевшего на нее в зеркальце автомобиля — того худого, чесоточного босяка. Возможно, этот дерзкий непреклонный взгляд принадлежал именно ему и в этом смысле ничего не переменилось? Она не знает. Она не помнит, чтобы когда-нибудь посмотрела ему в глаза…

Хотя какое это теперь имеет значение! Что было, быльем поросло. Ушло навсегда, и не стоит вспоминать. Даже от нечего делать. Напротив, нужно было сегодня поприветливее встретить его, он так добр к ее брату, а ведь неизвестно, с какими бездельниками и подонками связался бы Бичико, если б Джумбер не устроил его на завод. Возможно, и в самом деле он поможет парню найти себя… Один брат у Маки, и тот непутевый. Разумеется, ей никто не посмеет сказать этого в лицо, но как бы ей хотелось гордиться своим братом!.. Как бы хотелось при случае сказать людям: так считает мой брат!

Вечерело, когда сели обедать.

Перед кроватью больного поставили маленький низкий столик. Мака, обложив отца подушками, помогла ему устроиться на постели. Потом предложила выбрать Гено тамадой: ему, как зятю, почет и уважение, а глава дома — вот он, перед нами…[9]

Симон растрогался до слез.

— Отец! — воскликнула Мака и взглянула на мать, готовую опять запричитать.

Симон вытер глаза, виновато вздохнул и больше за обедом ни разу не прослезился.

— А что, Бичико всегда так опаздывает? — спросила Мака, ни к кому не обращаясь. Ей просто хотелось, чтобы заговорили о брате, пусть с укором, пусть осуждая. Только пусть не молчат о нем, словно его не было вовсе.

— Опаздывает… — отозвалась мать.

Отец уперся локтями в подушки и, обводя всех испуганным взглядом тяжелобольного, простонал:

— В кого он такой уродился?

— Ну почему же, отец?..

— Ладно, дочка, ладно. Ешьте, обедайте. Я молчу…

— Нет, ты не прав. Вон если даже из Джумбера Тхавадзе толк вышел, что за чудовище наш Бичи…

— И-и, да что вы заладили? — Мать прислонила кусок кукурузной лепешки к тарелке, высвободила руки и стала загибать пальцы: — Он у меня не хромой, не слепой, и ростом хорош, и с лица пригож, я его в детстве не роняла, не зашибала и кипятком не ошпаривала…

— Никто тебя не винит, мама.

— Не ошпаривала! — повторил Симон и вздохнул. — Благодари за это мою мать, царство ей небесное!

— Ох, бабушка, бабушка… — вздохнула за ним Мака.

Гено, не вмешиваясь в перепалку, наполнил стаканы красным вином из кувшина, обернулся к тестю и сказал очередной тост. Мака примолкла, не зная, продолжить разговор о Бичико или нет. Гено поднес стакан к губам и, глядя на жену, подумал: «Если этот Тхавадзе, или как его там, не учился вместе с нею, не слишком ли она хорошо знает его прошлое? Хотя, видит бог, незавидное прошлое…»

После обеда потолковали о делах. Больного не следовало держать дома. С приездом дочери Симон и сам осмелел: коли мне суждено умереть под ножом, так и быть, отвези меня в больницу.

— Это не тот нож, от которого умирают.

— Знаю, Мака, знаю, но перенесу ли я? Кровь у меня слабая стала, да и сердце не то.

— Вы же бывалый фронтовик, — сказал Гено, подходя к окну и закуривая сигарету.

— На фронт, мой дорогой, берут не умирающих стариков. Когда я шел на фронт, тогда мне и десять операций были нипочем. А теперь!..

Мака начала убирать со стола не спеша, надеялась, что появится Бичико. Она все сделает сама — и отвезет отца в больницу, и сиделкой ему будет, но лучше, если вместе с братом, так и отцу будет приятнее.

— Ольга! — позвал больной.

— Мама! Отец зовет! — Мака сложила скатерть, собираясь вынести ее.

— Ну, что тебе, что?.. — появилась в дверях мать. — Придет, никуда он не денется. Не бесись…

Больной сокрушенно покачал головой и обернулся к Маке:

— Скажи ей, пусть сходит к врачу, возьмет направление.

— Хорошо. В самом деле, сходи, мама. Я бы сама пошла, только меня здесь теперь никто не помнит. Верно, с десяток врачей сменилось после моего отъезда.

— Сюда не приводить, что ли, его? — спросила мать.

— Не хочу! — сказал больной, глядя на Маку. — Зачем он мне здесь? Пусть сходит и принесет бумагу.

Решили так: утром Бичико будет дома, и все вместе отвезут отца в больницу, а теперь вечер и спешить не стоит. Хоть поспешить бы и следовало, но больному такое решение пришлось по душе.

— Может быть, мне не суждено больше вернуться в свой дом, — вздохнул он и согласился отложить до утра переезд в больницу.

Гено не стал ждать ночного поезда. Солнце еще не закатилось, когда он попрощался с Симоном, пожелал ему скорейшего выздоровления, пообещал еще раз навестить на днях и собрался в дорогу. Теща проводила его до калитки, жалуясь на судьбу — свою и сына: нелегко нам с таким больным, тяжелый он человек, и вернулась в дом.

В ожидании автобуса Мака и Гено остановились у небольшого мостика через овраг.

— Он нарочно не явился! — сказал Гено, глядя на дорогу. — Хорош гусь!

Маке что-то почудилось в этих словах: они были сказаны недобро, даже с угрозой. Ей сразу вспомнились какие-то разговоры, слухи о ее сослуживице Мери. Мери приходилась золовкой двоюродной сестры Гено — Марго, и Мака прекрасно ее знала.

— Если б он пришел, я непременно поговорил бы с ним, — продолжал Гено приглушенным голосом. — Но раз он избегает нас, значит, дело и вправду нечисто. Значит, он виноват больше, чем нам кажется.

— Что он мог сделать такого, Гено?

— Не знаю. Но ты знаешь меньше моего.

— Почему ты раньше ничего мне не сказал?

— Они молчат, ее родня. Они не знают… — Гено поморщился, не находя слов.

— Что за человек мой брат? — закончила вместо него Мака.

— Да.

— Чем же он так плох?

— Ладно, я-то вижу — не посторонний.

Мака услышала свои слова как бы со стороны, ей показалось, что это говорит не она, а мать, и она поправилась:

— Я спрашиваю, что он сделал плохого?

— Они знают нашу семью, знают тебя…

— При чем здесь я?

— Они думают, что мам все известно. Когда твой брат бывает у них, им кажется, что он ходит туда от нас.

— Бичи бывает у них?

— Давно… Ты вот не знаешь, что за муж у Марго — особого сорта герой, уникум. Мама сегодня сказала мне: если, говорит, больной не очень плох, пусть заберут девушку, чтобы не было беды и все по-честному…

— Ну разве так можно — прийти и забрать? Да и Бичи еще не до семьи, ветер в голове гуляет. Ты не согласен? С ним же любая женщина будет несчастлива.

— Тогда не надо было доводить до этого…

— Что ты говоришь, Гено? Неужели? Куда же они смотрели? Не видели, с кем связываются?

— Во внешности у Бичи недостатков не очень-то найдешь.

— Кому нужна его внешность! — воскликнула Мака, но ей тут же показалось, что она переборщила, и, замотав головой, она добавила: — Ты же знаешь Бичи. Ты же прекрасно его знаешь!

— Я-то знаю…

— Почему они ничего не сказали тебе? Не спросили, в конце концов!

— Это уж твоя вина, тебя уважали — брат Маки, если он девушке по душе, значит, всем хорош…

— А Бичи любит ее?

— Извини меня, но я не знаю, кого любит Бичи!

На дороге показался крытый брезентом грузовик. Гено поднял руку.

— До сих пор я молчал, думал, сегодня он сам скажет нам что-нибудь. А он нарочно встретил нас на вокзале — знал, что совсем не показаться на глаза будет чересчур, а потом пропал. Передай ему от меня, что из этого дела он не выпутается так легко, как из тбилисского.

— Он и там кого-нибудь обманул?

— Не знаю. Спроси у него.

— Боже мой!

— Позвони мне завтра, я буду на работе! — Гено повернулся, схватился за борт притормозившего грузовика и легко вскинул вверх жилистое тело. Машина покатила дальше. Гено ни разу не оглянулся.

Мака растерялась. Она чувствовала, что Гено о многом умолчал, многого не договорил.

Она вошла во двор и плотно прикрыла калитку, словно кто-то преследовал ее. Она взглянула на дом, на веранду с облупившейся голубой краской по стенам и чуть не расплакалась.

— Скоро отца не станет, и все здесь умрет, — проговорила с болью, сошла с тропинки на траву и, опустив голову, побрела к большой старой груше.

Теперь отсюда ей вдруг все показалось далеким, даже муж и сын. И дом, выстроенный ими в другом городе, на другой земле, был далеким и чужим. Здесь, в этом старом зеленом дворе, начинался для нее мир. На востоке из густых и колючих ветвей боярышника, высаженного вдоль плетня, вставало горячее солнце и скатывалось на запад то за тяжелыми от плодов, то за коротко обрубленными тутовыми деревьями, втиснутыми в густой малинник. А по ночам на ветви старой груши садились звезды, и в ее жесткой листве ползала и шевелилась белая луна.

Вот и сейчас за тутовыми деревьями закатывалось солнце…

Мака и там, в новом дворе, высадила вдоль частокола тутовые деревья. Они уже настолько подросли, что тамошний закат стал похож на милый ей с детства. И траву, что окружает ее, Мака пересадила в свой двор. — она еще не разрослась, не разошлась, местами попадаются проплешины, но через год-другой тоже заполнит, затопит все от дома до ограды.

Здесь Мака научилась первым словам. Под эту грушу выносила бабушка ее колыбель, ту колыбель, что стоит сейчас на чердаке под крышей.

Мака с грустью взглянула на небо: ах, почему я не родилась мальчишкой!

Здесь небо было голубее, чем над ее новым домом. С этим небом сравнивала она любую голубизну; с вкусом этой груши — вкус любых плодов; цвет светлее этой травы для нее светло-зеленый, темнее — темно-зеленый. Ветер сильнее и суше, чем в этом дворе, невыносим, и хурма, что терпка не как эта, — безвкусна. Эта земля, затененная лозой, разрисованная дрожащими бликами солнца, научила ее тому, как сильна земля и как сладок сок винограда.

Из дому, из нижней, «черной», комнаты вышла мать с веником в руках:

— Мака, доченька. Что ты там стоишь?

— Иду, — отозвалась Мака, по не двинулась с места, только села на скамейку, приколоченную под грушей к низким кольям.

Здесь, на этом месте, стоял, вернувшись с фронта, ее отец. Калитка и тогда была сорвана и заваливалась набок. Никто не знал, что он вернулся. Мака до сих пор не может понять, как это могло случиться: в те дни стоило в одном конце села появиться человеку в шинели, как в другом конце все знали об этом.

Мака ждала отца. Она столько нарассказала подружкам и товарищам о его подвигах, что теперь затруднялась представить, как, каким образом такой герой вернется с фронта. Мака нигде не читала о его подвигах, ей никто не рассказывал, она даже ничего не выдумывала. Нет! Она все видела собственными глазами.

Любые трудности, беды и боли были легки, — вот вернется отец! А отец непременно вернется, ибо однажды ясной летней ночью, когда небо ломилось от звезд, бабушке вдруг почудился звон: бабушка тут же сообразила — это раскрылось небо — и успела трижды сказать, попросить, крикнуть: — Господи, верни мне живым моего Симона! До этого бабушка никогда не видела раскрытого неба, но она не растерялась, ибо каждую ночь молила бога об одном — вернуть ей сына, и каждый день ждала чуда. К тому единственному, редчайшему дню, когда раскрывается небо, пропуская к престолу всевышнего жалобы и просьбы с земли, у людей накапливается их слишком много, слишком тесно слезам и вздохам, устремленным наверх, они не успевают проскочить, они, замешкавшись, опаздывают, — волшебный, торжественный звон умолкает, и небо опять закрывается. Но бабушка успела трижды повторить свою просьбу, свою мольбу, свою молитву, и с тех пор возносила она благодарность на небеси за то, что услышал ее всевышний и дал узреть чудо.

Война еще продолжалась, но, видно, Симон совершил достаточно подвигов, — пришла пора вернуться к Маке и Бичико, тому Бичико, который родился вскоре после его ухода на фронт. Мака думала: отцу виднее — воевать или вернуться домой. Так говорила и бабушка, с которой посчитался сам господь бог и раскрыл для нее небо. Мака делала все для того, чтобы фронтовик-отец с гордостью поднял ее на руки и показал людям: вот моя дочь — моя радость!..

Однажды, хмурым холодным днем, кто то вошел во двор и остановился вот здесь, под этой грушей, обеими руками опираясь на короткий костыль. Маке бросилась в глаза его теплая шапка, никогда прежде не виденная ушанка. Шинель на пришельце была такая выгоревшая, ошметанная и бесформенная, что Мака не сразу заметила на ней погоны. Моросил дождь. Намокшие уши ушанки отяжелели и обвисли, и тесемки на них не шелохнулись.

О, как упрямо, как нетерпеливо ждала Мака отца! Ждала такого дня, когда любой ее каприз будет беспрекословно исполняться.

…Отец не смог поднять Маку на руки. Ни в день своего возвращения, ни после. У отца в позвонке застрял осколок мины. Мака не запомнила ни голодухи военных лет, ни того, как в мокрядь, в стужу и снег босиком топала в школу, но это неосуществленное желание навсегда былью осталось в ней.

В деревне о Маке говорили: дочь несчастного Симона, и жалели ее. У Симона были отморожены пальцы ног, к носки его кирзовых сапог торчали вверх. Ходить ему было трудно, и потому он всюду посылал дочку: к соседям — одолжиться мукой или отрубями, за понюшкой табаку, за горстью соли. Отец не привез с собой даже леденцового петушка. Но ужаснее всего было то, что он ничего не рассказывал о войне, не встречался ни с одним из вернувшихся по комиссации солдат. Откуда-то стало известно, что был у него на фронте друг, какой-то русский, знакомый кому-то из деревенских фронтовиков. И это — все его истории.

Маке хотелось сорвать с шинели отвоевавшего отца сморщенные, вечно сырые погоны и, вставив в них плотный картон из обложки старой «Родной речи», расправить, выпрямить, сделать такими же, как на рисунках и плакатах, висящих повсюду. Но ночью отец укрывался шинелью поверх одеяла, а днем набрасывал ее на плечи, садясь к очагу и принимаясь плести из гибких ореховых прутьев корзины и плетушки, — он мастерил их на пару со своим тезкой, одноруким Симоном. Однорукий Симон ходил в лес за колышками и прутьями, а отец сидел у очага, всегда на одном и том же месте, и плел высокие корзины и белые кузовки. Часть из них забирал колхоз и выписывал Симону трудодни, остальные же раз в месяц однорукий Симон сваливал на арбу и отвозил на базар в Ианиси.

После возвращения отца война продолжалась еще больше полугода. Потом пришла победа, но Маке не удалось насладиться ее радостью. Девятого мая Симон не пошел на праздничный митинг, — как только потеплело, отмороженные ноги у него отекли и покрылись водянистыми волдырями.

В эти дни Мака еще больше любила отца. Любила, но не жалела. Не могла она так сразу отречься от своих фантазий, от своей мечты. Теперь, когда ее друзья и подружки заговаривали о войне, она молчала, но отец все равно оставался для нее героем. Ноги он отморозил потому, что всю войну спал в обледеневших окопах и на снегу, а немцы так боялись его, что бросили гранату ему прямо в спину. Соседи жалеют Симона за водянистые волдыри на ногах, за то, что он не в силах разогнуться, но они не знают, что Симон настоящий герой. Сам он молчит, потому что никто из деревенских не воевал с ним и ему просто не поверят, но его русский друг знает все, и он приедет однажды и расскажет. А до тех пор Мака должна учиться так, чтобы о ней говорили: вот какая дочка у несчастного Симона! Летом она пойдет с матерью на чайные плантации, встанет рядом с ней и будет собирать чай, ни на шаг не отставая от опытных сборщиц, и тогда соседи скажут: совсем он не несчастный, наш Симон! Вон какая у него дочь!

Потом приедет издалека фронтовой друг и расскажет все-все об отце… Но в это не верила даже мама. Одна только бабушка кивала и соглашалась.

Вообще, что думала мать об отце, Мака не знала. Мать с утра до ночи пропадала на колхозных работах, возвращалась взвинченная, измотанная, злая, за ужином сажала на колени маленького Бичико и сокрушенно вздыхала:

— Как быть, как быть? Сил моих нету больше. Не пойду я завтра никуда. Хватит, умаялась!

А на следующий день:

— Что с ним-то делать? — прижимала к груди сынишку. — Помрет он с голоду! — и опять шла в поле или на плантацию, в огород или виноградник, мотыжить, полоть, окучивать, опрыскивать, вязать, перетаскивать, перебирать…

Мака тогда не любила мать. Никого не любила, кто жалел ее отца. Она позабыла детские игры и забавы и целыми днями просиживала у очага, рядом с Симоном, разогревая толстые прутья для корзинок, чтобы легче гнулись, и лодыжки у нее накалялись докрасна и горели. Потом с учебником в одной руке, другой она держала маленького брата, чтобы бабушка могла приготовить чего-нибудь поесть. Она упросила деревенского кузнеца уменьшить по ее росту найденную в сарае наполовину съеденную ржавчиной тяпку и рядом с больным отцом пропалывала кукурузу и фасоль, освобождая их от разбушевавшихся сорняков, а летом, в жару, в самое пекло, как жеребенок, бегала за матерью по зреющим на припеке пахучим чайным плантациям с корзиной отцовской работы на руке.

Потом прошли годы. Друг-фронтовик не приехал. В лавке сельпо появился хлеб. Сменились деньги, и отцовская пенсия уже не казалась такой ничтожной. Симону сделали операцию — отрезали пальцы на ногах, и он стал работать сторожем в магазине. Время подлечило изувеченную войной деревню. Кто-то начал ремонтировать старый дом, кто-то и того больше — затеял перестройку. Появилась нужда в плотниках. Огляделись — два лучших мастера погибли на фронте. Тогда пришли к Симону. Он покряхтел, поохал, держась за поясницу, — отказался. Пришли в другой раз. «Дайте помощника, — сказал Симон, — не под силу мне тяжести ворочать. Я ему долю уступлю и ремеслу обучу. Но работать будем сдельно, на поденную не потянем».

У однорукого тезки Симона был брат, придурковатый Дату, его-то и взял Симон в помощники, силы — хоть отбавляй. Бедняга по своему разумению не мог даже гвоздя в доску забить, но если его направлял понимающий человек, вкалывал за двоих. Заработок делили поровну. Симон далеко не всегда мог работать — хворал. Но все-таки в доме появились деньги…

— Доченька, что ты сидишь там столько времени? — Мать все еще держала в руках веник.

— Ах, да… — Мака устало поднялась и, ступив к дому, опять вспомнила: «Вот здесь стоял отец…»

— Когда же придет Бичи?

— Придет, придет… Теперь уже скоро.

— Разве ты не должна знать, где пропадает твой сын?

— Он уже не ребенок, Мака.

— Ты и раньше ничего о нем не знала…

— Но что я могу сделать, если он не говорит? — Мать окунула веник в таз с водой и, стряхивая его, вернулась в дом.

«Она все еще подметает». Мака хотела подождать, пока мать еще раз выйдет смочить веник. Словно собираясь сказать ей что-то, она постояла в раздумье, потом покачала головой и пошла вверх по лестнице. Она шла осторожно, чтобы каблучки туфель не стучали по ступенькам.

Симон лежал, отвернувшись к стене, и стонал. Когда на веранде послышались шаги, он обернулся и взглянул на дочь.

Никогда Мака не любила так отца, как в эту минуту. «Наверное, оттого, что ему плохо», — подумала она, с посветлевшим лицом подошла к Симону и села на край кровати.

— Гено уехал?

— Что делать, отец: работа, ребенок…

— Конечно, конечно… Как же они там без тебя?

— Свекровь дома.

— Вот и хорошо… Я вас недолго промучаю… Ничего… А она Гочу вырастит, подмога вам, что ни говори…

— Будет тебе, отец! Не надо…

— Как же мы Гено отпустили, а? Даже вина человек не выпил.

— Он не любит вина.

— Его из любви никто и не пьет, дочка.

— Гено не посторонний…

— Не посторонний-то, оно конечно, но когда зять в кои веки приезжает к родителям жены, не так его надо встречать, не так… Эх, что делать! В моем доме никогда не жили так, как мне хотелось! Если б война не доконала меня… Знаешь, что я скажу тебе, дочка: многим лучше было не возвращаться…

Сумерки заполнили комнату.

— Смочи-ка мне эту тряпку — губы что-то сохнут… Коли мой наследник и ночью не пожалует домой, незачем еще завтра его ждать. Мне стыдно было оставаться без присмотра в больнице… Ну, а теперь, раз ты приехала…

— Отец, а что, если его женить?

— Что?

— Я говорю: что, если его женить?

— Кого? Бичи?

— Да. По-твоему, рано?

— Удивляешь ты меня! Одной ногой, можно сказать, в могиле стою, и ты хочешь, чтоб перед смертью я принял на душу такой грех? Было дело, и я раз подумал — может, возьмется за ум, если семьей обрастет. Но трудно придется с ним жене, слишком трудно. Жалко мне ее. Ночью вернется пьяный — покоя от него нет. Сейчас, может, с тобой посчитается, а кроме тебя, ни с кем… ни с кем на целом свете…

Мака взяла лежащую возле больного салфетку, спустилась вниз, прополоскала ее в холодной родниковой воде и вернулась к отцу.

К этому времени в комнате уже совсем стемнело.

В ветвях старой груши загорались звезды.

Ни у одного директора до Тхавадзе не было секретарши (ее обязанности исполнял делопроизводитель). Прежнего директора сняли настолько неожиданно и быстро, что в городке так и не поняли, в чем он провинился. А с приходом нового — Джумбера Тхавадзе — перед молодыми виноделами предстала такая стройненькая, пригожая, синеокая Цуцуния, что дня три все шатались по заводу обалделые, пораззевав рты и ломая головы: какой бы придумать предлог, чтоб хоть на минутку зайти в кабинет, не столько для знакомства с новым руководством, сколько ради синих глаз и стройных ножек секретарши.

В первый день все ждали, что, «поскольку им по пути», Тхавадзе посадит Цуцунию в свою машину и повезет. Однако этого не случилось. Как только рабочий день кончился, минута в минуту секретарша вышла из-за стола и, поцокивая каблучками, направилась к автобусной остановке. Тхавадзе же проработал в своем кабинете допоздна. Конечно, такие приемы никого не могли сбить с толку, но деликатность нового директора пришлась виноделам по душе. Поздно вечером Джумбер посадил в машину дежурного слесаря, провозившегося над котлами, и хромого начальника купажного цеха и развез их по домам.

А синеокая Цуцуния и на следующий день, и через день, и после того возвращалась домой в основательно утрамбованном автобусе.

Через некоторое время на завод неожиданно явился заместитель председателя исполкома — пожелал осмотреть.

Со времени вступления Тхавадзе в должность не прошло и трех недель, но «зам» ушел восхищенный, удивленный, пораженный тем, как сумел новый директор за три недели преобразить предприятие и образцово поставить дело. Директор в эти дни и в самом деле старался, как мог, но дела обстояли далеко не образцово. Не исключено, что и заместитель председателя заметил это, но синеокая Цуцуния была так очаровательна!..

Тхавадзе часто видели на машине в городе и за городом, ночью и днем, трезвым и пьяным, но нигде ни разу — с секретаршей.

Кто-то сказал:

— Да она ему родственницей приходится.

Его поправили:

— Никакая она не родственница. Просто Джумбер не такой человек…

К исходу месяца «мимоездом» зашел на завод начальник треста. С ним было районное руководство. После их визита некоторым работникам повысили зарплату, а однорукому сторожу, отцу многочисленного семейства, выделили приличное единовременное пособие. Весной во дворе завода прямо от ворот высадили газон и разбили чудесный сквер. В перерыве рабочие выходили из цехов, и, глядя на Цуцунию (она сидела под деревом на голубой скамейке, заложив ногу за ногу и, конечно, в короткой юбке), даже самые уставшие чувствовали себя в раю, где архангелом — Джумбер Тхавадзе.

Джумбера буквально не узнавали его старые друзья и знакомые: уж больно он переменился, совсем другой человек — общительный, внимательный, чуткий. У него появилось много новых друзей. Вино, оно как мед, — пчелы на него слетаются.

А очаровательная Цуцуния так и осталась неразгаданной загадкой, тем самым даруя каждому призрачную надежду: быть может, именно ему суждено отдохнуть в тени ее ресниц.

В один прекрасный день на заводе освободилось место по снабжению (прежнего работника перевели в район), и вскоре на этом месте увидели небезызвестного в городке Бичико Лежава. Такое назначение далеко не всем пришлось по душе, но смолчали: новому директору доверяли — доверились и на этот раз. Те, которые знали Лежава получше, махнули рукой на синеокую Цуцунию — дело пропащее, если добром не выйдет, силой возьмет.

Однако все осталось по-старому: старший снабженец Бичико Лежава, как и все прочие, глотал слюнки и колотил себя кулаком в грудь.

Непонятно было вот что — почему Тхавадзе, этот уважаемый в районе, деловой человек, и Бичико Лежава, жуир, бездельник и сорвиголова, не расстаются даже после работы и дни и ночи проводят вместе.

Кто-то вспомнил, что давно, лет десять назад, Джумбер Тхавадзе сходил с ума по сестре Бичико — Маке Лежава, и верно, эта дружба с братом — последние отблески той любви, что-то вроде нераскрывшегося родственного чувства. Люди, знавшие эту подробность, знали и то, что Мака, одна из лучших ианисских невест, четыре года назад вышла замуж и теперь жила в соседнем районе с мужем, маленьким сыном и свекровью, и в конце концов решили, что Джумбер бескорыстно хочет наставить Бичи на путь истинный, и да поможет ему бог…

…В этот день, вернувшись на завод, Тхавадзе отослал Бичико в гараж вымыть и вычистить машину, Цуцунии приказал никого к нему не впускать, заперся в кабинете и упал на диван, лицом в кожаные подушки.

Трудно было представить себе, как он любил эту женщину! Не женщину, а школьницу, которую когда-то избрал бездомный, неустроенный мальчишка, избрал и затвердил в своем сердце настолько жестоко и упрямо, что если б даже он прожил десять жизней вместо одной, он не отлюбил бы своего. Безотцовщина и постоянные наставления матери: смотри, чтоб никто не надул тебя; смотри, чтоб никто не обидел тебя; разбейся в кровь, но не позволяй смотреть на себя свысока; нужда и голод; постоянные неутихающие пересуды о матери — она же любовница этого бухгалтера с румяной рожей; красная зудящая язва под подбородком, от которой он много лет не мог излечиться; насмешки ровесников — эй, чесоточный; бесконечные кровавые драки, драки и скандалы — вся сила, все упрямство и неуступчивость, которую выпестовали, накопили, втемяшили в него эти испытания, — все соединилось в любви к этой женщине. В любви, которая одарила его новыми бедами, неслыханными и непережитыми оскорблениями, обидами и горем, в которой он вкусил незнаемую раньше безнадежность и неведомый прежде голод. В день, когда, возвращаясь из школы, он, как шелудивая собака, бежал за Макой, а она, проходя вдоль оврага, обращала на него меньше внимания, чем на лягушек в тинистой жиже, в такой день он не мог уснуть, не избив кого-нибудь, или если его самого не избивали. В конце концов, так и не посмев сказать Маке ни слова, он и ее стал бить книгами и тетрадями по голове, но для него самого это было настолько мучительно, настолько невыносимо, что, как только девушка скрывалась из виду, он почти без чувств падал под ивами.

В тот день, когда Мака, окончив школу, уехала из деревни поступать в институт, Тхавадзе ничком лежал за оврагом, на сгнившем, изъеденном червями трухлявом пне, и по его лицу ползала армада красных муравьев, но он не трогал их, не трогал, даже когда, поднявшись по подбородку и губам, они полезли ему в ноздри. Перед его глазами, перемешиваясь, петляя, путая следы, сновало обездоленное, выковырянное из гнезд муравьиное племя, и каждый муравей тащил на себе груз вдвое, вчетверо и вдесятеро больше себя самого…

Вот тогда он дал клятву! Клятву, в которой не было ни слова, ибо над словами смеются возмужавшие юноши.

Он решил не видеть ту, что прошла нынче утром по ту сторону оврага, не видеть до тех пор, пока…

Это «пока» растянулось на много лет. Оно было неосуществимо до сегодняшнего дня. Чего только не сделал он ради этого… От шелудивого, чесоточного босяка до сегодняшнего Джумбера Тхавадзе. Но сейчас она еще дальше, еще неприступнее, чем когда-либо, — она без памяти любит сына. Да и мужа тоже. Сегодня она приехала. Она приехала бы, даже если б не заболел ее отец. Это было подготовлено Джумбером.

Столько времени его осаждали красные муравьи, кусали, лезли в ноздри, таскали по его лицу груз, вдвое, четверо, вдесятеро превосходящий их самих. Ночами они лишали сна, а днем не давали засиживаться на одном месте; они сожрали его покой и научили терпению. Но теперь они оставили его. Кончилось бесконечное ожидание. Теперь — видеть, каждый день видеть ее. Для этого все готово…

Заскрипели заводские ворота, и сигнал машины сообщил Джумберу — вернулся Бичико.

Когда у секретарши зазвонил звонок, директор уже был на своем рабочем месте, за письменным столом:

— Скажите Лежава, чтоб никуда не отлучался без меня.

«Все Лежава да Лежава», — подумала Цуцуния, прикрыла за собой дверь и улыбнулась, хотя и сама не знала, что означала эта улыбка.

Перед отходом вечернего поезда Тхавадзе заехал на вокзал «повидать одного человека» и узнал, что «муж» уже в вагоне, уезжает. Утром он показал Гено кассиру и сказал, чтобы для этого человека в любую минуту были билеты.

— Ну, говори теперь, что она пишет, — сказал он, возвращаясь в машину и садясь к рулю.

— А ну ее… — поморщился Бичи. — Сам знаешь.

— А все-таки.

— Ее родня пронюхала! — Бичико уставился в лицо приятелю. «А ты боишься…» — подумал Тхавадзе.

— Брат знает?

— Нет. Брат — нет, — покачал головой Бичико.

— Пока не знает, — поправил его Джумбер, выруливая на шоссе, ведущее из городка.

— Да, пока не знает, — повторил Бичи и вдруг раскричался: — Пусть узнает!.. Пусть узнает хоть брат, хоть сват! Я никого не боюсь!

— Я тебя не спрашиваю, боишься ты или нет.

— А я не тебе. Я это про себя говорю.

— Эх, брат, ты даже не можешь себе представить, сколько чего я говорю про себя.

— Ты умеешь молчать, а я нет.

Тхавадзе мельком взглянул на Бичико и кивнул.

— В твою пору я тоже не умел, — но про себя добавил: «Никогда… Я или не мог сказать, или не говорил того, что думал».

— Так вот, Джумбер. Если ты хочешь знать…

— Почему они не скажут вашим? — перебил его Тхавадзе.

— Нашим?! — Бичико даже подскочил от изумления.

— Да. До каких пор можно скрывать?

— Что?

— То, что Мери беременна.

— Ты хочешь, чтобы они сказали об этом моей сестре?

— Зачем же сестре? Зятю.

— Погоди, Джумбер!

— Я вполне серьезно. До каких пор? Лучше сразу приучить их к мысли о твоем положении.

— Только этого не хватало.

— Сейчас мы поедем к тетушке Васаси.

— Нет. Я сажусь в поезд и еду в Тбилиси.

— Ты забыл, почему бежал оттуда?

— Дело старое. Все давно забыто.

— Никто не узнает, что мы были у Васаси. Передай Мери, что без согласия твоих родных ничего не выйдет.

— Если б я хотел, я не стал бы их спрашивать…

— Пусть узнают. Пусть узнают и то, что брат Мери не в курсе, и тогда твоя родня сама попросит тебя жениться. Если хочешь, забери машину. Дочка Васаси поедет с тобой и устроит вашу встречу.

— А брат?

— Какой сегодня день?

— Среда.

— Он сегодня дежурит. До утра.

Стемнело. Тхавадзе включил фары. Дальний свет выхватил из мрака извилистое шоссе с акациями по обочине.

Настало утро.

Мака не собиралась скрывать своего недовольства братом, неизвестно где пропадавшим всю ночь, но Симон смотрел на нее так беспомощно и кротко, что она смолчала.

Отец движением руки попросил Маку подойти поближе. Она присела на край кровати.

— Ко всем своим заслугам он еще играет, несчастье мое!

Мака не сразу поняла, о ком шла речь, и спросила:

— Кто? Бичи?

— Да, мой наследник…

— Во что играет? Неужели в карты?

— Даже если покойник у него в доме будет неприбранный, не вспомнит и не придет!

Жалость к отцу, который даже перед смертью не мог найти покоя, опалила Маке сердце. Она встала, обдумывая что-то, прошлась по комнате — ей предстояло взять на себя сыновние обязанности.

— А ты говоришь — давай женим. Нет, лучше не брать греха на душу.

— Ну и ладно! Довольно о нем! Нам нужно пораньше попасть в больницу.

— От своего начальника он скрывает, что играет в карты…

— А сам Тхавадзе не играет? — удивилась Мака.

— Не знаю. Раз, когда он пропал на всю ночь, как сегодня, пришел этот человек, поинтересовался, почему Бичико на работу не явился.

— Что же, ему ночь коротка?

— Разве такого поймешь? Я сказал этому человеку: так, мол, и так, не ночевал он дома. А на следующий день Бичи влетел, шею набычил, глаза — на лоб, чуть не перебил нас: почему, говорит, наябедничали этому Тхабладзе, или как его там…

— Тхавадзе, отец. Это Джумбер Тхавадзе.

— Ну, да… Почему, говорит, ему наболтали?..

— Но как сумел Тхавадзе внушить ему такое уважение? Судя по твоим словам, Бичи считается с ним.

— Просто боится, что тот его с работы выгонит. Я, говорит, держу тебя только из уважения к твоей сестре. И тут не без тебя, дочка.

— Никогда Тхавадзе не был моим другом.

— Это его слова, дай бог ему здоровья… Но скоро, думаю, и ему осточертеет шалопай! Доведет, как говорится, до ручки.

— Отец, не расстраивайся по пустякам.

— Матери не говори ничего, все равно не послушается. Скоро меня не станет, тогда она увидит, что у нее за сынок.

— Что ей делать, маме-то?

— Теперь? Теперь ничего не сделаешь.

— Отец, — сказала Мака, подходя к постели. — У нас времени в обрез, пора ехать. Ты же знаешь, если Гоча тосковал без меня, мне придется съездить…

— Гоча, внучок… Посмотреть бы на него, какой он стал.

— Не могла я его привезти, он к той бабушке привык.

— Переполошил я вас, дочка, но что делать?! Пока я жив, некому, кроме тебя, присмотреть за мной, а помру, одна ты меня оплачешь…

— Не растравляй себя, папа, не к лицу тебе это.

— Ну, вези меня, вези. Молчу. Ни в чем я не мог помочь тебе в твоей жизни, но и беспокоить не хотел, видит бог. А теперь свалился я совсем, нету мне другого пути…

Симона устроили в хирургическом отделении на втором этаже. В четырехместной палате лежало только двое больных: послеоперационный — пожилой мужчина с густыми черными усами и молоденький парнишка, здоровый и бойкий на вид. В палате оставалась одна свободная койка, в случае необходимости Мака могла прилечь на ней.

Осмотрев больного, врач озабоченно насупил брови и удалился, не обронив ни слова. Симон перепугался, как ребенок, и во все глаза смотрел на Маку. В эту минуту она казалась ему всесильной.

Когда она на минуту вышла из палаты и вернулась в белом халате внакидку, он обрадовался, словно давно не видел ее.

Мака казалась встревоженной. Дежурный врач сообщил, что рано утром ей звонили, но кто и по какому поводу, не знал.

— Что-то стряслось дома! — проговорила Мака, прикрывая за собой дверь, но, взглянув на отца, прикусила язык. — Отец, мне нужно позвонить Гено.

— А потом? — испуганно спросил Симон. Он лежал на тугой, натянутой подушке, откинув голову, и смотрел на дочь.

— Узнаю, что там у них.

— Конечно, конечно… узнай… Попроси директора, может, разрешит отсюда позвонить. До почты далеко — опоздаешь.

— Ох, Гоча, Гоча!.. — прошептала Мака и вышла из палаты.

Гено с восьми утра ждал ее звонка в редакции и не отходил от телефона.

Говорил он с обычной сдержанностью, но все-таки сказал: мальчишка раскапризничался, да так, что не могли унять. Заревел и все маму звал, а когда Гено прикрикнул на него, забился под кровать и свернулся калачиком. Но хуже всего то, что потом он совсем притих, да так и молчит. Утром Гено рано ушел из дому, потом полдня прождал звонка из Ианиси, а теперь сбегает и узнает, как там дела.

Мака возвращалась в палату уверенная, что сейчас же оставит отца и уедет, но только открыла дверь, как увидела устремленный на нее выжидающий и беспомощный взгляд, и с трудом проговорила:

— Гоча плакал…

— Ночью? Или утром?

— Ночью…

— Но с ним же бабушка. Ты говорила, он привык к ней.

— Да, да… — Мака опустилась на стул и закрыла глаза. Она не помнила, чтобы когда-нибудь оказывалась вот так вот между двух огней, чтобы ей так приходилось разрываться на части. Она даже забыла попросить мужа позвонить еще раз, но, конечно, Гено сам сообразит.

В полдень в палату вбежал запыхавшийся Бичико. Мака отвернулась от него и подошла к окну. Через дорогу, там, где начиналась смешанная роща, в тени деревьев стояла светло-коричневая «Победа», перед ней, низко опустив голову, прохаживался Тхавадзе. «А этот с чего закручинился?» — невольно улыбнулась Мака. Вид у Тхавадзе действительно был грустный.

Бичико наклонился над Симоном и, с трудом переводя дыхание, проговорил:

— Не успел, отец… Дело было неотложное, работа…

— Так занимайся своими делами, не порть их из-за меня, — Симон отвернулся к стене.

— Что за дела такие неотложные, хотела бы я знать?! — Мака отошла от окна и вдруг наткнулась на взгляд усатого мужчины, лежащего на соседней с отцом койке. Ей стало неловко: «Ни к чему при посторонних выяснять семейные отношения».

— Ты все еще считаешь меня бездельником? — огрызнулся Бичико.

— Ничего я не считаю… — Мака опять вернулась к окну. Тхавадзе шел по больничной аллее рядом с коренастым лысым мужчиной и что-то настойчиво внушал ему. Тот то и дело прикладывал руку к груди и кивал — соглашался. У калитки они распрощались. Тхавадзе побрел назад.

— Слышишь? Я повидаю врачей и пойду. Меня человек внизу ждет.

— Можешь идти, не повидав.

— Ладно, ладно… После работы заскочу опять. Отец, тебе нужно что-нибудь?

— Все нужно! Что ты спрашиваешь? — крикнула Мака вслед брату. — Принеси все и сам приходи, чтобы при случае остаться. Может быть, мне придется домой съездить.

— Если ты так спешишь, могла не приезжать.

— Погоди! — прервала его Мака, но тут же понизила голос: чего доброго, нагрубит, и она не сдержится. — Не спешу я. Для отца у меня всегда есть время, но Гоча мой не спал всю ночь, плакал, не ест теперь. Если и сегодня не успокоится, хоть пешком иди!

— Главный врач не появлялся? — спросил Бичико. — Он друг Джумбера.

— С тобою самим должны считаться, сынок, самого должны знать, — проговорил больной. — А у кого-то кто-то всегда найдется!

Но сын уже не слушал его. Он вышел, шумно хлопнув дверью.

— Не нужно упреков, отец, мы не дома…

— Да я вот уже двадцать три года не упрекаю его ни в чем. Что хочет, то и делает. Только неловко перед этим начальником: кто отблагодарит его за все, если меня не станет.

— А кто его просит об услугах? — обиделась Мака. — Да и какие такие неоценимые услуги он нам оказал?

— Не понимаешь ты меня, доченька. Не удался у меня сын, не вышел…

— Отец!.. — с укором воскликнула Мака и оглянулась на усатого больного.

— Да что там, — вздохнул Симон. — Шила в мешке не утаишь. При таком сыне мне от постороннего человека и доброе слово услышать приятно.

Мака опять подошла к окну. Распахнув дверцу машины, Тхавадзе сидел на затянутом вишневым чехлом сиденье и курил. По аллее, разметав полы расстегнутого пиджака, спешил Бичико.

Потом Тхавадзе слушал, прижав к губам сжатый кулак, словно собираясь дуть в него, а Бичико размахивал руками, жестикулировал и то и дело кивал в сторону больницы. Наконец он замолчал, кивнул в ответ на какое-то замечание, обежал машину кругом, Тхавадзе захлопнул дверцу, и они уехали.

«Если этот мужчина в машине — Джумбер, значит, из кого угодно может выйти человек», — подумала Мака.

В сущности, Мака не очень хорошо знала Тхавадзе. Когда-то много лет назад она приглянулась грубому, немытому, нечесаному старшекласснику, у которого на шее, под подбородком, шелушилась кожа от чесотки. Мака терпеть его не могла, и если кто-нибудь в шутку заговаривал о нем и дразнил ее, она чувствовала себя оскорбленной. «Какая я несчастная», — думала она тогда. Сколько славных мальчишек учились в их школе, но к ней пристал, навязался на ее голову именно этот — Джумбер Тхавадзе. Мака никогда не здоровалась с ним, а если замечала поблизости, ни за что не показывала виду — словно его не существовало, словно на его месте была пустота. Она не называла его по имени и даже по фамилии. Она всегда звала его чесоточным. Она и в школе-то видеть его не могла, а тут он повадился провожать ее до дому. С тех пор Маке не хотелось возвращаться домой, она сидела на последних уроках как на иголках.

Много раз Мака задерживалась в школе, опаздывала. Даже если не поручали, сама вызывалась писать стенгазету, прибирала в кабинете химии, записалась почти во все кружки… Но куда там! Стоило ей выйти из школы, Тхавадзе тут же вырастал у нее на пути. Ему не надоедало ждать. Он не чувствовал ни голода, ни жажды. Пока она избегала его, еще куда ни шло — плелся за ней до дому и уходил… Она готова была лопнуть от злости. Она задыхалась. Она завидовала подругам и не шутя подумывала сделать что-нибудь над собой, изуродовать лицо, например, только бы этот чесоточный оставил ее в покое. Но в конце концов она привыкла… А поскольку Джумбер всегда следовал за ней на таком расстоянии, что посторонний человек и не подумал бы, что они вместе, что они связаны чем-то, Мака не обращала на него внимания и шла себе, не оглядываясь, к дому. Постепенно она даже стала забывать, что кто-то, идущий следом, отсчитывает каждый ее шаг. Это бесило парня. Пока его избегали, он не был в претензии, молчал, но теперь, когда ни во что не ставили, не стерпел. День ото дня он стал подходить к ней все ближе и однажды что-то негромко сказал. Мака взглянула на него с надменным превосходством и мстительным отвращением, но в ту же секунду почувствовала, что ее чем-то хватили по голове. Не успела она прийти в себя, как ударили еще раз и еще. Она закрыла лицо руками и едва не расплакалась, но вспомнила, кто стоял перед ней, и проглотила обиду. Когда она раскрыла глаза, Тхавадзе поблизости не было.

Такое длилось довольно долго…

«Все это детские глупости. Интересно, помнит ли он еще?» — подумала Мака. Она подвинула стул к окну и достала из сумки книжку, прихваченную, чтобы скоротать время.

Кто-то открыл дверь.

Мака не обернулась.

— Лежава в этой палате? — спросил низкий мужской голос.

— Я слушаю вас!

Мака узнала вошедшего. Это был тот самый коренастый мужчина, с которым Джумбер разговаривал во дворе, — главный врач ианисской больницы Хиджакадзе.

— А вы дочь больного?

— Да.

— Очень приятно, — он протянул Маке обе руки. Стоящий позади него молодой врач заулыбался, закивал, но, видимо робея, не посмел сделать то же самое. — Пожалуйста, садитесь, — главный обернулся к Маке и указал на стул у окна. — И не беспокойтесь. Все будет прекрасно, — потом, взглянув на больного, по слогам: — Пре-кра-сно!

Но этот озабоченный, неуверенный бас не сулил, казалось, ничего хорошего, и сердце у Маки оборвалось.

— Отец!.. — чуть слышно выдохнула она.

Глава вторая

На рассвете Гено задремал, но как только чистое утреннее солнце засветило в окна, он раскрыл глаза, встал и на цыпочках вошел в комнату к Гоче. Ребенок спал под своей кроваткой на матраце, откуда его никакими силами не смогли стащить. Бабушка, поднявшись до солнца, суетилась по хозяйству. Снизу доносились звуки шлепков по тесту, передвигаемых мисок и воды, хрипловато булькающей в горле кувшина.

Когда Гено спускался по лестнице, его остановил голос Авксентия — двоюродного брата, живущего рядом, по другую сторону забора.

— Здорово, Гено! — Авксентий, присев на корточки возле колес самосвала, возился с чем-то.

Гено поднятием руки ответил на приветствие и жестом же спросил, чем он там занимается спозаранок.

Авксентий прислонил к кузову железный лом, которым выколупывал голыш между новенькими, в ребрах протекторов, покрышками, и подошел к забору.

В это утро Гено было не до него, но, спустившись во двор, он все-таки задержался.

— О чем ты спросил? Не понял я…

— Да ничего. Чем, говорю, занимаешься с утра пораньше?

— А-а… Да вот приходится за ней ухаживать, ублажать… Машине, если любишь, всегда чего-нибудь надо. Прямо как жене, честное слово! — осклабился Авксентий.

Гено взглянул на огромный самосвал:

— Не слишком ли у тебя мощная жена?

— Жена — будь здоров! В порядке…

— Слушай, каким это образом ты ее, как собственную, дома держишь? Хозяина нет у нее?

— То-то и оно, что есть. Потому здесь и стоит.

— Насколько я помню, у вашей стройконторы имеется гараж.

— Что это за гараж, скажи на милость! Огородили поляну горбылями, лезь — не хочу. А народ вокруг разный ходит… Мало ли что…

— Остальные шофера тоже по домам машины держат?

— Не знаю, как остальные, а я так считаю: если они хотят, чтоб машина даже по мелочам не барахлила, она должна стоять у меня. А если ее в чистом поле оставлять, неизвестно, в каком виде утром застанешь. Нет, машина, как жена, — опять осклабился Авксентий. — Нельзя в чужие руки отдавать… Совсем забыл: как там отец Маки?

Гено покачал головой:

— Плохо.

— Что ты говоришь?!

— Операцию будут делать. Не знаю, перенесет ли…

— Жаль Маку. Она так любит отца…

— Авксентий, извини меня, мне нужно позвонить Маке. Гоча без нее не спит, не ест…

— Да! Папаша среди ночи разбудил нас: сходите, говорит, узнайте, в чем дело, почему мальчишка надрывается.

— Извел нас совсем. До утра не унимался.

— Я спросонья и не сообразил, что Маки нет дома, а то пришли бы проведать.

— Твоя Цабу еще не проснулась?

— Разве так рано ее добудишься?

— Скажи ей, когда проснется, пусть зайдет поиграть с Гочей, может, развлечет…

— Так я ее сейчас же разбужу, Гено!

— Не надо — пока и Гоча спит.

— Ну, хорошо. Ладно. Как только встанет, так сразу и направлю к вам… Только бы помочь, а мы… Ее же Мака спасла от смерти, мою Цабу. Помнишь, когда у нее дифтерит начался? Тоже ночка была, скажу я тебе!..

Умывальник оказался пуст. Гено открыл дверь в подсобную комнату и вошел. Мать месила тесто.

— Ты уже встал?

Гено огляделся, ища кувшин с водой. Мать облепленной тестом рукой указала ему на стол в углу.

— Что делать теперь будем?

— А что?

— Дай бог здоровья моему свойственнику, но если ребенок опять не уймется… не знаю, как быть… хоть в воду бросайся…

Гено только сейчас заметил, как запали у матери глаза после бессонной ночи.

— Но пойми ты, там человек при смерти. Не может же она его бросить!

— Конечно, но…

— Ладно, хватит, — Гено забрал кувшин и вышел.

Он понимал, что мать беспокоит не только состояние Гочи. У нее была еще другая забота, быть может, более важная, но о которой она не смела заговорить так сразу.

Гено прекрасно знал цену своему шурину, знал, что за хорошую выпивку тот способен продать даже собственную сестру. Что бы с ним ни случилось, его не стоило бы выгораживать, но жаль Маку и особенно несчастного Симона. Только поэтому Гено ни о чем не заикнулся.

А если сказать теще?

При этой мысли Гено почему-то вспомнилась виденная где-то увеличенная фотография супружеской четы, которую носил по деревням бродячий фотограф, — плоские, ничего не выражающие лица, снятые в разное время и соединенные лишь волей фотографа; их ничто не связывало, они даже не знали о существовании друг друга.

Гено поплескал воды на шею, на грудь и лицо и, не убрав кувшина, шагнул к лестнице.

— Не уходи без меня! — мать выглянула в двери.

«Что еще?» — недовольно подумал Гено и быстро поднялся наверх.

Гоча все еще спал.

Перед тем как уйти на работу, Гено спустился вниз в подсобную комнату.

— Садись, сынок, я тебе хачапури испекла. И чай вот-вот закипит…

«Что-то она собирается сказать», — подумал Гено и, бросив на табурет сложенную вдвое газету, сел.

— Может быть, Марго вчера приходила? — спросил он.

Мать подняла голову и взглянула в лицо сыну.

— Приходила.

— Ну и что?

— Обрадовалась, что не застала вас.

— Но я, мама, еще не записывался в сваты. Я совсем по другому поводу ездил туда, — поспешно сказал Гено.

— Конечно, сынок, но могло же к слову прийтись. Вы бы и поговорили…

— О чем можно говорить при больном?

— Он убьет Марго, ее муж! Это изверг, а не человек! Ты же знаешь, какой он. Никого не пощадит — головорез настоящий!

— Нас они ни о чем не спрашивали. А теперь, когда дело сделано, разбитые горшки предлагают склеить.

— О чем же было спрашивать? Парню Мери нравилась, к тому же он брат твоей жены. А ты же знаешь, как они относятся к Маке, прямо боготворят.

— При чем тут Мака?

— Брат он ее, вот при чем!

— Брат. Но Мака есть Мака, а ее брат дурень, оболтус и пошляк.

— Никакой он не дурень. Ты это брось.

— Да говорю я тебе…

— Ничего, поумнеет. Молод еще, остепенится.

— Вот когда остепенится, тогда и женится, если захочет.

Гено встал.

— И, пожалуйста, мама, больше не говори об этом ни со мной, ни с Макой. Мы ничего не знаем.

— Послушай, сынок… Марго то же самое говорит — не дело из-за этого Гено с Макой беспокоить, но… — Она наклонилась к камину, подсыпала щипцами жарких угольков на глиняные сковородки и проговорила: — Совсем плохи дела.

Гено тут же припомнил вчерашний разговор с женой. «Может быть, она все знает и скрывает от меня? Хочет обелить братца в моих глазах?»

— А что случилось? — громко спросил он.

— Время не терпит, сынок… Только не хочу, чтобы Мака от меня об этом узнала: кто меня спрашивает! Теперь со старшими не считаются.

— Беременна Мери, что ли?

— Марго говорит, что да. Умоляла не передавать тебе, чтобы Мака ненароком не узнала. Но жаль девчонку до слез. А я, как сыну, тебе скажу: ради бога, ради всех святых поторопите вы это дело, допускать не надо было, но теперь уж ничего не попишешь…

— Да, дела… — пробормотал Гено и вышел из дому.

В редакции еще не было ни души, и он сразу же заказал разговор с Ианиси. Пожалуй, он не предполагал, что так рано Симон уже в больнице, но ему не терпелось. Его соединили с дежурным врачом. Потом, когда Мака сама позвонила ему, он не стал говорить с ней о брате, а сказал только, что ребенок не спит и не ест, а бабка волнуется.

«Ублюдок», — твердил он целый день, вспоминая о Бичико, и это слово так привязалось к нему, что ему стоило усилий, разговаривая с кем-либо, не сболтнуть его случайно.

В перерыв он выскочил из редакции, взял такси и съездил домой. Гоча играл с дочкой Авксентия — Цабу. Это немного успокоило Гено, но мысли о Маке не оставляли его ни на минуту. «Только бы отец ее немного оправился, только бы отец не был так плох. А с этим ублюдком будь что будет — негодяев не стоит жалеть. Но Мака?.. Это ей урок — нечего защищать такого братца…»

На обратном пути, когда показалось невзрачное, покосившееся здание редакции с типографией в полуподвале, он вдруг вспомнил: «Да… что это еще за Тхавадзе там объявился? Откуда он знает Маку, и что за дружба связывает его с Бичико?..»

Вечером, в начале одиннадцатого, в палату тихонько вошел Бичико. Он принес какой-то сверток, положил его на шкафчик возле койки больного, а сам остановился, виновато озираясь.

«Что это с ним? — Мака с удивлением наблюдала за братом. — Работа Джумбера? Ну, раз пришел, может быть, останется на ночь, а я съезжу домой и утром вернусь».

— Что говорят докторишки? — спросил Бичико.

Пожилой больной, закинул голову, глянул на него и почмокал губами. Молодому днем сделали операцию, и теперь ему было не до разговоров. Возможно, он и соглашался с Бичико и тоже невысоко ставил местных врачей, — в таком случае он соглашался с ним в душе.

— Отложили на завтра, — сказала Мака, не глядя на брата.

— Кто будет оперировать?

— Я не знаю этого врача.

— Но есть же у него фамилия?

— Хиджакадзе.

— А-а, это Джумбер его уговорил.

— При чем тут Джумбер? Он врач этой больницы. Не тбилисская знаменитость.

— Много ты понимаешь!

— И не хочу понимать, — Мака взглянула на спящего больного и, понизив голос, прибавила: — Ты должен сегодня остаться!

— Где?

— Здесь, вот в этой палате. Если отец спросит, где я, скажи — пусть не волнуется, я скоро вернусь. Мне надо съездить за Гочей. Утром сменю тебя.

— На чем собираешься ехать-то?

Мака не хотела затягивать разговора с братом:

— На чем люди ездят?

— Поезд завтра утром будет там, а не здесь. До половины третьего через Ианиси ни один поезд не пройдет.

— Проклятие! — в сердцах вырвалось у Маки. — А ростовский?

— Ростовский здесь не останавливается.

— Что же делать? Мальчишка опять не будет спать. Где ты пропадал до сих пор? Я бы на автобус успела.

— Если его завтра оперируют, ты и без меня могла уехать, чего ты, собственно, ждала?

— Ласки твоей и внимания. Только не я, а вот он! — Мака кивнула на спящего отца, но тут же прикусила язык и постаралась придать лицу спокойное выражение — ей не хотелось спорить с братом, особенно здесь, в больнице. — Ни на шаг меня не отпускает. Ты прекрасно знаешь, отец никогда не беспокоил нас…

— Это он тебя не беспокоил.

— А тебя? Хотел уму-разуму научить, так для тебя это беспокойство?

Дверь в палату приоткрылась, и вошла толстенькая, румяная медсестра. Мака с изменившимся лицом обернулась к ней:

— К телефону?

— Маку Лежава.

— Да, да, это я! Звонят?

— Да, к телефону.

— Господи, что же делать? — проговорила Мака, вскакивая, и почувствовала, как задрожала у нее нижняя губа.

Она оттолкнула остановившуюся в дверях медсестру и выбежала в коридор.

— Гражданка!.. — донесся до нее изумленный возглас толстушки.

Коридор показался бесконечно длинным. В комнате дежурного врача она не увидела ничего, кроме черной телефонной трубки, лежащей на толстом стекле стола, и, еще не поднеся ее к уху, крикнула: — Алло!..

— Алло! — повторила она, распутывая шпур и морщась, как от нестерпимой боли. — Что случилось, Гено, почему ты звонишь? Гено, ради бога, я слышу плач! Это Гоча? Откуда он?.. Ах, на машине Авксентия… Он и сейчас плачет, я же слышу. Боже мой! Дай ему трубку! Дай скорее! Гоча, Гоча! Родной мой, это я, мама!.. Да, мама, — она улыбнулась, прислушиваясь к детскому голоску в трубке. — Я сейчас приеду. Ты больше не плачь. Гено, не сердись на него! Я еду. Прямо отсюда. Да, да… Перехвачу какую-нибудь машину. Бичико здесь, он мне поможет. Через полтора часа буду у вас, сынок.

У дверей дежурки столпились санитарки и больные. Они удивленно переглядывались и пожимали плечами.

Даже не поблагодарив врача и медсестру, вызвавшую ее к телефону, Мака выбежала в коридор.

Когда она вернулась в палату, отец уже не спал.

— Что у них там, дочка?

— Ничего, отец, не волнуйся.

— Худо мне без тебя. Как в лесу я…

— Не бойся. Завтра все будет хорошо. Я сейчас говорила с Гено, — мне придется ненадолго съездить…

— Да, да, берегите Гочу. А мое дело пропащее. Маленького береги.

— Ступай! — Мака обернулась к Бичико. — Сейчас же ступай и достань машину!

— Вот дает! — усмехнулся Бичико. — Где я ее теперь возьму?

— На что в городе такси?

— Такси всего шесть штук, да и те такие раздолбанные, что за город не поедут.

— Не знаю! Достань частную! — Мака торопливо сняла халат и повесила его в изголовье отцовской кровати. — Пошли!

Бичико встал.

— Что за мальчишка у вас там такой? Видно, тоже буян растет.

— Тебе этого не понять. Ступай вперед.

— Мака! — окликнул ее отец.

— Я привезу его сюда, папа. Ты ведь тоже хотел его повидать, — она прикрыла за собой дверь.

Пройдя весь длинный больничный двор, она буквально пробежала через проходную у ворот и остановилась. Сзади слышались шаги Бичико.

Улица была пустынна.

Она огляделась. Бичико вышел на середину мостовой и встал там, засунув руки в карманы.

Мака подошла к нему.

— Позвоню Джумберу. Может быть, он согласится поехать, — сказал Бичико.

— Тхавадзе?

— Кто же еще? Остальные Джумберы на своих на двоих ходят.

— Ни в коем случае! Хватит и того, что он с тобой возится.

— Ни с кем он не возится. А ты лучше укороти язык и не болтай, чего не знаешь.

— Это я-то болтаю! — Мака вспыхнула от возмущения, но Бичико не мог увидеть этого в темноте. — Что может быть общего у меня с Тхавадзе? — сказала она и, понизив голос, добавила: — Я не знаю, кто такой Тхавадзе.

— Не прикидывайся. Ты прекрасно его знаешь, но вчера почему-то не поздоровалась.

— Откуда тебе известно, знаю я его или нет?

— Да уж известно…

— В таком случае, может быть, тебе известно и то, что ты мой брат?

— А тебя, кстати, никто не оскорбляет. Ни твоего надутого мужа.

— Это Гено-то надутый?

— Черт с ним, с твоим Гено. Вот еще!.. Человек к тебе с уважением, а ты…

— Не нужно мне его уважения. Пусть он тебя уважает.

Далеко на дороге засветились фары автомобиля.

— Могла бы поздороваться или хотя бы поблагодарить, что до дому довез. Ничего б с тобой не случилось. Тебя и твоего Гено спросить, так вы все на свете знаете и понимаете, — образованные!..

— Не тебе нас учить! А я не желаю знать твоих дружков-собутыльников! Не желаю, и точка!

Машина приблизилась настолько, что стал различим ее силуэт.

— Вон машина идет. Плати, сколько запросит!

— Не учи ученого. Это грузовая.

— Если б ты хоть на что-нибудь был годен, ты не пошел бы в лакеи к Тхавадзе! — вырвалось у Маки, и она решительным шагом пошла по дороге.

— Что ты сказала? — крикнул брат, нагоняя ее.

— Если ты хоть на что-то способен, если хоть кто-то в этом городишке считается с тобой, — сейчас же найди мне машину! — не оглядываясь, жестко отозвалась сестра.

— Я нашел тебе машину, но ты же не хочешь!..

Мака вдруг остановилась и замерла, прислушиваясь. Ей почудился детский плач. Огляделась. Она стояла у чьих-то ворот. В глубине двора, в доме, плакал младенец.

— Ты слышишь! — крикнула Мака. — Мне — хоть пешком идти!

На столбе с дощечкой «Остановка автобуса» тускло горела единственная лампочка. Изредка появлялись одинокие прохожие. По ту сторону дороги стоял торговый ларек, крашенный в зеленый цвет. В ларьке горел свет, и с улицы хорошо было видно продавца в белом халате, — он озабоченно щелкал на счетах и то и дело покашливал в кулак. Бутылочные осколки, разбросанные вокруг ларька, поблескивали в электрическом свете. Ночь стояла темная, безлунная, но небо было ясным, и несчетное множество звезд мерцало в нем.

Мака медленно прохаживалась по улице.

«Он еще не доехал… Где теперь искать машину?.. Да нет, найдет что-нибудь. Мало ли халтурщиков рыщет по городу. Им только заплати как следует, они хоть на тот свет с тобой поедут. Нет, конечно, машину он найдет. А что, если он вернется с Тхавадзе? Неужели Джумбер из-за меня подружился с моим оболтусом? А мне-то что за дело. Пусть… Может, и вправду поможет ему. Бичи прав: почему я не поздоровалась с ним? Из-за давно позабытых детских глупостей?.. Да нет, нет. Я просто не узнала его… Он был мальчишка. Вроде любил меня и пытался объясниться!.. Бичико не может быть лакеем ни у кого. Это я возвела напраслину, перехватила… Лучше бы он позвонил, теперь мы были бы на середине пути… А у Тхавадзе, оказывается, и телефон есть. Каков размах!.. Интересно, женился он? Наверно, женился, столько лет прошло… Хотела бы я знать, на ком?» Мака улыбнулась и незаметно огляделась. Улица была пуста. Через дорогу перебежала кошка. Мака пожала плечами. Даже если ее и увидят — мыслей-то не прочитать!.. «А она лучше меня?.. Глупости».

Подъехал автобус. Кроме Маки, никого на остановке не было. Водитель открыл дверь, коротко просигналил и отъехал, но возле Маки притормозил еще раз и только после этого покатил дальше.

Мака взглянула на часы. Они показывали почти половину двенадцатого.

«Скоро он появится. В час я буду дома, с моим маленьким Гочей. С Гочей и с Гено… Ах, сколько звезд на небе! Наши звезды… Отец, наверное, не долго протянет. Бедный папа… Нужно сразу же вернуться назад».

Она не чувствовала страха, наверное, от того, что рядом в ларьке была живая душа и горел свет. Свет горел и по ту сторону дороги в нескольких домах, за деревьями.

«Интересно, отчего там плакал ребенок. Он еще маленький, по голосу — грудной. Что, если и Гоча сейчас плачет?.. Скоро, скоро Бичико появится на машине. А если не найдет?.. Пусть берет у Тхавадзе и сам садится за руль. Ничего, сейчас даже женщины водят машину. Раза два я пробовала, когда родственник Гено — Нодар приезжал к нам на своем «Москвиче». Вот будет у нас машина, и я непременно выучусь водить. Нет, нужно ведь достроить дом. Да и потом — где нам взять денег на машину… Нодар подремонтирует своего «Москвича», и считай, что он наш, — Нодар ни в чем не отказывает Гено. Был бы он сейчас на ходу… Погоди! Но почему я не сказала Гено, чтобы они с Авксентием выехали нам навстречу? Авксентий не поленился бы для нас, я знаю… Он как-то особенно расположен ко мне, и я плачу ему тем же».

Опять проехал автобус.

Мака почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и обернулась: продавец ларька поднял застекленную раму и, облокотившись о стойку, разглядывал ее.

Маке сделалось не по себе. Она опять отошла к автобусной остановке и остановилась под тускло горящей лампочкой. «Он видел, что и в ту, и в другую сторону проехали по два автобуса. Стало быть, дамочка уезжать не собирается. Неплохо высчитано. Торговцы — они считать мастера…»

— Красотка!

Мака вздрогнула. Хоть она и ждала, что продавец вот-вот заговорит с ней, в первое мгновение испугалась, но потом шагнула к ларьку.

— Чего изволите? — Продавец чуть ли не по пояс вылез в окно. — Не стесняйся, дорогая, все, что душе угодно!

Мака остановилась и, глядя ему в глаза, сказала:

— Отстань. Сделай одолжение — отстань!

Продавец, как улитка в раковину, вполз назад и оперся подбородком об руки.

— А я что? Я ничего… Я говорю, может, нужно что-нибудь… Больница тут под боком, мало ли что человеку может понадобиться.

— Закрой свое окно, сделай одолжение, — повторила Мака.

Продавец опустился на стул. Теперь только его круглая голова возвышалась над стойкой.

«Сколько же прошло времени?» Мака вернулась на остановку и посмотрела на часы: стрелка отсчитала каких-нибудь шесть минут. «Хоть бы он сообразил одолжить машину у Джумбера».

Далеко на дороге показались ярко горящие фары. Автомобиль мчался на огромной скорости, и фары вырастали, приближались.

Мака облегченно вздохнула.

— Слава богу… едет.

Завизжали тормоза. Машина замерла, покачиваясь на рессорах. «Победа»?! Мака не двинулась с места.

— Быстрей! Чего стоишь? — послышался из машины голос Бичико.

Да, перед ней стояла «Победа», то ли синяя, то ли зеленая, но главное — не светло-коричневая.

Мака подбежала к машине и, еще стоя одной ногой на земле, крикнула:

— Скорее! Прошу вас, скорее!..

Как Мака и предполагала, сына пришлось забрать с собой. Теперь ей предстояло вечерами бегать из больницы домой, укладывать ребенка спать и возвращаться к отцу. Чтобы облегчить себе положение, она решила забрать в Ианиси свекровь — бабку Магдану, к которой привык маленький Гоча. К тому же свойственницы — Магдана и Ольга — поговорили бы между делом о Бичико и Мери и, быть может, с божьей помощью и с помощью Гено, который в свободное от работы время обещал наезжать, нашли бы выход из положения.

Таким образом, Гено оставался один и, провожая семью, вдруг остро почувствовал это.

— Как же ты теперь? — крикнула ему Мака из окна машины. — Позвони в школу. Скажи директору, что бюллетень я оформлю там, на месте, когда отец оправится… Но как же ты будешь без меня?

Звук мотора заглушил голос жены, а Гено все смотрел вслед отъехавшей машине и думал: «Она словно рада, словно гордится тем, что ребенок не может без нее, что отец не соглашался на операцию до ее приезда, что брата ценят из уважения к ней, а муж… как же ты без меня?..»

Пока машина не скрылась из виду, Гено стоял на дороге и смотрел ей вслед.

Утром он встал пораньше, наскоро позавтракал, запер дом и отправился в редакцию. За эти сумбурные дни у него накопилось много работы.

Он протиснулся между типографскими столами в свой кабинет и, пока не пришел его сосед по комнате, Шакро, работал, не поднимая головы.

Прежде чем взяться за бумаги и авторучку, Шакро надел сатиновые нарукавники, защищавшие пиджак, потом пригладил аккуратно причесанные редкие волосы и попросил у Гено разрешения воспользоваться телефоном.

Гено с улыбкой кивнул ему.

Шакро поговорил по телефону с каким-то директором, через каждое слово почтительно повторяя «товарищ директор», потом тщательно сложил на столе газеты, письма и вырезки из центральной прессы и, как только Гено дочитал гранки, обратился к нему:

— Пожалуйста, извини меня, я хочу спросить, как самочувствие твоего тестя?

Гено поджал губы и без слов покачал головой.

— Что ты говоришь? — огорчился Шакро.

— Сегодня будут оперировать, — сказал Гено. Он еще раз просмотрел гранки, зачеркнул целую фразу, дописал новую и отложил полосу в сторону.

— Мудрый я человек, — выждав приличное время, сказал Шакро и лукаво улыбнулся. — Ни за тещу переживать не приходится, ни за тестя.

— Мудрый ты человек! — проговорил Гено и проставил номер на полях отложенной полосы.

— Удели мне, пожалуйста, минутку, будь другом! — Шакро покосился на дверь. В коридоре послышались чьи-то шаги. Типография еще не работала.

— Слушаю! — отозвался Гено, вычитывая новый лист.

— Что собираются делать с Доментием?

— С редактором?

— Да.

— А что? — Гено поднял голову. — Почему ты спрашиваешь?

— Тогда, может быть…

— Что-нибудь случилось?

— Говорят, его переводят в райком.

— В первый раз слышу.

— Инструктором…

— Хотят убрать отсюда?

— Вот и сегодня он вызван к секретарю…

Дверь приоткрыла молоденькая корректор Циала Жгенти. Шакро поспешно надорвал конверт, лежавший на столе, и стал читать письмо.

— Доброе утро! — Циала улыбнулась Гено и подмигнула в сторону Шакро.

Гено без улыбки кивнул ей и поднял вверх большой палец: мол, Шакро вот такой парень.

Циала прижала руки к груди и закатила глазки.

Постепенно собрались типографские рабочие. Залязгали, застучали станки — рабочий день начался.

Редактор пришел часам к двенадцати, но Гено его не видел.

Во второй половине дня редактора опять вызвали в райком, однако вечером ему предстояло подписать номер, так что рано или поздно Гено надеялся застать его.

Поначалу он хотел дождаться редактора и поговорить, но станки грохотали с таким остервенением, что он с гудящей от усталости и шума головой встал и вышел на улицу.

С утра он ничего не ел, от этого на душе было муторно, скверно. Завернул в закусочную. Взял сосисок с пивом. «Вот и пиво уже разбавили. Значит, близится лето», — подумал он, ставя на стол допитую кружку.

Вышел опять. Присел на скамейке в сквере. Домой не спешил, — там его никто не ждал. Подумал зайти в библиотеку, но голова раскалывалась — не до чтения.

— Здравствуй, старина!

Рядом на скамейку устало опустился Ушанги Ахвледиани, университетский приятель Гено.

— А! Ты откуда?

— То есть как откуда? Я тут каждый день прогуливаюсь. Утром в один конец, вечером в другой.

— Ах, да, верно… Ну, как, ты все еще там? Не переменил работу?

— Кто ж мне поменяет железо на золото?

— Такое уж золото твоя деревня?

— По сравнению с той, где я работаю, — рекордный слиток! Хоть дорога приличная есть.

— Что говорят в отделе просвещения?

— Просветители? Я им уже не верю, пусть говорят, что хотят. Представь себе, пока я из дому пешком доберусь сюда…

— Почему же пешком? Разве к вам не ходит автобус?

— В такую рань, мой дорогой, автобусов не бывает — это во-первых. А во-вторых — ходят ли они вообще? А? Как ты думаешь? Шофер кричит — покрышек нет, и так пялится на меня, вроде дал их мне на хранение, а я не возвращаю.

— С покрышками действительно туго. На проселках они особенно быстро стираются.

— А потом, когда я, наконец, заберусь туда, — Ушанги махнул рукой в ту сторону гор, где была деревня и школа, в которой он работал, — и проведу там урок, можешь себе представить, на каком уровне он пройдет.

— Я думаю, твой урок все-таки будет неплох.

— Не обольщайся, — покачал головой Ушанги. — Потом возвращаюсь домой, а там, если хозяйством да виноградником не заняться, на учительскую зарплату семью не прокормишь. Не-ет! На библиотеку деревенскую кошусь, как на грешницу, как на искушение, боюсь, как бы не совратила…

— Почему перестал писать для нас? Без твоих заметок газета скучнее.

— Тогда я еще не сдавался. Брыкался, брат, из последних сил. А теперь…

Ушанги встал.

— Что? Уходишь?..

— Пойду. Виноградник нужно мотыжить и окучивать. Да и вина в чане убавилось, перелить придется… Эх, старина! — Заглянул бы как-нибудь на досуге, что ли? Хлеб без тебя черствеет и вино киснет… Нет, я серьезно, заходи — рад буду!..

— Узнаешь вон того? — Гено кивнул на мужчину, появившегося у входа в сквер, в конце аллеи.

— Представь себе, не узнаю. В самом деле не узнаю, — улыбнулся Ушанги. — По нашим конспектам институт окончил, а теперь где вынырнул?.. Эх, дай бог каждому!..

Мужчина, заложив руки в карманы кителя, неторопливо прошествовал в чинаровую аллею.

— Куда это он путь держит, хотел бы я знать?

— Не то что сейчас — когда он рядом сидел в аудитории, я и тогда не мог понять, куда он ходит и зачем.

— Пожалуй, и я пойду.

— Едем ко мне, если есть время.

— Нет, на такое я сейчас не раскачаюсь. Схожу, узнаю, может быть, фильм приличный сегодня, а потом домой. Тоже дел невпроворот — дом недостроенный стоит.

У выхода из сада Гено задержался:

— Слышал? Доментия переводят от нас.

— Куда?

— В райком. Инструктором.

— Если он, будучи редактором, выпивал, инструктором тем более не бросит.

— Да нет, не только из-за этого. Я думаю, из-за статьи. Я еще не говорил с ним, но мне так кажется.

— А что за статья такая?

— Да ничего особенного — на прошлой неделе материалы рейда были опубликованы, он их статьей сопроводил.

— Вот оно что!.. Посмотри, тебе кто-то машет.

— Где?

— Не там. Вон, около аптеки. В красном платье…

— А-а, наш корректор!..

— Циала? Все никак не выдадите замуж? Или не в силах расстаться?

С Циалой была незнакомая пухленькая девушка в платье с глубоким вырезом, низко открывавшим розоватую грудь.

— А эта пышка тоже корректор?

— В первый раз вижу.

— Мне сейчас не до светских разговоров. — Ушанги оглядел себя, издали поклонился девушкам, собираясь уйти, но Циала, смеясь смуглым чернявым лицом, преградила ему дорогу.

— Здравствуйте, Ушанги!

— Здравствуйте! — Ушанги угрюмо пожал протянутую руку.

— Ты куда, Гено?

— Никуда. Слоняюсь… Что это за хорошенькая девушка с тобой?

— Эта хорошенькая девушка?.. — Циала свысока глянула на подругу, которая была меньше нее ростом.

— Ну, я пошел, — Ушанги все-таки собрался. — Всего хорошего! Заходи как-нибудь, Гено.

— Напугал ты меня — автобусы не ходят…

— Куда? Куда? — заинтересовалась Циала.

— Ко мне в деревню. Вот и Циалу прихвати с собой.

— А эта девушка в чем провинилась? — Гено улыбнулся незнакомке.

— И ее тоже. Ну, бывайте. — И Ушанги ушел.

— Мог бы укоротить свои штаны… — хмыкнула Циала, глядя ему вслед, потом обернулась к Гено и спросила: — Признавайся все-таки, куда ты идешь?

— Успокойся, Циала. Я иду с вами.

— Нет, я серьезно. Мне ужасно интересно, куда ходят женатые мужчины.

— В кино собирался, — сказал Гено.

— Ой, а я его вчера посмотрела!..

— Не беда, посмотришь еще раз. А твоя подруга тоже уже посмотрела?

— Не знаю. Ты видела этот фильм, Тебро?

Тебро покачала головой.

— Тебро… Кто дал тебе такое чудесное имя? — Гено подался вперед и заглянул в лицо девушке, шагавшей рядом с Циалой.

— Мама, — с явным удовольствием ответила девушка.

— Давайте поедим мороженого, а потом можешь идти в кино.

— Один?

— Возьми с собой Тебро.

— Охотно. Но мы опоздаем.

— Можно на второй сеанс. Будь Мака дома, я не стала бы тебя задерживать.

— Верно, Маки дома нет! Значит, идем в наше «счастливое» кафе!

— Вроде, когда Мака здесь, ты так уж нигде не бываешь!

— Да, но тогда, сидя за столом, я чувствую над собой… — Гено понял, что увлекся, и замолчал.

— Сейчас же перестань! Тебро решит, что ты серьезно! — воскликнула Циала. — Если б ты только знала, Тебро! У него жена — сущий ангел!.. Фу, противный! — Циале хотелось показать подруге, что она на короткой ноге с начальством. — Если это кафе, — сказала она, входя в странное дощатое помещение, сколоченное в форме цилиндра, — то что же тогда амбар?

— А Тебро никогда не разговаривает или только сегодня?

— Тебро? — Циалу словно удивил этот вопрос. — Она еще заговорит. Потом.

Гено покоробило какое-то невысказанное (а может быть, как раз прозвучавшее в ее словах) превосходство.

— С такими глазами Тебро могла бы совсем ничего не произносить, — сказал он.

Циала вдруг порывисто обернулась к подруге и заглянула ей в лицо.

— Да, ее глаза умеют говорить…

Циала все-таки посмотрела фильм во второй раз. Во время сеанса она шепталась с Тебро, объясняла ей происходящее на экране, заранее рассказывала события.

Когда они вышли из кинотеатра, солнце уже садилось, и силуэты окрестных гор темнели на розовом небе.

— Что мне сказать дома: где я была?.. — захныкала Циала.

— Скажи правду. Тем более, что скрывать тебе нечего, — ответил Гено.

Циала сразу осеклась и, переждав некоторое время, заговорила обычным тоном:

— Гено, у нас к тебе дело. Ты не мог бы немного проводить нас?

Они пошли прочь от кинотеатра. Сзади, за их спинами, садилось солнце, и на пути у них легли тонкие удлинившиеся тени.

Словно желая помешать разговору подруги с Гено, Тебро потянула ее за руку.

— Пусти!

— Что она?

— Стесняется, — сказала Циала так, словно застенчивость вообще была не свойственна Тебро.

— Скромность украшает женщину.

— Знаем, знаем…

— Я вижу, Циала хочет сказать мне что-то интересное.

— Вовсе нет, — проговорила, наконец, Тебро.

— Ничего особенного, поскольку речь идет о простой протекции.

— Что я могу?

— Гено, я знаю, ты добрый человек, поймешь. Вот Тебро… она неплохая девушка, поверь. Пусть Доментий примет ее корректором — будет со мной работать.

— С нами, ты хочешь сказать, — поправил ее Гено.

— Да, с нами. Пятый месяц человек без работы. На заочном учится…

— Доментия собираются перевести.

— Может быть, он успеет до перехода сделать это. Он тебе не откажет. Я бы сама сказала, но лучше, если ты.

— Сказать не проблема…

— Вот и отлично!

На перекрестке Циала остановилась.

— А теперь я пошла. Утром, надеюсь, ответ будет известен, — и она, не оглядываясь, перебежала через улицу.

— Так мы остались одни, Тебро…

— Вам это неловко? Тогда я пойду.

— Нет, что ты! Напротив.

Они вышли к реке. На мосту Гено остановился, облокотился о перила. Река текла мутная, желтовато-коричневая и несла с собой измочаленные корни ив.

— Тебро, твои волосы того же цвета, что и корни ив.

— Циала говорит, что вы никогда не лжете.

— Это вовсе не потому, что я такой уж благородный. Неправда трудна, ее нужно придумать, а правда — вот она, смотри и говори.

— Вы пишете какую-то книгу?

— Нет. То, что я пишу, это не книга. Книга-роман. Пойдем, я тебе еще кое-что скажу…

За мостом дорога выгибалась влево, а справа, у основания отвесной скалы, оставался новый, еще не загудронированный участок пути.

Близилась ночь.

— Вы обещали что-то сказать…

— Да, сейчас, — Гено взял Тебро под руку. — Ты знаешь, какие у тебя глаза?

Тебро даже остановилась:

— Не знаю.

— Не удивляйся: когда в известковой яме набирается дождевая вода, она прозрачна и чиста, как твои глаза.

Дорога круче пошла в гору. В небе горела звезда.

— Может быть, посадим?

— Посидим.

Они сели на скатившийся к обочине высокий валун.

Совсем стемнело. Внизу лопотала невидимая в темноте река.

Тебро, притихнув, поглядывала на дорогу.

— О чем ты думаешь?

— О той звезде, что одиноко горела, когда мы шла в гору. Теперь ее и не найдешь… На таком огромном небе не нашлось ни одной звездочки для меня.

Она умолкла, и стало очень тихо.

— Что скажет жена, если увидит нас сейчас?

— Почему ты вспомнила о моей жене?..

Тебро промолчала.

«Она опять заговорит о Маке. Ей кажется, что она отнимает что-то у Маки, и это ее мучает».

— Я ничего у нее не отнимаю.

На этот раз промолчал Гено.

— Я ни у кого ничего не отнимаю, — шепотом продолжала Тебро. — Я сама несчастна. Для себя.

— Тебро!..

— С тех пор, как я разошлась с мужем… у меня нет друзей. Циала — моя лучшая подруга. Вы же видели? Она любит меня… Нет, жалеет.

Гено встал и обнял ее за плечи.

— Пойдем?

— Конечно. Не ночевать же тут.

На остановке автобуса кто-то поклонился Гено.

— Кто такой?

— Не помню.

— Идите. Нехорошо. Вас тут все знают.

В конце улицы показался автобус. Тебро подошла к Гено, взяла его за руку. Какое-то время она стояла так, потом, заметив на противоположной стороне позднего прохожего, поспешно отошла и встала там, куда должен был подъехать автобус.

Слава богу, наконец все было позади. Ослабевший Симон спал под действием наркоза. Напротив него, на застеленной койке, с раскрытой книгой в руках дремала Мака. Книгу эту она выпросила у доктора Хиджакадзе. Ей хотелось самой узнать что-нибудь о болезни отца. Но сейчас она была так измотана, что когда Бичико и племянник отца выходили из палаты, не смогла проводить их даже до дверей — легла на койку и закрыла глаза, вернее, просто дала им закрыться. Хорошо, если б хоть часа полтора никто не приходил. Единственное, что время от времени всплывало в ее сознании, это то, что вскоре отцу предстояла вторая операция. «Не перенесет», — думала она и чувствовала тяжелую, тупую боль.

В дверь тихонько постучали.

«Ах, как некстати, как я не хотела!..» Мака оглянулась — может быть, это медсестра, тогда она не встанет.

Нуца?! Она все-таки обрадовалась старой подруге, на цыпочках пошла ей навстречу и расцеловала.

— Мака, родная моя! Как вы? Что с дядей Симоном?

— Не знаю, вроде обошлось… Садись, Нуца, сядь…

— Спасибо.

— А как ты живешь? Давно тебя не видела.

— Да, забыла ты меня, Мака, совсем забыла.

Мака улыбнулась ей усталой открытой улыбкой.

— Нет, Нуца, милая, просто я давно не приезжала. Ну, что ты? Как ты? Не помирилась с мужем?

— Никогда!

Мака посмотрела в лицо подруге. Нуца отвела взгляд и, глядя на больного, сказала:

— Говорят, Хиджакадзе хороший хирург. Ты всегда знала, к кому обратиться. Меня так огорчила болезнь дяди Симона, как если б отец родной заболел.

— Ох!..

— Раньше и узнать-то никак не могла. С утра до ночи торчу на этой проклятой почте…

— Нуца, куда подевались ребята и девушки из нашего класса? Я никого не встречаю. Кето и Лиза вышли замуж — это я знаю. Ило защитил диссертацию — это тоже знаю, Уча продал свой дом…

— А почему, спрашивается?

— Наверное, переезжает куда-нибудь.

— Никуда он не переезжает. Просто головы на плечах нет, вот и вся причина.

— Он не женился?

— Зачем ему жениться?.. Кто мог подумать, что Уча когда-нибудь станет таким?

— Не знаю… Люди с годами меняются.

— Ты, наверное, не слышала еще, что Рубен женился на сестре Реваза.

— На маленькой Марго?

— Да, на младшей. Резо ни за что не соглашался на их брак. Ни на помолвке не был, ни на свадьбе.

— Рубен все такой же высокий и поджарый?

— Нет, раздобрел. А Марго все та же, что на твоей памяти, — Нуца вытянула руку на уровне груди. — Вот такусенькая… У Мелитона опять дочь, уже третья. Вчера его встретила — выпивший идет, с горя, говорит, пью…

— О чем горюет-то?

— Да разве забыла, какой он? Шутник.

— Знаю. Если б бездетным остался, сказал бы, что на радостях пьет.

— У Додо умерла тетушка, которая ее вырастила.

— Что ты говоришь?! Макро?

— Да. Она жутко переживала. До сих пор в черном ходит, в такую жару в черных чулках шерстяных.

— Додо ни в чем не знала меры.

— Не знала меры, говоришь? Любила она ее, вот что. Макро ей и мать, и отца заменяла…

— Додо и сейчас в банке работает?

— Ну, да! Ей помогли все, сложились, деньги собрали… Помнишь, как вы дружили?

— Я ее ни разу после школы не встречала. Года два назад искала, хотела повидать, помню, и у тебя спрашивала…

— Тогда, кажется, она в отпуске была…

— Нет, сдавала экзамены на экономический.

— Верно! Верно!.. Сдавала, да не сдала, не поступила. Этой зимой поговаривали, что она за Джумбера Тхавадзе замуж выходит.

— За Тхавадзе?

— Да. Но я не поверила. Это, говорю, все Додо нафантазировала.

— Почему же нафантазировала? Чем Додо ему не хороша! — Мака спохватилась, что не назвала его по фамилии и, опережая Нуцу, добавила: — Додо для Тхавадзе даже слишком хороша.

— Ну, нет уж, Мака! Джумбер в нашем маленьком городке…

— Ты всегда все преувеличиваешь, Нуца! — прервала ее Мака. — Просто директор винного завода — человек всем нужный и всегда на виду! Вот и все его достоинства.

— Неправда, Мака, у него очень отзывчивое сердце… Кстати, это он сказал мне, что дяде Симону сделали операцию.

— Да, Бичи сейчас у него работает…

— Когда у Додо умерла тетушка, он очень помог ей.

— Может быть, он в самом деле собирается жениться?

— Нет! Клянусь тебе, нет! Не то что Додо, — дочка председателя исполкома, писаная красавица, врач — с ума по нему сходила, а он ни в какую… — Нуца понизила голос и с застенчивой улыбкой прошептала: — По-моему, он все еще любит тебя…

— Перестань! И не стыдно тебе с серьезным видом вспоминать детские глупости?!

Мака нахмурилась, тихонько подошла к отцу и приподняла край простыни, которой он был укрыт.

«Зачем он дает людям повод говорить бог знает что? Женился бы уж. Тоже мне еще… этот…». Но кого она подразумевала под «этим», Мака не знала.

К больному подошла Нуца.

— Господи! — вздохнула она и тут же поспешно добавила: — Все будет хорошо, Мака, не бойся! Ты уж прости меня, на этот раз с пустыми руками, прямо с работы забежала.

— Ну, что ты, Нуца! Как не стыдно!..

Мака вышла за ней в коридор.

— Спасибо, что навестила!

— Я еще зайду на днях. Джумбер просил, чтобы я не шла без него, но я не дождалась, подумала — вдруг тебе не понравится…

— Зачем же ему с тобой? Он был с Бичи.

— Правда?

«Она думала, что я скрою…»

— Не знаю. Он заглянул ко мне на минуту: у нас там народ вечно толчется, не смогла с ним даже двух слов сказать. Ну, да бог с ним! О тебе совсем не поговорили. Сын уже большой, наверное, вырос?

— Да, большой мальчик, — кивнула Мака. — Он здесь со мной. Вечером сбегаю. Гено там один дома остался… Ах, только бы отец поправился, а остальное неважно.

— Я недавно статью Гено прочитала. Его, случайно, не перевели в «Комунисти»?

— Нет. Он в местной газете.

В конце коридора показалась крупная лысая голова Хиджакадзе.

— Очень хорошо, что операцию делал он, — Нуца глазами указала на хирурга. — Кажется, сюда направляется. Ну, я пошла…

Мака протянула подруге руку.

— Спасибо, Нуца!

За пять дней Гено звонил дважды, но Мака все-таки была в обиде на него. Прошлой ночью Маке наконец стало известно от свекрови, что Мери беременна. Это сообщение настолько всполошило ее, что она впервые почувствовала себя беспомощной. Она не рассердилась на брата, а пожалела его. А мужа обвинила в том, что он бросил ее одну расхлебывать эту историю, сам же остался в стороне, наблюдая, что выйдет дальше.

Мака не знала, как быть.

Когда у Гено обострились отношения с родней и он ушел из отчего дома, она была рядом, плечом к плечу, Когда свекровь переехала к ним, ребенок был уже не маленький и Мака могла отказать ей, но она, напротив, встретила ее куда почтительнее и ласковее, чем та ожидала. Мака верила в своего мужа, а он бросил ее одну в такую трудную минуту. И почему? Чтоб не ввязываться в неприятности.

Мери чистая, доверчивая девушка. Раз Мака шутя сказала ей: я скажу своему сумасшедшему брату, чтобы он похитил тебя. Это все, что Мака знала об их отношениях. А если Бичико оказался с ней где-то на пирушке, — в застолье все хороши! Надо же было узнать, расспросить, кто он? Чем дышит?

Ну, как теперь привести беременную на шестом месяце женщину в дом к старому Симону, и без того рассерженному на сына? Как объяснить все людям, знакомым, друзьям? А ведь есть еще и враги!.. Что может Мака?

— Доченька… — простонал больной.

Мака придвинула стул к кровати.

— Утром Гено опять звонил! — Она солгала не для того, чтобы обмануть отца. Ей просто нужно было упомянуть мужа.

— Ну и что?

— Сказала ему, что тебе лучше.

— Пусть вам будет лучше, а я…

— Если ты после каждого слова будешь плакать, я не стану с тобой разговаривать, папа.

— Как хочешь, дочка…

— Он огорчен, что не смог приехать.

— Пустяки.

— Да, еще вот что! Бичико, говорит, пора женить — загулялся.

С минуту отец молчал.

— Гено не мог этого сказать!

— Но сказал!..

— Мака, мне это наказание от бога, — он сын мой, но за что еще кого-то делать несчастным?

— А если она хочет выйти за него?

По сухим потрескавшимся губам больного пробежала горькая улыбка.

— Наверное, не знает его, бедняжка.

— Знает. Очень хорошо знает.

— Может быть, за столом где видела, в компании. Там он куда как хорош… Ты не в первый раз об этом заговариваешь, дочка. Я знаю Гено, и тебя, слава богу, знаю — не чужая. Вот я и думаю: как бы дело не было худо, а? В такое время вы не стали бы заниматься сватовством да свадьбами, если бы не прижало… Только я не хочу брать греха на душу, не-ет! Мне и своих грехов до того света не дотащить — больно ослаб… Плесни-ка сюда воды!

— Хочешь виноградного соку?

— Все равно… Ну, так вот, — продолжал Симон, отпив несколько глотков. — Делайте, как хотите! Тебе и твоему мужу предоставляю все права. Можете больше не спрашивать. Но мне тебя жалко, намаешься ты со своим братом. О матери я не говорю — она как-нибудь, худо-бедно доживет свой век.

— Отец, ты напрасно волнуешься. Все будет хорошо.

— Поступайте, как считаете нужным.

— Ладно, отец, ладно…

— Гено толковый парень. Предупреди его от моего имени — как бы маху не дал. Это дело расходов потребует, а у меня нет ничего, только смерть в глотке застряла, вот и все мои сбережения. У самого мальчишки костюм единственный появился с тех пор, как этот добрый человек на работу его устроил, так он уже дважды его в карты просадил. Тот, который он сейчас носит, то ли одолжил кто-то, то ли подарил — не знаю… Так-то, доченька… Одно скажу — дай бог, чтобы все обошлось! Дай бог! Дай бог!..

По петляющей в чайных плантациях грунтовой дороге, волоча за собой облако горячей пыли, мчался «Колхозник». У выезда на асфальтированное шоссе он задержался, словно раздумывая, и свернул налево. Километра за два до чайной фабрики шофер без спросу притормозил машину и остановился напротив закусочной, окрашенной в яркий голубой цвет.

Агроном дотронулся до локтя Гено и, скосив глаза в сторону заведения, вкрадчиво проговорил:

— Не будем ничего пить. Только одного цыпленка удушим.

— Само собой! Что за разговоры! — Председатель привстал и подтолкнул спинку переднего сиденья, тем самым как бы приглашая Гено и одновременно прося пропустить.

— Спасибо, я не хочу…

— Да ты что: святым духом, что ли, питаешься? — обиделся председатель. Обижало его не то, что нужно угощать работника газеты, а то, что еще приходилось уламывать.

— С удовольствием, но мне надо успеть на стройку.

Агроном взглянул на председателя, словно спрашивая: поверим или попробуем еще раз?

— Пообедаешь и поедешь, — сказал председатель.

— Нет. Не успею.

— Не будем пить, — ласково повторил агроном. — И заказывать ничего не будем, поедим, что у него готово… Рано еще…

— Нет. Если вы так уже хотите уважить меня, я бы попросил подвезти…

— Само собой! — прервал его председатель. — Машина в вашем распоряжении.

— Мне только до магистрали. На стройку.

— Это нам по пути. Подвезем.

— Не беспокойтесь! Вы обедайте, а я тем временем управлюсь. Всего доброго. Спасибо!

На магистрали, ведущей к стройке, Гено не стал дожидаться автобуса, а сел на попутный грузовик с прицепом, везущий арматурное железо.

Шофер, сухощавый, жилистый парень, видимо, только сегодня сбрил многодневную щетину, — скулы и подбородок его были совершенно белыми на темно-красном обожженном лице. Он вел машину медленно, осторожно, так как дорога была изрыта, расшлепана и кузов с прицепом, заваленным толстыми металлическими прутьями длиною в полтора десятка метров, то и дело громыхали и полязгивали.

Рядом с шофером сидел усатый старик, судя по всему, тоже случайный попутчик.

— Значит, строите… — заговорил он, видимо, утомленный долгим молчанием.

— Что? — Шоферу не до разговоров, дорога совсем разбита, едешь на сплошных колдобинах, а машина перегружена.

— Строите, говорю?

— Как видишь…

— Ну-ну, — старик покивал головой.

С Гено не заговаривают. Им кажется, что этот не их поля ягода.

Наконец машина выехала на ровный участок дороги.

— В этом месте собираются реку перекрывать, — сказал Гено.

— Ну-ну! — старик опять покивал, потом потрогал лежащую на коленях оплетенную бутыль. — И перекроют. Попомни мое слово — перекроют!

— Папаша, на что тебе пустая бутыль? — спросил шофер, когда машина, ритмично позвякивая грузом, покатилась под гору. — Стеклотару собираешь?

«Этот, видно, давно здесь, — отметил про себя Гено, — надоело о стройке говорить».

— А она у сына без дела стояла, — ответил старик шоферу. — Вот я и забрал, чтоб не рассохлась.

— В городе, что ли, сын-то?

— В городе. Теперь так заведено, — ехидно заметил старик.

На повороте мимо них промчались два самосвала. За ними, медленно волоча на сдвоенной платформе подъемный кран, полз грузовик. Шофер осклабился и помахал рукой водителю грузовика.

— Как нынче колхозные виноградники? — обернулся он опять к старику, но в это время заднее колесо машины ухнуло в яму, железо на кузове оглушительно лязгнуло, и старик не расслышал шофера.

— Ты что-то спросил?

— Я говорю, как нынче виноградники?

— Колхозные?

— Ну, да. Твои и без тебя знаю, что хороши, — не запустишь.

— Ничего. Лучше, чем в прошлом… Как переедешь через овраг по мосту, прежде чем в гору разогнаться, останови, я сойду.

— Ладно.

— Вон там видишь на пригорках виноградники?

— Ну…

— Это все колхозные.

— Знаю.

— Ты, видно, молодец, все знаешь… А и чай, и виноград вместе — это, брат, трудно, сил не хватает.

У въезда в село, на дороге, в тени акации стояла женщина с чемоданом. Увидев выехавший из-за поворота грузовик, она шагнула навстречу, но шофер пожал плечами и кивнул на пассажиров — некуда.

— Разве автобусы не ходят? — спросил Гено.

— Не ходят, а носятся, как оголтелые, только двух машин все равно не хватает.

Один за другим, громыхая легкими кузовами, промчались порожние самосвалы.

— Автобусов не хватает, а мы тут как тут, — заметил шофер.

— Останови-ка, сынок! — старик завозился, собираясь. — Хорош…

Машина стала. Старик заплатил шоферу, попрощался и вышел из кабины. Гено захлопнул дверцу.

— Что? Мало дал? — спросил он, взглянув на шофера.

— Старый человек, а то я бы ему сказал пару теплых слов…

— Может, у него нету больше.

— Пусть тогда скажет — за спасибо довезу. Не обогатят меня его гроши!

— Сколько получаешь?

— Зарплату?

— Да, оклад.

— Дело непостоянное: то больше, то меньше.

— Женат?

— Да.

— И дети есть?

— Двое.

Дорога спустилась к реке и некоторое время бежала рядом с хлюпающей на перекатах зеленой водой, а потом опять поползла в гору, и шофер сосредоточился, напрягся, глядя в ветровое стекло и позабыв о случайном попутчике.

Машина ползла все выше, и скоро река осталась далеко в ущелье. В этом месте русло ее неожиданно раздавалось вширь к делилось на два рукава — одни шумел внизу, под обрывом, а другой, огибая сухую, белую на солнце мель, тек в сторону.

«Что же писать? — думал Гено. — С чего начать? Главное, найти первое верное слово. У книжки должен быть герой. Электростанция — не герой. Герой должен быть человек».

— Как тебя зовут?

— Мелитон.

— А по фамилии?

— Маглаперидзе.

«Мелитон Маглаперидзе — он герой этой стройки? Электростанцию строят он и еще много таких…»

На спуске шофер выключил мотор и повел машину на холостом ходу.

— Вода закипела, — сказал он, мотнув чубом в сторону Гено.

— Бережешь машину?

Снизу приближался грузовик с цистерной.

— Что ты сказал?

— Машину, говорю, бережешь?

Мелитон любовно похлопал по баранке.

— Она меня кормит.

— Пьешь?

— Только ради этого и ишачу.

— Но у тебя же семья…

— Что же мне теперь — и выпить из-за них нельзя?

— Да, но…

— Нет, ты не думай, что я алкаш какой-нибудь, но по бутылке вина с ребятами кто же не выпьет при случае…

— Понятно…

Шофер остановил машину.

— Надо долить воды. Жалко машину с прицепом в такой подъем гонять. Пошли, попьем. Не хочешь?

По ту сторону дороги журча стекал по желобку родник. Мелитон вышел из машины. Гено тоже открыл дверцу и собирался выйти, но вдруг увидел, как две тоненькие акации на обочине медленно поехали назад, исчезли — зазвенели, зазвякали железные прутья в кузове, машина покатилась. Гено повалился на сиденье и повернул руль от обрыва, потом подтянулся к нему всем телом и сел на место шофера. У поворота осторожно затормозил.

Подбежал бледный как полотно Мелитон.

— Обошлось!..

— Ручной тормоз у тебя не держит.

— Да нет, держит. Но с таким грузом не удержал.

— Жизнь полна опасностей, — улыбнулся Гено.

— Да, на волоске, брат, были. Магарыч за мной. У тебя есть машина?

— Нажать на тормоз можно и без шоферской практики.

— Нет, это я к тому, что не запаниковал. Не растерялся.

— Поехали, Мелитон. Я спешу.

— Ладно, поехали.

Шофер влез в кабину, сел у руля и со вздохом облегчения улыбнулся миновавшей опасности.

— Хотел воды долить, но теперь не стану. Как-нибудь дотянем.

— Трудно придется в гору?

— Не особенно. Но жалко машину. Она ж как жена.

— Как жена, говоришь? — Гено засмеялся, вспомнив слова Авксентия.

Глава третья

До второй операции больному нужно было по возможности отдохнуть и окрепнуть — так считал доктор Хиджакадзе. Маке надоела бесконечная беготня в больницу, сидение в палате, разговоры, вздохи, выслушивание советов. Ей хотелось поскорее кончить все это и уехать, укрыться в тиши своего дома. Она соскучилась по мужу, по семье, даже по домашней работе, по школе и своим ученикам и сослуживцам.

Мери была не просто ее сослуживицей. Родственница Гено, она часто приходила к ним в дом. Мака прекрасно ее знает и совсем не удивляется тому, что она полюбила Бичико. Мери наивная, мечтательная девушка. В ней Мака видела столько нерастраченного чувства — она так ждала любви, что, скорее всего, сама обманула и соблазнила себя. И когда Мака узнала, что Мери беременна, это огорчило ее, но не очень-то удивило. Но где они познакомились? У Маки они не встречались. Где же в таком случае? У кого? Кто еще замешан в их отношениях? Хотя какое это теперь имеет значение!

Все пропало! У Бичико нет ни желания жениться, ни возможности содержать семью и ребенка, который через четыре месяца появится на свет. Даже если Мери и смолчит, ее братья — Хибрадзе — не потерпят такого позора, в особенности муж Марго — Джаба. Бичико или арестуют, или, даже страшно подумать… Симон хоть и сердит, но сын есть сын, как-никак наследник. Симон с перебитым хребтом строил свою жизнь, пять лет назад из последних сил перестроил дом, возвел его над подсобными комнатами. Для кого все это? Бичико продолжатель его рода. Случись с сыном беда, отец не перенесет. А мать если кого и любит на свете — так это Бичико.

Мака знает, что ее брат в один прекрасный день может махнуть на все рукой, и тогда свершится несчастье. Джаба Хибрадзе не оставит в живых ни Мери, ни ее соблазнителя и тем самым погубит и себя, и свою семью.

Бичико вчера не приходил в больницу. Если он и сегодня не появится, что тогда? Как быть? Где его искать?

А Тхавадзе?

Мака совсем забыла о нем.

Как же все-таки она не узнала Джумбера! Его вина — слишком переменился. Разумеется, она не стала бы припоминать школьные глупости и поздоровалась бы с ним, если б узнала.

Ведь все давно прошло. Они были очень глупы тогда. Мака ненавидела Тхавадзе за то, что он любил ее, любил терпеливо и самоотверженно. Такую поистине собачью преданность можно встретить только в детях. Они еще не знают страстей, они чисты и безгрешны. Если б Мака сказала тогда Джумберу: «Я тоже тебя люблю, и оставь меня в покое», — возможно, он и отстал бы. Теперь Джумбер всем хорош, что называется — вышел. Но тогда — прости, господи, слишком уж был невзрачен. Наверное, в день приезда он обиделся, когда Мака не узнала его. А ведь должен бы радоваться, что в нем не увидели прежнего Джумбера.

А глаза?..

Наверное, глаза не меняются с годами. И хотя Мака никогда не смотрела ему в лицо, единственное, что напоминает ей сейчас прежнего Джумбера Тхавадзе, это его взгляд.

Раньше, в студенческие годы, приезжая к родителям, Мака — что теперь скрывать — иногда вспоминала Джумбера, и ей даже хотелось повидать его, но она никогда не спрашивала, где он и что с ним. В тот злополучный вечер, когда Бичико порывался пригнать для нее машину Джумбера, она поступила неосмотрительно, неумно, отказавшись так категорически и в таком тоне, словно Джумбер был по крайней мере мужем, бесчестно ее бросившим.

Вышло очень нехорошо. Теперь в присутствии брата она вынуждена не упоминать Тхавадзе… Маке может помочь только Гено. Он должен приехать и спасти ее брата. Да разве только брата? Спасти ее прошлое, ее горькое, сладкое детство, спасти девочку, что бегала когда-то по этим проселкам. Если Гено не сделает этого, от его любви что-то убудет. Что-то убудет от Гочи. Нет, если Бичико погубит себя по своей глупости, — это будет не только ее гибелью…

Гено должен приехать.

У автобусной остановки стояли три женщины и мужчина. У мужчины было печальное, отечное лицо с бесцветными глазами. Он что-то бормотал себе под нос и разводил руками.

«Наверное, сына уложил в больницу», — подумала Мака и с сочувствием заглянула в его бледное лицо.

«Знакомый» продавец, облокотись о стойку, переговаривался с молодым человеком, с утра торчащим у ларька.

Горячий восточный ветер закручивал пыль и мусор.

Мака остановилась.

«Скоро ли автобус?» Она глянула на дорогу.

Словно вызванная неслышным приказом, в конце улицы показалась светло-коричневая «Победа».

Мака отступила назад, попятилась, укрылась за собравшимися на остановке людьми, но как только машина проехала, обругала себя. Почему она прячется от Тхавадзе? Почему избегает человека, который не преследует ее? Ей совсем не пристало прятаться. Напротив, Джумбер сейчас нужен ей, нужен, как каждый, кто может знать хоть что-нибудь о Бичико, кто может хоть чем-нибудь помочь.

Мака во многом осталась прежней девчонкой. Прошли годы, все старые друзья переменились, даже Тхавадзе стал другим человеком, а она никак не может избавиться от своего упрямства, от этой бесконечной смешной и выдуманной игры в прятки.

«Если он заметил меня, непременно вернется и подвезет, не до дому, так хотя бы до села. Ну и что в этом особенного?.. Я поблагодарю его за то, что он помог Бичико. Господи! Я знаю тысячи примеров, когда в молодости любили друг друга, а потом он женился, она выходила замуж, по между собой оставались друзьями…»

Джумбер многое может сделать для них. Бичико ему обязан. Гено он и слушать не станет. А сама она с той ночи, когда так грубо, так глупо крикнула брату — ты в лакеях у Тхавадзе, напрочь потеряла его уважение.

«Интересно, куда он поехал? Хоть бы уж скорей возвращался. Я, пожалуй, пропущу один автобус… Нет, пропускать автобус не годится. Может быть, он заметил меня и теперь подумает, что я жду. Но если он до автобуса поедет назад, я подниму руку и остановлю его. Да, подниму руку, даже помашу, чтоб выглядело непринужденней. Хоть бы автобус подольше задержался. Если он все-таки не заметит меня, я крикну, позову. А почему бы и нет? Что в этом особенного? Ах, черт! Вроде и училась ты, и жила в больших городах, а все такая же осталась деревенская девчонка…»

«Хорошо, если б Гено был с ним знаком! Приехал бы, объяснил: так, мол, и так, плохи у Бичи дела… Мне все-таки неловко говорить постороннему человеку: брат мой девушку соблазнил, женить теперь надо, так, пожалуйста, повлияй на него со своей стороны».

Когда светло-коричневая «Победа» остановилась перед нею, Мака не двинулась с места. Задняя дверца открылась — Тхавадзе смотрел на нее из машины. Женщины, стоящие на автобусной остановке, растерянно переглядывались. Только отечный мужчина со скорбным лицом ничего вокруг не замечал и бормотал себе под нос. Женщины, увидев, что ни одна из них не садится в машину, обернулись к Маке. Мака, словно спрашивая: «Это меня ждут?», прижала руку к груди, потом шагнула вперед, вдруг заторопилась, почти подбежала к машине и, еще не усевшись, захлопнула дверцу.

Машина тронулась.

Мака пересела вглубь, чтобы случайно не столкнуться в зеркальце со взглядом Тхавадзе.

«Молчит… Надо поздороваться».

— Здравствуйте!

Джумбер оглянулся.

«Те же глаза! Все те же, те же глаза!»

И хотя спокойная уверенная улыбка смягчила его взгляд, она отвернулась.

— Маке Лежава наше почтение!

«Почему он назвал меня по фамилии? Не надо обращать внимания. Если он скажет что-нибудь двусмысленное или неясное, я все обращу в шутку…»

— Вы очень изменились, Джумбер, я совершенно вас не узнала… Хотя прошло столько лет…

— А вы совсем не изменились.

«Он хочет сказать, что я для него все та же Мака?»

— Значит, вы меня сразу узнали?

Джумбер кивнул. В этом замедленном кивке было не только согласие.

«Господи, зачем я села к нему в машину?!»

— Почему же вы ничего не сказали? Я не узнала вас, и не мудрено, — вы стали совсем другим, — Мака почувствовала, что говорит как с близким некогда человеком, и попробовала переменить интонацию. — Надо было назваться. Мы… — Она хотела сказать «были бы рады», но сказала: — Нам это нисколько не было бы неприятно.

При этих словах Тхавадзе оглянулся.

— Не было бы неприятно? — переспросил он.

«Он не должен заметить, что я избегаю каких-либо воспоминаний».

— Конечно. Отчего же! — Мака засмеялась. — Что в этом могло быть неприятного? То, что вы были когда-то глупым мальчишкой?..

— Вы помните? — спросил Тхавадзе, и глаза его вспыхнули.

— А если и помню? — проговорила Мака, хотя не собиралась произносить этого. — Помню, как помню все свое детство.

«Хорошо, что я все сваливаю на детство. Но как это у меня вырвалось: «Глупый мальчишка…»

— Я не изменился с тех пор.

Мака почувствовала не отвращение, как когда-то, не неприязнь, а страх.

— Мы уже обсудили, кто изменился и кто нет, — холодно сказала она. — Поговорим о чем-нибудь другом.

«Нет, ни в коем случае нельзя было говорить: вы были глупым мальчишкой. Этим я словно приблизила его».

Машина свернула к мосту.

— Мне еще не домой.

— Где-нибудь задержитесь?

— Нет, просто нужно зайти на почту, отправить телеграмму, — она не сказала, кому собирается послать телеграмму.

— За мостом развернемся.

— Как хотите. Я и пешком могу дойти.

Тхавадзе оглянулся.

«А-а, опять нехорошо получилось. Я не должна унижаться до того, чтобы не позволять ему подвезти меня. Но каким образом он так верно все чувствует?»

Выйдя из машины возле почты, она высокомерно сказала:

— Если вам по пути, подождите меня.

Тхавадзе ничего не ответил.

«Ого!.. — думала Мака, поднимаясь по ступенькам лестницы на почту. — Какая сдержанность! — Ей очень понравилось это выражение, оно должно было задеть Тхавадзе и словно освобождало ее от чего-то. — Какая сдержанность! — повторила она и с улыбкой добавила: — Тхавадзе джентльмен… Когда я вернусь, он встретит меня возле машины и откроет дверцу».

Но, возвращаясь, она еще с крыльца увидела, что Тхавадзе сидит за рулем и просматривает газету.

Мака села в машину с мыслью, что чрезмерная холодность в разговоре ни к чему. Ведь Джумбер должен помочь ей, вернее, не ей, а Бичико, которому он и так во многом помог. Ну, и что из того, что он в разговоре обронил: я делаю это из уважения к твоей сестре. Этим он, наверное, предупредил, чтобы Бичико вел себя поосторожнее, не зарывался.

— Джумбер, скажите что-нибудь, — дружеским тоном начала она. — Почему вы все время молчите? Хотя вы никогда особенно не любили говорить.

«Ах, опять я свернула на прошлое. Не надо, не надо было этого делать…»

— Я многое должен сказать.

— А-а, — засмеялась Мака. — Ну, в таком случае молчите. У меня у самой есть к вам просьба.

— Наверное, о брате?

— Так же, как и вы, я прекрасно знаю, что мой брат — глупый мальчишка, — она подчеркнула это выражение, чтобы Тхавадзе подумал, будто оно просто пристало к ней или вошло в привычку, может быть, не очень красивую, но привычку. — Прошу вас, не говорите, что это у него по молодости, что он остепенится, — не успокаивайте меня. — Ей поправился этот искусственный деловой и холодный тон. — Вы, наверное, надеетесь, что он еще найдет себя… Разумеется, я только благодарна за все, что вы сделали для брата, но сама ни на что не надеюсь, — он уже не ребенок…

Машина замедлила ход.

«Не хочет, чтоб я говорила о Бичико».

— Я не понимаю одного: может быть, вы знаете, где он пропадает? Когда мы… Когда я и Гено приехали сюда, он всю ночь не появлялся. Где он вчера ночевал, никому не известно. На работу-то он хоть вышел?

— Не надо осложнять. Все намного проще. Он влюблен.

— Не верьте ему, Джумбер! Такие глупые мальчишки, как он, не знают, что такое любовь. То, что им кажется чувством, на самом деле совсем не то.

«Ага, это я здорово вставила. Хорошо!..»

— Возможно…

«Он соглашается. Не принимает на свой счет…»

— Такие, как он, могут погубить человека.

— Погубить?!

— Да, какую-нибудь наивную, доверчивую душу.

— Вы осуждаете девушек?

— Нет… почему же?.. Если они искренне любят… Кто любит, тот прав. Пожалуйста, поедемте быстрее. Я сегодня ушла из больницы пораньше, хочу немного погулять с сыном.

— А потом вернетесь?

— Куда?

— В больницу.

— Нет, сегодня не вернусь. Отцу лучше, мне тоже надо немного отдохнуть… Я очень вам признательна, Джумбер.

— Бичико сегодня опоздал на работу.

— Да?.. У вас ничего, кроме неприятностей, с ним не будет.

— Он ночевал у своей любовницы.

Мака вспыхнула и, оскорбленная, чтобы дать возможность заменить «любовницу» хотя бы на «возлюбленную», переспросила:

— Что вы сказали?

Тхавадзе ничего не ответил.

«Не берет назад своих слов. Упрямец».

Переспрашивать еще раз не имело смысла — Джумбер знал, что Мака расслышала его. Но и молчать не стоило — это могло сойти за обиду. Мака не знала, как быть.

Машина катилась по проселочной дороге. Еще немного, и покажется ее дом с облупившейся верандой и старым грушевым деревом во дворе.

— Помнишь этих гусей в овраге?

— Помню, только сомневаюсь, чтоб это были те самые гуси, — холодно ответила Мака, глядя в сторону.

— Те же самые. Ничего не изменилось.

— Для вас.

— Разумеется.

«Он не должен заметить, что я злюсь».

Машина остановилась.

Мака открыла дверь и поспешно вышла, чтобы не встретиться еще раз со взглядом Джумбера.

— Большое спасибо!

— Что передать Бичи, если увижу его?

— Скажите, чтобы поскорее шел домой.

Маке не терпелось отойти от машины.

— Может быть, его привезти?

— Нет, не беспокойтесь.

— Если он сегодня не появится, позвоните мне: двадцать четыре, двадцать четыре. Не забудете?

— Спасибо, но надеюсь, что это не понадобится.

— Напрасно вы так думаете. Дела у Бичико совсем плохи.

— Всего доброго!

Мака направилась к калитке и, не оглядываясь, быстро вошла во двор.

Ни во дворе, ни на веранде не было ни души.

В этот вечер Мака не пошла в больницу. «Сегодня объявится Бичико, пошлю его», — внушила она себе.

Мака боялась напороться где-нибудь на Тхавадзе.

«Все те же гуси в овраге, и ничего не изменилось… Если в нем сохранилось прежнее упрямство, теперь он на многое способен…»

Джумбер был первый мужчина, который полюбил Маку. Ну и бог с ним! И черт с ним! И ладно! Все давно прошло, как прошло детство, школа, корь. Остался только неприятный осадок от его нечеловеческого упрямства… Чудовище!.. Ни за что не отказался от своих слов. Нет, конечно же, он ничуть не изменился. Все тот же упрямец, идол, кремень! У нее мурашки бегут по спине, когда она вспоминает его взгляд.

«Вроде научился чему-то, дело в жизни нашел, на человека стал похож, но он прав, тысячу раз прав, — он ничуть не изменился».

Мать весь вечер плакалась, умоляла не уходить никуда, дождаться Бичико и обговорить, наконец, все. Она узнала от свойственницы, что натворил ее сын, и теперь твердила одно:

— Если с моим мальчиком что-то случится, я не переживу. Не ходи в больницу. Мы с отцом свое отжили. Надо о Бичико подумать…

Пожалуй, она была права. Теперь положение у Бичико было не лучше, если не хуже, чем у отца, и следовало позаботиться о нем, но Маку и раньше раздражали слова матери: ты женщина, ты улетишь в чужое гнездо, на кого же меня оставишь? На твоего отца я и раньше не могла положиться. Единственный, кто пригреет меня, это мой сын, мой Бичико. А ты… чем я была для своей матери, тем и ты станешь для меня.

— Не слушай ты отца, Мака. Язык не поворачивается сказать, но он не любит твоего брата.

— Не говори так, мама!

— Ну хорошо, хорошо… — пошла на попятную мать. — Молчу. Но ведь он оправился, можно теперь и не оставаться у него.

— Скажи уж, что вообще мне здесь больше нечего делать… — Не хотела Мака говорить этого при свекрови, но вырвалось, возможно, потому, что не надеялась она уговорить брата, не надеялась, что послушается он ее.

— А я что могу, несчастная, глупая баба! Что я могу? И зачем только на свет такая родилась! — зарыдала Ольга, колотя себя в грудь.

— Ольга, перестань! Детьми заклинаю, Ольга!.. — попыталась унять ее Магдана.

Мака видела, что одной ей дела не уладить. Даже муж, будь он здесь, не поможет. Разумеется, он скажет, что Бичико должен жениться, но если Бичико не хочет, он — наглости ему не занимать — тут же кинет в лицо зятю: ты просто боишься, как бы твою двоюродную сестричку не вышвырнули из дому. А Марго для Гено не двоюродная, а ближе, чем родная — сирота, выросшая в их доме. «Дела у Бичико совсем плохи», — сказал Тхавадзе, тем самым давая понять, что без него не обойтись, да и знает он больше других. «Ночевал у своей любовницы…»

— Мака, — Ольга утерла слезы, сложила руки на груди и вздохнула. — Ты вроде знаешь эту девушку?

— Она работает со мной.

— А-а… Ну, так если она порядочная…

Мака смолчала. Сейчас ее раздражала даже Мери: почему ничего не сказала? А что, собственно, она могла сказать? Собираюсь влюбиться в твоего брата, и не глупость ли это? Не обманет ли он меня? Или что еще? К тому же Мака однажды пошутила: я уговорю моего сумасшедшего брата похитить тебя. Пустяк, но Мери чувствовала, что она нравится Маке, и, может быть, это в чем-то содействовало ее сближению с Бичико.

— Вот Магдана говорит, что она… — Ольга взглянула на свойственницу, как бы предлагая высказаться.

— Лучшей жены сыну родному не пожелаю! — тут же подхватила Магдана. — Если б у меньшего моего жена хоть наполовину была, как Мери, я б на руках ее носила, слова обидного не сказала бы.

— Не разведенная, — проговорила Ольга, — и не… — хотела сказать «гулящая», но постеснялась.

— Честная девушка, видит бог! Такими бы честными и чистыми вырасти нашим деткам! — Магдана погладила по головке спящего внука.

Ольга взглянула на дочь:

— Что же делать?

— Мери — достойная девушка.

— Ну и что?

— Не знаю, — Мака не хотела показывать при свекрови, что здесь не нее делалось по ее разумению. В этом она винила не только брата, но и мать, и потому раздраженно закончила: — Я улетела из этого дома, я здесь гостья, залетная ласточка…

— Не надо, доченька! Он твой брат, твоя плоть и кровь! Не говори так. Лучше дай знать Гено, пусть приедет. Отца из больницы заберем…

— Телеграмму Гено я уже послала, но не уверена, что он приедет.

— Приедет. Если получит твою телеграмму — непременно приедет! — топом бесспорной убежденности сказала Магдана, давая почувствовать свойственнице, как уважают ее дочь муж и вся мужнина родня.

Мака хотела еще возразить матери, что, в конечном счете, не ей, а любимому сыну решать все, так с ним и обсуждай, ему и внушай, если он, конечно, появится, — но смолчала.

Отговорившись головной болью (голова и в самом деле гудела), она разделась и легла рядом со спящим сыном, бережно прижав к груди его теплое слабое тельце.

Она заснула поздно, и незадолго до пробуждения ей приснился ужасный сон.

В комнате, в которой она сейчас спала, стоял телефон. «Если в деревнях появились телефоны, почему его нет у Гено», — удивлялась Мака.

— Мы намного ближе вас к районному центру, — говорила Ольга, косынкой вытирая пыль с черного аппарата. — Мой сын его провел, мой Бичико…

— Ах, мама, мама! Чудна́я ты женщина. Что же ты платком его вытираешь? Взяла бы какую-нибудь тряпку… А вообще-то на что вам телефон? Кому звоните? Самого его дома не бывает. Для тебя, значит, постарался?

— Как же не бывает, дочка? Он теперь все время дома.

В комнату кто-то вошел. Мака решила, что это брат, и отвернулась.

— Мака! Родная моя, Мака! — Она почувствовала на плечах нерешительное и ласковое прикосновение рук.

— Мери? Что ты здесь делаешь, Мери?

— Разве я не живу здесь?..

— Ах, да… да! — Мака помнила, что Мери еще не должна быть в этом доме.

— Я давно уже твоя невестка, — ласкаясь, сказала Мери и спросила: — Случайно, не помешала? Позвонить зашла…

«Если она беременна, почему это не заметно?» — подумала Мака, но тут Мери сняла трубку, и Мака, прерывая себя, торопливо и громко крикнула:

— Не тронь, Мери! Не звони! — Ей показалось, что окрик, против желания, получился грубым и Мери обидится, однако ничуть не бывало — «невестка» с кроткой улыбкой взглянула на нее. Мака в растерянности вышла из комнаты.

На веранде тоже стоял черный пузатый телефон, и Ольга протирала его кончиком косынки. «Да их тут целых два! Только на что они им?»

Следом за Макой на веранду вышла Мери.

— Не работает, — сказала она, виновато кивая на дверь, — я позвоню отсюда.

— А разве не все равно?

— Нет.

— Ах, опять вы меня не слушаетесь! — вспыхнула Мака и оглянулась на мать, но Ольги уже не было на веранде.

Мери опять улыбнулась ей кроткой, мягкой улыбкой, сняла трубку телефона и набрала: двадцать четыре — двадцать четыре.

— Ты хоть знаешь, кому звонишь?

— Бичико.

— Это заводской номер?

— Да. А ты думала, Джумберу?.. Мака, милая, поговори, пожалуйста.

— Нет, нет, что ты!

— Мне опять нехорошо… у меня такая тяжелая беременность.

— Алло! Алло! — слышалось из трубки, по это был голос не Бичико, а Тхавадзе.

Мака в ярости бросила трубку, но голос продолжал звучать: «Я не смог забыть тебя, Мака, ничего не изменилось, я по-прежнему люблю тебя, Мака…»

— Мери, что ты сделала! Что ты натворила, Мери! Где ты? — Мака вбежала в комнату. Перед нею стоял Тхавадзе. Мери куда-то пропала, исчезла, словно ее вовсе не существовало. Мака оглядывалась, ища, куда бы спрятаться, наконец распахнула дверь шкафа и влезла в него. Ручка на двери была такая же, как на автомобиле.

По сторонам побежали крыши домов и верхушки деревьев, еще выше небо и клочья облаков. Это было похоже на полет, но нет, машина катится по чему-то твердому.

Пол под нею прозрачный, и видны бегущие назад телефонные провода. Машина перескакивает со столба на столб, и при этом ее подкидывает, как на ухабах.

— Остановись, Джумбер!

— Это невозможно. Мы рухнем вниз.

— До каких же пор мы будем скользить так по проводам!

— Не знаю. Теперь нам не остановиться.

— Почему ты так мчишься?

— Он догонит нас.

— Кто? — Мака глянула вниз. — Господи боже мой! Что же это? Дом на дороге! Мой дом! Остановись, Джумбер!.. А Гено? Что это с ним? С ума он сошел? Водрузил дом на колеса и едет. И Гоча у него на коленях! Что же мне делать? Смотри, черепица с крыши валится, вдребезги… А Гоча-то как рад, сынок! Весело ему, что дом катится. — Маке захотелось высунуться в окно, но она ударилась об стекло, попробовала открыть двери — дверь не поддавалась.

— Ах, что же это! Помогите! Черепица вся осыпалась, а Гено и не замечает.

— Крикни ему, пусть отстанет!

— Гено, что ты делаешь? Гено!

— Гонюсь за тобой, Мака! Что мне еще остается делать?

— Дом развалится, Гено! Забыл ты, с какой любовью мы строили его, возводили по камешку. Гено, треснула стена! Остановись!

— Да это же дом, а не машина! Как его остановишь?

— Джумбер, тогда ты поворачивай! Вернись назад или открой мне дверь!

Но они помимо своей воли разгоняются все быстрей. Джумбер уже не смотрит вперед. Он обнимает Маку, раздевает ее. Мака не дается, отбивается, задыхается.

— Они видят нас, Джумбер! Оставь меня!

Улица внизу полна народу. Гено еле ведет свой дом сквозь толпу, чтобы не сбить кого-нибудь.

— Гено, осторожнее! Не ушиби мальчика!

Маленький Гоча смотрит вверх и смеется.

— Пусти меня, Джумбер, или я выброшусь! Я же совсем голая!

— Не выбросишься! — говорит Тхавадзе. — Двери не открываются.

— Мне стыдно, Джумбер! Что скажут люди!

— Пусть говорят, что хотят!

— Руки! Руки убери!.. Пусти! — крикнула Мака и проснулась.

Раскрыла глаза. Сердце колотилось так, что она невольно схватилась за грудь. Ее всю било, как в лихорадке, и она мучительно долго не могла вырваться из сна. Ей легче далось бы это, будь в комнате хоть чуточку посветлее.

«Господи, не дай сбыться!..» Эти слова первыми пришли на ум, но она не смогла произнести их. Она хотела сказать что-нибудь, все равно что, только бы убедить себя, что виденное было наваждением, кошмаром. Так случалось в детстве, когда она летала во сне: хотелось приземлиться, найти опору и удержаться, и, проснувшись, она хваталась за решетку кровати; исчезнувшее сновидение все еще сохраняло силу реальности, ей было страшно, и она долго не отпускала рук от решетки. Сейчас она хваталась за слова, стараясь как-нибудь выдавить их из себя и тем самым избавиться, отгородиться от сна. Она шевельнулась и тотчас ощутила в своей руке локоток Гочи. Она прижала к горлу теплые пальчики сына и прошептала ему в ухо:

— Господи, не дай сбыться этому сну!

Мальчик завозился, глубоко вздохнул и повернулся на бок.

— Жизнь моя, почему ты смеялся? — упрекнула его Мака и почувствовала, что успокаивается.

— Долго ли до рассвета?

В той стороне, где она ожидала увидеть бледное пятно окна, стояла кромешная тьма. В противоположной мерцала тусклая звезда. Она долго смотрела на звезду и медленно приходила в себя. На комоде тикали часики. Хотела встать, включить свет, но побоялась разбудить сына и передумала. Она знала, что теперь не заснуть до утра, а в темноте ночной кошмар мог вернуться к ней.

— Хозяин! — послышалось вдруг ей. Этот робкий, нерешительный окрик вспугнул ее, сердце опять заколотилось так, что она прижала его рукой. Прислушалась, но из-за шума крови в висках не смогла разобрать, во дворе ли кричат, или кто-то не спит в доме.

«Включу свет и прикрою газетой, чтобы не разбудить Гочу, — подумала она и удивилась, — а я, оказывается, трусиха… Все-таки надо включить…» Но не шелохнулась.

Кто-то, стоявший во дворе под грушей, крикнул еще тише:

— Хозяин!

«Нет, нет! Мне не мерещится. Что-то стряслось! Какая-то беда! Может, сон и вправду длится мгновение — я услышала крик, вот мне и привиделось бог знает что. Подойти к окну. Вор услышит, что в доме люди, и уйдет, а своих надо встречать».

На какое-то время все стихло. Маке почудилось, что сердцебиение мешает ей расслышать осторожные шаги по траве.

— Мака! — раздалось под самым окном.

Она не заметила, как села на постели.

— Мака, не пугайся, Мака!

Голос был знакомый, но Мака не узнавала его. Робкий, тихий оклик не походил на зов путника, сбившегося с дороги. Казалось, он предназначался только Маке и никого не хотел будить, кроме нее.

Вся дрожа от страха и ожидания, Мака встала и, пригнувшись, на цыпочках подошла к окну.

То ли ее увидели со двора, то ли услышали звук шагов, но стоило ей подойти, как тот же голос прошептал:

— Не пугайся, Мака, это я, Марго!

Мака смотрела во двор, туда, где темнело грушевое дерево, и потому не сразу заметила женский силуэт под самым окном.

— О господи! — Она провела рукой по лицу и, ссутулясь, вернулась на кровать и села.

Во дворе зашуршали шаги но траве: видно, Марго пошла назад, к калитке.

«Кто-то ждет ее на дороге. Только не Гено…»

Она нашарила на полу войлочные шлепанцы, одела материнский халат, висевший рядом на стуле, и, шепча про себя: «Господи!.. Господи, господи!.. Что-то стряслось! Беда какая-то!» — вышла.

Во дворе она сбилась с тропинки. Высокая росистая трава замочила ноги до колен.

Взглянула на небо. Взмолилась: «Помоги!»

У калитки задержалась.

«Куда я иду? Я не знаю, кто там».

— Марго, ты?

— Я! Я, Мака, лучше б мне не рождаться на свет!

— Что случилось, Марго?

— Для тебя ничего страшного — не пугайся. Надо мной беда, над несчастной моей головой!

— Все живы, здоровы? Не скрывай!

— Все здоровы. Не бойся…

Мака не поверила, шагнула за калитку.

— Ты одна?

— Нет, Мака.

— Кто с тобой?

Марго медленно клонилась.

— Что с тобой, Марго! — Мака подхватила ее под руки. — Тебе нехорошо?

— Погоди, — Марго высвободилась. — Погоди!.. — Она опустилась ниже, и Мака почувствовала прикосновение ее рук на коленях.

— Что ты делаешь?! — Она попыталась отступить, но Марго не пускала ее.

Мака вспомнила объятия Тхавадзе во сне.

«Вот и сбылось, — притихнув, подумала она. — Сон в руку».

— Ноги твои целую, Мака!

— Встань, Марго! Встань, милая, и скажи, что у вас стряслось?

— Не встану. Если хочешь, чтобы сказала, дай на коленях сказать…

— Боже мой! — в отчаянии вырвалось у Маки. — Что же это? Боже мой!

— Нету у нас дороги, кроме как к тебе, Мака! Ты должна спасти моих детей, как спасла бы Гочу. Обо мне не думай…

— Но что я могу? Объясни… Ну, встань же наконец, Марго!

— Нет, дай сказать!

«Сон в руку, ох, сон в руку! Вот так же он не отставал ни за что и целовал колени».

— Марго, дорогая…

— Пропали мы, Мака, пропали! Перебьет он нас, если ты не спасешь — не поможешь!

«До Джабы дошло… Бедная женщина…»

— Господи! Но что я?.. — Она наконец высвободилась из рук Марго.

— Ты одна можешь нам помочь! Ты спасешь моих детей и бедную Мери!

— А где Мери?

— Здесь она, еле вызволила; выкрала, считай, хоть сердце и не на месте — боюсь, как бы не застал он нас… Молиться на тебя буду, Мака!

Мака только сейчас заметила стоящую неподалеку маленькую машину и насилу подняла Марго с колен.

— Так что же случилось?

— Еле, Мака, еле спаслись, родная! Ну, прямо на волоске были. Если б не влезли на чердак и не подтянули лестницу, не унесли бы ног. Кто-то, чтоб у него язык отсох, сказал ему по пьяной лавочке: таких любовниц, как твоя сестра, у Бичико не две и не три. Он, бешеный мой, и болтуна в кровь избил, а потом как прибежит домой! О-ой!.. Натерпелась я страху за все это время, знала, рано или поздно дойдет до него. Потому и упросила тетушку Магдану сказать тебе. Не следовало, но что мне оставалось делать, скажи! — Марго, дрожа всем телом, искала в темноте ладони Маки, чтобы прижать их к груди и расцеловать.

— Гено ты не говорила?

— Не сказала… Побоялась я. Он умница, не станет связываться с Джабой, но ведь мужчина — раз стерпит, другой, а на третий взорвется. Ничего лучшего не придумала, как к Авксентию явиться, попросила отвезти нас сюда. Сам не согласился — зачем же на грузовике по такому делу, — пошел к Нодару и растолкал его среди ночи.

— Нодара?

— Да, он и привез нас. Ну, скажи, Мака, что я еще могла сделать? О себе я и не думала — ее прибил бы… Ты знаешь, какая Мери безропотная, добрая. Когда у меня двойня родилась, одну девочку она выходила, ночей не спала. Ты все поймешь, ты не такая, как они. Ах, господи! Ты и невестка мне, и сестра, и все на свете! Не виновата она… Любила и любит твоего брата, по любви все это вышло, не из-за распущенности.

— Знаю, Марго, знаю К чему столько слов? Я понимаю…

— Ты все понимаешь, Мака, ты все знаешь. Что делать? Разве женщины никогда не оступались?

«Разве женщины никогда не оступались?..» Мака высвободила руку и потянулась к дороге. Марго прижалась лицом к ее плечу, замочив его слезами.

— Мака, дорогая моя, умница… Устрой так, чтобы хоть какое-то время пожила она у вас. Коли он совсем остыл к девчонке и не захочет, то уйдет она и хоть будет разведенная жена, хоть ребенок от мужа будет. Ты все можешь, если и сама… — Марго осеклась на полуслове.

Мака почувствовала, что эти чрезмерные просьбы и уговоры понадобились Марго потому, что она сомневается в ней самой.

— Скажи прямо, что тебя так мучает? Ты не веришь мне?

— Что ты, Мака?! Ты и не знала ничего…

— Я не про это.

— Мака, — Марго опять заплакала и прильнула к ее плечу. — Ты, Мака, гордая, самолюбивая. Может быть, и тебе…

— Что мне? Говори.

— Может быть, и ты не хочешь, чтобы твой брат женился на опозоренной, но хотя бы на время… Я знаю, какая ты добрая! Твоему Гоче будет светить в жизни твоя доброта.

— Марго, я очень люблю Мери, — сказала Мака.

— Твоими устами мед пить, ласточка моя, умница! Господи! Если Маку Лежава ждут какие-нибудь беды, подари их мне, господи!

— Я хочу ее видеть, Марго. Где она?

— Не ругай ее, Мака. Ты же понимаешь ее положение…

«Какое у нее доброе сердце. Большое и доброе. Где только оно умещается в этом крошечном теле» — подумала Мака, мельком взглянув на Марго.

— Я попробую ее утешить.

— Я знала! Я знала, что ты нас спасешь!

Нодара в машине не было. Сзади, забившись в угол, сидела закутанная в платок Мери. Когда Мака протиснулась и села рядом с ней, Мери наклонилась и положила голову ей на колени, как делают это дети, когда сон одолевает их.

Она не плакала и не говорила ни слова.

Некоторое время все молчали.

«Откуда им знать, что я ничем не могу помочь, что братец уже вторую ночь не появляется, а я даже понятия не имею, где его искать, не знаю, пьянствует он или играет в карты».

— Он, случайно, не выпивши? — дрожащим голосом спросила Марго.

— Который теперь час?

— Вторые петухи кричали.

— Рано еще. Я думала, больше.

— Да разве ж это рано? Но ты нас обнадежила — хоть десять ночей глаз не сомкну!..

«Вот тебе и сон в руку. Теперь придется позвонить».

— Я переоденусь сейчас и вернусь.

— Куда-нибудь поедем?

— Да. Я забыла сказать: Бичи нет дома.

— Где он? — не отрывая лица от колен Маки, слабым голосом простонала Мери.

— Не знаю.

— Не знаешь?! — Это так поразило Марго, что Мака невольно солгала.

— Он оставил номер телефона на случай, если отцу что-нибудь понадобится…

— Ах, боже мой! Симон… Прости меня, глупую, Мака! Голова кругом — совсем растерялась. Как он? Получше?

— Получше.

— И слава богу! Мы были в больнице — я и это забыла сказать. Нас не впустили. Сказали, что тебя там нет.

— После операции я первую ночь не с ним… Позовите Нодара, я сейчас вернусь. — Мака легонько приподняла закутанную в платок голову Мери и вышла из машины.

«Завтра приедет Гено. Раньше он не получит телеграммы. Надо было на работу послать. А что если он рано уйдет из дому и допоздна не вернется?»

«Завтра он приедет, а сейчас другого выхода не остается, — говорила она себе в дороге, лаская голову Мери, подрагивающую у нее на коленях. — Надо что-то делать…»

Огни всюду были погашены, только в нескольких домах на балконах горели электрические лампочки.

Раньше Тхавадзе жил недалеко, позади правления колхоза, в бездорожном тупике. Теперь, раз у него телефон, значит, он перебрался в райцентр… Какое время звонить постороннему человеку, — вторые петухи кричали! И что ему сказать?

«Ох, Бичико, Бичико! Лучше б тебе не рождаться на свет, только бы не вынуждать меня к этому!..»

Маленький разбитый и развинченный автомобиль с хрипом и кашлем катился по неровной грунтовой дороге.

— Нодар!

— Что? Приехали?

— Нет. Останови за поворотом. Ближе не стоит к правлению подъезжать — пешком дойдем.

— Ладно.

Машина остановилась, Мака с Нодаром вышли, Марго вылезла следом за ними.

— Со мной пойдет Нодар, — сказала Мака.

— Хорошо, Мака, родная. Тебе видней.

«Видней мне, как же! Я ничего не знаю!..» Она и в самом деле не знала, что делать.

Ей совсем не хотелось идти сейчас в правление. Если сторож окажется знакомым, завтра все село будет знать, что дочь Симона Лежава среди ночи звонила Джумберу Тхавадзе. Лучше доехать до города и позвонить с почты. Да, да, именно так и надо сделать. Даже если сторож не узнает Маку, Тхавадзе-то ему во всяком случае известен. И наутро он разболтает, что какая-то женщина примчалась ночью в правление и позвонила Джумберу. Мир тесен, и в конце концов выяснится, кто была эта женщина.

Над входом в правление горела яркая лампочка. В здании было темно.

— Спит, наверное, — Мака задержалась у калитки.

— Если вам неудобно, я разбужу, — Нодар просунул руку в щель и нащупал засов.

— Нет, нет, Нодар, пусть спит. Город в двух километрах, наверное, и брат мой там, — и, не дожидаясь ответа, она повернула назад.

— Ну, что? — Марго шагнула из темноты им навстречу. Голос у нее дрожал. — Почему так быстро?

— Позвоним из почтового отделения, Бичи должен быть в городе…

— А-а…

«Марго волнуется. Теперь, раз уж приехала, надо позвонить, что бы там ни случилось. Тем более, что она знает — у меня нет другого пути… Почему Тхавадзе все знает? Завтра приедет Гено, и я ему расскажу как на духу. И про то, как он меня подвез от больницы, и о чем говорил. Мужчине легче понять Джумбера».

Центральная улица города была ярко освещена.

«Хорошо бы Мери до утра отвезти к нам. Но если Бичико узнает — взбесится, навязалась, мол, и вовсе исчезнет, на пушечный выстрел потом его не заманишь. Да и Мери с Марго не пойдут на это. Ко мне Марго ее привезла, не то Мери сама — голову даю на отсечение — сбежала бы куда-нибудь, пряталась бы по соседям или совсем уехала бы подальше без следа. Но куда Марго денется с двумя детишками на руках, к кому ей податься? Даже на день боится оставить их с больной свекровью. Спаяла их сегодня судьба, связала накрепко…»

Поднимаясь по лестнице на почту, Мака подумала, что если б не так поздно, она наверняка встретила бы здесь Нуцу, а Нуца поразговорчивей колхозного сторожа, и на следующий день весь район знал бы в подробностях их историю. Будь у них с Гено телефон, она сейчас позвонила бы домой. Надо послать еще одну телеграмму — на работу. Да, да… хорошо. Послать телеграмму на работу, а потом позвонить Тхавадзе… Господи, о чем она будет говорить с ним среди ночи?

— Нодар, я пошлю телеграмму, а ты пока сходи приведи Марго.

— Хорошо.

«Все, кроме моего брата, слушаются меня. Наверное, даже Тхавадзе не откажется помочь».

Мака написала телеграмму, расплатилась с немолодой телефонисткой, осовело поглядывающей на нее красными от недосыпания глазами, и, когда в дверях появилась Марго с Нодаром, открыла дверь телефонной будки. Открыла, но не вошла.

— Нодар, — сказала она. — Позвони ты. Ты все-таки мужчина… То есть, не все-таки, а мужчина, — она даже не почувствовала неловкости от своей бестактности: перед той неловкостью, что предстояло ей испытать, эта была пустяком.

— Какой номер?

— Номер? Ах, да… даже и не помню точно, — Мака задумалась. Она не обманывала Марго и Нодара, она не хотела помнить, но помнила. — Кажется, двадцать четыре — двадцать четыре…

Все то время, пока Мака вспоминала номер телефона, Марго в упор смотрела на нее, словно вспоминала вместе с ней. Тут она просияла:

— Умница моя! Если останемся живы, мы с Мери молиться будем на тебя.

— Отвечает мужской голос, — сказал Нодар.

— Мужской голос?

— Да. Что говорить?

— Скажи…

— Мака, поговори ты, он, наверное, знает тебя и уважит, — попросила Марго, дотрагиваясь до ее руки.

Нодар передал ей трубку.

— Я слушаю. Алло! Слушаю…

«Он, — Мака не смогла ничего сказать. — Разговаривает со мной, лежа в постели», — почему-то именно это пришло ей в голову.

— Я слушаю вас. Алло!

«Не злится, что его разбудили среди ночи. Знает, что я звоню. Откуда он все знает?»

— Ничего не слышу…

«Понимает, что мне трудно говорить…»

— Мака, родная моя!.. — Марго протиснулась в будку и захлопнула за собой дверь.

— Это квартира Тхавадзе?

— Джумбер у телефона.

— Вас беспокоит Нижарадзе, сестра Бичико Лежава…

— Да, да!..

— Простите, что я так не вовремя.

— Что вы, что вы! Не извиняйтесь. Мы не спали — ведь завтра воскресенье.

— Ах, да, я совсем забыла!

— Ваш брат у меня.

— У вас? — обида кольнула Маку: все-таки она не ожидала в такое время застать Бичико у Тхавадзе. — Какой дурак, — тихо проговорила она.

— Он зашел поздно, а тут были друзья, сами понимаете — обычай нашего стола… Ну и засиделись. К тому же он пришел навеселе, проведал отца в больнице и на радостях выпил.

«Проведал отца? Тхавадзе запомнил мои слова: сегодня не вернусь в больницу, и послал оболтуса проверить».

— Он очень пьян? Попросите его к телефону.

— Это можно… — Мака почувствовала, что Джумбер не собирается передавать трубки, словно говоря: скажи мне, скажи, все равно без меня ничего не выйдет.

— Позовите его к телефону! — Мака повысила голос, но, понимая, что ей придется просить помощи у Тхавадзе, добавила: — Если он, конечно, не уснул за столом.

— Нет, он не спит.

Мака чувствовала, как дрожит прижавшаяся к ней Марго.

— Вы понимаете… — У Маки дрогнул голос, и она предпочла замолчать, чем говорить с Тхавадзе дрогнувшим голосом.

— Я слушаю вас. Говорите, не стесняйтесь… Если я только что-нибудь могу…

«Подбадривает. К тому же ему кажется, что со мной Гено».

— Понимаете, такое положение: мы обязательно должны повидать моего брата, и немедленно… — она перевела дух.

— Понятно.

«Понятно? Нет, пусть он поймет и то, что я не знаю, как быть, только до завтра, пока не приедет Гено!»

— Дело в том, что моего мужа нет здесь.

— Ах, вот как…

«Да он просто издевается: даже если муж и будет здесь, все равно без меня ничего не добьетесь, — вот что означает его «ах, вот как?»

— Он приедет завтра утром.

— Я постараюсь сделать все возможное.

— Это зависит от вашего отношения к Бичико. Вам судьей ваша дружба.

— Разумеется.

— Что вы нам посоветуете?

— Сейчас, в эту минуту, вести переговоры не совсем…

— Но это нужно именно сейчас, сию минуту! — прервала его Мака.

— Если б я знал, где вы находитесь…

— Я звоню из почтового отделения.

— А не могли бы вы… — Он не договорил, замолчал, подождал. Мака решила, что не стоит грубо отказываться от несостоявшегося приглашения.

— Не знаю. Лучше бы вам приехать.

— С удовольствием. Но удастся ли поговорить на улице?

— Конечно, конечно… Это ничего. Город спит, и на улице ни души, кроме нас.

«Он держит у себя Бичико, как заложника, — решила Мака, выйдя из телефонной будки. — Он все понял без слов, обо всем догадался. Может быть, и до Джабы должно было дойти именно сегодня, не вчера и не завтра, а именно сегодня вечером. Мой брат ни в чем не виноват, он просто глуп, как пробка, это его единственная вина. Хм, Тхавадзе подружился с ним… Как бы не так! Это Бичико и мамаше кажется, что он с ним подружился… Но для чего все-таки? Из-за меня?»

— Ну что, Мака? Что, моя радость, что? — спрашивала Марго.

— Сейчас привезет, — Мака не смогла сказать «придет». Тхавадзе привезет ее брата и, если она не даст ему никакой надежды, увезет назад.

— Какой он оказался чудный! — проговорила Марго. — Добрейший святой человек!

— Кто? Тхавадзе?

— Да. С которым ты разговаривала.

— Ты знаешь его?

— Видела раза два, если это тот, что приезжал к нам. Машина у него своя…

«Ах, он и там побывал… Своя машина, — еще не известно, чья на нем рубаха, что за деньги шальные! Бедный мой брат… Вот не думала, что Тхавадзе когда-нибудь так поумнеет!..»

Нодар отошел в сторону, оставив женщин одних, и от нечего делать разглядывал ярко освещенную витрину магазина.

— Мери! — Мака села рядом с притихшей девушкой и положила руку ей на плечо. — Я должна все знать.

Мери взглянула на нее, но тотчас опустила голову.

— Где ты познакомилась с Бичико?

— У тети Васаси.

— Это двоюродная сестра моей свекрови, — объяснила Марго. — Ее дочь — Вардо, подружка Мери, работает в нашей библиотеке.

— Как Бичико попал туда?

— Тетка Васаси кем-то приходится Джумберу…

— Если ты что-нибудь знаешь — говори, не скрывай! — теребя Мери, настойчиво попросила Марго.

— По соседству с тетушкой Васаси когда-то жил некий Тхавадзе, дядя Джумбера. С тех пор у них и дружба идет.

— Где вы встречались с Бичико?

Мери смутилась.

— В библиотеке… У Вардо…

— Чтоб ей сгореть на медленном огне! — проговорила Марго при упоминании имени Вардо.

— Он, случайно, не на машине приезжал?

— Приезжал и на машине, — вступила опять в разговор Марго. — Но чаще присылал Вардо, чтоб никто ничего не подумал. Не скажу, чтобы Бичи хотел перед людьми ее ославить.

— А Тхавадзе оставался у этой самой Васаси?

Мери ничего не ответила.

«Ну, да, — решила Мака. — Сам оставался, а машину им отдавал».

«Только для чего? Зачем? — все настойчивее спрашивала она себя. — Потому что он любит меня? Но разве ему не известно, что у меня муж, ребенок, семья? Может быть, он из-за меня не женился на Додо? Додо знала, что он когда-то был влюблен в меня. Я тоже знала об этом и все-таки позвонила. Не могла не позвонить… Я все расскажу Гено. Завтра он приедет, и я все ему расскажу. Да какое уж там завтра — вот-вот светать начнет. Нет, Гено должен знать. Он поймет меня, поймет, что я не могла подвести, погубить людей. А Тхавадзе просто обязан все уладить, тем более, если это дело им самим подстроено. А потом… потом я уговорю Мери отвадить Бичико от него. Заставлю ее сказать… не ее заставлю, а сама скажу, — не то, что Джумбер из-за меня подружился с ним, — нет, я просто скажу, чтобы он не водился, не знался с Тхавадзе. У Тхавадзе не может быть ничего общего с близкими мне людьми. Эта ночь будет последней…»

— Кажется, едут, Мака! — сказала Марго.

Мери еще ниже опустила голову.

Мака не оглянулась. Она смотрела вперед, на Нодара, который все еще стоял у освещенной витрины и теперь разговаривал с черным, как галка, милиционером.

— Пусть едут! — сказала Мака и добавила про себя: «Пусть едут, я не прячусь. Завтра я все расскажу Гено…»

Свет фар приблизившегося автомобиля скользнул по лицу Марго, и Мака увидела на нем облегчение, какое появляется у беспомощных людей при малейшей надежде на спасение.

— Приехали, Мака, дорогая. Все будет, как ты скажешь!..

«Я думаю, Бичи любит ее… Кто близко узнает Мери, непременно полюбит. Вернее всего, это Тхавадзе не разрешает ему жениться, пока не получит какой-то надежды, — Мака не смогла выразить словами, на что хотел надеяться Тхавадзе. — Пока не увидит, что я сочувствую ему, — она улыбнулась в душе. — Он не так уж умен…»

Мака открыла дверь, только когда приехавшие выключили свет фар.

Бичико, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не шататься, пошел ей навстречу.

— Кто потревожил мою любимую сестру в такой поздний час? — сипло проговорил он.

— Прибыли дружки жениха! — улыбнулся Тхавадзе. Рука его была горяча.

«Это он мне. Забывает, что я уже была невестой». Мака взглянула на брата. В неоновом свете улицы он показался ей бледным и каким-то пришибленным. «Нет, хватит ему пьянствовать и не спать по ночам. Хватит бедненькому».

— Не заставляй меня разглагольствовать попусту. Ты все знаешь сам… Скажи, что собираешься делать? — спросила брата Мака, чтобы не дать Тхавадзе первым заговорить об их семейном деле.

— Что? Навязывается? Виснет на шею? — вроде бы грубо спросил Бичико, но на этот раз он показался Маке намного тише и покорнее, чем когда-либо.

— А вы что скажете, Джумбер?

— Я на вашей стороне.

«Много ли он требует за эту солидарность?» Мака взглянула ему в лицо, но не сумела изгнать из его зрачков хищника, и отвернулась.

Стало тихо.

— Можно ли еще думать об этом?

— Кто такие? Чего им надо? — Бичи кивнул на маленькую машину, стоящую рядом. Он был явно растерян.

«Жалкий, несчастный, он даже понятия не имеет о сегодняшних событиях, — подумала Мака и перевела взгляд на Тхавадзе. — Зато вот кому все известно…» Но в эту минуту и Тхавадзе показался ей тусклым и незначительным, и она, почти торжествуя, подумала: «Он понял, что я раскусила его, и теперь всем своим видом показывает, что делал это лишь из любви ко мне. Надо сделать вид, что я не сужу его слишком строго».

— Пора вспомнить нашу старую дружбу, Джумбер. Помогите нам, иначе ничего не получится!

— Мы можем поехать ко мне…

— К вам? — Мака словно раздумывала. — Зачем? Не такое уж положение у моего брата, чтобы везти жену в дом друга. Если он сумеет поставить дело, у него и дом есть, и кров. Я уже договорилась с нашими. Они ждут.

— Ждут? — Бичи поднял голову и с надеждой взглянул на сестру.

«Не такой уж он бессовестный, как мне казалось».

— Я думаю, вы поймете меня, Джумбер. Неловко везти невесту в чужой дом, это как-то некрасиво. — К ней вернулась интонация вчерашнего разговора с Тхавадзе, которая не могла быть приятна ему. — В такое время женщина беспомощна, и мужчина должен показать себя мужем, а не юнцом.

— Согласен, — кивнул Тхавадзе. Последние слова задели его.

— Конечно, можно бы и к вам, но поверьте — так будет лучше, — Мака почувствовала, что ей пора замолчать, пора вообще прекратить разговор: в любую минуту она могла сорваться и, не сдержавшись, проявить свое давнее «дружеское расположение» к Тхавадзе.

Она отвернулась от Джумбера, громко сказала:

— Поезжайте за нами! — И пошла к машине, но тут же усомнилась, достаточно ли твердо прозвучали ее слова; а вдруг она поспешила, и теперь, когда их машина тронется в путь, Тхавадзе повернет свою назад и вместе с Бичико укатит восвояси. Она шагнула к «Москвичу», взялась за ручку дверцы и остановилась, всеми силами сдерживаясь, чтобы не оглянуться. Ей показалось, что, если увидят ее испуганное, беспомощное лицо, — все рухнет. Она переждала немного, открыла дверь и села рядом с Мери.

Нодара за рулем не было.

Пока он увидел, что все уже решилось, пока подбежал и завел машину с полувыдохшимся аккумулятором, прошла целая вечность.

— Как можно скорее, Нодар! Поспеши!

Сзади включили мощные фары и пристроились след в след.

— Слава богу! — громко вздохнула Мака — удержать эти слова в груди было невмоготу — и прижалась к плечу Мери.

Мери тихонько всхлипывала.

— Господи, пошли радость в дом Маки Лежава! Господи, даруй ей долгие, счастливые годы! — как молитву, твердила Марго.

Машина мчалась, дребезжа стеклами и подскакивая на рытвинах.

После той поездки, когда Гено спас от аварии машину Мелитона, он еще дважды был на строительстве ГЭС и теперь каждый день собирался основательно засесть за работу.

Он многое знал о стройке, был знаком с рабочими и инженерами, но написать о них не мог. Как и о чем писать? — думал он. Никогда еще первое слово не давалось ему с таким трудом.

Еще до отъезда Маки Союз журналистов известил Гено о том, что его заявка на книжку принята, однако если он не пришлет рукопись до сентября, ее перенесут в план следующего года.

Пока и до сентября времени оставалось достаточно, но это была первая сравнительно крупная работа Гено, от которой многое зависело в будущем, и он хотел не торопясь, без спешки поработать над ней.

Мака понимает это, но она не понимает, как трудно написать хорошую книжку, пусть даже брошюру. Она предана и верна во всем… Поможет, пойдет навстречу, но и ей нужно отвечать тем же, такой же заботой и вниманием. Если Гоча, не дай бог, простудится, все должны думать только о нем; если у ее брата неприятности, все, кто любит Маку, должны встать бок о бок с ее братом; если отец болен, она все ночи напролет просидит возле его постели и будет требовать, чтобы и муж, и брат, и даже свекровь стояли над его головой, предупреждая малейшие желания больного.

Она наверняка обижена из-за того, что Гено сейчас не с нею и не улаживает путаных дел ее беспутного брата.

Вчера вечером он позвонил в больницу, но ему сказали, что Мака ушла. Видно, Симон оправился и теперь она помчалась на помощь брату. Она готова лезть вон из кожи, только бы покровительствовать своей родне.

Если Мака думает, что тишина и одиночество самые лучшие условия для работы, она глубоко ошибается. Раньше Гено тоже так казалось, но вот уже сколько дней потерял он впустую: знает — дома его не ждет никто, и то с одним проболтает за кружкой пива, то с другим засидится за бутылкой вина. Два последних вечера запирался с твердым намерением поработать, но опять не вышло. Сидит, работает, вдруг слышит — зовут: соседу что-то понадобилось, или у мальчишек воздушный змей запутался в ветвях тутового дерева. Опять садится, а вокруг куры квохчут, мышь кадку в подполье грызет. Слишком тихо, слишком как-то спокойно в доме, мешает это, не дает сосредоточиться. А тут уже вечер поздний на дворе. Надо хотя бы стакан чаю выпить? Надо. Значит, вставай и кипяти. Можно, конечно, и потерпеть и вовсе обойтись без чая, но все равно как-то пусто вокруг, и Гено не может собраться с мыслями — привык он к шуму и на работе и дома. Вот и теперь его опять тянет в сторону от неначатой рукописи и он думает о жене, ее брате и о Мери, которую знает с детства и которая, конечно же, достойна лучшей участи. Раз жизнь Симона вне опасности, теперь этот бездельник должен жениться, вот и весь разговор. Обязан жениться, хоть такое замужество и постыдно для Мери, но пусть пеняет на себя — сама виновата.

Утром, придя на работу, Гено первым долгом спросил о редакторе.

— Вызван на бюро, — сказали ему.

Гено тут же повернул назад, собираясь идти в райком, но голос Циалы остановил его.

— Куда путь держишь, Гено?

— Мир велик…

Циала спрыгнула к нему с двухступенчатой лесенки, подбежала и схватила за руку.

— Если б ты только знал, как я тебе благодарна!

— Благодари Доментия, а не меня.

— Как жаль, что его переводят…

— Ничего не поделаешь…

— Ух, чтоб им пусто было! Почему они не оставляют его в покое…

— Доментий тоже не без греха.

— Ну, что уж такого в этих рейдовых материалах? Подумаешь, событие!.. Как там фамилия этого?..

— Прости, но я не знаю, кого ты имеешь в виду.

— Ну, того, которого он не пропечатал… Неважно. Ты слышал? Он, оказывается, пожаловал домой к Доментию, привел троих детей и заставил их реветь до тех пор, пока они слезами не изошли, а растроганный Доментий не пообещал вычеркнуть его из статьи.

— Тоже слабость. Ведь у других жуликов тоже есть дети и, может быть, даже больше трех.

— Но Доментий по доброте…

— Был такой фильм: «Закон есть закон».

— Ах, какая прелесть! Я обожаю этот фильм. Тото в нем просто бесподобен!

— Ну, ладно! Не заводись! — Гено с улыбкой поднял руки, словно готовясь зажать себе уши.

— Молчу, молчу… Но все-таки он бесподобен!

— Я очень спешу, Циала. Когда Тебро выходит на работу?

— Тебро? Ты думаешь, я каждый день вижу ее?

— Я совсем этого не думаю.

— Наверное, с понедельника. Да, чуть не забыла: она хочет устроить вечеринку и пригласить тебя и еще кого-то…

— Кто? Тебро?!

— Да, Тебро.

— Кого же она хочет еще пригласить?

— О-о, это тайна!

— Несмотря на то, что тебе она известна? — Гено засмеялся. — Ладно, Циала, потом договорим…

Когда Дурмишхана Зосимыча только назначили председателем исполкома, он сразу же во всеуслышание объявил:

— Никаких приемных часов! Моя дверь открыта для всех и всегда.

«Ах, какой внимательный, какой простой человек!» — заговорили в городе о новом председателе.

Гено пришел в исполком с одной целью: упросить Дурмишхана Зосимыча повременить с переводом редактора на новую работу. В районном масштабе Доментий отменный журналист, к тому же редкой души человек. Его слабость — любовь к вину — ни для кого не новость, а что касается злополучных материалов рейда, он, конечно, перестарался с ними, но ведь для пользы же дела — взяток не брал и родственников своих не выгораживал…

В приемную вошли двое рослых мужчин, похожих друг на друга, как братья. Они сразу же сняли шапки, но не повесили их на вешалку, а заложили за спину и стали прохаживаться по комнате.

Один из них был директор совхоза, другой — старший агроном. На следующий день Гено предстояло съездить к ним в хозяйство за материалом, и он по выработавшейся журналистской привычке собрался было заговорить с директором, но в это время в дверях показался Дурмишхан Зосимыч. Приветливо улыбаясь, он поздоровался со всеми и прошел в кабинет. Следом за ним, но с другим выражением на лицах, озабоченные и строгие, вошли в кабинет заместитель с инструктором.

Секретарша забрала со стола газеты и письма, тоже исчезла за дверью и, вернувшись, пригласила директора совхоза и агронома.

Старуха в черном, сидящая у самой двери в кабинет, удивленно взглянула на секретаршу, но промолчала.

Толстая, дебелая женщина с гладким, лоснящимся лицом недовольно заерзала, оглядывая присутствующих, и проговорила:

— Теперь его не дождешься!

Прошло с полчаса, прежде чем из кабинета, обливаясь потом, выскочил инструктор и, не глядя по сторонам, бросился к выходу.

Кроме Гено, в приемной дожидались очереди шесть человек. Двое из них, видимо, были колхозники. Они не садились, а стояли у стены и теребили свои войлочные шапки.

Зазвенел звонок. Секретарша процокала в кабинет, тут же выйдя, отправилась куда-то по длинному коридору и вернулась с двумя запотевшими бутылками «Боржоми» в руке.

Вошли начальник управления водного хозяйства и главный инженер. Они тоже сняли шапки и, несмело озираясь, открыли дверь кабинета — видно, были срочно вызваны.

— Теперь конца им не будет, — повторила толстуха с гладким, лоснящимся лицом.

— Что верно, то верно, — поддержал ее Гено.

— Раньше назначалось определенное время для посетителей, приходил — и за час тебя принимали. А теперь весь день его ждешь — не дождешься.

— У каждого свой метод.

Гено позвонил в редакцию, предупредил, что задерживается в исполкоме, выкурил сигарету в коридоре, потом еще одну.

Прошло не меньше двух часов, прежде чем он открыл дверь, ведущую в кабинет председателя исполкома, и оказался перед другой такой же обитой дерматином дверью. «Что за секреты у него, — за одной дверью не сказать».

Дурмишхан Зосимыч встал ему навстречу, приветливо пожал руку, приготовился слушать.

«Он, видно, неплохой человек, — подумал Гено, но тут Зосимыч придал лицу серьезное и строгое выражение. — Вот чего не хватает Доментию, он всегда одинаковый, мягкий, улыбчивый, а когда напьется, смеется без причины и ни на что не обижается».

— Доментий настоящий журналист, и его место в редакции, — говорил между тем Гено. — Его проступок не настолько серьезен, чтобы из-за него отрывать человека от любимого дела…

Выслушав его, Дурмишхан Зосимыч задал несколько незначительных вопросов относительно работы в редакции газеты и, получив ответы, примирительным тоном и даже с грустью сказал:

— Мой дорогой! Я читаю ваши статьи, и они мне нравятся. Знаю, что вас печатают в «Комунисти». Это очень хорошо, благодаря вам республика узнает что-то о нашем районе. Была у нас мыслишка назначить вас редактором… вы, наверное, не слышали об этом…

— Если б и слышал, я не согласился бы занять место Доментия. Он достоин…

— Выслушайте меня! — Гено понял, что Дурмишхана Зосимыча обидел его отказ от еще не сделанного предложения, но он сдержался. — Все это… — Зосимыч выразительно задрал голову и поднял указательный палец, — санкция бюро. — Гено знал, что над кабинетом председателя находится кабинет секретаря райкома, и понял, что вопрос Доментия решен окончательно.

В скверном настроении вышел он на улицу и собирался направиться в редакцию, но тут с ним поравнялся запыленный «Колхозник» с директором совхоза и с агрономом за рулем, Гено вспомнил о нужном для газеты материале и решил, не откладывая, воспользоваться удобной оказией.

Из совхоза он позвонил в редакцию и предупредил, чтобы в завтрашней газете оставили место для очерка, а сам отправился осматривать усадьбы, фермы и плантации обширного, добротно налаженного хозяйства.

До рассвета сделали все, что можно было успеть в таких условиях, — наспех приготовились к свадьбе.

Утром Мака пошла по селу — позвать соседей. В глазах человека, которого уважили, пригласили на свадьбу и хорошо угостили, грех уменьшается вдвое, и если потом гости стали бы на стороне осуждать нецеломудренную невесту, то хотя бы смягчили свои обвинения тем, что согрешила она с Бичико.

Среди прочих соседей Мака зашла и к двоюродному брату Симона — Антону Лежава. Мать из-за какого-то пустяка рассорилась с его женой, они не общались, и Мака с прошлого года не видела своей родни.

Пошли расспросы о том, о сем, воспоминания, смех… Наконец Мака сообщила цель своего визита: приходите на свадьбу, брат женится. Неожиданная новость вызвала удивление, даже недоверие. Как? Бичико? Ответ Маки не был исчерпывающим — частью правда с шуткой пополам, частью — обещание — вот придете и все узнаете.

Она задержалась у родни, а когда вернулась домой и поднялась по лестнице на веранду, к калитке подъехала машина.

«Гено приехал!» — обрадовалась было Мака, но калитку отворил Бичико, и светло-коричневая «Победа» смяла высокую траву во дворе.

Машину поставили возле самого дома. Тхавадзе скинул пиджак, засучил рукава белоснежной сорочки, открыл багажник и выкатил на земляной пол небольшую бочку. Бичи внес в дом объемистые свертки. Не дожидаясь его возвращения, Джумбер начал доставать из машины аккуратно спеленатые бутылки.

Мака отвернулась и вошла в комнату — ей не хотелось видеть, как в их доме хлопочет и хозяйничает Тхавадзе.

У окна, опустив плечи, стояла Мери.

— Нельзя было не позвать соседей, — сказала Мака так, словно оправдывалась или спрашивала разрешения у новоиспеченной невестки.

Мери взглянула на нее с благодарностью, смешанной с отчаянием.

— Да, вот что: тут недалеко, в пятом доме, живут наши родственники, мама в ссоре с ними. Если она не хочет, может и дальше не разговаривать, но с тобой мужнина родня должна познакомиться, должна чтить тебя.

— Как бы мама не обиделась!.. — забеспокоилась Мери, но тут же примолкла, стушевалась; если Мака так считает, значит, так нужно.

Мака подмигнула ей и улыбнулась. Потом, решив, что машина, наверное, уже разгружена, вернулась на веранду.

— Мери, дорогая, если ребенок проснется, кликни меня.

— Мака!..

— Что, Мери? Ты не стесняйся. Напротив, чувствуй себя свободнее. Скоро соберутся соседи, и пусть они увидят, что ты своя в нашем доме! Ты только сегодня вошла в наш дом, но уже давно наша невестка, — Мака ушла, а Мери еще долго смотрела на то место, где она только что стояла.

Когда Мака появилась на лестнице, Тхавадзе садился за руль, и ладонь его лежала на ручке дверцы.

«Такая же ручка была во сне у шкафа». Мака вздрогнула от этого воспоминания. Она внушила себе, что сон уже сбылся прошлой ночью, что он исчерпан, но собственные поступки вызывали в ней смятение: она суетилась, спешила, не находила себе места, не находила занятия, словно избегала кого-то, старалась понравиться Мери, удивить ее своим благородством.

Вскоре появились первые гости — с лицемерными улыбками, с поздравлениями.

Пора было садиться к столу, но Мака молчала.

«Если не приедет Гено, кто будет тамадой? Тамадой должен быть зять. Возможно, Тхавадзе умеет пить лучше его и может возглавить стол, но здесь не его место».

Во двор вынесли скамейки и стулья.

Одни гости разговаривали, собираясь группами, другие играли в нарды[10]. Сыну Антона Лежава кто-то приколол к пиджаку «хвост» из клочка газеты, и соседская девушка — косая Цабуния закатывалась от смеха, глядя на него. Тхавадзе сидел под грушей, на длинной дощатой скамейке. Он ни во что не играл и ни с кем не разговаривал. Для него не существовало никого, кроме единственной женщины.

Мака знала, что не должна жалеть его. Хотя тех, кого жалеют, не любят.

«Ну, что он сидит, как изгой, как отверженный. Здесь все его знают. Мог бы походить среди людей, поговорить, сыграть партию в нарды, в конце концов», — думала Мака.

В дверях показался Бичико. Мака сразу же обернулась к нему.

«С каких это пор меня волнует настроение Джумбера? Что мне за дело до него?»

— Пригнала столько народу, не заставляй теперь ждать! — бросил Бичико, проходя мимо сестры, и направился к гостям.

«Сейчас он пригласит их к столу. Все-таки не смог не доложиться. Не сумел возглавить всего. Но где тамада?..»

Она заглянула в подсобную комнату и, увидев там мать, велела ей переодеться. Потом поднялась наверх, к Мери. Когда она шла через веранду, навстречу ей выбежал Гоча и прижался к ее коленям.

Бичико, не спросившись у сестры, выбрал тамадой Тхавадзе.

Мака решила не садиться к столу. Теперь ее одинаково раздражали и брат, и невестка, и мать, и муж — все.

Заметив, в каком она настроении, Ольга хватила себя по щекам: рассеянная, сбитая с толку, теперь она совсем потерялась.

С той минуты, как рано, на рассвете, ее разбудили и к ней в комнату, прямо к ее постели привели неизвестно откуда взявшуюся невестку, именно невестку, а не невесту сына, она, как слепая поводырю, доверилась дочери и до сих пор не могла понять, во сне или наяву происходит все вокруг.

У пришедших на свадьбу беременной невесты и, кроме отсутствия Маки, которое могло быть истолковано по-всякому, было достаточно поводов для сплетен и упражнений в острословии.

— Гено не приехал… — пожаловалась Мака Марго.

— Приедет, моя радость, не волнуйся! Пойдем, Мака, пойдем к столу…

В эту минуту Марго совсем не думала о двоюродном брате. Ее мучало то, что если Мака не появится за свадебным столом, там возникнет неловкость, которую не удастся замять. Еще ее терзала тревога о своих близнецах, оставленных на попечение больной свекрови, но, кроме нее, с Мери не было никого из родни, и, разумеется, Марго не могла оставить бедняжку.

Мака встала, провела рукой по волосам и с шумом распахнула дверь из соседней комнаты. Все невольно обернулись к ней. Она подошла к столу и, удивленно разведя руками, спросила:

— Что же вы? До сих пор не выпили за жениха и невесту?

— Выпили!

— Поздравили!

— А как же!.. В первую очередь! — послышалось с разных концов стола.

— И так тихо, что я даже в соседней комнате ничего не расслышала? Ну-ка, подайте мне сосуд, из которого пил тамада!

— Подайте ей рог!

— Ай да молодчина, Мака! Так их! Чего куксятся!

Ей передали черный, полированный, без чеканки по ободку турий рог.

«Тхавадзе его принес. У нас никогда не было такого, и у соседей не помню. Больше пить не стану, но этот выпью до дна. Турий рог только на вид велик, а вмещается в него не так уж много…»

Вино застревало в горле, пилось с трудом, но все смотрели на нее, и отступать было поздно. Наконец она осушила его и, чтобы рассеять сомнительное молчание за столом, с улыбкой стряхнула рог об мизинец. Этот жест вызвал общий восторг.

— Вот это я понимаю!..

— Мака молодчина!..

— Знай наших!

Антон Лежава, к этому времени уже порядком подвыпивший, вскочил, оттолкнул стул, вскинул высоко свой стакан и торжественно объявил:

— Моя племянница Мака — настоящая Лежава! Что с того, что у нее отличный муж? Все равно по духу она Лежава!

За столом оживились, загалдели, повеселели. Мака опять оказалась в центре внимания. Марго и вовсе растаяла от восторга.

— Ты не женщина, а солнце! — шептала она, стоя за спиной у Маки. — Царица Тамара ты, вот кто!..

Тхавадзе молчал.

«Мне станет жалко его, — подумала Мака. — Какого черта я выпила вина? Теперь мне станет его жалко. Всю жизнь он любит меня и никогда не сможет забыть».

Она встала. Вино давило на сердце. Ей было скверно, но она не ушла с балкона, а только позвала сына, игравшего во дворе около машины.

Услышав голос матери, Гоча послушно взбежал к ней. Мать подвела его к столу, посадила подле себя и объявила гостям:

— Пока приедет отец, Гоча заменит нам его.

— Да здравствует Гоча!

— Выпьем за Гено!

— Правильно, Мака! Правильно, золотко ты мое!

Мальчик сперва удивленно глазел на шумное застолье, потом пообвык. Начали говорить очередной тост, и его забыли. Он потянулся к торту. Не дотянувшись, опрокинул чью-то рюмку. Мать пришла ему на помощь, наложила сладостей в тарелку, наполнила лимонадом маленький стакан и поставила перед ним.

— Скоро придет папа, и я отпущу тебя! — шептала она сыну.

— Папа?

— Да, наш папа…

Мальчишка некоторое время посидел за столом, но потом вспомнил, что на дворе солнце, высокая трава, а в траве стоят две машины, сполз со стула и убежал.

Вскоре и Мака вышла во двор, к радости сына, посадила его в «Москвич» и попросила Нодара отвезти их в сельсовет.

«Плохо, что машина Нодара такая маленькая и старая», — подумала она, проезжая мимо свежевыкрашенной, сверкающей никелированными частями светло-коричневой «Победы».

Дежурный исполнитель указал им дом секретаря сельсовета. Секретарь — бойкая веселая женщина — наскоро переоделась и, прихватив книгу бракосочетаний, села к ним в машину.

К тому времени, когда они возвратились, за свадебным столом было сказано каких-нибудь три или четыре тоста.

Мака вызвала в соседнюю комнату двух свидетелей и жениха с невестой — там они и расписались.

Глава четвертая

Вечером Мака решила воспользоваться машиной Нодара и уехать. Она вдруг всполошилась. Незнакомое ранее желание — укрыться поскорее в своем доме — овладело ею, и она даже из вежливости не удерживала порядком подвыпивших гостей.

«У Марго дети без присмотра остались. Да и я хороша: забросила дом и работу. Нет, домой! Домой! Я сейчас же, немедленно должна уехать».

Тамада все еще венчал собою панораму поредевшего пиршества, и несколько пьяных из последних сил пытались пересидеть его, когда Мака втиснула в крохотный, осевший под тяжестью «Москвич» Марго, свекровь и сына и, расцеловав на прощание перепуганную невестку, обнадежила ее: не бойся, наша сестра еще не таких, как Бичи, прибирала к рукам, — хотя знала, что Мери не из тех, которые способно кого-нибудь прибрать к рукам, просто не тот случай.

К Тхавадзе она подошла, когда он поднялся со стаканом в руке для очередного тоста, — ей не хотелось подавать ему руку.

— Думаю, что и в будущем вы не оставите Бичи без внимания.

— Пока я жив…

«Несчастный! Неужели он всю жизнь должен любить меня?»

— Теперь я буду далеко. Хорошо, если вы проявите к молодым вашу братскую дружбу.

— Я надеюсь…

«На что он еще надеется?»

— Всего вам хорошего!

«Теперь он не удержится и уставится мне вслед. Надо поскорее выйти».

Когда машина, миновав калитку, выехала на дорогу и сидящая рядом с Макой Марго проговорила: — Слава тебе господи, спаслись! — Мака подумала: «Я поспешила. Я не должна была торопиться!» — И эта мысль так испугала ее, что она чуть не забыла заехать к отцу в больницу и в двух словах рассказать ему обо всем.

Джумбер Тхавадзе вернулся домой засветло.

«Если кто спросит — меня нет дома», — предупредил он мать и заперся в своей комнате.

Он чувствовал не столько опьянение, сколько усталость. Эта усталость была вызвана не бессонной ночью и выпитым сегодня вином. Эта усталость накапливалась годами, напряженными, как курок на взводе, бессонными ночами и днями без роздыха; учебой в институте, к которому он не был подготовлен, — в одно и то же время ему приходилось получать высшее образование и восполнять чудовищные пробелы, вынесенные из средней школы. Нужно было работать, вкалывать, «пахать» и на пустом, голом, как плешь, месте выстроить дом, получить все, о чем он мечтал, и — ее…

Это началось в тот день, когда он пластом лежал там, за оврагом, уткнувшись в черный, трухлявый пень, и целое войско красных муравьев пожирало его. А по ту сторону оврага, за висящими, покачивающимися нитями плакучей ивы прошла радостная, счастливая Мака, и Джумбер не посмел даже подумать: «Когда-нибудь она будет моей». Он должен был сделать все, все стерпеть, чтобы получить право на эту надежду, на эту мечту.

…Нет, все началось раньше — с латаной-перелатанной, заношенной до дыр блузы — когда ее стирали, приходилось надевать черную сатиновую материнскую кофту; началось с пятистенки, торчащей позади правления колхоза, на пригорке, в грязном, непролазном ни зимой, ни летом тупике, с пятистенки, у которой сгнил фундамент, рассохлась тесовая крыша и в дождь в одной из комнат невозможно было спать; началось с ни на что не способной матери-вертихвостки и единственного дядюшки, который служил стрелочником где-то в пригороде Тбилиси и приезжал раз в год, когда ему предоставлялся бесплатный билет в общем вагоне; началось с зудящей злой чесотки, оставившей красный след под подбородком, с чесотки, которую не брали никакие деревенские средства.

Он многого добился в тот день — не встал и не поплелся за Макой на вокзал. До вечера провалялся на сырой после дождя земле, уткнувшись в трухлявый пень и давясь собственной глоткой. Он отдал себя на съедение красным муравьям, но не встал и не поплелся за ней. С этого дня он не щадил себя, а потому многое мог. Он решил не видеть Маки. Не видеть до тех пор, пока она не забудет осточертевшего ей шелудивого босяка. Джумберу предстояло измениться даже внешне.

Тогда Тхавадзе не предусмотрел только одного: ведь время шло, и сердцем Маки Лежава мог овладеть кто-либо.

С этого дня Джумбер почти не спал. С книжкой в одной руке, а в другой то с киркой, то с ломом, то с лопатой на раскаленных, обжигающих сквозь штаны рельсах или в скудной тени придорожного кустарника он занимался. На следующий год поступил в институт, на заочный. Сначала пришлось трудно, но справился, одолел. Начал работать на винном заводе. Наконец присмотрел красивый участок для дома, и тогда-то та, ради которой он не смыкал глаз, ночь обращал в день, в одно прекрасное утро проснулась рядом с неким Гено Нижарадзе.

Когда Тхавадзе узнал об этом, было уже поздно, — узнай он раньше, Гено Нижарадзе не нашел бы и следа своей красивой невесты.

Через год, когда Джумбер работал на заводе инженером и начал постройку дома, у Маки родился сын. На месте Тхавадзе любой другой махнул бы рукой, позабыл бы некогда любимую женщину или разочаровался в жизни. Но беда еще жестче укоротила его ночи. За полтора года он достроил дом, влез в долги, но купил машину и начал искать путей-подступов к Маке. В Тбилиси во время экзаменов подружился с Бичико Лежава, который своей беспечностью, мотовством и легкомыслием вызывал у него отвращение. Сблизился со школьными подругами и приятелями Маки Лежава. И все-таки ему трудно было следить за жизнью женщины, замкнувшейся в кругу семьи. Он взял и поехал в Тбилиси — через некоторое время на ианисский винзавод нагрянула неожиданная ревизия, но безрезультатно. К исходу месяца Тхавадзе опять появился в столице: на этот раз ему почему-то пошли навстречу, и директор ианисского завода получил назначение в Кахетию на крупный комбинат, заместителем.

Новый руководитель предприятия — Джумбер Тхавадзе — сумел быстро завоевать любовь и уважение рабочих и районного руководства. Бичико Лежава он устроил к себе на работу. Теперь жизнь Маки все яснее вырисовывалась перед ним, но… Но она прекрасно чувствовала себя в своей семье. Преподавала в школе. Они выстроили дом. Свекровь переехала к ним на жительство и помогала по хозяйству. Мужа перевели на работу в редакцию. За прошедшие полгода Мака только дважды показалась в Ианиси, и оба раза вместе с супругом. Джумбер знал ее самолюбие, ее самоотверженную преданность близким — своего рода родственный комплекс. Именно здесь могла разорваться цепь. Муж, судя по слухам, был достаточно умен и мужествен; сын остается сыном, тут никакие козни не пройдут; из ее родителей и брата Джумбер мог веревки вить, но что толку? Как их использовать?

И тут ему, может быть, впервые в жизни повезло.

Тхавадзе не больно тянуло на веселье и времяпрепровождения, он пил, только если это было нужно. Когда один из сослуживцев пригласил его на свадьбу своего брата, Джумбер поехал в надежде встретить там Маку. На свадьбе какой-то верзила, то ли полоумный, то ли буян, сорвиголова, поранил ножом тамаду — собственного двоюродного брата: как ты посмел сказать, что я не выпил из рога, когда я осушил его до дна! Пошла буча! Повскакали, зашумели. Кто виновник? Кто заварил кашу? А виновник, говорят, некий Хибрадзе, племянник тетушки Васаси. Тхавадзе откуда-то припомнил нечастое имя — Васаси: в этом селе, до переезда в Тбилиси, жил в зятьях тот самый дядюшка, который теперь изредка навещал их, пользуясь льготным билетом в общий вагон.

Когда раненого тамаду вывели из-за стола, кто-то заметил:

— Джабе Хибрадзе опять сойдет с рук: один его брат заместитель начальника милиции, а двое работают в Тбилиси — они замнут дело.

— И кроме них найдется кому заступиться, — вставил другой. — Его шурина вон в редакцию перевели, говорят, тоже большим человеком станет.

Какая-то худая, как щепка, остроносая и востроглазая женщина, назубок знавшая всю родню Хибрадзе, объяснила присутствующим, что у Джабы не может быть шурина, поскольку никогда не было сестры.

— Марго Дзнеладзе и Гено Нижарадзе не родные, а двоюродные брат и сестра, — скороговоркой выпалила она.

— Нижарадзе? — вырвалось тогда у Джумбера.

За столом долго еще волновались и обменивались мнениями о случившемся, и кто-то сказал, что из-за этого бешеного Джабы Хибрадзе никто не смеет даже заговорить с его сестрой.

Ах, у него есть сестра? Это уже интересно. Кто такая? Вон та… Нет, нет, рядом… Эта тихая девушка с доверчивым светлым взглядом? Она самая… Вот оно что!

«Интересно, что она скажет, если Бичико Лежава, стройный, смелый, красивый Бичико Лежава объяснится ей в любви?.. Она, наверное, не знает, что за фрукт Бичико Лежава. А узнает, тоже не беда: в ее возрасте положительность и солидность не очень-то привлекают. Она разделит чувство каждого, кто не побоится ее бешеного брата и — запретный плод сладок — согрешит раньше, чем любая другая. А потом, если Бичико Лежава откажется жениться на соблазненной, этот сумасшедший Хибрадзе не пощадит его, не остановится ни перед чем. Кто тогда спасет от верной смерти брата Маки Лежава? Кто лучший друг Бичико? Кто устроит все? Джумбер Тхавадзе сделает это! Да, Джумбер Тхавадзе! А нет, так ее брат погибнет, это ясно, как день. Хорошо, если только брат, а то кто-нибудь еще подвернется под горячую руку. От такого головореза всего можно ждать: как-никак опозоренная сестра — это тебе не спор о невыпитом роге!»

Джумбер тут же сел в машину, отвез раненого тамаду в больницу, пообещал врачам щедрые подарки — только спасите его. На допросе принял сторону Хибрадзе — его публично оскорбили.

До того, как дядя, некогда живший по соседству с тетушкой Васаси, переехал в Тбилиси, Джумбер несколько раз и вправду гостил у него, но теперь, разумеется, его никто не помнил. Однако это не смутило Тхавадзе: по его словам оказалось, что однажды тетушка Васаси спасла маленького Джумбера от смертельной опасности — закрыла собой от бешеной собаки. Тетка Васаси отчаянно клялась, — не помню, говорит, ничего подобного. А Тхавадзе в ответ: вы мне, как родная мать, у меня до сих пор во рту вкус ваших мчади, снятых с жарких углей, позвольте навестить вас в ближайшие дни.

— Только бы такой уважаемый человек отведал моей стряпни, а я не то что мчади, хачапури испеку! — обрадовалась Васаси.

Вероятно, Джумбер не вспомнил бы больше свою «спасительницу», если б Джаба Хибрадзе не застрял на несколько недель в милиции, а Бичико не встретился у нее с Мери. Дальше все пошло как по маслу. Встреча за встречей. Тхавадзе «быстро пьянел» от вина, и Бичико один отвозил домой Мери Хибрадзе. Слава богу, Мери не оказала особого сопротивления и вскоре понесла. Джаба тоже просидел недолго, дело замяли под следствием. А когда беременность Мери даже для постороннего глаза стала очевидной, заболел Симон — отец Маки, и Мака приехала в Ианиси.

Тхавадзе и впрямь удалось достичь того, что Мака Лежава не узнала его. Удалось посадить ее в свою машину, сказать номер телефона, даже заставить позвонить; но Мака сумела обернуть все это в свою пользу. Она спасла и отца, и брата, и Мери, а сама ушла… Теперь Тхавадзе оставалось вброд перейти через ручей, вскарабкаться на пригорок позади ив, уткнуться рожей в трухлявый пень и разворошить ядовитое муравьиное гнездо.

Он устал от бессонных ночей и дум. Сегодня все полетело прахом. Никогда он не чувствовал такой безнадежности и отчаяния: ни тогда, когда Мака вышла замуж, ни тогда, когда она родила ребенка.

Тхавадзе и сейчас лежал лицом вниз, лбом в подлокотник вишневого дивана, и целое войско красных муравьев кусало его.

В доме горел свет. Гено — это было видно со двора — сидел за письменным столом.

«Он правильно сделал, что не приехал, — с неожиданной радостью подумала Мака. — Пусть занимается своими делами». Теперь ей все казалось давно прошедшим, и ни к чему было мужу знать, как трудно ей пришлось в Ианиси, даже растерялась сначала.

Гено без особого интереса выслушал историю женитьбы Бичико, только спросил, когда предполагают делать тестю вторую операцию.

Марго, чья впечатлительная душа была потрясена событиями прошедших суток, все никак не могла успокоиться. Она возносила Маку до небес и даже полушутя кольнула Гено: ты мне дороже брата, и люблю я тебя очень, и хорош ты всем, но не стоишь такой жены. Мы, твоя родня, ноги ей мыть должны, на руках носить.

Гено заметил, что эти славословия не очень-то радуют Маку, и удивился.

— Марго, милая, не стоит столько говорить об этом, — сказала Мака. — Кто же не постарается для родного брата? Вот когда посторонний человек принимает близко к сердцу…

— Да, да… — закивала Марго, решив, что под посторонним Мака имеет в виду Тхавадзе. — Как он много сделал для нас, широкая у него душа!

Мака так и обмерла: сама напомнила! Она не собиралась скрывать от мужа участия Тхавадзе, но сейчас, после долгого отсутствия, сразу без подготовки ляпнуть — директор завода готов был в лепешку расшибиться ради Бичико, — это ни к чему. К этому сообщению Гено не мог отнестись доверчиво и наивно, как Марго.

Гено, видимо, сразу догадался, к кому относилась горячая признательность его двоюродной сестры. Марго же была так счастлива, так довольна исходом дела, что помянула добрым словом не только Тхавадзе, но и многих других гостей свадебного пиршества. «Вчера ты не смог приехать, — сказала она Гено, — но в другой раз, когда окажешься в тех краях, не забудь и поблагодари соседей за внимание. С хорошими людьми имеешь дело — надо ценить».

В эту ночь, к своему удивлению, Мака была холодна с мужем.

Утром, когда Гено ушел на работу, Мака получила свою телеграмму, высланную в субботу ночью.

Гено, видимо, был доволен тем, что его не теребили, не вызывали настойчиво на свадьбу и избавили от малоприятной суматохи и суеты. О Тхавадзе он молчал.

После отъезда Марго Мака вскользь упомянула в разговоре директора завода, на котором работает Бичико, но не отдельно, а вместе со всеми соседями, друзьями и знакомыми, принявшими участие в свадебной церемонии.

Гено, конечно, понимал, что Тхавадзе был очарован вовсе не Бичико, но обвинить жену в чем-либо не мог. Маку же тревожило и мучило то, что ей не удалось лишить Джумбера надежды. Она осталась его должницей. И хоть старалась, изо всех сил старалась (разве нет?) держать его на расстоянии, все-таки приблизила к себе. Она даже не удивится, если нынче утром по пути в школу нарвется где-нибудь на него.

В двенадцатом часу она вышла из дому и, лишь убедившись, что на дороге нет никого, кроме бородатого старика на костылях, направилась в школу.

«Нет, сюда он не посмеет, — внушала она себе. — А туда я никогда в жизни не поеду одна…»

В субботу, после полудня, Гено еще был на строительстве электростанции, когда Марго с мужем, деверями, свекровью и двумя закутанными в одеяла девочками-близнецами пожаловали к ним.

Мака радушно приняла гостей. Вскоре вернулся Гено, и все вместе они поехали в Ианиси.

Мать увела Маку вниз и, тревожно поглядывая на потолок — как бы не услышали гости, — сообщила, что прошлой ночью Бичико где-то пропадал. Слава богу, на этот раз он оказался дома.

Все вроде шло хорошо, но, подвыпив, Джаба и Бичико все-таки сцепились. Хибрадзе сдержался, — «из уважения к твоей сестре», как он сказал, — и, зная свой характер, не стал больше пить.

Тогда Бичико пристал к его брату — капитану милиции: сними свою форму, не пугай людей… Гено обратил все в шутку: ты не прав, теперь милиция нам нужна позарез, следить, кто «сачкует» и не допивает вина до дна. Посмеялись. Капитан все же дулся. Положение спас старший брат Джабы, приехавший из Тбилиси, Баграт Хибрадзе, — рассказал кучу анекдотов, причем сделал это так мастерски, что в конце концов даже капитан отошел и заулыбался.

Наутро Джаба вдруг объявил: так дело не пойдет — теперь все едем ко мне! Что это еще за прятки? Я сестру замуж выдаю и знать ничего не знаю! У меня есть свои друзья и своя родня: свет не сошелся клином на мне да на моих братьях — нас вся округа знает!

На это Бичико ответил, что сегодня он ждет в гости приятелей-сослуживцев и никуда из дому ни шагу. Если так уж горел желанием, надо было раньше думать.

— А тебя не спрашивают! — отмахнулся от него Джаба. — Скажи спасибо, что в дом такого приглашаю!

Когда случилась эта перепалка, Мака была в нижней комнате. Марго скатилась к ней по лестнице ни жива ни мертва.

— Мака, ради бога, Мака!

Мака взбежала наверх и бросилась к брату. Джаба Хибрадзе стоял по другую сторону стола, напряженный, как динамит с дотлевающим шнуром. Мака с укором взглянула на мужа. Гено поднял брови и криво усмехнулся: мол, что с такими поделаешь.

Мака подсела к Хибрадзе, отвлекла его разговором, загасила огонь, уняла. Но за завтраком, когда после коньяка выпили немного вина, Хибрадзе опять заерзал, как на иголках, заволновался, закипел. Гено, решив, что волк с собакой все равно не уживутся, надумал уехать и забрать с собой Джабу, да и капитана прихватить заодно. Оставайтесь вы с братьями, — сказал он жене, — а вечером, если они не перепьются, садитесь в поезд и — домой.

Мака с минуты на минуту ждала появления Тхавадзе и потому сказала:

— Не оставляй нас.

Гено покачал головой:

— Ты обязательно хочешь, чтоб они сцепились?

Сейчас для Маки все было лучше, чем отъезд мужа.

— Мне казалось, что ты мужчина, — сказала она. — Неужели эти петушки напугали тебя?

Ее слова задели Гено. «Она говорит со мной, как со своим братом. Кому нужны эти дешевые штучки? И зачем мне, защищая Бичико, связываться с Хибрадзе?»

Он ясно сознавал, что ссора могла вспыхнуть в любую минуту, и никто не знает, чем она кончится, если за столом Джаба Хибрадзе. К тому же после вчерашнего «возлияния» он был не в духе, а утром ни свет ни заря ему предстояло заехать в редакцию, а оттуда на строительство электростанции — перехватить, наконец, главного инженера.

— Раз ты передумал, возьми и меня с собой.

Гено решил, что Мака опять шутит, ибо оставить сейчас дом с гостями, да в ожидании новых гостей на попечение растерянной старухи Ольги и сумасбродного Бичико было невозможно.

— Я не узнаю тебя.

— Я знаю, что без меня им не обойтись, и все же возьми меня с собой!

— Ну, если тебе невмоготу… — Гено развел руками и засмеялся.

«Он сомневается в моей искренности», — с удивлением подумала Мака и вышла в комнату, где Марго, стоя между своими близнецами, в который раз рассказывала сонной свекрови подробности свадьбы. С веранды опять послышался громкий, возбужденный говор, но Мака не обратила внимания. Вскоре все поднялись из-за стола. Когда Мака выглянула, Джаба и Гено шли к машине: Джаба колотил себя кулаком в грудь, а капитан милиции уже сидел рядом с шофером и нетерпеливо озирался.

Разумеется, Гено хотел бы, чтобы Мака поехала вместе с ним, но это казалось невозможным, — в довершение всех домашних хлопот не сегодня-завтра выписывали из больницы Симона, а Мери была незнакома со свекром.

К тому же Тхавадзе мог вовсе не появиться. Стоило ли отчаиваться заранее?..

Вечером предыдущего дня Джумберу Тхавадзе позвонила Вардо — дочка тетушки Васаси и «между прочим» сообщила, что с субботы на воскресенье братья Хибрадзе собираются в Ианиси. Для Джумбера это не было новостью: не могли братья не проведать единственную сестру, скоропалительно вышедшую замуж.

На завод к Тхавадзе приехали гости из Тбилиси. Передоверить их заместителю или главному технологу было невозможно. К тому же во время подобных визитов приходится думать не только о приехавших — в районе много «деятелей», которые, прослышав, что директор винного завода без них чествовал тбилисских гостей, смертельно обидятся.

Поздно ночью Тхавадзе удалось спровадить начальство. Явиться среди ночи в дом к Лежава нельзя было ни под каким предлогом, но он чувствовал — Мака приехала, она здесь. И зная, что теперь не найдет покоя, что сон не коснется его, он вернулся к оставшимся за столом.

На рассвете он подъехал к своему дому и, не надеясь без осложнений завести машину в гараж, оставил ее у ворот.

Вошел в дом. Не включая света, сел у окна, оперся о подоконник, глядя в темноту. На открытом балконе соседнего дома горела электрическая лампочка. Она выглядывала из листвы деревьев, когда ветер шевелил ее. Далекие мерцающие звезды на небосклоне казались бесконечным желтоватым пунктиром.

«Если б я не был пьян, я бы пошел, но я пьян и никуда не пойду. Я же знаю, что не пойду, — говорил он себе. В опьянении это трезвое решение не покидало его. — С попойки всегда возвращайся домой, тогда и на трезвую голову не оступишься. Ты директор винного завода. В твоих устах… хм, в твоей глотке у вина особый запах…»

Рано утром Тхавадзе заснул, сидя на стуле.

Солнце стояло высоко, когда он раскрыл глаза. Вскочил. «Хорошо, что мать не разбудила меня». Прошелся по комнате. Распахнул окно. Во всем теле чувствовалась тяжесть.

«Еще нет десяти. Рано…»

Он прилег на диван и уставился в потолок. Мысли его были смутны, разрознены.

«Я ничего не сделал… Ничего не добился, ничего особенного… Кто я? Несчастный виноделишка, и все. Это может удивить только меня да мою мамашу, потому что, когда я вкалывал на железной дороге, у меня задубели ладони от кирки и от солнца рассыхались мозги. Она тоже не узнала меня. Она и этого не ожидала. Со дня отъезда так ни разу и не вспомнила… Какое-то проклятие висит надо мной! За столько лет ни разу, ни одного мгновения я не думал ни о ком, кроме нее, и хоть бы раз спросила, жив ли я, поинтересовалась бы — жив или подох… На что я надеялся? Она забыла чумного Джумбера школьных лет, которого видеть не могла, но за какие заслуги полюбить ей теперешнего Тхавадзе? Что я еще сделал для нее? Чуть не погубил ее брата, только бы вынудить ее прийти ко мне и попросить помощи. Да, я хотел, чтобы она поняла, что нуждается во мне. Я хотел этого и ни перед чем не останавливался. Но она раскусила меня. Я не мог иначе напомнить ей о себе. Я знал, что делал и на что шел, просто у меня не оставалось другого выхода. Если она должна забыть меня, то лучше пусть ненавидит, пусть ненавидит и клянет — но помнит!»

«Раз уж я появился на свет, я хочу жить и хочу свою долю в жизни, — говорил Тхавадзе кому-то, нет, не Маке, совсем не ей — кому-то. — Я ничего у тебя не краду, ничего не отнимаю, я прошу только своей доли — и дай мне ее! Она была моей судьбой, моим жребием, но ее отняли у меня и поделили, и теперь она — кому дочь, кому сестра, кому… мать, подруга, знакомая! Что тебе еще? Довольно! Верни мне мир, отнятый только за то, что дом мой был развалиной и по ночам дождь натекал мне за шиворот, только за то, что моего отца угробили где-то в Карпатах и я остался сир и наг, за то, что моя мамаша — дочь бывшего священника, болтливая, как сорока, с утра до ночи таскалась по соседкам и некому было заштопать и выстирать мою единственную рубашку, за то, что, сбитый с панталыку, немой, безъязыкий, я любил жизнь. Я полностью ответил за это свое преступление. Сейчас у меня есть дом и работа, есть машина и новые костюмы, — я научился разговаривать, читать книги и… Я не хочу, чтобы моя жизнь была пустым звуком. Верните мне мое имя, дайте мою долю в жизни…

…Сейчас там ее муж, и я не должен идти туда, потому что она моя, но принадлежит ему».

— Я пойду туда! — решительно проговорил Тхавадзе. — Я научился терпению, но это не навечно! Я опротивел себе, но не навсегда… Да, надо зайти за кем-нибудь и явиться под видом друзей Бичико.

«Черт с ним, только бы на этом все кончилось, только бы этот вечер был последним. Пусть смотрит, пусть смотрит, сколько угодно. — Мака встретилась взглядом с Тхавадзе. — Сумел-таки сесть напротив… Переменить место? А если он и туда пересядет? Сейчас всем кажется, что он случайно оказался передо мной, а вероятнее всего, вообще ничего не кажется. Еще совсем немножко, и я уйду, запрусь в комнате, отдохну. Надо дождаться до завтра, забрать отца из больницы и познакомить с невесткой. Если я оставлю Мери лицом к лицу со свекром, у бедняжки сердце разорвется. Нужно их примирить. Скажу отцу, что теперь есть кому присмотреть за ним. Мери именно та женщина, которая сумеет заменить меня у постели больного. Пока отец жив, и у нее будет свой заступник… Я всем желаю добра. Что ж поделаешь, если сил у меня мало и недостает на всех, — мои ближние тоже люди. Хотя и Тхавадзе не заморский гость, но что я могу для него? Ну, ладно, допустим, я знаю, что он меня любит. Ну и что? Что от этого изменится? Пусть хоть не смотрит так на меня… заметят… Ах, только бы Гено остался… Если он не отвернется, я пересяду или уйду совсем. И больше моей ноги здесь не будет… Приеду в кои веки раз проведать отца, приеду на час-другой, вместе с Гено…»

Старший брат Мери — Баграт рассказывал что-то об охоте в заповеднике под Тбилиси, «где фазанов разводили, как кур на ферме». Стоило Баграту заговорить, и за столом возникало оживление, все обращались в слух, заранее улыбаясь и предвкушая удовольствие. И только у Тхавадзе свело челюсти, как тисками. Иной раз, и правда, было острым и точным легкое слово Баграта, но ни разу оно не разгладило складок на лбу у Тхавадзе.

«Может быть, этот бедолага и смеяться-то не умеет. Что с ним? Что он как проклятый — и песню не поддерживает. Человек может не уметь петь, но чтобы человек не умел смеяться, такого я еще не видела. Как только произносят тост, он тут же встает, говорит несколько слов и хлещет стакан за стаканом… Хочет вызвать во мне жалость… Если б я любила кого-нибудь и была отвергнута, как бы тяжело мне ни приходилось, я не дала бы почувствовать, что не могу жить без него…»

За столом засмеялись. Мака по смеху поняла, что Баграт Хибрадзе еще не досказал своей истории; это был короткий поощрительный смешок, так сказать, по ходу дела.

«Он не должен почувствовать, что я думаю о нем. Раз для него не существует никого на свете кроме меня, он может не слушать; я же послушаю, о чем рассказывает Баграт, меня интересует все, кроме Джумбера Тхавадзе».

— Профессор так спокойно вошел в заповедник, словно получил его в наследство от собственного папаши, — рассказывал Хибрадзе, изображая при этом старого горожанина на неровной дороге. — И вдруг — ба-бах — громыхнуло… Нет, извините, сперва просвистело — фють, фють, — а потом ба-бах, ба-бах — подряд. Я окаменел. — Хибрадзе завращал зрачками, словно провожая взглядом пули, пролетевшие над ухом. — Виноват, на фронте не был, но знаю, можешь помереть, даже не почувствовав этого. — Профессор, убивают! — ору благим матом, чтобы убедиться, что могу кричать и душа моя еще не рассталась с телом. В ответ слышу: «Руки вверх!» И погнали нас, что твоих диверсантов…

— А где этот лесничий, дочь которого нужно устроить в университет? — спросил Бичико (старший из шуринов начинал ему нравиться).

— Он главный, к нему-то нас и ведут.

— Верно, профессору уладить такое дело — пара пустяков.

— Я тоже так думал… Весь заповедник из конца в конец протопали под дулами ружей…

— Не могли его найти?

— Нашли, как же…

— И что? Дочь замуж вышла?

— Нет, в университет поступила.

— И приняли?

— Представь себе! Мой профессор думал, что по старинке все еще может охотиться в этих лесах. Я ему и говорю: что же вы, профессор? Дали бы девочке передохнуть после школы, приняли бы через год, а сами за это время фазанов постреляли бы.

Слушатели за столом засмеялись.

«Что за упрямство! Клещ настоящий — впился, и ни в какую! Сколько лет он меня не видел, и ничего, не умер… Нет, Додо не могла выйти за него замуж — нельзя выйти замуж за человека, который любит твою подругу. Интересно, как она поведет себя, если мы случайно встретимся?.. А почему он не женился на писаной красавице — врачихе, если она и впрямь сходила по нему с ума… И что только они в нем находят?.. Нет, нет, я больше не посмотрю на него. Он заметил… Я вроде и забыла, что он здесь… Боже мой, какое несчастное, какое жуткое лицо! Если он все эти годы любил меня так, он бы просто не выжил. Встану и уйду, прилягу в комнате, я очень устала. И на него смотреть невмоготу, так и кажется, что он сделает что-нибудь над собой. Как мы глупы, женщины. Что там ни говори, а мы унижены и хотим, чтобы мужчины боготворили нас, стрелялись из-за нас, а если иной раз они притворно загрустят, мы их жалеем. Нет, это не от глупости. Мы хотим, чтобы так было, и потому верим… Я совсем забылась… Что происходит за столом? Вошел Амберки Хибрадзе и сел на свое место в уголке. Даже не видела, когда он уходил. Со вчерашнего дня двух слов от него не слышала. Какой тихий человек. Никогда в жизни не подумала бы, что он кем-то приходится Джабе Хибрадзе, а ведь родной брат. Впрочем, и мой брат не похож на меня… Грешат ли матери, или и в самом деле дети одних родителей могут так отличаться друг от друга? Что за глупости лезут в голову. Встану и уйду. Не я одна, все устали. Но разве мужчины поднимутся из-за стола, пока у них языки не откажут? А Тхавадзе словно и не пил ни капли. Что со мной — я опять смотрю на него. Сейчас встану. Да, встану. На дворе уже вечереет. Выйду, прилягу и, если не удастся соснуть, почитаю немножко. Все книги в этом доме давно читаны-перечитаны, но я подберу что-нибудь и полистаю. Старший Хибрадзе опять что-то рассказывает. Это уж слишком. Не знает меры — даже не смеется уже никто. У каждого своя слабость… Сегодня Тхавадзе совсем плох. Может, он болен?.. Кто знает?.. Бедный парень, он порядком помучился за свою жизнь. Как он нуждался! Никакие нитки не могли скрепить его расползающуюся, выгоревшую рубаху цвета хаки. Что ж: бился, бился и добился-таки своего. Добился? Да, вышел в люди, на человека стал похож. Чего он еще добивался? Интересно, остался ли у него след под подбородком, там, где шелушилась кожа. Где она была, эта ранка? Взгляну и уйду. Что я расселась тут, как заправский пьяница, почему не ухожу? Сейчас… — Мака приподнялась и оглядела стол. — Да, взгляну, остался ли след… Под подбородком, слева, внизу… Чего он хочет? Что это еще за знаки?»

— Остаться? — проговорила Мака, удивленно поджимая плечи.

«Только бы никто не заметил, что он говорит со мной».

Все слушали Хибрадзе, определенно докучавшего теперь своими историями, не выражали одобрения, но слушали.

— Не уходите.

Мака подняла брови, улыбнулась и, вставая, спросила:

— Это еще почему?

— Останьтесь! — негромко повторил Тхавадзе. — Ничего не случится, если вы останетесь.

— Но когда я не хочу…

— Тогда идите, только не задерживайтесь долго.

Мака покачала головой и собрала со стола несколько тарелок, чтобы вынести их по пути.

— Обязательно возвращайтесь.

Мака наклонилась через стол за кувшином для вина, стоявшим перед Тхавадзе.

— Вы должны вернуться!

— Я никогда не делала, чего не хотела.

— Вернитесь!

— А если нет?!

«Боже мой, как я с ним разговариваю? Уж не пьяна ли я?» — Она поставила кувшин перед собой и подняла взгляд на Тхавадзе.

— Вы придете, — уверенно сказал Джумбер.

Мака нахмурилась. «Заметил, что я думала о нем и пожалела… Но если и заметил, как он посмел?»

— Я не вернусь.

— Вернись, — теперь это слово, сменившее множество оттенков, больше походило на просьбу.

— А если нет?

— Пожалеешь.

— Я?! — Мака почувствовала, как у нее от злости задрожала нижняя губа.

«Грозится?»

— Пока ты здесь, я не вернусь, но знай — с сегодняшнего дня ноги твоей в этом доме не будет!

— Ты пожалеешь об этом!

— Я?! — опять вырвалось у Маки, она взяла кувшин и повернулась, чтобы уйти, но поскольку не собиралась возвращаться к столу и не думала еще когда-нибудь увидеть Тхавадзе, обернула к нему пылающее лицо и сказала:

— Не вздумай искать встреч со мной!

— Это невозможно.

— Уж не собираешься ли поджидать меня на дороге? — Она тут же осеклась, — этого не следовало говорить, — но не особенно огорчилась, ибо своими словами до боли остро дала понять Джумберу, что не простила ему даже прошлого.

Кто-то захохотал за столом. Мака не взглянула в ту сторону, заторопилась и вышла из комнаты.

На рассвете к Бичико прибежали инженер с завода и начальник купажного цеха. Мака спала в это время с матерью в дальней комнате. Сперва со двора послышался крик Бичико, потом взволнованный говор нескольких голосов. Затем Бичико вернулся в дом и, громко топая босыми ногами, пробежал по балкону.

«Разбудит ребенка, ненормальный», — испугалась Мака.

— Что случилось, дорогой? — послышался встревоженный голос Мери.

«Интересно, что у них стряслось?» Мака приподнялась на постели и вся обратилась в слух, боясь пропустить ответ брата. Бичико натягивал брюки и впопыхах никак не мог попасть в штанину.

— Тхавадзе покончил с собой.

— Что ты говоришь, Бичи?!

— Застрелился.

Мака уронила голову на подушку. До ухода брата она ни о чем не думала. Слышала его бесконечную суматошную возню, пока Мери не встала и не помогла ему.

— Что там, дочка? — спросила сидящая на постели Ольга — старуха была уверена, что неверно расслышала сына.

«Тхавадзе застрелился, чтобы я пожалела о своих словах», — мысленно ответила ей Мака.

— Мака, слышишь?

Мака молчала.

Ольга в ночной рубашке вскочила с постели и подбежала к дверям.

— Бичи, сынок!

— Что тебе?

— Это правда, или…

— Нет, пошутил…

— Пошутил, — пробормотала Мака, хотя прекрасно слышала, с какой желчью процедил Бичико свое «пошутил».

— Ой ты, госпо-ди! — дошло наконец до Ольги. — Ой, несчастье-то какое! Верно, на машине разбился… Пьян был, родимый, пьян, пьян… Господи, грех-то какой! Погибли мы!

— Заткнись! — гаркнул Бичико и опять пробежал по балкону, на этот раз в ботинках.

«На машине разбился, — подумала Мака. — Наверное, много выпил после моего ухода…» Мака думала обо всем этом, как о чем-то услышанном краем уха, где-нибудь в поезде или на улице.

«Сколько человек гибнет ежедневно в Нью-Йорке? Я совсем недавно читала где-то…»

Ольга кинулась искать свое платье.

«Не видит, с той стороны, в изголовье кровати висит. Все-таки удивительно бестолковая женщина моя мать».

Вошла Мери. Она стояла посреди комнаты, бледная и растерянная.

— Мака!

— Почему ты так рано? — спросила Мака, медленно приподнимаясь, и вдруг заново услышала слова брата.

— Тхавадзе застрелился? — спросила она кого-то: Мери, Ольгу или себя самою, и вскочила с постели.

Никто не ответил ей.

— Что за Тхавадзе? Тут есть еще в округе какие-нибудь Тхавадзе?

— Не знаю, Мака, откуда мне знать! — Широко раскрытые глаза Мери были полны слез.

— Мама!.. Мама!!

— Какие-нибудь Тхавадзе, говоришь? А разве начальник нашего Бичи…

— Нет, не этот! — оборвала ее Мака. — Других Тхавадзе нет в нашем селе?

— Те, что приходили к Бичико, говорят, будто он… — припомнила Мери и попятилась, не досказав и пропуская Маку к дверям.

— Почему? — Мака вышла в другую комнату и посмотрела в окно на закрытую калитку. — Почему? — повторила она и вернулась назад. — Почему он покончил с собой?

— Он ничего не сказал.

— На нашей совести такое несчастье, вот беда! — причитала Ольга, завязывая тесемки длинных вязаных носков. — Пьяный от нас уехал…

— Авария? — Мака заглянула в глаза Мери.

— Нет, застрелился.

— Почему?

— Не знаю, Мака. Ничего не знаю.

— Из-за кого… Господи! Почему?

— Не будет мне счастья, — вдруг всхлипнула Мери.

— Тебе? Почему — тебе?

— Из-за меня были приглашены гости.

— Нет, — Мака надела платье. — Нет. Иди, накинь что-нибудь, ты вся дрожишь.

— Пойду, — Мери повернулась к дверям.

— Куда они забрали Бичи?

— Не знаю…

— Мама, смени свой платок, сходи к соседям и узнай, что говорят…

— А что мне делать? — проговорила она, оставшись одна, и присела на кровать. Гоча спал. — Да, не разбудить ребенка… Еще ничего не известно. Может быть, случилась авария, столкнулся с кем-нибудь. На днях где-то огромный самосвал налетел на «Москвич» и смял четырех человек. Сколько аварий происходит ежедневно в Нью-Йорке? Почему я забыла? В школе я всегда выписывала даты и отучилась запоминать цифры. Однажды я рано ушла с уроков. Как он узнал об этом, никому не понять! И как умудрился уйти следом за мной?.. Вероятнее всего, нарочно натворил что-нибудь такое, что его выгнали из класса. Только я перешла через мост, как он показался. О чем это я?.. Почему он должен был застрелиться? Чтобы я пожалела о своих словах? Только для этого? Ох, почему Гено не увез меня, — я же так просила! А он оставил… Когда я в самый первый раз заметила, что Тхавадзе любит меня? Да, когда он встретил меня в коридоре, — я опоздала и спешила в класс, а он преградил мне дорогу. Или раньше? Нет, раньше не помню… Ах, зачем только я родилась на свет! А он?! Это я сделала его несчастным и погубила. Или он разбился на машине? «Пожалеешь…» Гоча, Гоча, сынок, проснись, родной мой, мы должны уехать, бежать отсюда… Почему хоть ты не заплакал, не затопал ножками, не закричал — поедем, поедем, поедем с папой!.. Странный ты: заигрался… Но хотя бы из-за машины, ты же так любишь кататься на машине… Радость моя, что стоило тебе не ходить к соседям. Неужели не хватило такого большого двора для игр? Мы должны уехать отсюда… Сынок, хоть ты увези меня. Я всегда здесь была несчастна. Ничего хорошего меня не ждет. Увези и больше никогда не отпускай. Плачь, кричи, запри все двери, но не выпускай меня за калитку…

Ребенок спокойно спал в утренней прохладе. Он только едва, почти незаметно вздрогнул, когда Мака, пугаясь собственных слов, прошептала в душе: не отпускай или останешься без мамы.

Вести, принесенные Ольгой, все-таки оказались утешительными: Тхавадзе и вправду стрелялся, но пока жив, а из-за чего стрелялся, неизвестно. На заводе он недавно, за это время как бы ни куролесил и ни тащил (а этого за Тхавадзе не замечали), не мог расхитить и растратить столько, чтобы ему, человеку со связями и бесчисленными друзьями, пришлось становиться под пулю.

«Видимо, маме не посмели сказать: из-за твоей дочери… Неужели и вправду из-за меня? Где же он был до сих пор? Наверное, многие женщины мечтают о таком мужчине. Нет, нет, кто же теперь стреляется из-за женщины! Глупости… Это я выдумала. Если не на этом заводе, так на старом, откуда его перевели, он наворочал дел и знал, что не сегодня-завтра раскроется. Потому-то и не женился. И правильно сделал. Зачем же приносить несчастье той врачихе, о которой говорила Нуца… Видно, он не жестокий человек. А есть такие: гибнут и других тянут за собой. «Пожалеешь…» Ну да, у него было решено, вот он и сказал, чтобы заодно меня наказать, чтобы я приняла вину на себя и казнилась. Может, он и вправду любил меня? Может быть, самоубийство только назревало, а я ускорила его?. Но ведь когда-нибудь это должно было случиться. Вот он и предпочел, чтобы люди говорили не — «Тхавадзе был мошенник и деляга», а что он любил и покончил с собой из-за любви. В таком случае все должны узнать об этом…»

Мака перевела настороженный взгляд с матери на Мери: не скрывают ли они чего-нибудь?

Мать растерянно смотрела на нее. Мери опустила глаза.

— Все-таки, что люди говорят?

— Я уже сказала…

— А именно?

— Никто не знает, отчего он мог стреляться. Разве что хорошая жизнь во вред пошла.

— Такая уж хорошая? Не лучше, чем у других.

— Ну, нет! Одет-обут с иголочки, сладко ел и сладко пил. Ты не видела его дом?

— Нет.

— Говорят, в том районе ни один с ним не сравнится. Я тоже не видела, но люди так говорят: в прекрасном месте, за банком, чуть повыше, — участок тоже недешево ему обошелся.

«Гено предлагали в центре чей-то отобранный участок, но он не взял, предпочел строиться на пустыре в пригороде».

— Мери, ты ничего не знаешь?

— Я? — удивилась Мери.

— Бичи тебе не говорил?

— Нет, ничего.

— Да и какое нам в конце концов дело? — Мака встала и прошлась по комнате.

— Не скажи, дочка… От нас человек уехал, из нашего дома…

— А я тут при чем? — Мака резко обернулась.

— Ты-то ни при чем, но как от нас вернулся, так и… Слышала — не выживет.

— Не выживет? Но что я могу сделать, мама?

— Ты… Что мы можем? Мы ничего не можем.

— Утром мне надо уехать, даже не успею к себе до двенадцати. У меня работа, в конце концов.

— А отец? — тихо спросила Мери.

— Что отец?

— Разве не заберем его из больницы?

— Да, конечно. Но сейчас в больнице… Сходите вы с мамой. Сейчас и Бичико там будет!

— Мака, если бы ты пошла…

Мака вспомнила, что отец еще не знаком с невесткой и что без нее Мери не посмеет показаться на глаза свекру, а поэтому надо проводить ее в больницу. Но сейчас там лежит Тхавадзе. Возможно, кто-то из его окружения знает, что он стрелялся из-за женщины, и именно из-за нее — Маки Лежава.

Но как же так? Если и на самом деле причиной самоубийства была Мака, неужели она не повидает перед смертью человека, пожертвовавшего жизнью ради нее? Какая жестокость и какая трусливая неблагодарность: избегать встречи только потому, что могут что-то подумать! И это после того, как он сказал: «Пожалеешь» и подставил сердце под пулю.

— Повидаю отца и уеду, уеду и не вернусь. Только повидаю отца…

Перед палатой, где лежал Тхавадзе, толпился народ, но все с таким любопытством тянулись на носках, заглядывая в открытую дверь, что Маку, Мери и маленького Гочу никто не заметил.

«Нет, не сейчас, сейчас я не зайду к нему… Да и после не следует этого делать — не из-за меня он вовсе стрелялся». Мака направилась к угловой комнате в конце коридора.

— Может быть, вызовем Бичи? — сказала Мери.

— Бичи?

Мака остановилась. Если она войдет вместе с Мери и спросит Бичико, к тому же и Гоча будет с ними…

— Не стоит, Мери. Бичико непременно зайдет к отцу. Я думаю, он и сейчас там.

— Тогда я подожду в коридоре.

Мака помимо своей воли покосилась на толпу у дверей. «И чего они набежали? Неужели все так любят Тхавадзе? Интересно, пришла ли Додо проведать его? Что, если она узнает, из-за кого он стрелялся!»

— Ты что-то сказала, Мери?

— В коридоре, говорю, подожду.

— А? Почему?

— Мака… Без Бичи как-то неловко, не могу…

— Но я же здесь!

— Ты, конечно…

Мака приоткрыла дверь в палату.

— Отец, к тебе можно?

— Пришла, дочка? — проговорил Симон и вздохнул с облегчением, словно гора с плеч.

«Отцу тоже известно. Видно, не только больница, весь район взбудоражен… Кто же теперь стреляется из-за женщины?..»

— Подойди к дедушке! — Мака легонько подтолкнула сына к постели и взяла Мери за руку. — Входи, Мери, милая!

— Гоча, внучок мой… — Мака увидела на детской головке костлявую старческую руку с синими ветвями вен.

Гоча с любопытством рассматривал больного, лицо которого казалось ему очень знакомым, и несколько раз взглянул на мать, словно спрашивал: верно, это мой дедушка? Он по привычке ожидал больших ласк от деда, но Симон ограничился несколькими словами и рассеянным поглаживанием по головке.

— Выходит, дочка, погубили мы этого человека…

— Кого, отец? Кого мы с тобой можем погубить?

— Но он же от нас ушел прошлой ночью.

— Раз от нас ушел, значит, мы погубили?.. А что? Говорят что-нибудь?

— Откуда мне знать! В четырех стенах к постели прикованный лежу…

— Бичико был у тебя?

— Был.

— Тоже считает, что мы виноваты?

— У него разве узнаешь толком.

При этих словах Мери, словно желая спрятаться, подалась назад. Она испугалась, когда свекор, не замечая ее присутствия, заговорил о ее муже, и теперь желала только одного — стушеваться и исчезнуть.

— Ты лучше побереги себя, отец! — сказала Мака. — Не стоит волноваться из-за сплетен.

— Кажется, с тобой кто-то вошел?

— Угадай, кто бы это мог быть.

Больной, видимо, понял, о ком говорила дочь, но, не находя взглядом стоявшей в изголовье кровати Мери, растерянно озирался и бормотал:

— Хорошо, коли кто-то вспомнил… Спасибо и на том…

Мери, вспыхнув, наклонилась к нему.

Симон пожал невестке руку и отвернулся.

— Плачет! — шепнула Мака растерявшейся Мери и одернула Гочу, карабкавшегося на подоконник.

По больничной аллее торопливо шагали высокий мужчина в сером костюме и две женщины. Одна из них была в ярко-красной кофте.

«К Тхавадзе спешат. Почему? Набежит ли столько народу, если с Гено что-нибудь стрясется?.. Наверное, первой обо всем узнала Нуца. Будь она в больнице, заглянула бы сюда и дала бы понять, говорят ли в городе обо мне».

— Отец, я должна уехать — не могу сегодня не выйти на работу.

— Отвези меня домой, дочка, и поезжай.

— Тут и без меня найдется кому тебя отвезти, — Мака обняла Мери за плечи, как бы показывая, чьим заботам она перепоручает отца.

Больной взглянул на незнакомую женщину, стоящую у него над головой, — свою невестку — и вздохнул.

— Теперь у тебя есть дочь, внимательнее и заботливее, чем я, и… — что еще, Мака так и не придумала и закончила сухо: — А я должна уехать.

«Сейчас выгляну в коридор, — Мака, увлекая за собой сына, пошла к дверям. — Никто ничего не подумает… Бред. Я должна уехать, не повидав его. Мне это ни к чему. Почему он сказал — пожалеешь? Он всегда был жестокий. Сам обречен, так при чем здесь я?..»

В коридоре все еще толпился народ. Был тут и высокий мужчина в сером костюме, тот, что спешил по больничной аллее, женщин — его спутниц — Мака не заметила.

«А вдруг он умрет?.. Нет, нет, не могу!.. Если он увидит меня и попросит: не уходи, посиди со мной, пока дышу… даже если он скажет это чуть слышно, только для меня одной, — все равно! Но невозможно же после таких слов бросить его, как вчера. Надо уйти незаметно, совсем незаметно. Уйти и не думать ни о ком, даже об отце… Какая глупость, кто же теперь стреляется из-за женщины!.. А вдруг все эти люди обернутся, увидят меня и крикнут — вот она! Бросятся следом, обступят, и пойдет шепот, зашелестят: ах, вот она! Эта? Какова? Дайте взглянуть!..»

Мака прикрыла дверь.

«Если я сейчас выйду, кто-нибудь может узнать меня и решит, что я приходила проведать Тхавадзе».

— Отец, Бичико скоро придет?

— Сказал, что скоро.

«Из уважения к невестке он не бранит сына. Мери добрая, она будет ему как дочь. Это обнадеживает, и я больше никогда не приеду в Ианиси.

Надо спешить. Надо убраться отсюда, пока Нуца не вышла с работы на перерыв. Я не знаю, из-за чего стрелялся Тхавадзе…»

Через три дня Мака получила в школе письмо. Она не помнила, чтобы давала кому-нибудь адрес школы и вместе с тем словно ждала чего-то в этом роде, ждала нетерпеливо, но узнавать ничего не хотела. Вчера она попросила Гено не ездить в колхоз: возвращайся пораньше — давно не видела, как ты хозяйничаешь дома; пора виноградник опрыскивать, люблю, когда брызги медного купороса покрывают твое лицо голубыми веснушками.

Вечером Гено вернулся раньше обычного, однако в колхозе он все-таки побывал днем и на скорую руку собрал нужные ему сведения. Это больно задело Маку. Но ночью, лежа на постели рядом с мужем и косясь в темноте на его профиль, она думала о том, что никто не любил ее так сильно, как Гено. Тхавадзе хоть и стрелялся, но не застрелился. Разве так трудно попасть в собственное сердце? Если б он любил меня… он бы не промахнулся. У него свои дела были из рук вон плохи, и он предпочел умереть.

А что Нуца? О чем она пишет? После школы она только раз перед каникулами написала мне в Тбилиси — просила краску для волос. Может быть, ей и сейчас что-нибудь нужно?

Сразу же после прочтения она порвала письмо на кусочки.

«Неблагодарная, отвратительная, честолюбивая… Бедняга! Он не выживет! А я-то уехала, не повидав и даже не спросив, что с ним. Если б Бичико не сказал между прочим: может быть, спасут, — я бы и этого не знала. А причиной самоубийства оказалась я, только я одна. Никогда, никогда ни одной минуты я не была добра к нему».

В субботу она получила зарплату. В воскресенье, когда Гено переоделся в голубые от медного купороса обноски и вскинул на спину тяжелый аппарат для опрыскивания винограда, Мака подошла к нему и сказала:

— Мне приснился ужасный сон, Гено! Я не спокойна — поедем к отцу!

Гено поджал губы и удивленно покачал головой.

— Да, чуть не забыла, — поспешно прибавила Мака, когда Гено, пройдя мимо нее, направился к винограднику. — Я брала у Нуцы денег взаймы, обещала вернуть с зарплаты. Она знает, что сейчас у нас туго с деньгами, и хочу поскорее отдать.

— Надо было послать ей раньше.

— Откуда же раньше?

— Сказала бы мне…

— Сказала бы… Так ты меня и послушался! Тебе даже до моего брата нету дела… Знаю — надоело говорить о нем, но такой он человек, и ничего тут не попишешь…

Перед плетнем, у перелаза, ведущего в виноградник, Гено обернулся и спросил:

— Когда вернешься?

— Если там все в порядке — вечером, а нет, так завтра утром встречай меня на станции… Хотя нет — вечером вернусь, боюсь за Гочу.

Полтора часа Мака прождала автобуса.

«Только бы застать его в живых!»

Какое-то странное чувство овладело ею. Она терзалась, не спала ночей, переживала несчастье Джумбера, но переживала, как рассказанную кем-то историю. Ей нравилось, что какой-то мужчина застрелился из-за любимой женщины, она гордилась тем, что эта женщина — она сама, но не очень страдала; она хотела, чтобы все знали о его поступке, но знали бы вроде нее, понаслышке, что ли…

И сейчас она ехала повидать его, обрадовать, сказать несколько дружеских слов. Но все это казалось выдуманным. Выдуман был и сам Тхавадзе, словно никогда не существовал на свете. А тот чесоточный мальчишка был, был на самом деле! С тех пор прошло много лет, но она видит его и верит, что он ее любит. В существование же этого Тхавадзе она не верит, хотя неделю назад сидела с ним за столом лицом к лицу. Она словно и себя придумала, ту, которую кто-то любил. Потом этот «кто-то» застрелился.

Солнце склонялось к закату, когда она приехала в Ианиси.

«Я не могу пойти в больницу. Зайду к Нуце и, если не застану ее, вернусь назад. Не встретить бы знакомых… Интересно, что скажет Нуца. Может быть, всем уже известно, что несчастье случилось из-за меня».

Но Тхавадзе — тот, который встал под пистолет, — все-таки не был реально существующим лицом, и сама она ходила сейчас по знакомым улицам, как героиня рассказанной кем-то истории: приехала замужняя женщина повидать другого мужчину, влюбленного в нее самоубийцу, чтобы перед смертью он не проклял жизнь, жестоко обошедшуюся с ним, и не завещал людям — никогда не любите!

А Нуца?

Нет, Нуца реальная, во плоти жила в этом городке и работала в почтовом отделении. После развода она поселилась в общежитии железнодорожников и так там и осталась в маленькой комнатенке на первом этаже. Еще в пору замужества Нуцы поговаривали о ее связи с начальником почты. Мака не верила этому. Если она действительно любила другого, развелась бы. Вскоре они действительно разошлись, но начальника к тому времени перевели в другой район. «Жалко девчонку, если из-за него осталась одинокой…»

Мака почувствовала прикосновение мягкой ладони под мышкой.

— Нуца?!

— Да, я. Почему ты так удивилась?

— Как живешь, Нуца? — спросила Мака, чтобы не заговорить сразу о Тхавадзе.

— О чем ты говоришь! — отмахнулась Нуца. — Хорошо, что приехала.

— Я все равно должна была приехать. Отец тоже нездоров.

— Джумбер совсем плох. Какая жалость, Мака, какое несчастье. Сердце кровью обливается. Да что я! Весь город плачет над ним…

— Что? Безнадежно?

— Не знаю. Очень близко от сердца пуля прошла.

«Боже мой…»

— Ну, а как сейчас?

— Да пока жив. Эти два дня я тебя ждала, не могла к нему пойти — увидит, подумает, что и ты приехала…

— Почему он говорит с тобой об этом?

— Мака, дорогая, я же и раньше знала…

— Что ты знала?

— Никому, кроме меня, он ни слова, неужели ты хочешь, чтобы и я не дала человеку открыться?.. Только его отвезли в больницу, в тот же день на завод примчалась ревизия: думали, колоссальная растрата.

— Из-за чего же он стрелялся, если не из-за растраты?

Нуца взглянула Маке в глаза и улыбнулась с какой-то гордостью.

— Пойдем, Мака, дорогая, дома поговорим. Ведь такая беда, но не думай… Когда я вижу тебя — я радуюсь. Женщина должна быть такой, как ты. А я?.. Что я? — Нуца махнула рукой и свернула к железнодорожному полотну. — Пойдем сюда — так короче…

«Несчастная, приехала из-за него, и так и не повидала. Наверное, я жалкая, слабая, трусливая, — думала Мака, оставшись одна после ухода Нуцы в зале ожидания вокзала. — А он может пожертвовать жизнью ради любимой. Я не смогла даже ночью, даже тайком пойти к нему, зайти хотя бы на минуту. Не стесняясь, не боясь встретить там брата или знакомых. Возможно, я и пошла бы, если б любила его. Или нет? Я хочу переодетая идти по темным улицам, и чтобы подкупленный сторож открывал мне потайную дверь, хочу изменять… Но чтоб это было рассказанное или читанное, не чьи-то приключения, нет — мои, но не совершенные на самом деле… Я с трудом заставила себя не запрещать Нуце сказать умирающему — Мака приезжала из-за тебя. Хорошо еще, что Нуца не спросила, говорить или нет, а то могла бы и запретить — с меня станет. Может быть, я вообще недобрая, черствая, холодная, вообще не могу любить? Не знаю, я знаю только одно: сейчас, как только подойдет поезд, войти в вагон, найти свое место и утром, когда Гено встретит меня на вокзале и спросит, как я съездила, не говорить ему неправды. Я не должна делать ничего, что пришлось бы скрывать. Не знаю, хорошо это или плохо, но такой уж я родилась на свет… Никого я не боюсь так, как себя… Нуца не выдаст меня. Если б я повидала Тхавадзе, а Гено сказала бы, что просто заглянула по пути, узнать, как директор Бичи, возможно, он и поверил бы, но я не могу… Пока я не выяснила определенно, из-за чего он стрелялся, я больше думала о нем; я и сейчас думаю, но спокойнее, потому что мое самолюбие удовлетворено. Может быть, именно за этим я и приехала сюда?.. Господи, — Мака остановилась в углу зала ожидания, сжала пальцами виски и посмотрела в окно. — Я столько думаю последние дни, что совсем отупела. Уже битый час торчу здесь и не слышала ни одного поезда. Хорошо, что у меня билет в купейный — в это время народу будет мало, прилягу на койку и заставлю себя поверить, что уезжаю навсегда. Поезд уже скоро. Хорошо, что я не задержала Нуцу. Ни к чему ей слоняться тут до полуночи — завтра человеку на работу. А Джумбера она успела повидать. Наверное, спешила порадовать — Мака приехала! Это все, что я сделала в своей жизни для человека, смерть которого, как говорит мама, лежит «на нашей совести». Не на нашей, а на моей… Я очень устала и обмякла. Как только войду в вагон, прилягу и ни о чем не буду думать, даже о том, что сказать завтра утром Гено. Какое имеет значение, что я скажу… Мне нечего скрывать».

Когда прибыл поезд и, вкрадчиво поскрипывая тормозами, остановился перед платформой, Мака первой вошла в вагон и закрыла за собой двери купе.

«Хоть бы больше не пришел никто», — подумала она и села. Отвернулась к окну. Потом положила голову на столик. Столик оказался прохладным.

Косой яркий свет, падающий снаружи, освещал купе больше, чем тусклая лампочка в потолке.

«Когда поезд отъедет от станции, я успокоюсь. Хорошо, что Нуца взяла билет в купейный. Меня даже близко к кассе не подпустила, — «незачем тебе толкаться». Бедненькая, у нее очень доброе сердце. Неужели, если б я силой не выпроводила ее, она прождала бы со мной до отхода поезда? Что ж, ей жалко Тхавадзе. Тхавадзе и мне жалко, но Нуца может оказать ему услугу, помочь, и помогает. А что могу я? Выживет, сказала она… Хорошо!.. Если б он умер, я извелась бы. Все эти дни я даже не понимала толком, что произошло. Или не знала, из-за чего. Шутка ли — застрелился! Упаси меня бог причинить боль даже цыпленку!»

«О-о, как невыносимо долго стоит здесь этот поезд! Кажется, больше, чем из-за Тхавадзе, я из-за него не люблю приезжать сюда».

Дверь купе открылась.

Мака догадалась по звуку, что ее открыла мужская рука, и, не оглядываясь, подложила локоть под голову.

«Я сижу на своем месте, — подумала она, не очень переживая свою невежливость в отношении случайного попутчика. — Стоит и держится за ручку двери. Никак не решит, закрыть или оставить открытой. А может быть, раздумывает, не поискать ли свободного купе. Лучше мне не оборачиваться, а то и вовсе не уйдет. Все-таки какой это ужас: сто́ит им столкнуться с одинокой женщиной, как тут же появляется мысль: а не выйдет ли что-нибудь. Он не знает, что где-то Тхавадзе борется со смертью… Если б люди в открытую видели, что у кого на душе, тогда или вообще не стоило бы жить, или перевелись бы несчастные на свете… Но почему он все-таки не садится?»

Тихо, неслышно закрылась дверь.

Мака резко обернулась. Голова ее пришлась низко, на уровне пиджака вошедшего мужчины. Она так и оцепенела. Медленно приподнимаясь, она увидела пустой левый рукав, болтающийся вдоль тела, пиджак, растопыренный забранной рукой, распахнутый ворот сорочки и, наконец, выпрямившись во весь рост, — лицо.

«Тхавадзе?!. Нуца завидует мне!»

Опираясь на ручку двери, Тхавадзе не шелохнулся. В свете лампочки он стоял белее полотна.

«Боится отпустить руку, чтобы не упасть. Хоть бы я могла его полюбить… Наверное, за это упрямство я и ненавидела его…»

Мака смотрела на белую маску, прорезанную в двух местах — оттуда, изнутри мерцали ввалившиеся глаза Тхавадзе.

Звон колокола привел ее в чувство.

— Джумбер! — тихо сказала она, шагнула к нему и остановилась. — Джумбер! — повторила она со сдержанной лаской. — Тебе ведь передали, что я приезжала из-за тебя… — Она подошла еще на шаг, не отрывая взгляда от его лица: «Закроет глаза и — покойник…» — Я даже к отцу не зашла…

«Что мне делать, если поезд тронется?»

— Джумбер!

«Нужно как-нибудь вывести его и проводить, чтобы не упал».

— Уходи! Уходи сейчас же, или я навсегда забуду тебя! — Она подошла, разжала его пальцы на металлической ручке и открыла дверь. Потом обняла за плечи и вывела в коридор. — Скорее, поезд вот-вот тронется! Скорее! — Коридор был пуст, но идти бок о бок было неловко.

— Скорее! — твердила Мака. — Скорей!

Грудь Тхавадзе пахла знакомыми запахами мазей, йода и больницы.

«Этот если выживет и я не переменюсь к нему, снова будет стреляться…»

Где-то залился свисток.

— Скорее, Джумбер! Скорее!

Проводник с перрона потянулся ей на помощь.

— Что? Плохо стало?

— Да, да. Плохо.

— И вы остаетесь?.. Гражданка!

— Нет. Я нет. Я сейчас.

Она довела его до входа в зал ожидания, там даже толкнула слегка и побежала назад. Поезд достаивал последние секунды. Она поднялась на верхнюю ступеньку подножки.

«Только бы не вернулся! Только бы он не вернулся! И никак этот поезд не уйдет отсюда!..»

— Слава богу! — сказала она поднимающемуся по ступенькам проводнику.

Тхавадзе, как в раме, застывший в дверях зала ожидания, медленно поплыл назад.

Поезд еще не набрал скорость, когда Мака вернулась в вагон и, налетая на окна и закрытые двери купе, побрела по коридору. Добравшись до своего места, она как подкошенная села и прислушалась к стуку колес.

«Почему я сама не купила билет? Неужели Нуца позвонила и сообщила номер вагона? Хотя разве могла она подумать, что он — полуживой — встанет и помчится за мной. Кто бы мог вообразить такое? Он тверже и непреклонней меня. И я ненавидела его… Может быть, не сознавая сама, ненавидела из зависти. Мне и сейчас кажется, что он гонится за мной по пятам…»

Мака никак не могла представить себе, что в эту минуту Тхавадзе и вправду сидел за рулем и гнался за ней по пятам.

«Он непременно застрелился бы, если б не случайность. Господи, почему я такая несчастная! За что мне эти муки? Уж любила бы его, тогда хоть перед собой была бы права… Нехорошо я его выгнала. Лучше б он сопротивлялся. А если сейчас с ним что стрясется? Ждут ли его у вокзала?.. Знает ли кто-нибудь, кроме Нуцы, что я приезжала в Ианиси?.. Я даже сейчас думаю о себе, только о себе!.. Лучше бы мне было совсем не выходить замуж, лучше никогда не встречать Гено… Как тут душно. Зачем я выпроводила его? Уложила бы здесь, полежал бы… Я бы сказала, что очень жалею, что не послушалась его тогда, за столом. Хоть это я могла сделать для него, и не сделала. А большего он и не просил. Он вообще ничего не просил. Неблагодарная я. Неблагодарная и бессердечная. Не знаю, за что только меня можно любить, когда я сама не люблю себя больше…»

«Можно ли столько думать! — Мака всем телом ощутила, что не шелохнулась с самого возвращения в купе, и откинулась к стенке. — Что еще ждет меня? Вижу — то, что было, только начало. Да, сон… Я обманывала себя, будто он сбылся в ту ночь. Он и после снился мне».

Поезд замедлил ход.

«Опять остановка. — Мака с отвращением покачала головой. В окне еле виднелись черные силуэты столбов. — Ночь пасмурная, темная. Когда же я наконец доберусь домой. До рассвета еще далеко.

Тут маленький разъезд — в четыре колеи. Если нет встречного, не задержимся долго. За железной дорогой живут четыре семьи. Начальник этой станции медлительный, как ленивец, — ну никакого спасения! Пока он передаст жезл и отправит состав, пройдет целая вечность. Почему я, собственно, так спешу? Последнее время я слишком привыкла думать о нем. Хочу о чем-нибудь другом…»

«Вон там, где светятся фары автомобиля, теснятся четыре дома, живут четыре семьи. В одной и сейчас еще не спят. Раньше, до моего замужества, тут было три дома, оторванных от села и прилепившихся к станции. Верно, потому я и запомнила. И хорошо, что запомнила: в городах да больших селах домов и дворов уйма, ни одного не запомнишь, и придется опять думать о Тхавадзе».

Машина остановилась, не доезжая до полотна, и свет фар сразу погас.

«Кто-то опаздывает — подвезли в последнюю минуту».

Низко загудел электровоз.

«Скоро поедем», — Мака подошла к окну.

Ярко освещенная станция осталась за спиной, а по эту сторону состава, в темноте, на рельсах свободного пути ломались вытянутые тени колес. Кто-то медленно переходил через рельсы. «Ах, это тот, которого подвезли на машине. Может быть, у него билет в мое купе? И прекрасно, рядом окажется живая душа, и я не буду столько думать».

Когда ломаные тени колес укоротились, смещаясь вперед, и исчезли, слились с темнотой, Мака подумала, не сделал ли Тхавадзе еще чего-нибудь над собой.

Поезд простучал по единственной стрелке и, вильнув хвостом, покатил дальше.

Мака стояла у окна. За окном все растворилось во мраке. Кто-то повернул ручку двери и приоткрыл ее.

«Я же опустила защелку! — спохватилась Мака и обернулась: — Кто же это мог быть? В самом деле, попутчик или проводник?» Она нажала большим пальцем на торчащий из двери никелевый язычок. Уже нажав, она увидела в щели между дверью и металлическим косяком не отрывающийся от нее глаз и не смогла сдвинуться с места.

Медленно, не сразу открылось белое, как маска, лицо, и Тхавадзе шагнул на порог. Его пиджак коснулся груди Маки. Она подалась назад, но не отступила. Теперь Тхавадзе изнутри шарил по двери, хватаясь за ручку.

«Ищет опоры, чтобы не свалиться на меня».

Тхавадзе не двигался с места, но Мака чувствовала жесткость его пиджака и острый больничный запах.

«Надо отойти, а то обнимет и я не смогу высвободиться. Надо отойти, но не садиться… Слева, под подбородком маленькая проплешина в щетине. Вот там была у него язва…»

Поезд задрожал, забился от тормозов. Мака увидела, как разогналась дверь купе и с разгону налетела на косяк. Заскрипели, завизжали колеса.

«Тут поворот», — вспомнила она и невольно вскинула руки к груди, чтобы удержать качнувшегося к ней Тхавадзе. Колеса все визжали пронзительно. Мака отступила назад, уперлась в столик. Тхавадзе, не удержавшись, шагнул к ней. Мака откинулась и толкнула его в грудь, но от толчка сама ударилась затылком то ли об стекло, то ли об оконную раму, однако боли не почувствовала, ибо в ту же секунду услышала скрежет ломающихся зубов.

«В рану толкнула!» — спохватилась она, и руки у нее ослабли. Она снизу взглянула на Тхавадзе, ей почудилось краснота на сорочке под пиджаком, и она ладонью прикрыла ее. Из груди, из-под самых пальцев слышался хрип. Она решила, что это кровоизлияние, что кровь так и хлещет в легкие, и только успела подумать: «Он умрет! Умрет!» — как ее, притиснутую затылком к оконной раме, в трясущуюся нижнюю губу кольнули жесткие усы Тхавадзе.

«Боже, какое у меня горячее лицо…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Поезд остановился. Мака, вся дрожа, оторвалась от окна. Тхавадзе лежал на спине, и пиджак, наброшенный на него, скрывал его лицо. Мака выглянула в коридор, потом вернулась, подхватила упавшую под стол сумочку и так вылетела из купе, словно ее грубо вытолкнули.

Она оставляла Тхавадзе одного, без присмотра.

«Сейчас-то ему все равно, но, возможно, сюда долго никто не заглянет». Мака только прикрыла дверь, но не захлопнула ее.

К выходу вразвалку шел какой-то молодой человек. Он беззаботно взглянул на Маку и, кажется, улыбнулся.

«Неужели знакомый?» Мака подалась назад.

В тамбуре выходящие пассажиры неторопливо подвигали багаж к дверям и ждали своей очереди. Не сумев пробиться к подножке и боясь оставаться на виду, Мака отошла к противоположной запертой двери. На соседнем пути стояли черные, в мазуте цистерны. Будь эта дверь открыта, она спрыгнула бы, обошла бы поезд вокруг и, минуя вокзал, бежала бы отсюда подальше.

Гено стоял перед залом ожидания.

«Какого черта он притащился! Сидел бы дома!» Сейчас она не могла ни думать, ни стоять на месте. Сначала нужно было как-нибудь выбраться из поезда, уйти с перрона и уж потом поразмыслить. «Сумеет ли Тхавадзе привстать и выглянуть в окно?.. Никто, никто на свете не знает, на что он способен!..»

Кто-то открыл дверь между вагонами, и пока этот кто-то не появился, Мака чуть не задохнулась — мог же ее муж подняться в соседний вагон.

— Господи, господи, если ты только есть…

Высокий мужчина прошел, даже не взглянув в ее сторону. Мака сообразила, что и сама может воспользоваться этой дверью, и не успела додумать, как уже кинулась в соседний вагон, пробежала по коридору и дальше, еще тамбур, двери и коридор. Только в третьем вагоне она остановилась.

Уже поднимались новые пассажиры. На подножке она налетела на кого-то из них, краем уха услышала злобный окрик: если так спешишь, чего ворон считала! Кое-как протиснулась, пролезла, соскочила на перрон. И увидела Гено. Она опустила голову и увязалась за последними пассажирами, уходящими от поезда.

— Мака!

Нет, ей послышалось.

— Мака!

Послышалось, конечно, послышалось…

Чей это голос? Мужа или… Или он зовет?

— Мака, ты что, не слышишь?

Гено. Конечно, он. Кто же еще смеет так громко и требовательно звать ее в толпе. Да, она узнает голос мужа!

Она хотела оглянуться. Совсем не в ту сторону, где оставался он — напротив. Но этот голос то ли придал ей сил, то ли начисто лишил их — она обернулась к поезду, и взгляд ее, как нарочно, упал именно на то окно, из которого смотрел Тхавадзе.

У нее задрожала нижняя губа, и вместо того, чтобы отвернуться и уйти поскорее, она остановилась.

Ничто не было похоже на действительность: ни то, что произошло ночью, ни то, что происходило сейчас. Так бывает во сне: кто-то ловит тебя, настигает, ты хочешь бежать, звать на помощь, но не в состоянии издать ни звука. Ноги липнут, вязнут. Обливаешься потом, задыхаешься, и ни с места… Мака словно и сейчас ждала пробуждения.

— Мака! — совсем близко послышался голос Гено.

Он привел ее в чувство. Мака проскочила в зал ожидания и, лишь найдя темное, укрытое между буфетом и стенкой место, остановилась и прижала к груди сумку, — ей показалось, что на платье у нее кровь Тхавадзе. Она бежала бы еще, но сил не стало. И теперь она знала, что Тхавадзе не видит ее.

Подошел Гено, встревоженный и удивленный.

Мака сознавала, что она очень бледна, и попыталась улыбнуться, но сама же почувствовала, как жалко исказилось ее лицо.

— Пойдем, Гено, уйдем отсюда! Уведи меня!..

— Гонится за тобой кто-нибудь? — Гено, недоуменно озираясь, последовал за женой, но она не остановилась и на площади перед вокзалом, а побежала напрямик.

— Мака! — громко крикнул Гено.

Мака подбежала к нему.

— Что с тобой?

— Ничего…

— Скажи, что случилось!

— Что могло случиться? — Она опять попыталась улыбнуться, но вовремя раздумала и посмотрела в сторону выходящих с вокзала пассажиров.

— От кого ты прячешься? Или куда спешишь?

— Домой… Разве мы не идем домой?

— И что?

— Гоча… Я хочу видеть Гочу, Гено… Скорее, а то уйдет автобус.

Гено разглядывал людей, снующих на маленькой привокзальной площади.

— Кто же все-таки за тобой гонится?!

— Потом, потом скажу… — Мака опять заторопилась и побежала к автобусной остановке. — Скорее! Скорее! Вчера он не спал всю ночь, да? Не спал?!

— Спятила она, что ли?.. — пробормотал Гено и, хмурясь, внимательно глядя на жену, пошел за ней.

Передние места в автобусе были заняты, в середине у окна тоже сидели, сзади же не было никого. Мака забилась в самый угол, туда, где боковые окна почти смыкались с широким задним окном, обеими руками вцепилась в холодные поручни перед собой и уткнулась лицом в локти. Она знала, что Гено не станет спешить и пока есть время, надо что-то придумать. Что бы она ни сказала сейчас, муж выслушает ее и даже сделает вид, что поверил, но потом спросит о чем-нибудь, завтра или послезавтра, — спросит и даст почувствовать, что ее слова он понял не так, как она говорила. Сейчас он не пристанет с ножом к горлу к потерявшейся, напуганной жене — даст ей прийти в себя. За это время она должна что-то придумать, чтобы отвести ему глаза.

Мака приподняла голову… «Отвести глаза?» Нет, не «отвести глаза», а солгать, обмануть…

Гено не появлялся.

«Где он? — Мака выглянула на улицу. — Может, встретил знакомого?»

Было бы хорошо, если б Гено следом за ней вошел в автобус и автобус тотчас отъехал. Или проклятый поезд ушел бы, наконец, дальше… Но куда поедет Тхавадзе? Пока вечером этот же состав не вернется назад, мимо, в Ианиси? Да, так. Он должен уехать… Здесь ему нечего делать…

Гено, наверное, завернул в магазин. Автобус долго простоит на конечной. Гено ни в чем не ошибается, а Мака должна его обмануть. Возможно, она иной раз и скрывала кое-что от мужа, но никогда не говорила неправду. А сейчас должна сказать. Может быть, он потому и задерживается? Знает, что, придя, надо спросить у нее причину странного поведения. Все было слишком явно, и он не может поверить, что Мака просто встала не с той ноги или так уж немыслимо беспокоилась о сыне.

Кто-то поднялся в автобус.

— Гено?

Нет, этот в светлой рубашке, к тому же Гено высок и сухощав. Мужчина поздоровался с Макой — знакомый, но не настолько близкий, чтобы заговорить сейчас с ней.

Ее здесь многие знают.

Мака воровато огляделась.

Вон та, что сидит справа на переднем сиденье, землячка Гено, из одного с ним села, жена заведующего аптекой. Говорят, до замужества она была влюблена в школьного товарища Гено, а потом неожиданно вышла замуж за аптекаря. Ну и что особенного?.. Ничего! Она же не была женой того, первого. Наверное, ее удивило то, что Мака не поздоровалась с ней.

Низко прогудел электровоз.

Мака опять уткнулась лбом в холодный алюминиевый поручень и стиснула глаза, словно могла этим замкнуть свой слух и ничего не слышать.

До отхода автобуса оставалось совсем немного, когда показался Гено. Он нес под мышкой завернутый в газету круг хлеба, и Маке вдруг стало так жалко его, что она не могла даже припомнить, встречала ли когда-нибудь более жалкого человека. Ей сделалось тошно от того, что она любила этого мужчину.

Далекий приглушенный отзвук отъехавшего поезда принес ей крошечное облегчение.

Когда Гено шагнул в автобус, железные ступени заскрипели под его ногами, и Мака тут же очнулась: что сказать?

Что можно сказать, когда муж ждет тебя на вокзале, а тебя все нет, и нет, и нет, потом ты выскакиваешь из вагона и бежишь очертя голову. Он зовет тебя, ты слышишь, но все-таки бежишь дальше, а оглянувшись, смотришь не на мужа, а на окно вагона. Потом просишь, умоляешь поскорее увести тебя с вокзала, и на площади ты не в силах остановиться, потому, видишь ли, что спешишь домой — соскучилась по сыну…

Когда пружины сиденья осели под весом Гено, Мака сжала пальцами металлический поручень и откинулась к стенке машины.

«Что сказать…»

— Задержался, Гено!..

Муж не ответил и косо взглянул на нее.

В автобус поднялся немолодой мужчина с двумя тяжелыми чемоданами и с улыбкой кивнул Гено. Гено взял у него один из чемоданов и поставил в ногах.

— Подвинь сюда, — Мака потянулась к чемодану и волоком подтащила к себе.

Хозяин чемоданов вытирал пот с лица и шеи и, видимо, собирался заговорить с Гено.

— Как Гоча? — глухо спросила Мака.

Гено кивнул.

— Сон приснился ужасный! — Этого она не придумывала, сказала, не придумывая, и содрогнулась. Это была та ложь, которая должна была отвести глаза мужу, она явилась сама, и Маке вдруг опротивело все в автобусе и за его опущенными окнами. Она смотрела вокруг с отвращением, еще не думая о себе, еще не зная презрения к себе. Покорившись Тхавадзе, она воочию увидела это презрение, но не познала его. В ту минуту было невозможно и увидеть, и познать… И сейчас эта неправда, которую она не придумывала, но сказала, которая не принадлежала ей, а возникла вне ее, лишь прозвучав, достигла ее сознания.

— Не жизнь, а одно мучение, — обстоятельно вытерев вспотевшую лысину, проговорил хозяин двух чемоданов — пожилой мужчина с ввалившимися щеками.

Прежде чем обернуться к нему, Гено взглянул на жену. Он слышал, что Маке приснилось что-то страшное о сыне. Но с каких пор она стала верить снам, а если уж сон действительно так растревожил ее, почему она не выбежала из вагона самой первой и не бросилась к нему узнать, как Гоча, не заболел ли? Положим, она не видела Гено и не слышала его крика, но куда же она бежала после того, когда муж, наконец, догнал ее?

Автобус поехал.

На окраине городка в автобус сели новые пассажиры. Одним из них был электромонтер с расплюснутым носом, в надвинутой на глаза кепке. У него и сейчас висели через плечо похожие на серпы скобы с зубьями — «кошки» для подъемов на столбы электролиний. Этот монтер не раз бывал у Маки, но он ни с кем не здоровается, не только в автобусе, а и дома; он даже не спрашивает, что нужно отремонтировать, смотрит поверх твоей головы и не знает толком, с кем имеет дело.

Раз, когда он пришел по вызову, Мака одна хозяйничала в доме. Несколько дней до этого дул сильный ветер, сорвал фарфоровый ролик с оттяжки и перепутал провода на крыше. Мака никого не ждала; она была по-домашнему, в шлепанцах на босу ногу и в ситцевом сарафанчике, таком коротком после стирки, что Мака не показалась бы в нем даже мужу. Никто не окликнул, не позвал хозяев, просто видит она — ходит по двору какой-то мужчина. В ту минуту Мака не вспомнила, в чем она, и вышла.

— Кого вам? — спрашивает.

— Это я! — отвечает монтер, даже не взглянув на нее. Мака прикрыла обеими руками вырез на сарафане и поспешно вернулась в дом, но, войдя в комнату, почувствовала себя почти оскорбленной, — перед ним стояла полуголая женщина, а он даже не взглянул. Вот и сейчас он, задрав голову, разглядывал потолок автобуса.

Какой-то стыд, вернее, стыдливость перед этим человеком, который и сейчас не замечал ни ее, ни кого-либо другого, шевельнулась в Маке.

«Если он еще раз зайдет к нам, я скажу Гено, что он порядочный, работящий человек, и надо приветить и угостить его», — подумала она.

«Ах, разве теперь время об этом?..» — и отвернулась к окну.

Автобус катился по плохо заасфальтированному шоссе, и задняя расшатанная дверь то и дело стучала и лязгала. Когда машина ухала глубже, лязг двери заглушал даже громкий говор. Пожалуй, следовало воспользоваться этим и теперь же сказать что-нибудь. Ведь в конце концов все равно придется говорить, а сколько бы она ни думала, ей никогда не рассказать ничего складного об этой ночи. В шуме трясущегося автобуса Гено не расслышит половины ее слов, она же утешится тем, что свое, мол, сказала.

Обычно, встречая ее после поездок в Ианиси и провожая с вокзала домой, Гено сходил на полпути и шел на работу. В этот раз он остался.

«Почему он едет? Наверное, хочет подробно расспросить обо всем?»

Нет, лучше сейчас сказать что-нибудь, все равно что, только сказать.

С чего начать? Страшнее того, что уже случилось, ничего не будет.

Вот если б она не растерялась в первую минуту, а спокойно вышла из вагона, не обращая ни на кого внимания, подошла бы к Гено, взяла бы его под руку и, разговаривая о доме, пошла бы с ним к выходу, как раньше, как всегда…

Мака украдкой покосилась на мужа. Хозяин больших чемоданов давно уже молчал, Гено щурясь смотрел в окно, но словно ничего не видел, и теперь не казался таким жалким.

«О чем он думает?»

Если б Тхавадзе вышел из вагона и сказал: знаешь ли ты, что твоя жена… Что мог ответить на это Гено?.. Он не вышел и ничего не сказал, но видел же из окна, как Гено нагнал ее у входа в зал ожидания и, наверное, посмеялся в душе: тоже — мужчина!.. Встретил жену на станции, поди, глаз всю ночь не сомкнул, только бы не опоздать. С утра пораньше явился, только бы броситься к жене с объятиями: хорошо ли спала? Не желаешь ли отдохнуть с дороги? Тогда я похожу на цыпочках…

Во всем виноват Гено! Почему отпустил ее! Сказал бы — никуда не поедешь!.. — и все. А если б Мака обиделась или даже оскорбилась, — пусть! Все лучше, чем то, что стряслось… А сейчас? Какого черта он приехал встречать? Сама как-нибудь влезла бы в автобус и дотащилась до дому. Или пешком пошла бы — не велика важность… Почему все-таки он не остался на работе? Может быть, предчувствие? Знает, что я никогда так часто не ездила в Ианиси, и неожиданный отъезд вызвал подозрения… Он везет меня домой, чтобы подробно выяснить все…

Кондуктор продала билеты и теперь клевала носом. На лбу и вокруг глаз у нее были неглубокие морщины. Если б не полнота, ее возраст был бы заметнее. Кондуктор недавно работает на этой линии, и Мака ничего о ней не знает, но она бывает так развязна с пассажирами, что Маке иной раз кажется — эта женщина далеко не святая… Есть ли у нее муж, родня?

Кондуктор сидела, положив обе руки на сумку с билетами, и от покачивания автобуса складки у нее на шее обозначались глубже.

«Если у нее дом и семья, почему она недоспала?.. А если прогуляла ночь, почему не боится, что кто-нибудь спросит причину недосыпания?.. Нет, конечно, она не замужем. А кому какое дело: с кем хочет, с тем и проведет ночь…»

В повороте навстречу автобусу вылетел огромный желтый самосвал. Автобус вильнул, съехал с асфальта и с такой силой ухнул в яму, что кто-то испуганно вскрикнул. Мака не почувствовала испуга.

— Лихач! — проговорил Гено и взглянул на Маку.

«Увидит присохшую к платью кровь и удивится. Не поймет, откуда кровь, не испугается, а только удивится…»

Самосвал промчался мимо. Автобус опять въехал на асфальт, но, въезжая, подскочил, подкинул пассажиров, и Мака почувствовала, как чемодан в ногах больно саданул ее и придавил ступню. Гено заметил ее движение. Если он увидит, в чем дело, то переставит чемодан и непременно скажет что-нибудь, а ей придется отвечать. Мака одернула платье на коленях, но чемодана не коснулась и даже не дотронулась до ушибленной лодыжки. Сзади, где они сидели, автобус кидало сильнее, и чемодан то и дело подскакивал и отбивал ей пальцы. Боль отвлекала. Необходимость сказать мужу неправду отступала. Вот сейчас она начнет, но боль мешала ей вымолвить то, чего она так и не придумала, и Мака хотела, чтобы машина мчалась еще быстрей и дорога становилась хуже.

Из автобуса она вышла, прихрамывая, не понимая толком, так ли сильно болела ушибленная ступня, или она выдумала, увлеклась.

— Что с тобой? — спросил Гено, когда она проковыляла несколько шагов и остановилась, поджав ногу.

— Не могу! — сказала она. — Не могу!

— В автобусе-то хоть что стряслось?

— Ничего! Ничего не стряслось!.. — Мака, прижав носком каблучок, сняла туфлю с ушибленной ноги. — Ничего!

— Да скажи же наконец! — Гено встал рядом, чтобы помочь ей удержать равновесие. Мака тут же схватилась за него и сказала:

— Чемодан упал на пальцы, Гено.

— Что?

— Чемодан упал! — смело повторила она и подняла голову. То, что она говорила сейчас, была правда.

— Когда?

— Не упал, а… — Она опустила ногу, надавила: что, если все прошло? Но нет, боль была, и она продолжала: — На повороте, когда автобус ухнул в яму… Помнишь?

— Ну…

— Когда самосвал вылетел из-за поворота. Как они все-таки носятся неосторожно!

— Ну?

— Ну и чемодан, что стоял у нас в ногах, упал мне на ступню и всю дорогу давил на пальцы.

— А ты что? — Гено заглянул ей в глаза.

Мака наклонилась, провела ладонью по ступне и опять надела туфлю. Выпрямившись, она уже не держала мужа за руку.

— На несчастье свое я вышла вчера из дому!.. На несчастье и на беду свою!.. — повторила она, обернулась и опять вцепилась в локоть Гено. Притихла, хотела прямо посмотреть ему в глаза, но не смогла. Хотела заплакать, но не сумела.

— Что с тобой, Мака? Ты не больна?

— На несчастье ушла я вчера из дому, на беду! — Она ухватилась за эти слова и не отпускала их. Они были правдой. — На беду свою… — Она не могла разрыдаться на улице, средь бела дня. — Я всегда там была несчастна…

Гено попытался высвободить руку, но Мака стискивала его локоть изо всех сил.

— Несчастная!.. Несчастная, несчастная!..

— Перестань, Мака!

— Несчастная, Гено, несчастная!..

— Говори же, в конце концов, что случилось!

— Всю ночь, Гено, всю ночь, всю эту треклятую ночь я ехала с ворами, с бандитами… Всю ночь… Гено, почему ты отпустил меня одну, почему? Почему погубил меня?

— Как погубил?

Мака подняла голову и с укором взглянула на мужа.

Это была ложь, которой она боялась, которая родилась в ней самой, не вне ее, а в ней самой, и так мучительно было произносить ее, что глаза наполнились слезами.

— В соседнем купе разговаривали ночь напролет, и всю дорогу я умирала от страха: только бы они не заснули!

— А в твоем купе?

— Двое. Они поднялись после, на следующей станции. Только увидели меня, закрыли дверь…

«Я говорю неправду. Все это неправда».

— Да, но куда люди подевались?

— Никого, Гено. Я же сказала, за стеной два или три голоса… А в купе никого. Когда я увидела тебя, хотела крикнуть. Они заметили, попритихли, в шутку попытались обратить… Потому я и не подошла к тебе, вбежала в зал ожидания, боялась, что и там догонят, за тебя боялась… Ох, какая я несчастная… Я солгала тебе, Гено! Мне нельзя верить! — Она хотела еще что-то сказать, но опять слезы подступили к горлу и отнялись слова. — Я солгала, что видела дурной сон. Никакого сна я не видела, не верь, Гено!.. Не верь, я совсем не спала, ни минуты… всю ночь не сомкнула глаз… Я солгала тебе, Гено…

В маленьком, но сильно разбросанном городке от типографии, которая все еще ютилась в покосившемся, давно не ремонтированном доме, до нового помещения редакции было с полкилометра пешком, а потом еще вдвое больше на автобусе. Постройку нового здания обещали скоро закончить, и хоть об этом не без умысла печаталось в газете, кто знает, сколько еще лет предстояло ждать. Редакция же переселилась в здание райкома, в три большие комнаты, одну из которых занял новый редактор. Все эти изменения произошли за те две недели, в которые руководство газетой принял Ираклий Поликарпович. Раньше, при мягком, уступчивом Доментии, никому и в голову не могло прийти, что в помещении райкома найдется место для всего штата редакции или что кабинет редактора может находиться не в махонькой, отгороженной в конце коридора клетушке, где даже мыши не заводились из-за тесноты. Но пришел новый человек, и сразу за какие-нибудь две недели нашлись и комнаты, и средства подремонтировать их на скорую руку. Провели даже телефоны. Теперь и у Гено есть «собственный» номер, но из редакции в типографию все равно приходится ходить по три раза в день. Ираклий Поликарпович собирается ввести также новый режим дня. Позавчера он объявил литсотруднику выговор за опоздание с перерыва, а остальных строго-настрого предупредил: со мной старые штучки не пройдут. Бывшего редактора он больше никак не упомянул.

Мака даже не знает, какие события происходят сейчас в редакции. В сутолоке прошедших дней Гено успел сказать ей, что Доментия перевели, но больше они об этом не говорили.

Гено нужно было зайти в типографию — вычитать гранки завтрашнего номера — и уже оттуда поехать в редакцию. Он не предполагал, что задержится, потому что не собирался провожать жену до дому. На станции, когда прибывшие высыпали из вагонов, а Маки все не было, он подумал, не случилось ли чего в Ианиси. Может быть, состояние Симона ухудшилось и она не смогла уехать? Больной отец, сумасбродный брат, рассеянная мать, беспомощная невестка, да мало ли что… Еще какая-то Нуца…

Гено даже загрустил: ждал, ждал, а Мака не приехала. Может быть, не нашлось кому проводить так поздно, — не каждый потащится на вокзал среди ночи. Он пожалел, что не поехал с Макой, но она, как нарочно, выбрала неурочное время… Нет, нет, он не должен так думать о жене… Чем же в таком случае объяснить ее вчерашнее поведение? Возможно, она и вправду не вспомнила раньше об одолженных деньгах. Мака не хочет, чтобы ее друзья знали, как туго им приходится сейчас, и эта черта по душе Гено. Но во вчерашнем поведении Маки было что-то не свойственное ей, что-то несоответствующее…

Почему я не поехал в Ианиси?.. Где это слыхано — женщину одну на поезд отпускать… Гено даже усмехнулся своим мыслям — теперь даже моя матушка так не рассуждает.

Когда началась посадка на поезд, он решил уйти. Настроение испортилось вконец, не хотелось возвращаться на работу. Потом он вспомнил: зайду-ка в типографию, просмотрю гранки. Так он подумал, но не ушел. И тут увидел Маку. Судя по ее виду, она совсем не ожидала встретить мужа на перроне: втянув голову в плечи, ссутулясь, она почти бежала. Гено, конечно, узнал ее, но в первое мгновение усомнился — слишком уж отличался этот суетливый бег от легкой, свободной походки Маки, — и потому окликнул ее. Мака не могла не услышать, он крикнул достаточно громко. И она услышала. Гено видел, что услышала, — она замерла на мгновение, вернее не замерла, а вздрогнула так, что посторонний глаз даже не заметил бы этого. Гено позвал еще раз, еще… Он не скажет жене: я, мол, звал тебя, а ты сделала вид, что не слышала, но знает точно, что так оно и было. Может, отец умер? — подумал он. Нет, причина была не в этом. Наконец он догнал ее у выхода. И что же? Что она сказала? С подонками, говорит, ехала всю ночь?!

Перед единственным окном корректорской стоял новый линотип в контейнере, и с улицы невозможно было разглядеть, есть ли кто в комнате. Гено обычно сперва заходил в корректорскую. И сейчас он поднялся по двум ступенькам лестницы и повернул направо.

За столом, низко склонившись к выдвинутому ящику, сидела Циала. Когда открылась дверь, она торопливо затолкнула ящик и вскинула голову.

— Ах, Гено! — Она с улыбкой оправила платье, одернула его и сказала: — Не надеялась видеть тебя так рано.

— Где Тебро?

— Теброне пошла по воду…[11] С утра ничего не ела — это ее слова, а что там на самом деле, никому неизвестно. Ей кто-то звонил… Нет, нет, шучу, домой побежала. А ты где пропадал столько времени?

— Мир полон опасностей, Циала.

— Что-нибудь случилось?

— Не со мной — с женой.

— Она приехала?

— Приехала.

— Ну и что? Отца еще раз будут оперировать?

— Не знаю, не спрашивал.

— Странный ты человек, Гено. Неужели и правда не спросил?

— Кажется, Мака сама не совсем здорова.

— Ну, что ты!..

— Ладно, оставим в покое Маку и примемся за дело. Оттиски моих заметок у вас?

— Посмотри у Тебро.

Гено выдвинул ящик соседнего стола. В нем тоже лежала раскрытая книга.

— Это вы ловко придумали. Видно, закон запрещает читать книги, но нет такого закона, который нельзя обойти.

— Такова жизнь…

Гено выложил на стол гранки.

— Эту просмотрим, а от второй пока воздержимся.

— Редактор зарезал?

— Нет, воздержался.

— Покажи-ка. Твои заметки всегда интересны.

— Это Тебро так кажется.

— Почему только Тебро?

— Тебро влюблена в меня.

— Ты шутишь, а она, кажется, и вправду влюблена.

— Как некстати я женат…

— Перестань, Гено!

— Я не шучу. Что-то в самом деле неважно.

— Разве можно так говорить о Маке?

— Ладно, ладно. Читай свою книгу. Книга — источник знаний.

— Ну, если источник…

Циала опять склонилась над выдвинутым ящиком.

Гено разложил перед собой гранки, и тут же в глаза ему бросился длинный первый абзац. Он начинал эту заметку с диалога, раскрывая в диалоге заботы чаеводов. Теперь заметка выглядела так: «Ясные перспективы», потом — бесконечная, тяжелая, вялая фраза и сразу же после нее — показатели.

Гено бросил бумаги в ящик.

— Где оригиналы?

— Отнесли в цех, — не поднимая головы, ответила Циала.

Зазвонил телефон.

— Ой, а вдруг это Ираклий Поликарпович! — вскинулась Циала. — Что ему сказать, если он спросит Тебро?

— Скажи, что она где-то поблизости.

— Он зануда, начнет нотацию читать: что же ты не знаешь, где твой коллега… Слушаю, Ираклий Поликарпович… Заведующего типографией?

— Дай-ка мне трубку, — Гено протянул руку.

— Одну минутку, — пролепетала Циала и передала трубку Гено.

— Это Гено Нижарадзе говорит с вами… Да, только что прочитал… Но эти цифры и мне были прекрасно известны… Почему осторожно? Главное я сказал, дело ведь совсем не в цифрах… Я хотел показать людей… Ах, вы считаете, что теперь есть и то и другое? А на мой взгляд, осталась одна арифметика! — и он положил трубку.

— Почему ты с ним так разговариваешь? Он и без того косо смотрит на тебя.

— Пока я здесь, он больше сюда не позвонит.

Приоткрылась дверь, и в комнату, настороженно озираясь, просунулась головка Тебро.

— Ой, Гено пришел! — Она вошла, спиной толкнула дверь. Глаза у нее сияли.

— Как живешь, Теброне? Целую вечность не видел тебя.

Тебро ответила ему взглядом и кивком головы.

— Послушай, что ты там ела столько времени?

— Ради бога, замолчи, Циала!

— А что я такого говорю? Разве Гено не знает, что человек не может без еды?

— Перестань, Циала, прошу тебя!

Гено встал.

— Редактор звонил… — сообщила Циала.

— Редактор?!

— И спрашивал тебя.

— Ты и ему доложила?

— Хотела, но Гено забрал трубку и из-за тебя поругался с Ираклием Поликарповичем…

— Что вы ему сказали? — Тебро с благодарностью взглянула на Гено. — Не надо ссориться с ним из-за меня.

— Она шутит. Редактор спрашивал не тебя, — просто сказал Гено.

Он протиснулся между столом и стенкой и, коснувшись плеча Тебро, сказал:

— Шутки шутками, а мне пора.

— Вы сегодня не зайдете больше? — не поднимая головы, спросила Тебро.

— Возможно, вечером. Все зависит от того, на чем мы порешим с Поликарпычем.

— Если вздумаешь менять работу, ищи три места, так и знай! — крикнула ему вслед Циала.

— Да я уж совсем журналистом заделался, теперь меня не исправить.

В типографии заработали машины — застучали, залязгали, загрохотали, перебивая даже громкие голоса.

Гено вышел на улицу, отломил веточку кипариса, растущего у дороги, и забросил ее в распахнутое окно. Он знал, что не сможет зайти вечером. Он спешил домой. Что же все-таки стряслось с Макой?..

Редактор не счел нужным продолжать разговор о заметках. До двух часов он просидел в своем кабинете, потом уехал по срочному делу и больше уже не вернулся. В половине пятого Гено вышел из редакции и направился домой.

На улице все еще было жарко. Высаженные вдоль тротуара китайские розы не защищали от солнца, но Гено шел медленно. Он уже миновал автобусную остановку. Вдруг остановился, обернулся — никого. «И чего я в такую жару пру пешком?» Кто-то помахал ему из промчавшейся машины. Он не узнал и не подумал, кто бы это мог быть. «Дойду до следующей остановки, а там сяду в автобус». Он пошел дальше.

«Жарко, Сейчас бы холодного «Боржоми», но где его возьмешь. Хотя в ларьке за типографией найдется припрятанный для своих». Ему не хотелось идти туда.

Свернул налево, подумал зайти в магазин под общежитием. Улица поползла в гору. Прибавил шагу. Сверху очертя голову неслись на самокатах два черных полуголых мальчугана. Они промчались у самых ног, только ветром по коленям обдало. У заднего, в рыжей выгоревшей майке, шея напряглась от усилий, он отчаянно колотил ногой по земле. Гено остановился — догонит ли? Оба исчезли из виду. Он нагнал старушку в черном и девочку. Девочка несла две кошелки. Одна, с длинными ручками, почти тащилась по земле.

Перед магазином в тени акаций стояли начальник городской пожарной охраны Корнели Бенидзе и инженер Аполлон Месхи.

— Какими судьбами? Откуда? — удивился Гено, увидев их вместе.

— Один — строит… — начал Аполлон.

— Другой — защищает от огня и дурного глаза.

— Так что общего у нас много, — заключил Аполлон.

— Бог в помощь! — Гено хотел пройти дальше.

— Ты хоть спроси, как мы, что мы, живы ли! — осклабился Бенидзе, преграждая ему дорогу.

«А-а, они навеселе», — понял Гено и остановился.

— Да что спрашивать. Вы и строите, вы и защищаете. Думаю, что у таких героев жизнь без неурядиц.

— Строительство редакции… — начал Месхи, улыбаясь до ушей, но, видимо, вспомнив что-то, понизил голос. — Строительство редакции, дорогой… темпами не похвастаемся, но то, что делается…

Начальник пожарной охраны не удержался, чмокнул свою ладонь и задрал большой палец:

— На ять!

— Погоди, Корнели! Я строю, а тебе откуда знать, хорошо ли?

— А вот знаю… Хоть убей меня, а знаю.

— Когда я строил этот дом, — Месхи широким жестом указал на общежитие, — я хотел снести все эти акации…

— Если б ты это сделал, Корнели Бенидзе перестал бы с тобой здороваться, — сурово отрезал Корнели.

— Всего доброго! — сказал Гено. — Мне пора.

— Если Гено… — Бенидзе не вспомнил его отчества, думал, что Гено подскажет, и выжидающе смотрел ему в лицо, но Гено покачал головой: ни к чему, мол. — Если Гено не обидится на нас…

— Жарко, — прервал его Гено, зная, о чем пойдет речь.

— Пиво…

— Я — за! — поддержал Месхи, подняв руки. — По одной с прицепом…

— В другой раз.

— По одной, уважаемый Гено, только по одной! Вот тут же, рядом, прямо на ящиках.

«Если я вернусь так рано, что она подумает? Наверное, не ждет меня до вечера…»

Можно выпить и с такими собутыльниками, но прямо в магазине, на ящиках пить пиво с водкой все-таки неловко.

Толстый продавец почтительно открыл двери и тут же побежал менять халат. В мгновение ока он раскидал ящики в пристроенной к ларьку сырой дощатой боковушке, водрузил посередине бочку из-под сельди, застелил ее оберточной бумагой, поставил вокруг «на попа» три высоких ящика и, оглядев меблировку, выжидающе обернулся к Аполлону.

— Узнал? — покровительственно спросил Месхи.

— Узнал!

— Маладэц! — по-русски сказал польщенный Корнели и восторженно посмотрел на Гено; мол, знай наших.

— Да, людей надо узнавать. Иначе грош тебе цена.

— Это точно!..

— Ступай и займись делом.

— Шесть кружек пива! — напомнил Гено.

— Мы же договорились на ерше.

— Ладно, подлей немножко.

— Со своей закусью и окружением…

— Зелень и все такое…

— Будет сделано!..

Когда Гено вышел из дощатой боковушки, солнце еще держалось над горами и светило прямо в глаза, и с минуту он ничего не видел. По дороге он вспоминал что-то, какую-то фразу, сказанную Корнелием. Оказалось, что Бенидзе однажды зазывал Гено выпить, Гено же не пошел — отказался. Теперь Бенидзе был доволен компанией и то и дело повторял: я боюсь не атомов и бомб, нет! Когда люди перестанут доверять друг другу, вот тогда придет конец света.

— Когда человек перестанет доверять человеку, — повторил за ним Гено, с остротой захмелевшего человека переживая эти слова.

Он прошел мимо парикмахерской. Потер подбородок: «Надо побриться», — но пошел дальше. Откуда-то слышалась музыка. Мелодия была печальная и светлая. «Никто не знает, что волновало композитора, когда он писал ее, — каждый скорбит о своем несчастье, о своем одиночестве…»

— Гено!

Гено вздрогнул и огляделся.

— Не туда смотришь!

— Ах, это ты, Нодар? В чьей ты машине?

— Как в чьей? В своей. Час, как от напарника получил.

— Что-то она больно помятая. Не к лицу тебе.

— Если б ты помог мне устроиться на работу…

— Эх, кому я могу помочь, мой дорогой Нодар? Ты-то знаешь, что я никому не могу помочь. Мне говорят: было б свободное место — с удовольствием, но нету…

— У меня есть свободное место, — садись!

— Вот. А мне говорят, нету — я и пошел. Ты лучше меня знаешь жизнь.

— Попробуй не узнать — сама научит.

— Я больше ничему не научусь.

— Домой?

— Допустим… Эта дверь категорически не закрывается?

— Захлопни посильнее.

— Что за книги я вижу?

— Почитываю… Гляди, твой Гоча в машине Авксентия поехал!

— Где?.. В кузове небось?

— В кузове. У Авксентия эта телега после пяти во дворе стоит.

— Авксентий правильный парень.

— Доверяют, стало быть.

— Он правильный парень. Тут дорога узкая, свернул бы…

— Ладно, поедем вкруговую.

— Нодар, ты знаешь, что я хочу тебе сказать? Не сказать, а попросить… Ты младше меня… Ты не останавливай, езжай, а я скажу.

— Развернемся?

— Ладно, разворачивай! Ты мне, как младший брат. Выслушай меня: не сдавайся, слышишь? Если заметишь, что тебя разъедает, скажи мне. Не люби деньги. Ты мой самый хороший друг!.. Оставался бы лучше на старой работе: такси — оно к деньгам приучает.

— Я же говорил тебе…

— Ладно, работай, где работаешь, но запомни мои слова. Деньгам не поддавайся!.. Домой не заедешь?

— Пока нет.

— Из-за меня в такую даль поехал?

— Ничего особенного!

— Как там наш «Москвич»? Все еще не в порядке?

— Барахлит. Свое отжил. Считай, на искусственном дыхании держу.

— Не останавливай возле дома — Гоча станет проситься в машину.

— Хорошо, проедем дальше. Возле сельпо остановлю.

— Что за дверь? Она у тебя вообще не открывается?

— Высунь руку, и снаружи.

— Завтра ты дома?

— Да, повожусь с нашим драндулетом.

— Вечерком зайду, если буду свободен.

— Ладно. Я как раз собирался сказать тебе кое-что, тогда и скажу.

— Погоди, Нодар, в чем дело?

— Вечером скажу.

— Да не стесняйся ты! — Гено прикрыл дверь. — Что случилось?

— Со мной ничего…

Гено что-то остро кольнуло в сердце, он взялся было за ручку, но не вышел.

— Говори! Что-нибудь неприятное?

— Да, я слышал, Авксентий подрался.

— Авксентий? И ты из-за этого мнешься полчаса? Но ведь он совсем не драчлив.

— Это верно. Не драчлив, но силен.

— Ты не заметил, дома он? Сейчас же зайду — узнаю, в чем дело.

— Не спрашивай его ни о чем. Он не станет тебе рассказывать.

— Что ему скрывать от меня?

— Вообще-то нечего, но так мне кажется…

— Тогда ты говори, в чем дело!

— У него дети сидели в машине — дочка и твой сын. Заехал в гараж за маслом, а там шофера. Они знают, что у Авксентия только дочь, а тут еще какой-то мальчишка. Решили — соседский. Один и пошутил: «Хорошенький мальчишка. У такого и мамочка должна быть в порядке». Ну, ты же знаешь шоферов…

— Ну…

— Ну, а он как взъершится: не такому, как ты, о его матери говорить, как ты смеешь! И налетел — еле того парня из рук вырвали, чуть не прибил. Если дело дойдет до суда, может плохо кончиться, теперь с этим строго…

Гено вышел из машины.

У калитки он замедлил шаг. Утром, за всю дорогу от станции, Мака не сказала о своем странном поведении ничего вразумительного. Тяжелый чемодан отбил ей ногу, а Мака не дотронулась до него. Разве ее вина, что на свете не перевелись подонки? Почему же она мучается и истязает себя? Что случилось в дороге? А вдруг она не все могла открыть мужу. Тому, что надо скрывать, исповедь не поможет.

Прежде, чем открыть калитку, Гено огляделся, надеясь увидеть кого-нибудь из соседей и поговорить, поговорить о чем угодно, только бы еще некоторое время не идти домой.

Он вошел во двор и сразу же услышал голос сына.

— Папа, папа! Посмотри на меня!

Он взглянул на дом. Обе створки дверей были распахнуты.

Мака дома. Мать никогда не открывает обеих створок.

— Папочка, посмотри! Ну, я же прошу, посмотри на меня!

Гоча махал ему из-за плетня, с кузова авксентьевского грузовика. Самого Авксентия не было видно. Шофера глупо пошутили, но разве можно было драться из-за такого пустяка? А если уж подрался, сумел ли хоть отделать того как следует?

Увидев, что отец смотрит на него, Гоча повернулся, подбежал к зарешеченному окошку кабины и стал карабкаться вверх, на крышу.

— Стой, Гоча! — крикнул Гено. — Не лезь туда! — добавил он тише и поспешил к перелазу, но мальчик оглянулся на его голос, ножка его скользнула по округлой крыше кабины, и он повис между кабиной и кузовом.

— Держись, малыш! Не бойся! — Гено перескочил через плетень.

На балкон выбежала испуганная Мака.

— Гоча, сынок!

Пока Гено подбежал к машине, с другой стороны на ступеньку кабины вспрыгнул Авксентий и подхватил мальчишку.

— Все в порядке! Все в порядке! — повторял он взволнованно. — Ничего не случилось!

С минуту их не было видно по ту сторону машины. На Гено, застывшего с поднятыми вверх руками, сзади налетела Мака.

— Гоча!..

— Все в порядке! — опять послышался голос Авксентия, и он появился с черным от тавота мальчишкой на руках.

— Ох, чтоб мне помереть! Не жить мне на этом свете, старой дуре! Не доглядела я, не доглядела! — заголосила бегущая через двор бабка Магдана.

В ответ на ее вопли из дома Авксентия донесся мужской крик.

— Что там у вас?

— Ничего не случилось, — повторил за Авксентием Гено и передал ребенка матери и жене. Он увидел вымазанные выше локтей руки Авксентия и, сам успокаиваясь, добавил: — Ребенок не падал. Он просто запачкался.

— Ох, почему я жива!

— Сынок!.. Ну, как ты, сынок? Гоча…

— Иди ко мне, мой дорогой. Иди ко мне, мой хороший!..

— Что с мальчишкой, Авксентий? — слышался из дома зычный голос прикованного к постели отца Авксентия.

— Ничего, отец, успокойся!

— Недотепа ты эдакий, где мальчишка? Где Гоча?

— Здесь он, отец!

— Почему не слышу? Голоса его не слышу! Покажите мне его!..

Перепуганный Гоча действительно не плакал. Авксентий побежал к отцу, успокоить его. Женщины с ребенком на руках поспешили за ним.

Гено с балкона дома наблюдал, как Мака, прижимая сына к груди, шла на свой двор.

— Лучше не жить твоей маме на свете! Что я натворила! Хоть с собой кончай! — с отчаянием твердила Мака, и слезы катились по ее щекам.

Мальчишка, видно, потер глаза руками — глазницы и веки у него были совершенно черные.

— К папе хочу-у! — заревел он, когда Мака, поравнявшись с Гено, прошла мимо.

— Конечно, сынок! Иди к нему. На что я тебе такая, на что — несчастная! Света бы белого не видеть моим глазам! Иди к нему!.. Иди…

— Запачкаешь меня, чертенок! — Гено со смехом попятился от сына, протягивающего ручки.

— Не доглядела… Лучше не жить мне!.. — Мака рукавом халата пыталась оттереть пятна на коленках Гочи. — Лучше покончить с собой!

Когда Гено спустился вниз, в подсобную комнату, ему бросился в глаза огромный ворох выстиранного и отжатого белья, сваленного в углу в широкие плетенки. От слезливых причитаний взвинченных матери и бабки Гоча тоже разревелся в голос. Магдана зачерпнула горячей воды из котла и плеснула в лохань. Не успела она разбавить ее, как Мака опустила в воду ребенка. Гоча завизжал и, дрыгая ножками, повис на матери.

— Что же ты ребенка ошпарила?!

— Ошпарила! — словно отупев от отчаяния, с мукой повторила Мака. — Ошпарила, чтоб мне сгореть!

— Хватит, перестаньте! — крикнул Гено. — О чем слезы? О чем ты плачешь?

— Да если б с маленьким что-нибудь случилось…

— Я не тебе, мама!

Гено направился к дверям.

— И нечего тут рев поднимать, — пробормотал он, выходя из дома.

У плетня, держась за колья черными по локоть руками, стоял Авксентий.

— Масло менял?

— Нет, опрокинул ведро второпях и залился. Отец спрашивает, почему ты не зашел к нему!

— Как он там?

— Все по-старому… Если есть время, заходи.

— Ладно, переоденусь и приду…

Гено вернулся домой пьяный. Было уже поздно. Внизу, в подсобной комнате, все еще горел свет. Гено толчком ноги распахнул дверь и, пошатываясь, встал на пороге.

— Как ребенок?

— Я…

— Я о тебе не спрашиваю.

— Ребенок хорошо… успокоился, спит…

— Что это еще за бесконечная стирка!

Он закрыл за собой дверь. Мака слышала его тяжелые медленные шаги по деревянной лестнице. «Если он ляжет сейчас, то скоро уснет». Она обеими руками уперлась в края поставленной на табурет лохани. Поясница уже не болела, а только ныла, пальцы все стерлись, и размякшая, разъеденная кожа нестерпимо горела даже от едва теплой воды.

Первые петухи давно смолкли, когда она прополоскала и подсинила постельное белье.

Ей захотелось посмотреть, какая погода будет завтра, и она направилась к дверям, но, не сумев выпрямиться, с минуту постояла, прислонясь к косяку.

На безлунном небе звезды мерцали и дрожали, словно живые, и весь огромный небосвод трепетал, как прозрачный полог палатки под ветром. С юга поднималась туманная полоса, похожая на след широких лыж. Мака никогда не видела на небе столько звезд. В этой беззвучной — без единого шороха — темноте она словно ждала какого-то шепота, таинственного, неземного. Наверное, в такие ночи верующие ждали, что небо раскроется — все было похоже на святую ночь.

«Если б оно и вправду раскрылось, если б и в самом деле свершилось чудо, я попросила бы только об одном… Бог должен быть. Человек может долететь до звезд, человек многое может, но богом он не станет — ему никогда не узнать, что творится на сердце у женщины, одиноко стоящей где-то перед домом, под этим огромным полуночным небом. Если сейчас раскроется небо, я скажу: господи, дай мне забыть вчерашнюю ночь! Ах, если б бог…»

За домом, вернее не за, а рядом, под деревом, наглым и резким голосом прокричал петух. Мака вздрогнула и бросилась к дому, словно на нее цыкнули и затопали ногами. Она вбежала в комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной.

«Крик петуха напугал меня, — она покачала головой и, переведя дыхание, стала бросать в лохань отжатое белье. — Крик нашего одноглазого петуха…»

Утром ее разбудили шаги Гено над головой. Она раскрыла глаза, но не встала и даже не шелохнулась.

«Что он думает о том, что я не поднялась на ночь в спальню?.. Вчера ему было не до работы, сегодня уйдет пораньше, поработает в редакции и до шести не вернется. До шести часов целая вечность. Может быть, ему кажется, что я сплю в детской с Гочей? Сейчас он спустится и увидит меня здесь, на старой тахте, под циновкой. Надо было подняться наверх, Гено вернулся пьяный и не проснулся бы до утра. Надо было подняться в спальню и лечь, как обычно. И вчера незачем было плакать и причитать, как безумной, из-за того, что Гоча оступился, — ведь он даже не ушибся. Или зачем я вздумала стирать столько белья сразу? А если уж намочила, надо было оставить часть на сегодня. Ну, а в крайнем случае хотя бы после всего, когда стирка кончилась, нужно было подняться наверх, прокрасться в спальню и лечь…»

Дверь открылась, вошел Гено. Мака так и обмерла, напряглась. Подойдет, спросит — что ответить? По звуку шагов она поняла, что Гено направился не к ней, а вынес воды в кувшине — умыться.

Полотенца все мокрые. Как же она не подумала об этом? Ах, она ничего не помнила вчера…

Раньше с дороги она обычно ложилась отдохнуть на часок-другой, а вчера вернулась, открыла дверь и не сразу решилась войти.

Долго простояла она в дверях. Из большой комнаты тянуло прохладой. Она словно после длительного отсутствия стосковалась по дому, но странно, чудно было то, что и в эту минуту она видела открытую дверь своего дома как бы издалека, как в мечте. И потом, когда она переступила порог, что-то заставило ее ходить по комнатам тихо, неслышно. Она не захлопнула дверь за собой, а осторожно прикрыла ее. Все было знакомым, но далеким, далеким, как то, о чем очень мечтаешь. Переодеваясь, она не посмела присесть на кровать, как не сделаешь этого в чужом доме. Шкаф, недавно купленный ими, казалось, стал другого цвета. Она потрогала пальцем: не покрыл ли Гено его лаком? Отвела взгляд от зеркала, сбросила с себя все, в чем была, и переоделась — нашла висящее где-то за шкафом изношенное фланелевое платье в крупную синюю клетку. Ей никогда в голову не приходило носить его летом, она терпеть его не могла с того дня, как взяла у портнихи.

Гочи дома не оказалось. Авксентий посадил его вместе со своей дочкой в грузовик и увез покататься. Маку огорчило отсутствие сына.

Она торопливо сбежала вниз, отыскала в старье, сваленном в углу, изношенные башмаки со стоптанными задниками, надела их и при первом же шаге почувствовала, что в ногу больно тычется гвоздь.

Дверь, ведущая на задний двор, была открыта. У порога на пне сидела свекровь и с руки кормила кукурузой большого петуха с выклеванным глазом и почерневшим гребешком.

— Шакалья сыть! — ворчала она. — Дурень, сидел бы в своем дворе — места хватит. Так нет! Сперва здесь всех петушков заклевал-перепортил, а теперь соседским покоя не дает. Выбили тебе глаз? Так и надо! Хотела зарезать тебя, да мясо-то твое ни на что не годится, — все бегаешь да дерешься, одни жилы небось…

— А потом как? К чужим петухам? — подала голос Мака.

— Что ж, к чужим — петух он петух и есть. Этот все равно во дворе не живет, все где-то воюет, шакал его ешь… — отозвалась старуха, не прерывая своего занятия.

Мака отвернулась от свекрови, какое-то время постояла рассеянная, словно сосредоточиваясь, потом торопливо огляделась, ища, за какое бы дело взяться, такое дело, которое займет весь день, весь вечер, измотает ее и все-таки останется недоделанным и тогда, когда Гено вернется с работы, и тогда, когда он ляжет спать.

Собрав все белье, рубашки и платья, она прошла по дому и, где только нашлось даже старое, заношенное, непригодное ни в штопку, ни в носку тряпье — ничего не оставила. Стянула чехлы с матрацев, наволочки, пододеяльники. Она носилась по комнатам, жадно озираясь и хватая все, что только можно было кинуть в воду. Ей все было мало. У дверей лежали влажные половики. Она решила поднять наверх оставшуюся после стирки воду и вымыть полы, вернее, не вымыть, а выскоблить проволочной щеткой. Наконец сорвала и занавески с окон, хотя они были стираны два дня назад. И только со вторыми петухами она оторвалась от лохани, от мыльной содовой воды, разъедающей руки, и вышла взглянуть на небо — какая будет погода.

…Гено поставил кувшин у порога и прикрыл дверь. Он не мог и представить, что Мака спала здесь, внизу. Наверное, он уйдет, не заглянув ни в детскую, ни к матери. Что он нашел поесть в такую рань? С похмелья, пожалуй, предпочтет всему хаши в городке, а потом поработает в редакции до прихода сотрудников. Возможно, ему придется съездить куда-нибудь по заданию — в колхоз или на ту же стройку, и он задержится допоздна. Да и шесть часов еще не скоро. А может быть, он опять вернется пьяный…

«Ах, боже мой!.. Боже мой!..»

Джумберу Тхавадзе было двадцать два дня от рождения. Двадцать два дня ничто не мучило его. Его перебинтовывали, лечили, окружали заботой, а он не мог надивиться — где были эти люди до сих пор? Как нелепо устроено все в этом мире! Все наоборот: больно тебе — нет лекарства; хорошо, довелось вздохнуть свободно, а тебя ублажают, чуть ли не святой водой опрыскивают. Да, это так, и все-таки это неплохо. Это даже отлично, и Джумберу хотелось поблагодарить кого-то за то, что так нелепо и так чудесно устроен мир. Его буквально мучила чрезмерная заботливость врачей. Джумбера лечили, холили, нежили, ибо думали: человеку нужна помощь. Ему же было совестно от того, что все это стало теперь излишним, ненужным, и он хотел, чтобы забота была действительно необходима ему.

Что-то случилось двадцать два дня тому назад, после чего так полюбили Джумбера проводники поездов, шофера, медицинские сестры и врачи. Он никогда не был беспризорным, безродным, отверженным, люди никогда не бросали его одного; они не жалели для него ни собственного куска, ни собственной рубахи. Это он сам был замкнут, упрям и злобен. Он не знал дружбы, не знал родственного тепла. Он сомневался даже в любви родной матери. Слава богу, теперь он понял, что люди исполнены добра, а это надо суметь увидеть — люди не носят своих сердец на ладонях или на лацканах пиджаков. Пока человек не поймет этого, он несчастлив. Он всю жизнь, весь долгий век свой проживет в волчьей стае. Не раскройся у него глаза, с ним было бы то же самое: волки грызли бы его, а он, Тхавадзе, грыз бы волков. Он никогда не избавился бы от ядовитых муравьев, что наползли на него за оврагом из черного трухлявого пня.

Тхавадзе лежал ничком в своей комнате на мягкой подушке. За стеной слышались шаги мамы, готовившей завтрак. Она не умеет вкусно готовить, но очень хочет. Разве можно упрекать человека в том, что он не может сделать что-то, хоть и старается изо всех сил? Нет, что бы она ни приготовила сегодня, все будет вкусно.

Джумбер встал, улыбка не сходила с его лица. Глянул в зеркало, удивился: внешне вроде ничего не заметно.

«Вот мы какие — людишки: если сейчас зайдет кто-нибудь из знакомых, он без труда узнает меня, словно я тот же, что был когда-то».

В эти дни он больше думал почти обо всех, кого только знал, чем о Маке. Словно не оставляя себе времени на нее. Та ночь не сблизила его с Макой, напротив — испугала, он не верил в то, что случилось. Это могло случиться только в мыслях, в желании… Не было минуты, чтобы она не стояла перед его глазами, но он говорил о другом, словно должен был пройти какой-то иной, долгий путь, прежде чем дойти до Маки. Словно сперва должен был узнать цену другим, поверить в других и только потом обрел бы право верить в нее!..

Сегодня он собирался встретиться с ней, но не думал об этом. Столько времени Мака в его представлении стояла отдельно, особняком от всех. До сих пор он любил только Маку и никого больше. Теперь же Мака была все, весь мир. Любя ее, он полюбил всех, и любви этой хватило с избытком. Все вокруг должны были быть Макой, чтобы он достиг ее.

Сейчас, до встречи, у него было время зайти к кому-нибудь из знакомых, открыть свою тайну и порадовать человека: пусть и он будет счастлив! Но хоть мир так полон добра, его все равно никто не поймет. Они очень захотят, постараются, напрягутся, черт побери, но — увы! Ему одному, одному предстояло нести свое непомерное бремя.

Прежде чем сесть за руль, он с любовью взглянул на машину и погладил рукой гладкое крыло. Через полтора часа Мака выйдет из школы. Она дважды сидела вот здесь, сзади, хотя во второй раз он не видел ее в зеркальце над ветровым стеклом… Нынче она должна сесть в третий раз. Но случится ли это?! А что, если она не пошла на работу, или не провела второго урока и раньше вернулась домой, или кто-то из подруг проводит ее до дому…

Он думал обо всем, предполагал все, что угодно, но не думал о ее муже, не помнил о его существовании. Настолько немыслимо было представить, что кто-то, кроме него, в целом свете любил ее. Никто не смел коснуться ее, ни он сам, и никто другой.

Он выехал на дорогу, а дорога была одна — без единого поворота: ни влево, ни вправо. Он не надеялся встретить ее, и тем более — увидеть в своей машине. Он знал только, что в три часа Мака выйдет из школы, а он должен стоять в это время чуть повыше, у общежития, перед торговым ларьком.

Если она окажется одна, он поедет следом, остановит машину у нее на пути, откроет дверцу, и… Потом он сразу свернет с центральной улицы и поедет туда, где строятся два больших жилых дома, там нет никого, кроме рабочих, а рабочим нет дела до машин и их пассажиров; оттуда — в финский поселок, потому что менее сомнительного места в той стороне нету; по это лишь на минуту — они проскочат поселок насквозь и сразу же умчатся; а дальше к чему спешить!.. Но это не могло произойти так просто, так обыденно. Разве можно приехать туда, где в назначенный час пройдет она, посадить ее рядом с собой в машину, и…

Нет, невозможно! Этого не может быть… Для этого должно случиться что-то значительное, — не то, что он даст какому-нибудь бедняге много денег или увидит на дороге умирающего и спасет его от смерти; нет, должно случиться что-то большое и мучительное.

А машина катилась легко и скоро, и пока не видно было ничего такого, после чего Джумбер поверил бы, что встретит сегодня Маку и до вечера будет с ней.

Нет, этого не может быть! И на каждом повороте он ждал, что вот заклинит руль, или отвалится колесо, или он нарвется на что-то, полетит в пропасть и раскроит себе череп или сломает ребра, пройдет через адские муки и боль и только после этого встретится с ней. Сперва он должен был заплатить за встречу, пройти между жизнью и смертью, чтобы стать достойным такого счастья. А если сегодня обойдется, Джумберу надлежало принять это как долг и рассчитаться сполна: баш на баш.

Мака дважды ездила в его машине, и для этого он провел много бессонных ночей. Наконец, и та ночь в поезде (если она не привиделась в бреду) была куплена кровью. Судьба никогда не дарила ему даже маленьких радостей, не затребовав за них полной мерой.

…И сейчас должно что-то случиться… Что-то непременно должно случиться!

Машина обгоняла попутные, ехала дальше, и на первый взгляд вроде бы все шло хорошо, но Тхавадзе видел: где-то таилась большая опасность…

…И он ждал ее, ждал так же нетерпеливо, как встречи с Макой.

Новое здание школы стояло в небольшом тупике, в стороне от главной улицы, затененной платанами.

Рядом с Макой, возвращающейся домой, шла женщина маленького роста — преподавательница младших классов Элико.

Элико только вернулась на работу из декретного отпуска и не знала подробностей замужества Мери.

Она обгоняла Маку и, с оживленной улыбкой заглядывая ей в глаза, расспрашивала:

— А дальше, Мака? Дальше?

Мака неохотно вспоминала те суматошные дни и старалась поскорее закончить разговор. Сколько раз приступала она к рассказу, столько раз в нем всплывал Тхавадзе, и Мака умолкала. «Что он привязался», — возмущалась она, и неожиданно сама спрашивала спутницу о новорожденном сыне. Элико отвечала ей с радостно-смущенной улыбкой матери, еще не привыкшей к новой роли, и опять возвращалась к своим расспросам.

— Мака, не скрывай от меня ничего. Ты же знаешь, Мери мне дороже сестры!

Мака объяснила, что Мери нравилась всей родне и женитьба Бичико откладывалась лишь из-за болезни отца. С операцией и с выздоровлением отца все препятствия были бы сняты, но Джаба Хибрадзе торопил немного, и из-за этого не удалось пригласить на свадьбу не только друзей, но даже близких родственников… Наконец-то она обошлась без упоминания Тхавадзе!

Им встретились знакомые. Одна из них была родительница ученика Маки.

Солнце стояло в зените, и жар его падал почти отвесно. Элико беспокоилась — как бы ребеночка не пригрело, — порывалась бежать домой, но тут же проявляла еще больше беспокойства о судьбе Мери. Ах, она, бессовестная, уехала и так ни разу и не объявилась. Что за брат у тебя такой: совсем вскружил ей голову, всех и все на свете перезабыла… Если хочешь знать правду, так мы, подруги Мери, все-таки в обиде на него…

«От людей ничего не скроешь», — подумала Мака.

— Мери должна беречь твою дружбу, — продолжала Элико, — да я уверена, что так оно и будет: никто не знает ее лучше, чем я.

«А меня вообще никто не знает. Мне теперь неприятно, когда обо мне говорят хорошо или смотрят на меня с любовью…»

— Мака, — Элико дотронулась до груди. — Побаливает, наверное, маленький проголодался, побегу…

Мака кивнула и грустно улыбнулась ей.

— Да, да, Элико, беги. Все-таки ребенок это все…

— Не знаю… — Элико покачала головой. — Но то, что это что-то совсем особенное… Не знаю… Будь здорова, Мака!

— До свидания.

— И не грусти.

Элико быстро перебежала на другую сторону улицы.

— Передай Мери привет! Скажи, что я очень соскучилась по ней.

Мака кивнула, а сама подумала: «Может быть, ты увидишь ее раньше, чем я».

Она пошла дальше и тут же почувствовала, что идет, опустив голову. «Не я одна, даже посторонние замечают… Вон и Элико сказала: «не грусти…»

Элико скрылась из виду, и Мака так близко услышала звук мотора, словно сидела в машине.

«Тхавадзе?!»

Она хотела оглянуться, но не оглядываясь знала, кто это, и даже не пыталась обмануть себя, только подумала: «Что же делать?.. Неужели не отвяжется, репей?»

Машина неторопливо проехала мимо нее и остановилась в десяти шагах.

«Боже мой, здесь же все меня знают! — Она огляделась. — Никого не видать. Следит за мной от самой школы и улучил минуту. О чем с ним говорить здесь, что доказывать? А если пройти, не обратив внимания, он опять обгонит и ни за что не отстанет… Лучше сесть к нему и сказать, чтобы он не смел сюда приезжать — пусть ездит, куда хочет, куда его душе угодно, но не сюда. Как это я не сообразила передать через Нуцу, чтобы он забыл все и не только никогда в жизни не приезжал сюда, но даже не смел смотреть в мою сторону! Почему я не подумала, что стоит ему встать на ноги, как он сразу же объявится? Но я же не говорила с ним об этом. Вот сейчас сяду, выеду из городка, остановлю его где-нибудь в безлюдном месте и скажу, что если он появится еще раз, я наложу на себя руки. А он должен знать, что мое слово — слово…»

Дверца машины открылась, и послышался голос:

— Мака! На минуту, Мака!

По ту сторону улицы показалась бегущая Элико.

Мака толкнула дверцу машины и поспешила ей навстречу.

— Что случилось? С ребенком что-нибудь?

— Нет, Мака, мы перепутали сумки.

— Сумки?!

Мака держала в руках зеленую сумку Элико.

— Когда? Я не заметила.

— При выходе из учительской. Я ее положила на подоконник возле твоей.

— Ну и была бы у меня до завтра.

— Да, но завтра ты не работаешь, а вдруг мне придется куда-нибудь идти. Ты, кажется, садилась в машину? Спешишь, а я тебя задерживаю…

— Нет, это приятель моего брата… На свадьбе познакомились…

— Пусть передаст им привет от меня.

Элико побежала назад, оглядываясь и рукой показывая: что же стоишь, машина ждет.

Мака повернулась к машине.

«Ни тени сомнения!.. Ни за что не подумает, что меня может ждать кто-то «такой», — и отвращение к себе, испытанное раз, вернулось снова. — Скажу Тхавадзе, чтобы он ездил каждый день, кидал в свою машину и таскал по городу, чтобы все знали — я бесчестная, и пусть не обманываются и не будут со мною почтительны, пусть никто не любит меня».

Светло-коричневая «Победа» пересекла улицу так стремительно, что с автобусной остановки невозможно было разглядеть сидящих в машине. Затем она свернула туда, где строилось два новых жилых дома и не было никого, кроме рабочих. Оттуда налево, мимо ряда новеньких финских домов, объехала городок вокруг и, когда он остался позади, опять выскочила на шоссе и на большой скорости помчалась вверх вдоль извилистой реки.

«Я опаздываю домой. Он не может остановить машину посреди дороги. Если здесь где-нибудь есть поворот и спуск к реке, пусть свернет, чтобы я могла сказать ему несколько слов; не могу я говорить вот так, на ходу, вернее, сказать могу, но не смогу убедить… Он должен послушаться меня, должен сделать, как я скажу, вот и все. Вот и все!»

Машина мчалась мимо белых бетонных столбиков вдоль кромки дороги. По ту сторону столбиков, внизу виднелась зеленая река. За рекой в густой зелени рдели черепичные крыши, местами кучно, местами по две, по три.

«Там всюду семьи, и они живут честно, без обмана. Туда, наверное, и машине-то не подняться, а на арбе женщину не умыкнешь. Лучше б мы с Гено остались в деревне, взяли бы участок рядом с его братом и работали бы в школе…»

Машина мчалась вдоль ряда белых столбиков, и слышался липкий звук размякшего от жары асфальта. Местами, где асфальт был посыпан толченой галькой, мелкие камешки пощелкивали по низу машины.

Тхавадзе ни разу не оглянулся. Он был настолько счастлив, что боялся оглянуться назад. Дождался, обогнал, остановил машину, Мака не постеснялась знакомой, села к нему, и они поехали по заранее продуманной дороге, — вот он мчится и везет Маку.

Нет, это не могло произойти так просто! Невозможно поверить, но, видимо, случается в человеческой жизни — самое страстное желание сбывается, и тогда ты долго удивляешься, мотаешь головой и недоверчиво твердишь: «Это все неправда… это неправда! Я не могу поверить…»

Тхавадзе знал, что он должен ехать медленно, но медленно не получалось. Сейчас он не мог ошибиться, хотя каждую секунду ждал чего-то: что заклинит руль, сорвется колесо с оси или с придорожной скалы свалится валун… Столького нужно опасаться, когда так хочется жить.

Мака ясно сознавала — сидящий перед ней человек настолько счастлив, что не хочет даже оглянуться; боится, как бы я не исчезла, — и она ужасно завидовала ему. Во всем, даже в поворотах руля, чувствовалась настоящая радость. Рука его лежала на желтоватой пластмассовой баранке так, словно он ласкал ее, сжимал бережно, почти нежно и улыбался встречным машинам, красноватым глинистым склонам разрезанной горы по обе стороны новой дороги, белым столбикам вдоль обочин. Этой улыбки Мака не видела. Он улыбался, и его мучило, что кто-то тащится пешком по такой жаре. Мака завидовала ему. Мака потеряла то, чем обладал сейчас Тхавадзе. Этот человек был сейчас сильнее всех, он мог отнять Маку у мужа и сына.

«Неужели на таком расстоянии негде свернуть в сторонку? У него есть место, куда он мечтал привезти меня когда-нибудь, и теперь везет туда; так нет, я не поеду, куда ему хочется! Неужели он всего должен добиться? Не знаю, сколько я еще могу… Я чувствую, что этот человек отнимет у меня все, и ненавижу. Ненависть единственное, чем я защищаюсь от него».

Они промчались мимо затянутой травой неширокой дорожки, сбегающей в сторону от шоссе, к реке.

— Остановите! — проговорила Мака. Она еще не собралась сказать то, для чего поехала, но она не могла так бессловесно, так покорно следовать за ним, куда он пожелает.

Машина остановилась. Тхавадзе положил руку на спинку сиденья и обернулся. В его глазах Мака увидела тревогу, которая притушила неистовую страсть.

«Этот человек и сегодня покорит меня. И сегодня… и всегда… Я потому и ненавидела его, что он мог водить меня по своей воле. Моя душа не мирилась с этим, и я ненавидела. Я и сейчас ненавижу его так же, как в ту ночь… Мне и сегодня покориться ему…»

— Поезжай, только не оглядывайся, — сказала Мака.

Вечерело. По накатанному шоссе резво катилась светло-коричневая машина. Она легко обгоняла попутные и как-то весело приближалась к городку. Встречным настойчиво давались знаки укоротить свет, и даже самые отчаянные из них переключали дальний, а сближаясь, «Победа» сама ярко вспыхивала фарами и прибавляла скорость. Мака должна была верить, что узнать ее никто не мог. Но Мака не думала об этом. Она вообще ни о чем не думала. Она как-то обмякла. Она устала от этого человека. Единственное, что смутно маячило у нее в голове, это было: пусть подвезет меня к самому дому, пусть все увидят, что я приехала на автомобиле любовника…

— Остановишь мне у калитки!

Джумбер оглянулся, решив, что он ослышался.

— Что ты сказала?

— Я говорю, остановишь у калитки!

— У чьей калитки?!

— У моей!

Джумбер задумался. Поехал медленнее, у него словно испортилось настроение. Но скоро он принял какое-то решение. Опять повеселел, и машина прибавила скорость.

«Он думает, что я нарочно хочу вызвать ревность мужа и развестись с ним в конце концов…»

— Останови мне у калитки, и это будет наша последняя встреча!

Взвизгнули тормоза. Машина замедлила ход. Далеко впереди светились окна окраинных домов.

— Поезжай! — громко сказала Мака. Она испугалась, как бы Джумбер снова не сел к ней.

— Поезжай, и я скажу. Не останавливайся, а то… я пойду пешком!

Но машина не останавливалась.

— Когда ты можешь встретиться со мной? — спросил Джумбер.

«Он даже не услышал, что я сказала. И никогда не услышит».

— Я всегда свободен.

— Для меня?! — Мака постаралась вместить в эти слова как можно больше желчи.

Джумбер не ответил.

Она хотела сказать еще что-то обидное, оскорбительное, но раздумала — как бы опять не остановил машину, и некоторое время молчала. Но только въехали в городок, она заговорила.

— Никогда! — сказала она как можно тверже и все-таки подумала, что он не послушается ее.

— Где тебе удобнее…

— Нигде!

— Скажи, где ты будешь, и я приеду туда.

«Я уже потеряла силу, моему слову грош цена, я в его власти и обязана встретиться, — подумала она и почувствовала, как горькие слезы подступили к глазам. — Наверное, теперь я не имею права отказать».

— Никогда! — сказала она громче. — Я же сказала — никогда!.. Разве не моя воля? А если я не хочу?! — Что-то подкатило к горлу, лишило слов, и пока она опять сумела заговорить, она подумала: «Что со мной? Истерики перед Тхавадзе?..»

— Что с тобой, Мака? — спросил Джумбер ровно, но голос его выдал беспокойство.

— У меня есть сын! — То, что у нее есть муж, она не посмела сказать, Тхавадзе высмеял бы ее.

— Об этом я узнал три года назад, двадцать третьего марта…

— Значит, ты знаешь, что у меня есть сын…

— Знаю.

— Оставь меня в покое!.. Оставь! Отстань!..

— Мака!

— Не называй меня так. Зови иначе, только не Макой. Меня больше не зовут Мака!..

— Я не могу звать тебя другим именем.

«Ни в чем, ни в чем не слушается меня… Наверное, так… наверное, так оно и есть, — у меня нет права. Чего же я тогда жду? Давай уж скажу, где встречусь с ним опять… Назначу место и придумаю тысячи хитростей, обману мужа, свекровь, соседей, всех… Сына должна обмануть и завтра или послезавтра опять побежать к нему…»

— Мы не проехали мимо дома?

— Остановить у калитки?

— Я же тебе сказала! — вспылила Мака.

— Ладно, как хочешь…

«Обрадовался, что я разозлилась и тем самым помирилась с ним. Боже мой, я же знаю, что не должна так делать! Что со мной? Почему я не могу одолеть себя? Неужели я так низко пала, что теперь буду все делать против своего желания? До каких пор? Или как я смогу, чтобы меня не слушались и заставляли делать, что заблагорассудится?..»

— Останови у четвертого дома.

— Знаю… Когда же мы встретимся?

— Никогда.

— В таком случае…

— Нет, я сказала!

— Мака!

— Нет, нет и нет! Ни за что!

«Он не послушается и опять приедет. Сто раз повторила я одно и то же, а он и слушать не хочет».

— Здесь!

Машина съехала с дороги и остановилась у обочины. Мака схватилась за ручку дверцы, но Тхавадзе опередил ее и забрал в ладонь ее пальцы, впившиеся в прохладный никель. Мака вспомнила свой давнишний сон. Ее так и передернуло. Она высвободила пальцы, открыла дверь и ступила на землю.

— Никогда!

— Мака!.. — Полным безнадежности показался ей этот зов.

— Никогда! — повторила она и после того, как машина отъехала.

Она подошла к калитке, наклонилась, чтобы в щели, вырезанной для рук, увидеть, есть ли кто во дворе и не видели ли ее из дому…

«Я такая маленькая, такая ничтожная, что при желании могла бы пролезть сквозь эту щелку». Она беззвучно приподняла засов и потом целый вечер ломала голову, но так и не вспомнила, чтобы когда-нибудь так воровато входила в чей-либо двор.

В то время, когда врачи полагали, что Тхавадзе лежит недвижим в палате, он вдруг исчез, а на следующий день его опять нашли на койке без памяти. Никто не мог понять, как он ушел и тем более как сумел вернуться и проникнуть в палату, когда вся больница была поднята на ноги. Через два дня он вполне оправился и настолько быстро стал выздоравливать, что и этим немало подивил врачей, и, наконец, выписался в чрезвычайно короткий срок.

К его приходу ревизия на заводе была завершена. Тхавадзе знал, что, копаясь в бумагах, у него ничего не найдут: за то, что написано на бумаге, нужно уметь ответить, и Тхавадзе всегда запасался ответом. При большом желании на любом заводе всегда можно найти повод для упреков и разговоров, но поскольку раненый директор со дня на день мог выйти на работу, желающих обвинить его в чем-либо не нашлось.

Через день после свидания с Макой Тхавадзе вернулся на работу. Вскоре затихли и сплетни, вызванные его попыткой самоубийства. Нужно заметить, что сразу после того, как он стрелялся, была названа дочь Симона Лежава, но названа как-то робко, несмело, одним или двумя голосами. Только началась ревизия, все решили, что у Тхавадзе растрата; на новом месте он не успел бы набрать столько, значит, тянется за ним со старой работы. Ревизия на заводе шла вовсю, когда в больнице пропал тяжелобольной, и не кто иной, как Тхавадзе. Не нашли его и на следующий день. Знает, что его ждет, вот и рванул вместе с машиной, — заметили по этому поводу в городке. Но машину милиция обнаружила возле железной дороги на соседней станции. На вопрос, откуда она там взялась, начальник станции ответил: это машина моего знакомого, он ее оставил, а сам исчез и не появляется. Решили, что Тхавадзе, спасая шкуру, сбежал на поезде. А на следующий день, к вечеру, он лежал в своей палате на своей койке, лицом вверх, неподвижный и белый как полотно, и врачи вокруг растерянно переглядывались и пожимали плечами. О возвращении Тхавадзе скоро стало известно, и его навестил автоинспектор — попросил ключ от машины: она стоит во дворе милиции, как бы солнце не нагрело, не попортило краску, — и отвел ее в гараж.

Во время ревизии секретарша Цуцуния наполняла кипяченой водой из шланга большие бочки, чтобы не подумали, что директор завода по своей воле распределяет штат. В заключении, сделанном ревизией, говорилось о бесхозяйственности и нерадивой работе Бичико Лежава, однако объявить из-за этого выговор директору или даже просто поставить ему на вид ревизоры не посмели, так как во всем остальном недостатков на заводе было мало… После ревизии, опровергшей растрату, старые слухи воскресли и подозрение снова пало на Маку Лежава: никаких других причин стреляться у него не было. Они встретились на свадьбе Бичико, и Тхавадзе сказал ей — брось мужа и ребенка и выходи за меня. Мака, конечно, сестра Бичико, но отнюдь не такая ветреная, как брат, — она не сочла Тхавадзе даже достойным ответа. Тогда Джумбер встал, пошел домой, зарядил пистолет и пустил пулю в сердце. Шепотом поговаривали, будто Мака приезжала раз проведать раненого, но поскольку никто из палаты Тхавадзе и его многочисленных посетителей не видел ее, подозрение не подтвердилось. И все-таки люди говорили о ее приезде, и тут же добавляли — пожалуй, это неправда… Была попытка увязать сплетню с Цуцунией: Тхавадзе, мол, хотел сделать ее своей любовницей, а она ни в какую, — если хочешь, бери в жены. Но свести это к самоубийству не удалось, и опять перекинулись на Маку Лежава: в детстве Джумбер очень любил ее. Самые дошлые напомнили, что тогда Тхавадзе был не такое уж дитя — десятилетка за плечами, а если когда и любят, то именно в эту пору. С тех пор, как Мака уехала, никто не знал, продолжал ли Джумбер преследовать ее. Если да, то как же он допустил, чтобы она вышла за какого-то Нижарадзе? Сейчас, через столько лет, он стреляет в сердце, а четыре года назад молчал и не рыпался. Кто-то глубокомысленно заметил: четыре года назад он, наверное, решил забыть ее, раз она вышла замуж, но сейчас увидел и понял, что не любить ему другой женщины. Он и Цуцунию откопал где-то и посадил перед своим кабинетом в надежде, что, быть может, она излечит его от старой любви, но даже пальцем не тронул, ибо сердце его всегда принадлежало Маке Лежава…

Вернувшись на работу, Тхавадзе в первый же день предложил Цуцунии или остаться мойщицей бочек, в цехах, или покинуть завод, поскольку директору завода по штату не полагается личная секретарша. Цуцуния взглянула на директора своими синими глазами и так томно опустила ресницы, словно Тхавадзе просил у нее руки и она соглашалась.

— Ну, так как? — опять спросил Тхавадзе, не понял, на что именно соглашалась Цуцуния. — Что будешь делать?

— Как скажете… — Цуцуния опять вскинула ресницы и взглянула на него.

— Я уже сказал.

— Я согласна, — проговорила Цуцуния.

— На что ты согласна? — Тхавадзе даже обозлился; где только я нашел такую — ничего не втолкуешь. — На что ты согласна? — И, встретив растерянный взгляд Цуцунии, пояснил: — И на мойку бочек, и на уход с завода?

— Нет.

— Ни на то, ни на другое?

— Переведите меня в другое место.

— Ладно. Я переведу тебя к другому! — Тхавадзе вспомнил про заместителя председателя исполкома и тут же позвонил ему. Договорился: тот обещал взять девушку машинисткой, хотя Цуцуния никогда в жизни не напечатала ни одного слова.

На следующий день Цуцуния уже не появилась на заводе и в перерыве не украшала заводского сквера своей короткой юбкой, стройными ногами и всей ладной фигурой.

Директор заметил, что Бичико Лежава и один рабочий во время рабочего дня выпили и ходят по заводу навеселе, и объявил им по строгому выговору.

«Даже Лежава не пощадил!» — удивились все.

Так никто и не понял, из-за чего стрелялся Джумбер. Не понимали теперь, чем он жил, и попритихли.

Не прошло и недели со дня возвращения директора на завод, как из Тбилиси пожаловал представитель главка. На этот раз Тхавадзе не искал для него гостиницы и не справлялся, ел ли он в этот день или вообще питается святым духом.

Прощаясь, он проводил его до лестницы. Перед лестницей во дворе стояла светло-коричневая «Победа», но представитель главка целый час прождал автобуса в горячей тени акации.

А Тхавадзе в это время сидел в своем кабинете за приоткрытой дверью и думал: я должен жить так, чтобы мне не пришлось ничего скрывать от любимой женщины.

В пятницу вечером приехала Марго, привезла Гоче сладостей. Племянник не пошел к ней на руки, а отбежал к перилам балкона и молча поглядывал оттуда.

— Я же твоя тетя, миленький, — ласкалась к нему Марго. — Иди ко мне! Ты вон уже какой, вырос, а я ничего еще тебе не дарила. Каждый раз вбегаю сюда напуганная и, наплакавшись, убегаю. Конечно, ты не помнишь меня! Иди ко мне, родной, иди, мой маленький, иди…

— Если бы ты знала, Марго, как Гоча напугал нас с неделю назад!

— Боже мой, тетя! Что с ним случилось?

— Чуть не упал с Авксентиевой машины.

Марго в ужасе обернулась к Гоче.

— Погубить нас хотел, маленький?!

— С того дня мать его никак в себя не придет…

— Мака, моя дорогая… Она дома?

— Дома, во дворе, наверное, где-нибудь. Ты, случаем, не ездила к Мери? Как там ее свекор?

— Симон? Ах, какой добрый, какой мягкий человек!

— Дай ему бог!..

— Мери очень благодарна ему: родной отец, говорит, не любил бы меня так…

— Ну, а здоровье его как после операции, здоровье?

— Да вроде ходит понемножку, легкую работу себе выискивает, не привык без дела сидеть. Мери его от забот ограждает, а он ее…

— Ну да, она же беременная…

— Как хочешь, тетушка, а другие и близко к дому не подпустили бы обесчещенную девушку. Очень они хорошие люди.

— Без операции-то ему не обойтись, или как?

— Нет, без операции не выйдет, придется еще одну делать, у него резиновая трубка в животе.

— Наверное, об отце она мучается…

— Кто? Мака?

— Ну, да. Как вернулась оттуда, переменилась, не узнать… То работу какую-нибудь затеет без роздыху: убирает, стирает, полы моет, ни пить, ни есть не надо. Потом бросит все и молчит, а сама думает о чем-то, даже с Гено не разговаривает. И не хочет больше ехать туда.

— Неужели? Почему?

— Ничего не говорит, а я не знаю, что и подумать.

— Зачем ей говорить? Разве мы не знаем, какое у нее сердце золотое. Она спасла нас, спаси ее бог от всяких бед, не то Джаба Хибрадзе прикончил бы и меня, и родную сестру, и ее брата…

— Как там, кстати, этот парень? Взялся за ум? Семьей как-никак обзавелся. Наверное, и о нем она беспокоится…

— Вроде — да, Мери не жалуется.

— А Мери и не пожалуется…

Гоча, незаметно ушедший в дом, выскочил на балкон, подбежал к бабке и положил голову к ней на колени. Потом взглянул на Марго и, приподнявшись на цыпочки, что-то шепнул на ухо бабушке.

— Что ты говоришь? Помилуй бог! — заволновалась старуха.

— В чем дело, тетя Магдана? Что с ним?

— С ним ничего, его мать… — но Гоча прикрыл ладонью рот бабке. — Ладно, сынок, не скажу. Не скажу…

— Ма-ка? — одними губами спросила Марго.

Магдана кивнула. Мальчик забрался к ней на колени, устроился поудобнее и стал теребить воротник ее платья, исподлобья угрюмо поглядывая на гостью.

— Ну, так во-от… — бодрым голосом начала Магдана, чтобы не дать мальчику понять, о чем речь. — С тех пор все молчит и переживает.

— Ну, можно ли так? Слушаю тебя, тетушка, и сердце кровью обливается.

— До сегодняшнего дня с ней еще этого не было, — Магдана потерла кулаком глаза, показывая, что Мака плачет.

— Кто? Мака?! — не поверила Марго.

— Не говори! — Мальчик опять прикрыл ладошкой рот бабушке и надулся.

— Я и не говорю, сынок, я совсем о другом.

— Не говори! — с хрипотцой повторил Гоча, готовый расплакаться.

— Нет, Гоча, нет, дорогой! Не скажет.

— Я о другом, сынок, о бабке Анете, которая живет внизу у родника, у которой маленький Ило, твой товарищ… Ты же знаешь Ило? Что он тебе подарил?

— Замолчи!

— Хорошо, мой маленький, молчу, больше ничего не скажу. Ты куда бегал? К Цабунии в гости? Почему же не привел ее к нам, не сказал, что пришла тетя Марго и принесла тебе конфет? Ты угостил Цабунию конфетами?

— Нет!

— Ну, разве так можно, сынок! Цабу все тебе приносит, а ты…

— Он теперь угостит, — вставила Марго.

— Конечно, угостит, Гоча у нас добрый. Ну, иди, сынок, большой ты уже, устала. Сходи к Цабунии. У тебя есть конфетки в кармане?

— Не пойду.

— Упрямый ты, однако, какой. С характером…

Марго была поражена. Она не могла представить себе плачущую Маку, и первое, что пришло ей в голову, было: не скончался ли ее отец за те два дня, что она, Марго, уехала из Ианиси.

— Два дня назад я была там… Ну, да, позавчера, в субботу… Пока, говорят, дела идут на поправку, а дальше посмотрим.

— Я бы сходила к ней, да боюсь — гордая она, наша Мака.

— Не ходи, не надо. Придет. Если сама заговорит, так ладно, а ты не начинай. В последнее время даже Гено избегает ее.

Мака пришла позже.

При виде Марго она улыбнулась: так улыбаются в большой печали, когда увидят кого-нибудь очень приятного и близкого и обрадуются ненадолго.

— Мака, родная моя… Мака…

— Здравствуй, Марго.

— Ты здравствуй, моя хорошая! Ты будь здорова и счастлива!..

— Как вы живете? Как дочки?

— Хорошо, спасибо. Тебя нам благодарить до скончания своих дней.

Мака опять коротко улыбнулась.

— Да что для вас сделала такого?.. Как Джаба?

— Ничего, Мака, что ему сделается? Три дня вот не пьет и теперь из-за этого рычит, недоволен.

— Ты не разрешаешь?

— Я?! — удивилась Марго. — Разве он меня послушается?

— Хуже станет делать?

— Как ему захочется, так и будет… Столько времени молчит — нет, чтобы пригласить Бичико и Мери, а я даже упомянуть о них не смела, пока на самого стих не найдет.

«Она любит своего мужа, любит настолько, что даже дурной мысли о нем не допускает», — подумала Мака и спросила:

— А его мать тоже боялась ему напомнить?

— Мать заикнулась разок-другой, но Джаба вроде не слышал. Она и перестала.

«Значит, когда ему выгодно, он может пропустить что-то мимо ушей. Джаба совсем не такой страшный, каким он кажется Марго, а может быть, каким ей хочется, чтобы он был».

— А сейчас что?

— Она пригласить пришла, — сказала свекровь. — И у вас уже была, в Ианиси.

— Да?

— Была, — закивала Марго. — Неловко мне было перед вашими, прямо ужас, особенно перед твоим отцом…

— Бичи дома застала?

— Нет, я рано ушла, он, наверное, на работе задержался.

— На работе… — повторила Мака и опять замолчала.

Марго чутьем поняла, что Мака не хотела продолжать разговора об Ианиси.

— Конечно, мы слишком поздно собрались пригласить их, и перед тобой виноваты, но ты же помнишь: Джаба в тот раз ушел обиженный и до сих пор слышать ни о чем не хотел. А теперь, в субботу под воскресенье, что-нибудь устроим… Не такое, чтобы тебя было достойно, но лицом в грязь не ударим. Джаба тоже говорит: перед Макой неловко, а то… ты же понимаешь… Нет, ничего худого о Бичико он не сказал, но, наверное, пока не стал бы приглашать.

«Она любит его, — подумала Мака. — Может быть, такие мужчины нужны нам в мужья. Может быть, если женщин совсем освободить от страха перед мужем, нам не хватит воли держать себя в узде…»

Марго посидела недолго — слишком много дел в доме — и ушла. Мака видела, что она еще что-то хотела сказать, но не решилась.

«Что же?» В этот вечер к ее головоломным вопросам прибавился еще один — что хотела сказать Марго?

Только Марго вышла за калитку, как проехал автобус. В другое время она возвратилась бы назад, к тетушке, и посидела бы у нее еще. Но сейчас она спешила. Ее ждали дела и двое детишек, оставленных на попечение больной свекрови. Если б даже не это, ей было бы неловко. Мака не проводила ее, осталась на балконе. Марго показалось, что невестке нелегко далось это. Дойдя до калитки, она оглянулась, но не увидела Маки. Она и с тетушкой Магданой не поговорила толком. То, что сказала тетка, не могло быть причиной расстройства Маки.

Марго пошла домой пешком. Пока появится автобус, она спустится к роднику Коди и порядком сократит дорогу. В другое время она, пожалуй, дождалась бы автобуса, но не сейчас. Раньше она очень любила приходить в гости к Гено и Маке, посидеть в их недостроенном и все-таки уютном доме, поговорить с тетушкой, сейчас она спешила уйти. Это было похоже на бегство. Вроде бы дел у нее невпроворот. С тех пор, как Мери вышла замуж, она и в самом деле минуты не может выкроить спокойной. Но сейчас ее беспокоили не домашние заботы, ее тревожила Мака, и мысли о Маке не покидали ее.

Дорога уходила вниз под гору, потом выравнивалась и опять бежала вниз. Показался буковый лес. Там, на опушке, — она знала — из-под камня сочится родник. Однажды Джаба не отпускал ее оттуда до полуночи. Когда она прибежала домой, Гено не спал, ждал ее, и у бедняжки от страха упало сердце.

«Может быть, между ними случилась размолвка. Вдруг Гено изменяет ей или любит другую… Грешно мужу Маки заглядываться на других, но кто его знает? Разве мужчин поймешь…»

Марго и сейчас не знает, что за человек ее Джаба. Когда они до полуночи стояли здесь, у этого родника, она и тогда боялась его и потому не ушла.

Джабы боялись все. Марго в первый раз увидела его, когда гостила летом у дяди, в соседней деревне. Двоюродные сестры подшучивали над ней: пойдем с нами в кино, мы познакомим тебя с Хибрадзе! Отчаянные, веселые девушки подтрунивали над робостью кроткой, как овечка, Марго; она еще ни с одним парнем не разговаривала, так пусть Джаба объяснится ей в любви… А ей почему-то стало жаль этого Хибрадзе. Неужели с ним никто не разговаривает? Или чем уж он так страшен? «Съест он меня?» — с несмелой улыбкой спросила она. Девушки рассмеялись. «Ну, что же все-таки сделает?» — опять спросила Марго. В конце концов никто не смог ответить ей, что такого ужасного сделает Хибрадзе, отделались шуткой: «Вечером увидишь его, у него и спрашивай».

Марго в самом деле захотелось увидеть этого парня. Не говорить ему ничего обидного и посмотреть, как он тогда поведет себя.

Вечером собрались во дворе перед клубом. Было много местных. Билетов еще не продавали. Говорили о том, о сем, шутили, валяли дурака. В стороне затеяли игру. Хибрадзе все позабыли. Марго очень хотелось, чтобы о нем опять заговорили. Но тут словно ветерок прошелся по двору: Хибрадзе пришел, и если пьяный, не видать нам сегодня кино. Девушки незаметно подошли поближе к клубу, где горел свет, и перестали шептаться и посмеиваться.

— Пьян, — сказал кто-то.

Марго увидела во дворе клуба высокого парня в кепке, надвинутой на глаза. Тогда она не разглядела его густых бровей, сросшихся на переносице.

— Джабе наше почтение! — приветствовали его ребята, но ни один не приблизился к нему.

«Неужели его все избегают? — удивилась Марго. — И ребята почему-то не подходят. А детишки куда разбежались? Он же не делает ничего худого».

Джаба встал посредине двора и огляделся. Все притихли: что-то теперь будет… Марго стало ужасно жаль этого парня, но она не знала, как быть. Джаба закурил. Кашлянул. Подошел к дверям клуба, заглянул. Вернулся.

«Если все будут так на него глазеть, он что-нибудь натворит», — думала Марго.

Джаба отбросил папиросу и вдруг пошел на сбившихся в кучу девушек. Те взвизгнули и бросились врассыпную. Марго всю жизнь боялась чего-нибудь, и сейчас она удивлялась: страха не было, напротив — ее тянуло к Хибрадзе. «Если б мы были одни, я сама подошла бы к нему», — думала она. И когда все вокруг Хибрадзе разбежались и осталась только худенькая, похожая на ягненка незнакомая девушка, кураж его пропал, и он остановился, немного растерянный. Подошел поближе, заглянул ей в глаза. Вот тогда-то Марго увидела его брови и у нее захолонуло сердце. Но Хибрадзе неожиданно засмеялся и при этом выставил такие длинные и неровные зубы, что Марго тоже невольно улыбнулась: чему он смеется с такими зубами? Увидев ее улыбку, Хибрадзе тут же замкнулся, насупил брови. Потом пригляделся повнимательнее к маленькой девушке с кротким светлым лицом и усмехнулся чему-то своему. Марго стояла перед ним, ей было совсем не страшно, и она улыбалась. Знала, что все смотрят на нее и дивятся ее смелости. Хибрадзе не нравился ей, но было приятно, что он именно такой. Дальше больше того — ей хотелось еще раз увидеть его неровные крупные зубы.

— Пригласи ее в кино!

— Купи билет!

— Поцелуй ее, Джаба! — крикнул кто-то.

Теперь Марго перепугалась не на шутку; если он и вправду поцелует, от нее же ничего не останется!

Джаба сверкнул глазищами в сторону кричавших. Марго огляделась и увидела неподалеку двоюродных сестер.

— Он хороший парень! — сказала Марго всей правдой своего сердца.

— Я хочу пригласить тебя в кино! — Хибрадзе опять осклабился.

— А мы и пришли в кино, — простодушно ответила Марго.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Марго.

— Ты у них гостишь? — Хибрадзе повел глазами на девушек, стоявших по обе стороны от них.

— Да, это мои двоюродные сестры. А сама я живу у тети, родители мои умерли, и она меня вырастила… — Хотела еще что-то сказать, но подумала, что, наверное, это ни к чему.

— Почему ты редко бываешь в нашей деревне?

— Не знаю… Теперь буду приходить чаще.

И действительно, Марго стала чаще ходить в клуб. Там она встречала Джабу. После кино Джаба шел с ней до дому, потом прогонял двоюродных сестер, и когда оставался один, Марго видела, как он сжимает кулаки, стискивает зубы, перекатывая желваки на скулах, и чувствовала, что Джаба хочет поцеловать ее, но боялась этого, и потому Джаба не смел ее поцеловать.

Когда она входила в дом, двоюродные сестры набрасывались на нее: ну, что он? Как? Не посмел ли чего? И, услышав в ответ, что Джаба и пальцем ее не тронул, не смели усомниться в ее словах и все-таки не верили.

Когда Гено женился на Маке, он пригласил на свадьбу и того самого дядю с дочерьми, у которого Марго гостила летом. Передать приглашение послали Марго. Вечерело, когда на обратном пути, у родника Коди, на опушке букового леса ее встретил Хибрадзе. Сперва она даже обрадовалась. Но вскоре стемнело, и Марго стало страшно. Кто этот сорвиголова? Что у них общего? Почему он стоит сейчас у нее на пути в темноте, с хрустом ломая пальцы? Марго вдруг захотелось бежать. Как раз в тот день она узнала от двоюродных сестер, что на прошлой неделе в городке, где работал Хибрадзе, у него вышла какая-то неприятность с начальством, и если б директор — дай бог ноги — не выскочил из кабинета, Джаба прибил бы его. Вспомнила она об этом и вся задрожала. «Что делать, если он не отпустит меня домой? На что мне такой муж? Родня моя узнает, не простит ему, и убьет он Гено, черт окаянный, откуда навязался на мою голову?! Гено только женится, на чудесной девушке, говорят, теперь-то ему жить да радоваться… Как же это я все напортила!..»

Джаба сидел около родника на камне и спрашивал: почему ты не осталась у родни? Почему не пошла в кино? Марго объясняла ему, что женится ее двоюродный брат, что она приходила по делу — пригласить дядю на свадьбу и не могла задержаться. Джаба вроде бы соглашался с ней, потом опять спрашивал — почему не осталась? Марго опять объясняла, и Хибрадзе опять соглашался, и снова: это твой братец велел тебе не задерживаться? Марго не знала, что ответить, но не хотела валить вину на Гено. «Я женщина, — думала она. — С мужчиной он завтра же расправится», — и чтобы Джаба не взъелся на брата или, обозлившись, не оставил ее на всю ночь здесь, в этом лесу, покорно брала вину на себя: я ушла пораньше, никто не наказывал, думала, так будет лучше…

Было уже поздно. Хибрадзе все сидел у родника. «Давай-ка я подойду к нему, поцелую и попрошу, чтобы он отпустил меня домой, — подумала Марго. — Наверное, он из-за этого держит меня здесь, будет хуже, если он сам бросится…»

Она пошла к нему, оглядываясь, ища на всякий случай, куда бы бежать, если он не захочет отпустить ее. «Только не к дому, а то не отстанет до самой деревни». Она знала, что ей никуда не уйти, и все-таки искала тропинку — для смелости. Она стояла перед ним и не могла решиться, а то совсем уж собралась ускорить то, что все равно должно было случиться. И все-таки она не смогла подойти к нему. Повернулась и побежала. Но тут же поняла, что за ней не гонятся, и остановилась — никуда ей не убежать. Вернулась, встала опять перед ним и, вся дрожа, поверила, что ей никогда не оторваться от этого человека, этот страх каждый день должен быть с ней, без него она теперь не сможет жить.

В ту ночь, когда Хибрадзе, как ребенка, поднял ее на руки и, раздавив о собственную грудь, отъел ей нижнюю губу вместе с челюстью, она чуть не померла, но решила никому не говорить об этом и, как только удастся, опять попасть ему в руки в скрытом безлюдном месте.

После двух остановок автобуса некоторое время нужно было идти пешком, потом свернуть в проселок, как крышей, перекрытый старыми деревьями. Калитка хозяев была пятая или шестая от шоссе.

В затененных проселках грунтовая дорога даже в жару не просыхала, а в дождь ходить к Хибрадзе становилось совсем затруднительно. Марго целую неделю с мольбой смотрела на небо — не было бы дождя, но в субботу к вечеру все-таки набежали тучи.

Мака знала, что не пойти в этот раз к Хибрадзе невозможно, но знала она и то, что Бичико ни за что не явится к свойственникам без Тхавадзе. Джумбер, конечно, не упустит такой возможности. Там же будет Гено, а для Маки лучше смерть (где только искать ее), чем видеть их вместе. И тем не менее нельзя было не идти. Гено теперь все брал на заметку. Да и Марго с Мери не нашли б себе покоя, кусок не полез бы им в горло, если б Мака — не больная, не лежащая при смерти, не ухаживающая за захворавшим ребенком, а здоровая и невредимая Мака не пришла бы к ним в такой день. Другого пути не оставалось: Маке опять предстояло лгать. Лгать безбожно. И не только мужу, но всем: сыну и отцу, матери и свекрови, брату и невестке, всем, кого она любила. Она должна была наплевать в глаза тем людям, которые клялись ее именем и берегли ее честь пуще своей. И не поодиночке пришлось бы ей теперь обманывать их, а всех вместе, гуртом, оптом.

После этого не останется никого, о ком Мака могла бы подумать: этого я еще не обводила вокруг пальца…

А не идти было никак невозможно.

Накануне, перед субботой, она мечтала: вот бы завтра заболеть и слечь!..

Ночью дважды выходила из дому в одной рубашке и подолгу стояла во дворе, но ночь как нарочно была такая тихая, теплая и звездная, что она даже ни разу не чихнула после этих прогулок.

«Если б Гено не вбил себе в голову мысль о своей книге, а вместо этого навел каменную лестницу, я бы посидела на ней и простудилась», — подумала она и тут же горько усмехнулась: «Уж не хочешь ли ты свалить вину на мужа?» — и на цыпочках, крадучись вернулась в дом.

Утром она надумала выпить что-нибудь, чтобы поднялась температура, но не знала такого средства, ибо никогда не интересовалась ничем подобным.

А время шло.

Солнце поднималось все выше, выше. Вот и полдень настал. Ей показалось, что у нее начался жар. Смерила — ничуть не бывало! Потом, когда до ухода осталось совсем немного, она забегала по пустякам вверх и вниз по лестнице в надежде, что давно подгнившая четвертая ступенька проломится под ней, но ступенька поскрипывала, и только, а Мака бегала то вверх, то вниз. Вверх и вниз, вверх и вниз.

Гено вернулся с работы рано.

«Господи, зачем он спешит? Если б он только знал, куда идет… На свете нет человека смешнее его», — подумала она, когда муж вошел во двор. Она поспешно подобрала валявшийся на верхней ступеньке лестницы дерюжный половик и понесла мыть его. «Я, наверное, не могу переживать, — она окунала мешковину в холодную воду и тщательно стирала ее. — Наверное, я бесчувственная… От сильных переживаний люди теряют сознание, валятся с ног, заболевают. А я свыклась со своим положением, скоро и мучиться не буду и нагло буду глядеть всем в лицо». — Слезы подступили ей к глазам, и она поспешно огляделась, не видит ли кто.

«В конце концов все, чего я достигла, — почувствовать некоторое облегчение после того, как заплачу. Не облегчение, а усталость. Для меня даже слезы так тяжелы, что я устаю и не в состоянии думать потом… Плачу, и больше ничего… Боже мой, неужели я всегда была такая жалкая и не способная ни на что, кроме слез?»

Перед выходом из дома она не могла найти даже своей одежды. Она помнила только, что платье той ночи лежит за шкафом, она никогда не собиралась надевать его: «Гено не должен видеть меня в том платье». Ей все еще казалось, что на нем есть пятно крови, которое ничем не вывести.

Когда они вышли из дому, Гено заметил, что на чулке у Маки побежала петля, но Мака сделала вид, будто не знает об этом.

Они сошли с автобуса и дальше пошли пешком. Небо хмурилось. Дул прохладный ветер. Гоча шел впереди и ножками, обутыми в новые туфли, пинал камешки на дороге, изредка оглядываясь на мать и удивляясь тому, что она не сердится.

Мака не отрывала глаз от сына и пыталась представить себе, очень ли трудно ему придется без матери. Она жалела, что раньше запрещала ему поддевать камешки на дорогах, — наверное, он такой строгой и запомнит меня.

Магдана шла последней. Ей мешали боли в суставах, и она плелась сзади, в отдалении. Мака вдруг спохватилась: как бы Гено не спросил ее, почему она так смотрит на сына, отвела взгляд и поотстала, но не смогла идти и рядом со свекровью и опять ушла вперед. Когда свернули на проселочную к дому Хибрадзе, Мака почувствовала, что она уменьшилась в росте, сделалась ниже. Через несколько шагов она догадалась, что дорога хоть и подсохла после дождей, влажный грунт не мог удержать тонких каблуков ее туфель. Гено поднял Гочу на руки и широко шагал по проселку. Свекрови трудно было идти из-за подагры. А Маку не держала земля, и у нее проваливались каблуки туфель. «Я тяжела земле», — подумала она и вспомнила, что и вчера, возвращаясь из школы, испытала то же чувство; где и когда — не смогла припомнить. Она ясно видела, что затененная дорога не совсем просохла, и из-за этого проваливаются каблуки, но никак не смогла избавиться от мысли, что она тяжела земле…

«Я тяжела земле и не должна ходить по ней».

Гоча тянулся к низким ветвям деревьев над головой отца, срывал листья и пригоршнями кидал их в мать.

«Без меня он не пропадет; напротив, — когда все узнают, какая у него мать, и бросят ему в лицо, вот тогда его будет жалко. Если я сама потеряла гордость, если мой муж жалок и опозорен, я должна пощадить хотя бы сына…»

Гено остановился и оглянулся назад.

— Ну, хватит с тебя! — сказал он Гоче и опустил его на дощатый мостик перед калиткой.

«Пришли!» Мака через ограду заглянула во двор. На затененной фруктовыми деревьями зеленой траве возле дома стояла светло-коричневая «Победа». «Я скажу Тхавадзе, чтобы он отстал от меня или я покончу с собой…»

К калитке со счастливой улыбкой, с распростертыми объятиями бежала Марго.

«Ох, Марго, Марго… Как я тебе завидую… Если б ты только знала…»

На балконе несколько мужчин играли в нарды, но Тхавадзе среди них не было. Пока Марго добежала до калитки, из дому вышла Мери, тоже бесконечно счастливая и радостная.

«И она счастлива, — думала Мака, входя во двор. — Нет на свете человека несчастнее меня… Нет на свете такого человека…»

Среди гостей Тхавадзе не оказалось. Это в первый раз заставило задуматься о его благородстве. Она даже повеселела ненадолго от того, что хотя бы в эту ночь избежала невыносимой лжи и отвращения к себе. «Тхавадзе не только страстная машина», — подумала она, и ей стало чуточку легче.

Марго и Мери наперебой старались сделать Маке приятное. Больная свекровь Марго, укачав неспокойных близнецов, выходила из комнаты, шаркая шлепанцами, отыскивала среди гостей Маку, брала ее руки в свои опухшие ладони и с удивительной для отечных пальцев нежностью ласкала их. Это была благодарность за то, что видела в своем доме веселых гостей и счастливые лица Марго и Мери.

— Поможет тебе бог, дочка, поможет бог… — тихо нашептывала она.

Джаба Хибрадзе попросил у тамады разрешения на особый, отдельный тост, взял в одну руку стакан с вином, другую сжал в кулак и сказал:

— Мака Лежава, знай, что Джаба — твой брат! — Почему-то он придал особое значение этому слову, строго оглядел сидящих за столом и добавил: — Я очень уважаю тебя!

Мака поняла, что это он говорил для Бичико: мол, благодари сестру за то, что все так хорошо обошлось. Бичико было взъерепенился и засопел, раздувая ноздри, но потом унялся и сдержанно и даже с определенным достоинством произнес свой тост.

«Это влияние Мери, — подумала Мака. — У нее получается само собой, от доброты и любви». Тут она столкнулась глазами с мужем. «Ты не заслужила все эти слова?» — спрашивал его взгляд, и он отравил ей весь вечер.

Вскоре она сказалась уставшей, вышла из-за стола в комнату, где спали близнецы, и, не раздеваясь, прилегла на кровать.

«Я нагло плюю им всем в лицо. Никто не знает, что я изменяю мужу… Я обманываю не только их, но и себя. Я любовница человека, которого ненавижу… и я не пожалею теперь, если возненавижу мужа. Я тяжела земле…»

Ветер на дворе посвежел, и вскоре под окнами вокруг дома захлюпал дождик. Странная и страшная мысль пришла Маке в голову: что, если размякшая земля не удержит и поглотит ее.

На минуту оторвавшись от дел, вбежала встревоженная Марго:

— Родная моя, что случилось, не заболела ли ты? — Ее искренняя взволнованность на этот раз показалась Маке чрезмерной, даже наигранной, и довольно грубо она попросила оставить ее одну.

Марго ушла, скрывая обиду.

— Как бы девчонки мои не проснулись — не дадут тебе покоя, — сказала она, выходя из комнаты.

Не прошло и пяти минут, как появилась Мери. Неслышно, на цыпочках подошла она к Маке, присела на кровать и положила руку на ее ладонь.

— Дождь пошел, — шепотом сказала она.

«Тхавадзе одолжил свою машину Бичико, чтобы я увидела ее и подумала: он мог приехать, но не сделал этого, не поставил меня в дурацкое положение. Если ночью будет дождь, завтра ему не удастся увидеть меня. Хоть один день я смогу идти по улице, не озираясь по сторонам и не дрожа».

— Отец очень огорчен: неужели Мака не может выкроить время и приехать, — сказала Мери с виноватой улыбкой, словно спрашивающей: может быть, тебе не до меня?

«Отец… — вспомнила Мака. — Как я переволновалась из-за него, а теперь даже не вспоминаю…»

— Бедный отец! — проговорила она и почувствовала слезы на глазах. «Я все время плачу, как ребенок!»

— Может быть, когда начнутся каникулы…

— Мери, погаси, пожалуйста, свет, не хочу, чтобы вошел кто-нибудь.

— Хорошо, — Мери повернула выключатель и вернулась на прежнее место.

— Как он сейчас?

— Лучше, Мака…

«Все-таки она увидела или почувствовала, что я плачу; надо как-нибудь сдержаться», — подумала Мака, но в комнате было темно, и потому она не смогла удержать слез.

— Не знаю, Мери, не знаю, удастся ли…

— Если найдешь время…

— Не знаю.

В ту ночь дождь скоро прекратился.

Мака почему-то решила, что утром Джумбер явится за своей машиной, и поздно ночью, когда Марго, свернувшись калачиком, устраивалась у нее в ногах, она вдруг вскочила, — ей показалось, что приехал Тхавадзе.

Утром ни свет ни заря она отправилась в обратный путь и, вернувшись домой, не выходила целый день.

В понедельник пошла в школу, и тут же появился Джумбер. Из страха, что он увезет ее и не отпустит до ночи, она, вся дрожа и негодуя на себя, лишь сумела крикнуть: — Не сегодня, только не сегодня! — и машина уехала, не останавливаясь.

«Послушался, — говорила она себе, шагая по улице. — Наверное, когда я чего-нибудь очень хочу, он слушается… А может, я недостаточно хочу, чтобы он оставил меня в покое, и потому-то он и не отстает?»

Через два дня, приближаясь к школе, она ясно ощутила, что, когда прозвенит звонок с уроков, у нее закружится голова или она упадет в обморок, и вернулась назад.

Но, вернувшись и запершись в комнате, взбунтовалась против себя: «Что за выдумки! Никакого обморока с тобою бы не случилось! Просто, увидев его, ты махнула бы рукой: все равно он сильнее и добьется своего — и села бы в машину…»

До прихода Гено она не вставала с постели, а вечером попросила сводить ее к врачу. Врач равнодушно выслушал всю ее ложь — головные боли, сердцебиение, бессонница и прочее — и на длинном листке бумаги бегло накатал рецепт.

«Еще один обман. Интересно, до чего я докачусь так? — думала она, возвращаясь домой рядом с мужем. — Гено чувствует, что я лгу, но еще надеется на мою порядочность. Если можно простить, твоя совесть простит тебя… — вот что означает его молчание. Если можно простить, пусть простит твоя совесть, — повторяла она и, как в субботнюю ночь, твердила в горячке: «Я тяжела земле», — так на этот раз вцепилась в эти слова, словно в последнюю надежду: если можно простить, моя совесть простит меня».

В пятницу с утра она решила: вот съезжу повидать отца, там зайду к Нуце и выцарапаю ей глаза — как навязала мне его, пусть так и развязывает!

Так она словно обнадежила себя, смирилась на день, — сегодня встречи не избежать, — и, собираясь на работу, сказала свекрови: «У моей приятельницы Элико заболел грудной ребенок, она, бедняжка, неопытная, волнуется, так я после работы зайду к ней и, может быть, опоздаю».

После уроков она нарочно отделалась от всех попутчиков и попутчиц, и, когда машина Тхавадзе стремительно и юрко выбиралась из городка, Мака поняла, что раздвоилась, отделилась от себя и сделалась врагом себе. В ужасе она поверила, что кто-то в ней принял сторону Тхавадзе и отныне эта ее половина еще больше будет тяготить ее совесть, еще больше запутает пути-дороги и лишит последней надежды на спасение.

В этот вечер Тхавадзе поверил, что Мака окончательно покорилась ему.

Редактор предупредил машинистку, чтобы она никого не впускала без разрешения, закрыл дверь кабинета и быстрыми мелкими шагами направился к столу.

«Я не позволю ему говорить ни о чем, кроме служебных дел», — хмурясь, подумал Гено.

По пути редактор наткнулся на створки распахнутого окна, тут же повернулся и сел возле Гено на шаткий диван с расслабленными пружинами.

«Раз он вышел из-за стола, значит, хочет говорить неофициально, по душам… О чем? Что он может знать? Я не позволю ему говорить о моих личных делах…»

— Гено Порфирьич!

— Вы хотите что-нибудь сообщить мне?

— Нет, Гено, что нового я могу вам сообщить?

«Как его понимать? Что это уже не новость?..»

— Если разговор не касается моей работы…

— Сейчас я все скажу… Мой дорогой, ни для кого не секрет, что вы хороший, талантливый журналист… вообще способный человек… Я надеюсь, вы доверяете мне?

Гено промолчал.

— А товарищи мне доверяют, — словно с укором сказал редактор и, опять вскочив с дивана, суетливо прошелся по кабинету. — Гено Порфирьич, я давно работаю в прессе, я знаю, что такое журналистика. Мои статьи печатались в «Комунисти»…

«Ах, видимо, речь идет о моем обзоре, напечатанном в воскресенье, — с облегчением подумал Гено. — Да и что он мог знать? Что случилось такого, чтобы он узнал?..»

— Говорите прямо, без обиняков, Ираклий Поликарпович! — прервал он редактора.

— Прямо, говоришь?

— Да!

— Я вас уважаю, Гено…

— Я знаю это…

— И скажу вам прямо: вам не хватает времени для нас. У вас свои планы, свои замыслы. Вы пишете…

Гено сделал движение, собираясь возразить, но передумал… «Раз это все, что он имеет сказать, не стану по пустякам ссориться с ним, я и вправду последнее время плохо работаю».

— Что вы делаете дома, меня не касается. Но вы наш сотрудник. Поймите меня правильно…

— Я вас понял, — Гено встал. — Понял и учту ваши слова, — он не хотел больше продолжать этот разговор.

Ираклий Поликарпович, волнуясь, нагнал его, взял под руку.

— Главный здесь пока я, и я хочу, чтобы наша газета была хорошей. А для этого сотрудники должны отдавать ей все силы. Когда вы станете редактором, вы решите этот вопрос по-своему. А мой сотрудник должен работать у меня!

«Обрадовался, что я уступил и не стал спорить. Почему я уступил?»

«Почему я уступил? — повторил он, садясь к своему столу. — Он неправ, он просто готов лопнуть от зависти, потому что меня часто печатают республиканские газеты…»

Вошел Шакро и с ним сутулый долговязый мужчина с красным обветренным лицом под редкой щетиной. Гено узнал его: этот человек уже раза три был в редакции — жалуется на председателя колхоза. Но жалоба у него странная: жена его работает счетоводом в правлении, и он ревнует ее, а доказательства — курам на смех: до женщин, говорит, председатель большой охотник: замужних колхозниц с толку сбивает. Спрашиваешь, кого именно, — молчит.

На этот раз Шакро, чтобы отделаться, сказал ему: ты докажи свои обвинения. Тот опустил голову и засмеялся. В этом смехе Гено увидел боль униженного, беспомощного человека и подумал: он знает, что в селе поговаривают о его жене, любит ее и не верит слухам, но ревность сосет его душу.

Гено почему-то хорошо понимал стоящего перед ним мужчину, и ему стали противны его убогие слова и смешок. Он предупредил Шакро, что уходит в типографию, и вышел.

«Сотни людей ходят к нам с жалобами, что же именно этого нелегкая сегодня занесла?»

На улице стояла чудесная солнечная погода, но она не исправила настроения Гено.

«Он ищет доказательств и в то же время боится их. Он старается избавиться от председателя в надежде, что вместе с ним избавится и от своих подозрений, но не знает, что теперь они навсегда с ним. Если женщина захочет, она найдет себе любовника… Может быть, он никогда не любил жены, как сейчас, или не знал, что любит. Дети… у него их двое — мальчик и девочка, семья, хозяйство, дом, выстроенный своими руками, — не хватает сил разом разрушить все это. Ждет доказательств, а если их выложишь перед ним, закроет глаза, потому что не хочет их видеть, потому что не может пнуть сапогом и разрушить все то, что до сих пор возводил по кирпичику, все, что называется его семьей, его домом, его радостью. Вот он и ходит с жалобой в редакцию, а может быть, и в райком, и еще выше, и обманывает себя, что этим мстит. За что мстит? За то, что он любовник его жены? Но разве за это можно чем-нибудь отомстить? Да ведь он еще не знает, он только подозревает, он мстит за подозрение…»

Липовая аллея скоро кончилась. Он свернул в сторону и пошел в гору. Среди редких нестарых елей петляла широкая тропа.

Гено знаком с председателем, о котором говорит жалобщик, но жену жалобщика он что-то не припомнит. Да и откуда? Еще никогда не лезла ему в голову такая муть, как подозрительная жена какого-то кляузника…

А Мака что? Что с ней стряслось в поезде? К ней пристали, она оскорбилась, а те для страху пригрозили, или вообще… Все-таки что же там произошло?

Мака явно напугана. Последние дни она как-то надломилась, словно совесть ее грызет. Она неправа перед собой? С того дня — молчание, словно они оба забыли кошмарное утро на вокзале и разговор у автобусной остановки. Но в том-то и дело, что они назубок помнят его. Они избегают друг друга; даже о деле, даже о чем-нибудь обязательном стараются говорить походя, покороче, чтобы ненароком не свернуть туда, к той ночи и тому утру… Почему бы Маке не рассказать все чистосердечно? И почему Гено не расспросить ее подробно? Если Мака не сказала, значит, она не могла сказать, что произошло в поезде. Значит, она знает, что муж не простит ее, и потому предпочитает молчать? Замкнулась и мучается. Как же Гено настаивать на признании, если она сама не может простить себя. Вырвать признание, а потом оттолкнуть? Мака, если дойдет до этого, может и солгать, но хочет ли Гено обмануться и, как страус, спрятаться под крыло?.. Пусть лучше Мака, которой одной все известно, сама решит, виновата ли она. Но если я не доверяю ей, я буду сомневаться и после ее признания.

«Уж не ищу ли я тоже доказательств? — спросил он себя, но тут же возмутился: — Да нет, при чем тут «тоже»! Совсем рехнулся! Ну, а Мака?.. Все-таки я должен знать правду».

В типографии в корректорской сидела одна Тебро. Она так внимательно читала длинные листы гранок, что даже не заметила появления Гено.

— Где Циала?

Тебро подняла голову и вспыхнула.

— Ее вызвал редактор.

«Наверное, из-за вчерашней ошибки, — вспомнил Гено. — Сперва со мной поговорил, теперь принялся за них — вводит в режим…»

— А тебя гроза миновала?

— Да. Наверное, он ее ругает за вчерашнее.

— Сегодня я дежурный.

— Я знаю.

— Сегодня должно быть без ошибок.

Тебро опустила голову и улыбнулась чему-то.

— Чему ты улыбаешься?

Тебро пожала плечами.

— Не знаю…

— Ты в самом деле похожа на влюбленную!

— Чем?

— Хорошеешь день ото дня.

— Не говори так!

«Почувствовала, что мне не до нее, и обиделась».

— Почему же? Я уверен, что ты можешь очень нравиться.

— Тем, кто не знает моего прошлого…

— Нет.

— Кому же еще?

— Ты всех избегаешь, Тебро. Неужели Циала права?

— Да никого я не люблю.

— Постарайся полюбить, полюбить по-настоящему.

Тебро закрыла лицо руками.

— А потом скажи ему все… Он простит тебя. Хотя бы за твою правду.

«Поучаю», — подумал Гено, встал недовольный собой и вышел в типографию. Первая страница уже должна была поспеть.

«Устраиваю чужие дела, а в своих не разберусь. Об этой девушке я не говорил с Макой. Может быть, до нее дошло, что мы гуляли с ней в пригороде, а однажды я был у нее на пирушке. В ту ночь, прощаясь, я целовал ее в подъезде. Черт его знает, городок весь как на ладони, каждый второй мой знакомый, кто-нибудь мог увидеть и сказать…»

Глава вторая

Гено решил подробно поговорить с женой о Тебро, рассказать, как он встретил ее, когда Мака была в Ианиси, как Циала попросила его помочь сбившейся с пути женщине; хотел объяснить, что люди проглядели хорошего человека. Он не собирался скрывать даже того, что был у нее на вечеринке.

«Я все скажу, — думал он. — Если ей в самом деле что-нибудь известно, она увидит разницу между тем, что было в действительности, и тем, как ей передали».

Мака весьма равнодушно выслушала историю какой-то бездомной толстушки, и Гено понял, что начал ее потому, что хотел сам оказаться причиной размолвки. Но это было не так. Даже напротив: если б он досказал историю до конца, Маке, наверное, понравилось бы его поведение, кроме объятий и поцелуев в подъезде, разумеется.

Гено взорвался: значит, она ничего не знает о Тебро и не это причина ее мучений.

— Тебе говорят о судьбе человека, а ты даже не хочешь слушать!

— А что интересного в этой судьбе? — проговорила Мака. Она совсем не понимала волнения мужа.

— Я рассказал не для того, чтобы развлечь тебя!

Мака решила, что прослушала что-то.

— Ты же сказал, что она разведенная.

— Разве о разведенных не говорят?

— Нет, Гено, я совсем не это имела в виду. А когда у нее был муж?

— Что, когда у нее был муж?

— Она порядочно вела себя тогда?

— Откуда мне знать! — Гено махнул рукой и выбежал из комнаты, и только тогда до Маки дошло, что в рассказе мужа главным была не судьба девушки, а его роль в их отношениях. Она поняла это, но поздно, и ей опять приходилось изворачиваться, лгать, на этот раз изображая тревогу и ревность: если этой особе нужна была помощь, ты мог устроить ее на работу, но зачем же ночью шататься с ней за городом в обнимку и слушать ее сомнительные признания?!.

Мака промолчала. «Гено исповедался, чтобы услышать в ответ исповедь, — подумала она и решила: — Как только начнутся каникулы, заберу Гочу и поеду к отцу. Может быть, тогда Гено и вправду сойдется с той…» Но тут же ужаснулась. Это было то самое, что зародилось в ней в пятницу утром и что она ощутила, когда машина Тхавадзе стремительно и юрко выбиралась из городка: вражда с самою собой. Она тут же передумала: «Я никогда не поеду к родным!»

Гено в последнее время не работал дома, забросил книгу, ничего не писал, словно на все махнул рукой.

Ему были дороги семья, сын, свое дело.

Так не могло долго продолжаться.

Как только начались каникулы, Мака настойчиво убеждала себя: «Ты должна уехать, убраться отсюда, тебе должен изменить обманутый тобой муж; это не облегчит твоей вины, но пусть хоть не будут такими жалкими доверившиеся тебе люди. Уйди, убирайся! Там тебе не придется столько лгать. Там ты хотя бы не будешь спать рядом с мужем после свиданий с Тхавадзе, И не бери с собой сына. Сын должен привыкнуть к тому, что тебя нет. Уходи, убирайся отсюда». Она знала, что в конечном счете так и поступит, но откладывала, тянула, медлила. «Уж не навсегда ли я уезжаю?» — спрашивала она у стен, у деревьев, высаженных собственными руками.

В один из бестолковых мучительных дней Мака услышала мельком, как Гено сказал матери: видел вчера директора завода, на котором работает Бичико, он совсем здоров.

«При мне ни словом не обмолвился!» — вдруг испугалась Мака и в тот же день засобиралась в дорогу: отцу предстояла вторая операция. Наказала домашним: сколько бы Гоча ни капризничал, не обращайте внимания — не такой уж он маленький, чтоб не прожить без мамы. Вражда с собой усиливалась. Уезжает и оставляет мужа какой-то уличной девке, отрывает от сердца сына, чтобы потом ночами в тоске не сомкнуть глаз, бросает дом и едет к брату, который через день-другой, пьяный или трезвый (какая разница), гаркнет: чего навязалась на мою голову, и без тебя забот полон рот; вроде хотела повидать Нуцу и рассчитаться с ней, но когда думала об этом, не знала, как можно отомстить несчастной, брошенной и мужем и любовником, бездомной и бездетной женщине. Если Нуца и завидовала ее счастью, разве Мака не завидует теперь всем честным и порядочным людям? Правда, Мака никогда не захочет, чтобы они сделались такими же несчастными, как она, но и Нуца не опаивала ее и не кидала силой в объятия Тхавадзе. Тхавадзе попросил ее узнать, где Мака, в каком вагоне, и она сказала. Если кто-нибудь спросит у Маки адрес Нуцы, она тоже не станет скрывать…

«Нет, Нуцу я все-таки повидаю», — твердила она, может быть, потому, что Нуца была единственным человеком, который все знал. И еще она хотела увидеть Мери, чтобы почувствовать рядом с ней хоть какое-то облегчение. Она вернется без мужа и без сына туда, откуда уходила чистая, непорочная, с гордо поднятой головой. Она надеялась на то, что там живет Мери, которая любит ее, и если даже узнает все, — простит. Не простит отец, и она сама, никто не простит, кроме Мери. Мери стала для нее очень близкой и необходимой, словно она могла избавить ее от кошмара, спасти, вытащить, извлечь из ада последних недель. Временами Маке верилось, что Мери каким-то чудом вырвет ее из рук Тхавадзе, смоет с нее всю грязь, все грехи и вернет все то, что она потеряла.

— Мери, Мери! — твердила она в дороге, и ей так не терпелось увидеть невестку, что, приехав в Ианиси, она согласилась заплатить владельцу частной машины, сколько тот запросил, только бы поскорее доехать до дому, только бы сердце не разорвалось от этого ожидания.

Отец не сумел выправить накренившуюся калитку, но подвязал ее проволокой, и теперь она не скребла по земле. Войдя во двор, Мака испытала то же чувство, что и на подступах к дому Хибрадзе — каблуки туфель погружались в землю, но здесь сейчас это не удивило ее: конечно, родной земле своего двора она была особенно тяжела.

У калитки она задержалась и, оглядывая траву и ограду, тихо проговорила:

— Как я была счастлива…

Когда? Что она имела в виду? Мака не сказала этого, — по сравнению с сегодняшним днем она, сколько помнит себя, всегда была счастлива.

«Я никого не хочу видеть. Только Мери… Только на нее одну я надеюсь… Ни на свой двор и дом, ни на отца. Я знала, знала заранее, что они не простят меня. Хоть бы никого не было, кроме Мери!»

Она даже думать уже не могла. Стараясь не ступать на каблуки, быстро, словно подкрадываясь, пошла к дому, но, проходя мимо груши, все-таки вспомнила, что здесь стояла ее колыбель и бабушка укачивала ее. Она не могла помнить себя в колыбели, но помнила так ясно, словно это было вчера.

Дверь на веранду была открыта. Дом пуст.

«Они где-то поблизости, — подумала Мака, — Мери не могла уйти далеко».

Она бросила сумку на тахту, скинула туфли, отыскала войлочные шлепанцы. Они почти насквозь протерлись снизу.

«В ту ночь, когда Марго привезла Мери, на мне были эти шлепанцы… Перед пробуждением мне приснился ужасный сон, и так захотелось, любой ценой, чтоб он сразу же сбылся. Этот сон продолжается до сих пор. Скоро ли?»

Отца и невестку Мака увидела в огороде. Они окучивали помидоры. Живот у Мери стал намного заметнее. Отец сутулился больше обычного. Низко наклоняясь, он собирал рассыпавшиеся стебли с матовыми листьями, а Мери подвязывала их пестрыми лоскутками к кольям. Они негромко переговаривались и переходили от одного куста к другому. Когда свекор опережал Мери, он выпрямлялся, потирая спину, и ждал. А Мери — как ни проста была ее работа, часто выпускала стебли из рук, они разбегались, рассыпались, и тогда свекор возвращался назад и помогал ей.

Мака не пошла в огород. Напротив, она попятилась, стараясь остаться незамеченной. Мери оказалась совсем не той, к кому так спешила Мака в надежде на спасение. Отец и невестка — оба были настолько беспомощны, что Мака невольно вспомнила свою бабушку. Когда Симон ушел на фронт, ей было за восемьдесят, но она, взобравшись на табурет, легко отсекала садовыми ножницами толстые — с большой палец — отводки виноградной лозы. Ревматизм сковал ее позже, после возвращения сына, сковал и посадил у очага, а до этого бабушка делала все — и в огороде, и в винограднике, и по хозяйству, всюду. Отец не был похож на бабушку. Отец и Мери были похожи друг на друга. Они могли только любить — любить тихо, преданно, кротко.

Мака уходила от огорода, как мучимый жаждой, перед которым высох родник.

— Я придумала Мери… — устало проговорила она и опустилась на скамью под старой грушей. — Я внушила себе, что она спасет меня, как она — что любит моего брата. Меня никто не спасет… Здесь стояла моя колыбель и бабушка качала меня… Потом, в день свадьбы Мери, тут сидел Тхавадзе… Бабушка пела мингрельскую колыбельную. Она не говорила по-мингрельски, но колыбельную пела только одну. Она знала заговоры против многих болезней и молитвы, берущие за душу. Из-за нее Мака долго верила в бога, и от нее научилась толкованию снов. Она помнила, что бабушка увязывала сны с луной и звездами. Этой премудрости Мака не постигла, но теперь она знает, как сбываются сны, если уж они сбываются.

Может быть, Мака спешила вовсе не к Мери, а к бабушке? Мери она просто придумала, — ведь бабушки не было в живых, а на мертвых надежда плоха. Бабушка похоронила мужа и четырех детей и так оплакивала мертвых, что когда во время войны в село приходила похоронная и в растерзанный двор погибшего, с головы до ног в черном, входила она с скорбным, страшным лицом и сухими глазами — замолкали все, даже родня погибшего…

Наверное, Мака стосковалась по ее колыбельной… Вдруг для бабушки еще раз раскрылось бы небо и Мака вернула бы себе то, что было у нее когда-то, только то, что было, — большего ей не надо!..

Почему Мака никогда не пела своему Гоче грустную мингрельскую песню?

«Я хотя бы раз привезу сюда Гочу, уложу в гамак и спою колыбельную, чтобы он запомнил ее. Там я не смогу ее спеть… Ее нужно петь здесь, в этом дворе, под этой грушей, и тогда она на всю жизнь останется с ним…»

Почему она не пела Гоче, когда он был маленький? Не потому ли, что была счастлива тогда и ей просто не вспомнилась грустная мингрельская колыбельная… Бабушка пела ее своему меньшому, когда умирал старший, и снова меньшому, когда умирал старший, и, наконец, выжившему поскребышу, а потом, когда его призвали в армию и забрали на фронт, когда было голодно, хотелось есть и маленький внук надрывался в плаче без материнского молока, она снова пела грустную колыбельную. Может быть, она пела ее для себя, а Мака не помнила ее, потому что была счастлива. Может быть, она и бабушку вспоминала не часто, когда была счастлива?..

В конце двора показалась Ольга. Она гнала перед собой маленькое стадо индюшат.

— Мама! — Мака не встала с места.

Мать, как при бабушке, каждую весну сажала индейку на яйца, каждую весну было у нее с дюжину индюшат, но к осени обычно не насчитывалось и трех.

— Доченька! — вскрикнула она, увидев Маку. Подошла к ней, обняла. — Ну, что у вас? Как вы там живете?

— Ничего.

— Как наш Гоча? Как наш маленький?

— Хорошо.

— Гено не смог приехать?

— Не смог.

— Занят все, небось?

— Да, занят.

— Надо было мальчишку привезти. Давно я его не видела.

— Да вот не привезла.

— Ну, мы тоже ничего… Дома нет, что ли, никого? Ты только пришла? Я уж давно из дому — индюшонок потерялся. Ну и черт с ним! Что я могу сделать — и так с ног сбилась.

«Бабушка нашла бы, — подумала Мака, — хоть мертвого, хоть в лисьей норе, — но нашла бы…»

— Мери! — крикнула Ольга и, понизив голос, объяснила. — Они где-нибудь здесь, поблизости… Мери!

— Что случилось, мама?

— Вот! В огороде они, куда им еще идти.

«Знает, что и отец с нею. Я не на Мери надеялась, я приехала к бабушке. Мери никому не может помочь. Она может согрешить с Бичико, а потом устроиться и тихо-мирно жить под крылышком моего отца и Марго. Сейчас мне кажется, что она всегда вызывала во мне только жалость».

— Пойдем туда, к огороду. Отец будет рад.

— Нет, — Мака покачала головой и обернулась, услышав возглас Мери:

— Мака приехала!

«Как она обрадовалась! Видно, Бичико все не унимается, и она надеется на меня». Она холодно поцеловала невестку и, взяв ее под руку, повела к дому.

— Отец отстал, Мака… мы с ним помидоры окучивали… — оглядываясь назад, проговорила Мери.

— Да. Как он сейчас?

— Вон он, идет.

— Мака, дочка! — Симон, борясь с волнением, подошел к дочери и прижался к ее плечу.

«Отцу нужна моя любовь, а мне и его жаль. Я уже никого не могу любить! Иначе почему все вокруг кажутся мне жалкими?»

Мака прошла в комнату и легла на кровать, заложив руки за голову. Мери принесла ей свой новый просторный халат.

— Не переоденешься?

— Нет, не хочу.

Живот у Мери стал очень заметен.

«Наверное, раньше она затягивалась. Грешные матери еще в утробе мучают своих детей…» — подумала Мака.

Мери присела возле нее, как в ночь в гостях у Хибрадзе, и опять, ласкаясь, дотронулась до ее руки.

Мака пожалела, что заложила руки под голову и из-за этого не может отстраниться незаметно.

— Ты устала, — печалилась Мери. — Мне так хочется посидеть с тобой, но, может быть, тебе надо отдохнуть?

— Нет.

— Как хорошо, что ты приехала…

— А ты как? — Мака высвободила руку и приложила к животу Мери. Мери обеими руками прижала ее. — Как себя чувствуешь?

— Не знаю…

— Боишься?

Мери кивнула.

«А я не боялась. Наверное, потому, что Гено любил меня. Тогда Гено работал в школе, свободного времени было больше, и он ни на шаг не отходил от меня».

— Большой у меня живот? — спросила Мери и покраснела. — Мне так стыдно перед отцом, что готова сквозь землю провалиться.

«Тебе-то чего стыдиться? — подумала Мака. — Даже если б мой брат не женился на тебе…»

— Говорят, девочку рожу.

— Девочку?

— Да, мама тоже так находит: когда, говорит, Маку носила, живот был намного больше, чем когда Бичико.

«Лучше бы мне совсем не родиться», — опять слезы подступили Маке к глазам, но она сумела сдержаться.

— Ты, наверное, знаешь какие-нибудь приметы.

— У меня был сын.

— Я хочу, чтобы у меня была дочка.

«Я хотела мальчика, потому что Гено так хотел».

— Разве не все равно?

— Нет, я хочу дочку.

«Почему она так настойчиво говорит мне это? — Мака заглянула в глаза Мери. — Может быть, она ненавидит мужа?»

— Почему? Ведь брат хочет мальчика?

— Нет…

«Мери не может ненавидеть, я просто не в своем уме, мне все мерещится». Она не хотела больше продолжать этот разговор, но Мери чего-то ждала от нее, и Мака еще раз почти без интонации спросила:

— Почему?

— Хочу назвать ее Макой, — прошептала Мери.

— А-а, — сказала она и смолкла и, ощущая под ладонью сгусток тепла, с грустной радостью подумала: «В этом дворе опять будет бегать Мака…»

Вот уже сколько дней ничто не радовало ее. И все-таки она сказала:

— Назови лучше именем нашей бабушки… Мери опять была близка и дорога ей, и она ждала от нее помощи и спасения.

Глава третья

«Он, наверное, узнал от Бичи, что я приехала», — думала Мака в ту ночь, когда брат, забежав с работы, сообщил: в район приехал на гастроли театр музыкальной комедии, — переменил рубашку и ушел. «Не сегодня, так завтра он узнает, где я. Но куда же мне еще деваться, куда запропаститься! А если взять и уйти отсюда, уехать, бежать туда, где меня никто не знает, работать и жить там? Некоторое время поговорят, но скоро надоест, и забудут. А что потом? Сменить имя, фамилию? Бросить сына, мужа, отца с матерью, расстаться с моим домом, с моей землей, с  М а к о й  Л е ж а в а? Для чего же тогда жить?.. Значит, Мака Лежава должна исчезнуть, и если я не способна расстаться с жизнью, надо совершить еще один большой обман, но существовать?»

«Голова забита бог знает чем! Иной раз брежу до того, что чувствую, как болят мозги…»

«Здесь Тхавадзе не посмеет преследовать меня. Он достаточно благороден, чтобы не оскорбить ни меня, ни кров моего отца. Если Бичико его сотрудник и подчиненный, так это на службе, а в этом доме он мужчина и мой брат. Нет, я знаю, он ничем меня здесь не унизит. А из дома я ни шагу, даже к Нуце не пойду. Я боюсь встречи с Джумбером; в этом человеке есть сила, которая подавляет и покоряет меня, и я не могу сопротивляться. Потому ли, что он давно любит меня, или я постепенно все глубже погружаюсь в омут и иду ко дну? Больше всего я боюсь, как бы мне самой не захотелось увидеться с ним… Когда он собирается что-то сказать, мне всегда кажется, что он скажет: «Ты отдалась мне по своей воле…» Он прав. Я пленница своих страстей. Я не должна с ним встречаться, не то — я знаю — привыкну к своему положению…»

«Не должна… Пусть оставит меня в покое, он же добился своего. Пусть оставит меня в покое и забудет все. Если мне суждено жить, мне хватит и этой муки и этого стыда, с избытком хватит по гроб. Он оказался настоящим мужчиной, добился своего. Будь я на его месте, я бы поступила точно так же — никому не простила бы тех оскорблений, что он натерпелся от меня. Теперь мне только и остается гордиться тем, что Тхавадзе когда-то бегал за мной по пятам, а я даже не помнила о нем, как не помнит хозяин о бегущей за ним собачонке».

— Довольно! Пусть оставит меня в покое. Не могу…

И все-таки в эту ночь она заснула раньше, чем во все предыдущие. Сквозь сон услышала, как вернулся Бичико, но не обратила внимания. Утром она лежала в постели, пока брат не ушел на работу, и каждый раз, когда Мери заглядывала к ней, прикидывалась спящей.

Встала, и какой-то страх сразу же поселился в ней. Она чувствовала: что-то должно было случиться в этот день, что-то назревало. Судьба погоняла ее перед собой, не давая даже короткой передышки, и Мака уже не надеялась на нее. Каждая ее встреча с Джумбером была похожа на первую — сильными страстями и неудовлетворенностью. Если б эта страсть обратилась во зло, она совершила бы неслыханные преступления. Тхавадзе сейчас искал Маку, и никто на свете не знал, что он мог натворить. Ах, хоть бы он не промахнулся тогда и попал в сердце! Даже если б узнали, из-за кого он застрелился, что ей: честная жена честного мужа, у Тхавадзе не вышло ничего, и он покончил с собой… В каком-то смысле даже слава.

Нет, Тхавадзе так просто не уймется. Сейчас он носится на своей машине по улицам и проселкам и ищет ее.

Сегодня что-то будет…

Солнце далеко перевалило за полдень, когда Мака увидела в окно подошедшую к калитке женщину, и хоть не сразу узнала ее, догадалась, что это Нуца.

«Пока он собирается встречаться тайно и шлет мне посыльных: Нуце все известно, она была близка к нашей семье, навещала отца в больнице, — идеальная кандидатура. Что удивительного в том, что встретились старые подруги…»

Мери спустилась вниз к свекрови и сказала, что у калитки стоит незнакомая гостья.

Мать не узнала Нуцы до тех пор, пока та не назвала себя.

Мака не показалась из дому, даже когда Нуца вошла во двор. «Если б в ту ночь она не сообщила Джумберу о моем отъезде и не купила бы билета, он бы ничего не добился. Она завидовала тому, что у меня семья и что Тхавадзе стрелялся из-за меня. Теперь я завидую ей…»

Мери подождала, пока Мака выйдет навстречу гостье, но, не дождавшись, решила, что они не знакомы, и вышла сама.

Увидев на лестнице незнакомую девушку, Нуца остановилась и Мака услышала ее огорченный голос:

— Неужели не застала?.. Уехала уже?

— Нет, дочка, дома она, — успокоила ее Ольга.

— А это ваша невестка? — спросила Нуца, глядя на Мери.

— Да, милая, жена моего Бичико.

— Чудесная девушка! Да разве Мака выбрала бы плохую невестку?! А как дядя Симон? Я, собственно, зашла его проведать…

— Ничего, дочка, спасибо… Мери, сходи-ка, я ему поручила гнездо для наседки сплести.

«Мама никогда не вспомнила бы о гнезде, верно, отцу самому захотелось поработать, но она всегда так, — «я поручила», ей тоже надо свою гордыню потешить», — подумала Мака, выходя на веранду и прислушиваясь к голосам во дворе. У Нуцы в руках были какие-то свертки. — Верно, он купил, раз послал «проведать больного». Я должна радоваться, что он так тщательно скрывает все. Нуца и сейчас завидует мне, а я не то что мстить, я даже видеть ее не хочу. Я вообще больше ничего не хочу…»

— Дядя Симон, дорогой! — Нуца торопливо передала свертки Мери и поспешила к Симону, работающему в тени позади дома. — Как вы себя чувствуете? Как здоровье?

— Да вот все не помру никак…

— Ах, что вы, что вы, дядя Симон! Господь с вами!.. Я заходила к вам в больницу сразу после операции. Вам, конечно, не до меня было. Я и после хотела зайти, и Маке не раз обещала, да все не получалось. Такая уж я нескладная — и в тот раз с пустыми руками…

— Что за извинения, дочка!..

— Нет, нет, не утешайте меня, такая уж я несуразная. Дорогой наш дядя Симон, помните, как одно время я повадилась ходить к вам после школы? Про родной дом забывала…

— Мака, где ты там? Выгляни, подруга твоя пришла!

Даже после этих слов Мака с трудом заставила себя шагнуть к двери.

— Теперь все это далеко, все прошло… — Нуца увидела появившуюся на лестнице Маку. — Мака, золотко мое, спала ты, что ли? Я же говорю — все невпопад! Разбудила тебя?

«Мери удивлена, — подумала Мака, проходя по лестнице мимо невестки. — То ли еще будет!»

— Мака, как ты? Переменилась… или мне кажется? Как же это я не сумела ни разу повидать тебя с тех пор?

«Просто Джумберу Тхавадзе незачем было тебя присылать, — Мака почти с отвращением взглянула на гостью. — А теперь я нужна ему, и сразу у Нуцы угрызения совести, и она рысцой, с гостинцами в охапку бежит к моему отцу».

— Что ж вы на лестнице стоите, чудачки? — развела руками Ольга. — Идите в дом!

«Даже моя мать поучает меня…» — Мака тряхнула головой и пошла перед Нуцей вверх по лестнице.

Нуца не притронулась ни к сладостям, ни к фруктам на столе, только разок пригубила рюмку с настойкой и все повторяла: не беспокойтесь! не беспокойтесь! — и отмахивалась обеими руками.

— Ты и в самом деле очень переменилась, Мака, — сказала она, когда Мери наконец перестала предлагать угощения.

— Да нет, с чего бы мне меняться… — неохотно ответила Мака. Она и этого не хотела говорить и больше для невестки, чем для Нуцы, добавила: — Лето уже, жарко, а в жару я всегда чувствую себя хуже.

— Да, жара… Почему не зашла ко мне ни разу? Ты же знаешь, как я была бы рада… И ты меня забыла!..

Маку сперва задело это открытое «почему не зашла», но Нуца с такой болью сказала: «И ты меня забыла…», что она подумала: наверное, Тхавадзе пользуется ее добротой, а не завистью.

— Нет, Нуца…

— Ах, видно, совсем плохи мои дела! Никому-то я не нужна…

— Нуца! — Мака взглянула в глаза подруге и вдруг заплакала.

— Не при посторонних говорить об этом, но сама удивляюсь, сколько я терпела своего мужа, — продолжала Нуца, — даже теперь и то лучше, чем с ним.

«И все-таки она жалеет о прошлом… Никому не нужна…»

— Брось ты, Мака! Перестань! Неужели из-за меня плачешь?

Мери вышла из комнаты.

«Моя бедненькая невестка опять удивлена. Сперва я не вышла к Нуце, теперь плачу о ее прошлом и ее одиночестве…»

— Хотела покончить с собой, — сказала Нуца, когда дверь за Мери захлопнулась, — да нелегко это — не смогла.

Мака промолчала, но ее очень удивило то, что Нуце приходила в голову мысль о самоубийстве.

— Ну, пойду я, Мака, родная, только расстроила тебя…

«Она не стала бы говорить так, если б все знала. Я любила Нуцу больше других подруг за ее доброту и честность. Это я бессердечна и лжива, и потому мне все кажутся такими…»

— Раз дяде Симону теперь лучше, заходи ко мне хоть изредка. Никого у меня не осталось, кроме сестры да тебя…

«Она для Тхавадзе приглашает меня? Спросила ли она, как мой муж и ребенок? При Мери спросила…»

— Если останусь — зайду.

— Всегда ты так — времени в обрез. Разве ты можешь без сына?

«Она ничего не знает. Джумбер не говорил ей. Но ведь она проводила меня в ту ночь на вокзал…»

— Я выйду с тобой, Нуца.

— Если хочешь…

Мака переоделась и вместе с подругой спустилась вниз.

Нуца распрощалась со всеми у лестницы, не позволила проводить себя даже до калитки.

На улице, по ту сторону нагретой асфальтовой дороги, по берегу оврага переваливались с боку на бок белые гуси.

— Джумбера не видела? — неожиданно спросила Мака и в упор посмотрела на Нуцу.

— Как же, видела! Даже сегодня.

— И что?

— А то, что правду мне сказал: не умеете вы, говорит, дружить; твоя подружка вон уже второй день как приехала, а тебе даже не дала знать.

— Сам-то откуда узнал?

— Я думаю, от твоего брата, Бичи же у него работает.

— Да, да, — поспешно согласилась Мака. — «Ей ничего не известно».

— Хороший он все-таки парень. Я ему прямо сказала: не знаю, говорю, что делать, перед Макой не стыдно — своя, но к больному человеку не пойдешь с пустыми руками, а на мою зарплату… Даже представить себе не можешь, Мака… У меня племянники… ты, наверное, слышала, мой зять попал в аварию, инвалид теперь, а сестра с четырьмя малышами на руках, где уж ей работать! Я знаю, ты поймешь, но перед твоими стариками неловко… Раньше, в школе еще, сколько раз мы их беспокоили, с утра до ночи на вашем дворе… Ах, какое было время! А я никогда им ничего не дарила. Правда неловко, честное слово!.. А Джумберу только скажи — накупил мне всего, дай ему бог побольше. Это, говорит, я тебе в долг даю, — пошутил. Знаю, что не возьмет, но с зарплаты все-таки должна отдать. Не родня он мне, никто, зачем мне обязанной быть?!

— Он на машине тебя подвез?

— Представь себе — ни за что!.. Я тоже хороша, набралась наглости и говорю: куда мне теперь все это тащить, раз уж нагрузил — подвези!

— И он не подвез?

— Нет. Что, говорит, люди скажут? Опять за Макой Лежава бегает!..

— А из-за чего же он стрелялся?

— Я тоже ему сказала: из-за чего же ты тогда стрелялся? А он: «Не только Мака была причиной». Что же ты мне, говорю, тогда туману напустил? «Я, говорит, всю жизнь люблю ее, и хотел увидеть, думал, поможет мне это…» И спрашивает: «Зачем ты сообщила в ту ночь, что проводила ее на вокзал?» Я удивилась: сам же просил. А он: лучше б ты обманула меня, обманула бы, что она здесь и ждет, пока я оправлюсь, я бы хоть надеялся. Не знаешь, говорит, ты, что значит для умирающего надежда. А после твоих слов в ту ночь, не помню даже как, сорвался я и убежал из больницы. Ничего не помню, помню только, что свалился где-то в лесу, под деревом, и умереть хотел… Я как напустилась на него: у женщины, говорю, муж есть и ребенок, а ты что? А он: муж, говорит, и у тебя был. Что же, по-твоему, мой муж и ее муж — одно и то же?

— Хорошо, Нуца, хорошо, милая, хватит!

Мака прислонилась к акации, закрыла глаза и с минуту не слышала ничего, кроме покрякивания гусей в овраге.

Когда подъехал расшатанный дребезжащий автобус, она от всей души поцеловала Нуцу. И когда машина скрылась из виду, еще не скоро поплелась домой, окончательно убежденная, что стала ничтожеством.

Незадолго до рассвета запели птицы. Наверное, это жаворонок с упругим звуком крыльев взлетал все выше и выше, и его голос мешался со щебетом, гомоном и свистом. Серая длиннохвостая птичка села на ветку черешни перед окном и залилась, защелкала напряженно, в полный голос вызывая солнце. Она перепрыгивала с ветки на ветку, взмахивала крыльями, перышки на ее шейке становились дыбом, она улетала, снова возвращалась и щелкала, напряженно и страстно.

«Всю эту ночь Тхавадзе не спал, — думала Мака, ощущая на лице движение утреннего воздуха. — Всю ночь искал меня и много раз проезжал мимо нашего дома. Если б я вышла на дорогу, мне почти не пришлось бы ждать. Он надеялся, что я провожу Нуцу до городка и там «случайно» встречусь с ним. Он сумел убедить Нуцу, что любит меня… любит, и только… Нуца не поверила бы ему, если б не надеялась на меня. «Я горжусь тобой», — сказала она мне однажды. Она через меня, вернее, мною мстит мужчинам: одному, с которым ей не удалось ужиться, и другому, который, как ей казалось, любил ее, но бросил. Все, кто только знает меня, обмануты мною и облиты грязью с головы до ног… С головы до ног…»

Не прошло и получаса после ухода Бичико на работу, как прибежала заплаканная Мери и бросилась на кровать рядом с золовкой. Мака приласкала ее, словно ребенка.

— Что случилось, Мери? Успокойся. Тебе нельзя нервничать.

— Ты спасла меня, Мака, ты одна! Иначе мне не было б жизни…

— Об этом давно пора забыть.

— Ох, Мака, Мака! Если б ты знала…

— Что случилось? Объясни!

— Вчера ночью… — слезы мешали Мери говорить. — Вчера, после кино, за соседской девчонкой, той, что живет пониже нас, в переулке… она еще косит немного…

— Ее зовут Цабуния.

— Да, да, за Цабунией после кино увязался какой-то парень…

— И что?

— Все ребята и девушки вернулись по домам, а ее все не было, и мать пошла искать.

— Ну…

— Вышла на дорогу и напоролась на них. Целовал он ее.

— Кто?

— Не знаю… тот, что шел с нею нз кино. Ты не слышала ночью шума и криков?

— Кажется, что-то было. Но при чем здесь ты?

— А утром сегодня мама говорит: развратился мир, оподлился, нынешнюю женщину на порог нельзя пускать, а девок, что родятся, хоть прямо в люльке убивай.

— Ладно, Мери, будет… — остановила ее Мака. — Ну и пусть говорит!

— Отца не было дома, когда мама вернулась от соседей, он в винограднике работал. Я убежала. Знала, что мама не только Цабунию имела в виду. Побежала к нему в виноградник, думаю, помогу заодно. Рассказала: так, мол, и так, такая вышла история с соседской девчонкой. Думала, он посмеется, пошутит…

— А он что? — Мака отвела взгляд и посмотрела в окно.

— А он как вспыхнул, покраснел весь, задрожал. Ах, она сукина дочь, кричит, убить ее мало, стерву такую! Всю улицу опозорила…

— Ладно, Мери, успокойся… хватит.

— Нет, Мака, нет! Не простили бы мне! Ни за что не простили бы! Только любовь к тебе, только она заставила их уступить. Твоя чистота спасла меня… Я всегда знала, всегда, а сейчас втройне, какой грех я совершила! Я недостойна смотреть тебе в глаза, Мака…

— Замолчи, Мери! — крикнула Мака.

Мери притихла, но не перестала плакать, и плечи у нее тряслись.

«Да, если б не я, ее не впустили бы в дом. — Мака встала и, глядя на распростертую на постели невестку, подумала: — И правильно сделали бы!»

Стемнело. Бичико не появлялся.

Мака весь день вела себя так, словно ей безразлично, что делается теперь в доме, но вечером не выдержала и спросила у Мери, по-прежнему ли часто опаздывает Бичико с работы.

— Когда опаздывает, то забегает предупредить, — ответила Мери.

«Она не хочет жаловаться на мужа. Мама тоже не станет», — и Мака обратилась к отцу:

— Ну, как твой наследник, отец? Привык к дому?

Симон махнул рукой.

— Вроде да, но… временно это все. Видишь, сегодня совсем носа не кажет.

«Сегодня он опять нужен Тхавадзе», — подумала Мака.

Она решила запереться в комнате и ночью никого не впускать к себе. Она словно видела Тхавадзе — настолько явственно чувствовала, что сегодня он не остановится ни перед чем. Вчера он дал ей понять, что об их встречах ни одна живая душа не знает, даже Нуца…

Мери весь день крутилась около Маки и на ночь не собиралась уходить:

— Посижу подле тебя, пока ты не уснешь.

— Нет, Мери, мне лучше одной… Нездорова я. От отца с матерью скрываю, а нездорова, сердце то из груди выскакивает, то еле бьется. Извело совсем, не хочу…

— Да, Мака, ты не та, что раньше. Я не говорила тебе, но Нуца права — переменилась ты очень.

— Нуца права, — согласилась Мака. — Нуца права… А ты, Мери, помоги мне сегодня: не впускай сюда никого. Скажи, что меня нет или что я заболела. Хотела я Гочу привезти хоть на день… Принеси мне какую-нибудь книжку, Мери, и ступай к отцу. Отец, мне кажется, полюбил тебя, а кого любят, тем, наверное, простят… И, пожалуйста, не впускай никого…

— Я лягу у двери.

Мака улыбнулась грустной улыбкой, какою только и улыбалась она в последнее время.

— Я же не умираю, Мери… Просто хочу побыть одна. Как ты думаешь, Бичи не приведет друзей?

— Не знаю, при мне он только раз приходил с друзьями, с ним был заведующий винохранилищем, некий Уклеба, хромой, пел очень хорошо, и какой-то его тбилисский знакомый, по фамилии Долидзе; Бичи сказал, что они вместе жили в Тбилиси. А что сегодня будет, не знаю…

«Меня мучило даже то, что я не могла писать, как Гено, ты же никогда не будешь знать, чем жив твой муж, но все-таки сохранишь ему верность, — подумала Мака. — Так лучше… Сейчас я совсем его покинула, и, о, хоть бы он променял меня на первую встречную!..»

Было время позднего ужина, и полная луна только-только выкатилась на небо, когда с улицы, медленно приближаясь, донеслось такое стройное и красивое пение, что в первое мгновение Маку бросило в жар. Ни один дом не отказал бы в гостеприимстве столь сладкоголосым гостям, но песня, минуя все, приближалась к их калитке. Судя по голосам, там были не только Тхавадзе, Бичико и Уклеба, да и песня не походила на разученную в застолье.

Певцы остановились посреди двора, под старой грушей.

«Тхавадзе напоминает — если я и теперь не выйду, он придет и выведет меня в чем есть, в ночной рубашке! Сон… сон… Когда же конец? Видно, так и должно случиться…» Мака накрыла голову подушкой, прижала ее руками, но пение все-таки слышалось, тише и от этого еще сладостнее, чем прежде. «Вот почему плохо жить в деревянном доме… Открывают шампанское. Он хочет, чтоб я и тосты слышала».

В комнату тихонько прошмыгнула Мери.

— Не включай света!

— Мака, ты прямо ясновидящая!

«Она говорит, как Марго, — с удивлением заметила Мака. — Ну и пусть. Мне что за дело…»

— Откуда ты знала, что они придут?

— Я не знала.

— С ними артисты музкомедии, знакомые Бичи.

— Если спросят, где я, скажи, что пошла к дяде Антону.

— Как ты думаешь, они скоро уйдут, или что-нибудь приготовить?

— Нет, Мери, им от тебя ничего не надо.

— Пьяные?..

— Да, наверное.

Мери вышла и снаружи заперла дверь.

«Как чудесно поют… Я словно забыла все, и опять та же Мери, что была когда-то… Как хорошо поют!.. Как хорошо!..»

— О, господи! — крикнула она и вскочила с постели. «Он был здесь, со мной, и я обнимала его… Кажется, я даже жалею, что и сейчас его нет. Если это так, — я погибла!»

Она подошла к распахнутому окну и подставила лицо и грудь сырому утреннему ветру. Потом, немного успокоившись, опять легла в постель. Единственное, о чем она могла думать, это был сын Гоча. «Почему я не привезла его? Он должен быть со мной в эти дни». Путанно и несвязно она вспоминала мужа. То ей казалось, что после ее отъезда Гено изменяет ей, и она чувствовала глухую боль. Разве я имею на это право? — спрашивала она себя, но боль не проходила. То, напротив, ей казалось, что прямо с работы Гено спешит домой, ласкает скучающего без нее Гочу и утешает его: мама скоро придет. А иногда она думала, что Гено узнал о ее измене и не хочет, чтобы она возвращалась. Он не сердится на сына, когда ребенок спрашивает о матери, но старается отвлечь его. «Он совсем не интересуется, как я, где, что со мной… Я, уезжая, не сказала толком, отцу ли пора вторую операцию делать, навестить ли родных еду, или просто захотелось прокатиться. В последние дни ему открылось что-то, что раньше и в голову не могло прийти… Если можно простить, пусть твоя совесть простит… Он надеялся на меня, и, наверное, это меня и погубило… Искать опоры в Мери! Никогда не думала, что я настолько беспомощна…»

Весь день она опять ждала чего-то, настолько уставшая, измотанная затянувшимся этим ожиданием, что теперь торопила то, чему все равно суждено было сбыться. С утра до полудня она не показывалась из дому, потом вышла и села в тени под грушей. Мери все время старалась находиться где-нибудь поблизости. Она даже вызвалась сходить за доктором, но Мака опять заслонилась он нее грустной улыбкой.

Симон плохо себя чувствовал с утра. Мака забыла спросить, что с ним. Единственное, о чем она все время помнила, это: не пора ли вернуться Бичико.

— Не пора ли вернуться Бичи? — спросила она невестку.

— Пока нет, Мака. Сегодня, я думаю, он не задержится… Как хорошо пели вчера ночью!

— Ох…

— Тебе не понравилось?

— Не забудь, что скоро придет Бичи.

— Нет, не беспокойся, я помню.

— Гочу привозите сюда почаще. У нас там двор маленький, здесь хоть побегает вволю…

— Твоего Гочу?

— И прошу тебя, Мери, будь с ним поласковей.

— Конечно, но…

— Я это к тому, что теперь со временем у меня будет хуже… Мама все еще ходит на чай?

— Редко. Сегодня бригадир ее упросил: план, говорит, душит, пара рук дороже золота.

— Да… А раньше все хозяйство было на бабушке… Ты знаешь, ей однажды открылось небо.

— Померещилось, наверное. Она ведь стара была.

— Нет! — Мака с укором взглянула на Мери. — А может быть, и померещилось, уж очень ей хотелось. Ладно, иди… Смотри, не пропусти Бичи.

Мери молча отошла от золовки, и чем дальше отходила она, тем сильнее чувствовала страх и мучительную, почти невыносимую жалость. Она повернулась, незаметно смахивая слезы, поднялась в дом и до прихода Бичико, не отрываясь, смотрела в окно на Маку, и слезы на ее глазах не просыхали.

«На что ей Бичи? За эти дни она и двух слов с ним не сказала, а сегодня все Бичи да Бичи. Хоть бы уж он пришел поскорее, может быть, успокоится… Странно: привозите Гочу почаще и обласкайте его. Я-то знаю, что она не балует ребенка. Что с ней? Что она скрывает? Почему не скажет хотя бы мне? Хоть мне одной… Целый день она сидит там и словно кого-то слушает, словно ждет кого-то. Сперва не выходила из дому, потом вышла одетая, как будто в дорогу, и не возвращается…»

Когда Мери подошла к ней, уже вечерело и сумерки медленно обступали двор.

— Теперь он скоро.

— Да, пора… Где он столько ходит?

— Ты же знаешь, какой он…

— Знаю.

— Кто-кто, а ты не удивишься, если он опоздает.

— Он не должен опоздать.

— Мака…

Мака взяла Мери за руку и посадила рядом с собой.

— У тебя красивые пальцы, Мака.

— А-а?.. Тебе нравятся?

— Ты, наверное, перестала следить за ними. Будто гранат отжимала. Они ужасно грубеют от граната.

— Откуда сейчас гранаты, Мери, что ты…

— Жалко портить такие руки. В этот раз у тебя и кольца нет. А заметно, что ты его никогда не снимала. Видишь, какой след…

— Дома осталось. Сняла и позабыла.

— Ну и ничего! Мне оно всегда бросалось в глаза, ни к чему тебе такое массивное кольцо.

— А вдруг Бичи не придет?

— Он может опоздать, но придет обязательно!

— Ну, а если очень опоздает?

— К этому я уже успела привыкнуть. Вот отец опять нехорош, захворал.

— Да, опять заболел отец…

— Вторую операцию придется делать.

— Придется.

— У меня, наверное, дитя будет на руках…

— Это очень хорошо, Мери.

— Конечно, но… Я хотела бы, чтобы ты была здесь, когда я буду рожать…

— Боишься?

— Боюсь, Мака. Если ты приедешь, мне не будет так страшно.

— Не бойся. Это не страшно. Это совсем не страшно.

Поздно вечером Мака и Мери спустились вниз, к отцу. К вечеру он почувствовал себя лучше. Собирались ужинать, ждали Бичико.

Не прошло и получаса, как у калитки остановилась машина. Кого-то окликнули.

Мака вскочила, настороженная, испуганная, но тут же села на место. «Нехорошо мне», — сказала она, столкнувшись с удивленным взглядом отца и невестки.

Ольга снимала кукурузные лепешки с кеци и очищала их от листьев.

— Мама, выгляни, там кто-то приехал, — сказала Мери, наклоняясь к камину. — А я здесь управлюсь…

— Бичи, наверное.

— Нет, он не стал бы звать.

Ольга вышла, покряхтывая, за дверь, и в ту же минуту послышался ее испуганный крик:

— Мери!.. Скорее, Мери! Выходите! Идите сюда!

За ним последовала сиплая брань.

— Выходите, мать вашу!..

Мери выронила наполовину очищенный от листьев мчади и бросилась к дверям. Симон спустил ноги с тахты и стал шарить, ища туфли.

Мака не шелохнулась.

Бичико еле ворочал языком, но витиевато и похабно ругал кого-то.

— Подрался, — простонал Симон и скинул с ног с трудом найденные башмаки.

— Подрался? — переспросила Мака, но тут услышала свое имя.

— Где Мака? Где моя дорогая сестричка Мака?

«Неужели Тхавадзе избил его?!» Мака шагнула к дверям. Бичико, видно, заметил ее в окне и, толкая и волоча за собой повисших на руках жену и мать, направился к нижней комнате.

— Где моя уважаемая сестричка Мака? — громко крикнул он, подойдя к порогу. — Может быть, она изволит почивать?

«Неужели Тхавадзе сказал ему, что я его любовница?!» — мелькнуло у Маки.

— Сумасшедший, бешеный! — Симон опять лег на тахту и отвернулся к стене.

Мака подняла голову и взглянула в лицо Бичико.

— О-о! Моя сестричка гордо смотрит на меня!..

— Что с тобой, на кого ты похож? — Левый глаз у Бичи совершенно заплыл, а нос сделался похож на охотничий рожок.

— Не нравлюсь? Можешь радоваться! Твой несчастный муженек разрисовал меня! — взревел Бичико. — Твой благоверный!

— Гено?! — вырвалось у Маки, и она почувствовала, как задрожала у нее нижняя губа.

— Геношка надутый… Хоть бы уж мужчина надавал по роже! Так нет! Эта бумажная крыса, а? Что он со мной сделал?.. Той самой рукой, с которой он чернила обсасывает! Той самой рукой меня отделал! А?

— Кто? Гено? — вскрикнула пораженная Ольга и заглянула в лицо сыну. — Господи, господи! Разрази меня гром! Гено, ты говоришь? Я не ослышалась — Гено?

Симон повернулся и взглянул на Маку, словно спрашивая: могло ли случиться такое?

— Мака!.. — Мери подбежала к золовке и обняла ее.

— Геношка — интриган!.. — заорал опять Бичи и раскрытой пятерней хватил по стене.

— За что, сынок? Что ты ему сделал? Гено не стал бы никогда…

— Геношка — подонок!

— За что? Где ты его встретил? Почему сюда не привел?

— Сюда?! Ух, я ему… Что ему здесь делать! Духу его здесь не будет! За версту мой дом заставлю обходить.

— За что? За что? — кричала Ольга и теребила сына. — Что ему надо?

— Откуда я знаю, за что!

— Почему он не пришел к нам? Где ты его нашел?

— Где я нашел!.. Так я всю жизнь и искал его! Дела у меня другого нету! Сам навязался, позвонил, потом приехал на каком-то драндулете и повез меня.

— Куда, сынок?

— Выпьем, говорит… Давай, говорю, дорогой, может, человеком надумал стать, всегда пожалуйста… Ух, недоносок… Ух, доходяга несчастный!..

— Раз уж пить захотелось, могли домой приехать!

— Ни в какую! Не согласился. Ты, говорит, наверное, знаешь хорошее место, где можно поесть и выпить. Как же, говорю, конечно, знаю! Я ж не он — забился в бумажную нору, и ни на шаг!..

— А что, почему он домой не захотел?

— Заладил — не сегодня, в другой раз, и давай пить… Пил и пил, доходяга этакий, как лошадь!

— Небось ты и обидел его по пьяному делу!.. Ну, разве можно так, сынок. Он же зять нам. Как родного брата обидеть!..

— Чем я его обидел? Богом он обижен, а не мною, вот что! Пристал в одну душу: скажи да скажи, почему твой директор стрелялся! Откуда я знаю, почему он стрелялся. Да если б и знал, этому интригану все равно не сказал бы!

Маку так и обдало жаром.

— Надо было сказать, сынок.

— Что сказать? Будь он порядочный человек, он бы не так…

— Он же чист оказался, твой начальник. Надо было сказать, что ревизия была…

— В больнице, говорит, навещал его? Ну, навещал. А ему что за дело, этому бумажному червю?!. А кто еще из ваших навещал?

— Ты бы и ответил, что больше никто. Разве можно из-за этого человека обижать?

— Это он-то человек?! Интриган он, и больше ничего!.. Нет, говорю, никто. А он не верит: говори правду! Я ему: брось ты свои интриги! А он меня дураком обозвал. Дурак ты, говорит, дурак! Я за бутылку, но этого интригана разве проведешь! Знал, что стукну по башке — не пощажу, кинулся, в руки вцепился. Как нарочно, сегодня вино не брало его. Видит, если вырвусь, — убью, и до тех пор бил меня, пока я на ногах держался… Но все равно я ему выпущу кишки! Никуда он не денется!..

Мака осторожно высвободилась из рук Мери, тихо прошла мимо матери и брата и вышла из дому.

Моросил дождь. Мельчайшие капли словно стояли в воздухе, не оседая. Мака поднялась по наружной лестнице. Внизу, после ее ухода, Бичико раскричался громче, но она не прислушивалась к его словам. Ей было все равно, что он скажет. Как и для Гено это было все равно…

Мака прошла на застекленную веранду, оттуда в комнату, оставляя все двери открытыми.

«Гено говорил со мной, а не с Бичико. Он не Бичи избил сегодня. Ни один его удар не попал в Бичи…»

Она сняла туфли, взяла их в руки и вышла через черный ход. Бичико все еще шумел внизу.

Лестница была холодная. Она удивилась тому, что ей вдруг захотелось пройтись босиком. Не надевая туфель, спустилась она по лестнице и направилась к калитке, всей ступней с наслаждением ощущая траву и землю. За калиткой она сунула мокрые ноги в туфли и, опустив голову, пошла по дороге.

Изредка мимо проносились машины — единственное, что еще можно было различить. Все остальное исчезло, растворилось, погруженное во влажный туман дождя. Мысли свернулись, увяли, сникли.

«Тхавадзе догонит меня. Теперь мое укрытие — железные стенки его машины… Надо идти так, чтобы он меня узнал… Скоро дождь пойдет сильнее, и мне нужно где-то укрыться. Если я простужусь, мне негде лечь в постель. Кто станет ухаживать за мной? Ведь у меня не в порядке миндалины, надо поостеречься, не застудить… Хотя бы до Ианиси дойти, не промокнув… Там где-нибудь укроюсь. Пешком это не так уж близко. Как скоро я устала. В самом начале дороги…»

Фары идущей сзади машины осветили шоссе.

«Тхавадзе нагонит меня, и мы поедем очень быстро. Сейчас ночь, и я не могу идти одна…»

Машина приблизилась, и протяжный, высокого тембра сигнал прервал вялое течение ее мыслей. Машина промчалась совсем рядом.

«Я вышла на середину дороги, надо быть осторожнее… Мой Гоча сейчас сладко спит… Если я долго прохожу под дождем, простужусь, и у меня воспалятся гланды… Я скрывала это, почему-то не хотела их вырезать, мне казалось, что что-то убудет от меня, что я уже не буду «цельная»… Позвоню из почтового отделения…»

Далеко впереди показались окутанные сырым туманом огни уличных фонарей. Дождь усиливался. Мака прибавила шагу. Когда она вошла в городок, улицы были почти пустынны. А в домах всюду светились окна.

«Человеку достаточно одной узкой койки… Голубая железная койка и тюфяк…»

Перед почтой она остановилась. В подъезде толпился народ.

«Ждут, пока пройдет дождь. Что же делать? Я совсем промокла, непременно простужусь, — она быстро взбежала по лестнице. — Что, если у меня нет мелочи… господи, ну, что тебе стоит… Есть, какое счастье… да и пока еще у меня только плечи намокли. Хорошо, что я пошла быстрее, а не тащилась, как вначале. Если теперь остановиться, я простыну… Позвоню, и он сразу же примчится… двадцать четыре, двадцать четыре… Никто не отвечает… Еще раз… наверное, я не туда попала… у нас ничто не работает так плохо, как телефоны…

— Алло, да, я звоню на квартиру к Тхавадзе… Да, да? Мне Джумбера… Не приходил? Вы не знаете, когда он вернется?.. Хорошо. Я позвоню еще раз…

«Был и ушел… меня ищет… Сколько можно стоять в этой будке?.. А вообще-то хорошо, как крошечная комнатка. Если б сюда маленький стульчик, можно было бы сесть и подремать, чтобы не выходить под дождь… Мы с Гено все старались сделать наши комнаты побольше. Кто-то стучится. Выйду и постою в зале. Тут не все из-за дождя — многие ждут телефона; заказаны междугородные, узнать, расспросить, передать… Почему эти мужчины так смотрят на меня? Неужели угадали, что я звонила любовнику? Как странно: пока женщина чиста и порядочна, с ней все говорят с почтением, только на «вы», но стоит ей согрешить, словно клеймо проступает на лбу. Уйду отсюда, пройдусь, а то этот носатый так смотрит на меня, что вот-вот подойдет приглашать в ресторан… У Бичико нос был ужасно расквашен… Пойду укроюсь где-нибудь в подъезде.

Дождь почти перестал, сегодня судьба благосклонна ко мне… Я буду идти медленно, и тогда время пройдет скорее. Буду идти до тех пор, пока не кончатся лампионы, перейду на другую сторону и пойду обратно. Еще рано. Свет во всех окнах. Потом все лягут в свои постели, подушки под головы и заснут. Мы с Гено купили огромные подушки по двадцать рублей за каждую. Когда мне хотелось почитать в постели, я клала их одну на другую: было очень удобно и мягко… Я никогда не была так поздно в Ианиси… Наверное, выпачкала туфли, пока дошла… некоторые магазины еще открыты… А если Джумбер не приедет сегодня? Пойти к Нуце? Нуце ее комната кажется маленькой, все жалуется — нету кухни. На что ей?.. Только бы кровать помещалась — узкая, железная кровать…

Они за мной идут или просто по пути? Нет, видно за мной увязались… Перейду на ту сторону, вот только проедет машина… Что? Хороша-то как? Увяжутся — не отстанут. Вернусь на почту и позвоню еще раз… Они тоже перешли. Ну и пусть… Вон идет мужчина с зонтиком, я пристроюсь к нему и дойду до почты, если он не свернет куда-нибудь…

Носатый и его приятель ушли. Наверное, это они тащились за мной по улице.

Двадцать четыре… двадцать четыре…

— Ты?! «Не узнал».

— Кому же еще быть? Жду тебя на почте… Сейчас, немедленно.

«В этой маленькой будочке и в самом деле можно переночевать. Пока не увижу машины, не выйду отсюда, а то там опять дождь… А Джумбер не поверил… Что в этом невероятного?»

Дождь хлынул как из ведра. Машина не показывалась, и она стояла в подъезде и ждала.

«Я еще совсем мало жила. Совсем мало… Кто хорош для себя — тот свинья; я не смогла жить для себя… Ни как порядочная, ни как развратница… — думала она, и в этих мыслях опять раздваивалась и враждовала с собой. — Зачем я здесь? Откуда и как я сюда попала? И куда мне теперь идти?» Она очень спешила. Ей не терпелось поскорее увидеть машину и сесть в нее, так быстро измучили ее одиночество и бездомность.

«Скоро я стану лишней для Тхавадзе, такова судьба раздвоенных людей… А если он приедет и спросит: зачем звонила?»

— Господи! — вырвалось у нее, кто-то даже обратил внимание. Ей показалось, что кровь оледенела в жилах, и опять, не подчиняясь ее воле, задергалась, задрожала нижняя губа.

«Вдруг он спросит: почему не даешь мне покоя? Раньше ты была гордая, голову высоко держала — не подступиться! Что же теперь? Помнишь, как я бегал за тобой, — как собачонка! Побегай и ты теперь. Что? Затвердила номер телефона? Если я за тобой таскался, так это в надежде на сегодняшний день… У меня больше самолюбия и гордости, и я не мог забыть тебя до тех пор, пока ты сама, своими ногами не пришла ко мне. Не говори мне: ты был глупым мальчишкой. С тех пор ничего не переменилось…»

«Нет! — качала Мака головой. — Не-ет! Этого он не скажет, не посмеет… Но, может быть, подумает? Если… ах, к черту!..»

Она выбежала под дождь и пошла вдоль тротуара. И в ту же секунду светло-коричневая «Победа» почти налетела на нее, обогнала и замерла. Тхавадзе выскочил из машины и бросился навстречу. При свете фонарей она увидела его несдерживаемую улыбку и свет лампионов в глазах.

«Он победил», — признала Мака и, опустив голову, села в машину.

По крыше тошнотворно барабанили крупные капли дождя.

Тхавадзе захлопнул дверцу.

— Мака…

«Он удивлен, и рад, и не верит… Он столько мечтал об этом дне, что все еще не верит. Ничего, придет в себя, протрезвеет, и я больше не буду нужна ему. Или сведет старые счеты. Победитель диктует условия… Что там такое? Потоп, или град пошел?»

— Поедем!

— Да, Мака! — Машина тронулась. — Дождь немыслимый. Даже не знаю, куда едем. Ничего не видно.

— Поезжай быстрее! — Она хотела сказать это легко, со смехом, но не смогла.

— Ты куда-нибудь спешишь?

— Никуда, но все-таки поезжай быстрее!

— Ничего не вижу, Мака!

«Наверное, смотрит в зеркальце на меня…»

— Увези меня хотя бы от этих фонарей!

Дождь лил и лил не уменьшаясь. Проехав освещенную центральную улицу, машина пошла медленнее. Мака забилась в угол, вся сжалась в комочек и закрыла глаза.

— Ты не промокла, Мака?

«Хочет сказать, что согреет меня. Для чего же звонила, если не для этого».

— Здесь, слева, наша школа.

«Жалуется, что ничего не видит, а школу вслепую нашел».

— Не останавливай!

— Может быть, дождь немного унялся.

— Нет, не здесь. Поезжай дальше!

Тхавадзе все еще невнятно шептал что-то возле ее уха, когда ливень неожиданно прекратился и в замкнутое, отгороженное от всего сознание Маки вдруг проник лопочущий, как Джумбер над ухом, говор ручья в овраге.

Джумбер приподнял голову, огляделся и пересохшим от страсти ртом жарко выдохнул:

— Да, здесь…

«О чем он?» — мелькнуло у Маки. Но она, лежа навзничь с закрытыми глазами, сдерживалась изо всех сил, только бы не дышать глубоко, коротко и часто, и потому промолчала.

— Здесь, Мака, увидел я тебя в последний раз, вот здесь, где стоят колеса машины, где лежат наши головы. Здесь прошла ты… и ушла… А я лежал за оврагом, за ивами, на гнилом пне, и красные муравьи кусали меня… О, как они мучили меня, Мака…

Мака толкнула его в лицо, высвободилась, потом приподнялась и глянула из машины.

«Неужели мы стоим на дороге?»

Вдалеке показались фары автомобиля.

«Да, на дороге… Скоро он разденет меня на глазах у всех. Это началась месть».

— Зачем ты привез меня сюда? — простонала Мака, но не стала слушать ответа. Она знала, зачем привезли ее сюда. Ее отдали тому, лежащему за оврагом, в трухлявом пне. Мужчина, обнимавший ее сейчас, был не сегодняшний многими почитаемый Джумбер Тхавадзе, а тот грязный чесоточный босяк, которого она ненавидела всеми фибрами своей души. Мака и сама удивлялась, за что она так ненавидела его, — за его любовь? Нет. И не за то, что шея у него под скулой краснела и шелушилась от чесотки. Нет — она ненавидела его, как злосчастье, как рок, как судьбу, от которой не уйти, которая когда-нибудь добьется своего; и вот сбылось, свершилось, и с пронзительной остротой она вдруг почувствовала кислый запах пота, исходящий от латаной, выгоревшей блузы, и у нее перехватило дыхание. Борясь с тошнотой и головокружением, она стала шарить рукой, чтобы нащупать дверь и опустить стекло, но ей не хватило воздуха, и она в ужасе крикнула:

— Я задыхаюсь! Открой окно!

Тхавадзе толчком распахнул дверь. Но тот чесоточный босяк лежал рядом, за оврагом, и оттуда тянуло все тем же запахом потной латаной блузы, и не было ей спасения.

— Скорее!.. Увези меня… Подальше отсюда!..

Мака не знала, сколько они ехали и куда, но в окно все время задувал мокрый ветер, и дышать стало легче. Когда они остановились, в первое мгновение ей показалось, что она опять задохнется, но ветер продувал машину насквозь, и слышался гул воды.

«Уж не назад ли он вернулся?» — вспыхнула Мака. За окном было темно. Если б вода шумела поблизости, она все-таки разглядела бы ее, но гул доносился откуда-то снизу и не походил на говор ручья, в котором плещутся гуси. Далеко внизу мерцали редкие огоньки, и глубокое ущелье словно из преисподней доносило стон и ропот реки. На обочине, у самых колес машины, тесно стояли в ряд белые бетонные столбики.

— Я куплю папирос! — сказал Джумбер и обождал, не ответит ли она чего-нибудь.

«Он не думал, что я останусь с ним так долго… Но где он собирается купить папиросы в такое время? Наверное, поблизости есть столовая».

Тхавадзе в раздумье открыл дверцу и вышел.

«Вернется и спросит, куда ехать. Он думает, что я опаздываю домой».

Она смотрела вслед Джумберу, пока тот не исчез в темноте, потом воровато приподнялась, перегнулась через спинку переднего сиденья и пошарила рукой. Пусто. Прислушалась: дул ветер, да внизу в ущелье шумела река. Она вдруг заторопилась, вышла из машины к обрыву. Каблучки туфель сразу погрузились в размякшую землю. «Ах, это я знаю!..» — словно с досадой подумала она.

Ветер раздул ее платье. Она опять прислушалась, потом открыла переднюю дверцу и стала шарить по коврику, застилавшему пол. Не нашла того, что искала, но вспомнила про карман на чехле сиденья и нащупала его легко, как собственный. Там лежала коробка спичек. Папирос действительно не было. Она вынула одну спичку, смочила, переломила надвое, потом наклонилась к колесу машины, провела рукой по заляпанному ободку, нащупала ниппель и вставила. Так однажды Гоча спустил покрышки на самосвале Авксентия, — Мака тогда сильно поругала его!..

Струя теплого воздуха вырвалась из колеса и выкинула занозу. Мака вставила новую, придержала и втиснула еще одну половинку. Спички наконец вклинились туго и застряли. Она тут же перешла к заднему колесу. Когда и из него с сипением вылетел воздух, она подумала перебежать на другую сторону, но побоялась, что Джумбер застанет ее, и остановилась над обрывом между белыми бетонными столбиками. «Он увидит меня и не подойдет, пока я не сяду в машину».

Из темной зияющей глубины слышался рокот и плеск вздувшейся реки. За чернотой, по ту сторону ущелья, мерцало несколько тусклых огоньков…

Сверху, громыхая кузовом, катился порожний грузовик. Мака повернулась спиной к дороге. Шофер еще издали заметил в свете фар легковую машину и женщину на обочине. Он совсем замедлил ход. Поравнявшись с женщиной, протяжно свистнул: — Не упрямься, красотка! Клянусь предками, будет мальчик!.. — И рванул машину с места.

После этого Мака не слышала ни ветра, ни стонов и вздохов реки в ущелье. Она слышала только шипящий поток воздуха, вылетающего из покрышек, и как только в переднем колесе звук этот ослаб и стих, она подошла, вынула спички из клапанов и отбросила подальше. Не дождавшись, пока заднее колесо совсем осядет, она и с ним проделала то же самое.

Но Тхавадзе пришел еще не скоро.

Мака сидела в машине, откинув голову на спинку сиденья.

— Он спал, Мака, — заглядывая в опущенное окно, объяснил Тхавадзе свою задержку.

«Напоминает, что уже поздно… Сейчас я скажу еще одну ложь, она не отяготит меня слишком».

— Поедем! — негромко сказала она.

«Хочет опять сесть ко мне, но боится, что я слишком опоздаю домой».

— Я хочу заехать к Нуце.

— Да, в самом деле, Мака… К Нуце.

«Что он, как заведенный, после каждого слова твердит мое имя. Не верит, что это действительно я, или мне напоминает меня самою?.. Когда поверит, тогда и мне напомнит… Но я не должна допустить до этого…»

— Нет, нет, и к Нуце уже поздно. Не хочу! — она, словно разнервничавшись, замотала головой. — Поедем! Поедем сейчас же!

Тхавадзе придавил ногой окурок, постоял, словно раздумывая. Потом быстро сел в машину и включил мотор.

«Что он надумал? Небось решил в другом месте бросить меня в объятия чесоточному: где-нибудь там, где его укусил муравей, или оцарапала колючка, или где он споткнулся о камень».

Машина тронулась с места и тут же остановилась. Мотор заглох.

— Что случилось?

Тхавадзе молча вышел, обошел машину спереди и присел на корточки перед колесом, потом, не разгибаясь, перебрался назад.

«Уже так поздно, что за все время проехал только один грузовик. У него, наверное, есть запасное колесо, но только одно. Так или иначе, потом будет поздно, и к Нуце нельзя будет заехать…»

Джумбер выпрямился, подошел к окну. На темном фоне затянутого тучами неба Мака увидела, как он растерянно пожал плечами.

— Мака…

— Почему мы не едем?

— Представь себе, мы не сможем пока поехать. Одно колесо я сейчас же заменю, но второе — придется подождать, пока кто-нибудь проедет.

— Что? Все покрышки сели?

Тхавадзе перешел на другую сторону машины.

«Я бы успела спустить еще одно колесо, но три колеса одновременно подозрительно».

Тхавадзе снял пиджак, перевесил его через спинку сиденья, но к делу не приступал. Закурил.

«Неужели он догадался? Ну и пусть…»

В утренних сумерках Мака с Джумбером выбрались из низкой двери дощатой закусочной, нависшей над самым ущельем, и пошли вверх, к дороге, туда, где на обочине стояла светло-коричневая «Победа» со спущенными покрышками.

— Сейчас, Мака, сейчас, дорогая… — повторял Джумбер, сжимая ее локоть.

«Сколько я заставила его выпить, а он все-таки держится. Я и сама выпила из-за него, теперь скверно от вина… Если б ночью я была в таком состоянии, как сейчас, я легко сделала бы один шаг к обрыву, когда шофера освистали и осмеяли меня. Оттуда я долго бы летела до этой грязной коричневой реки. А за рекой только черепичные крыши…»

«Что делать? Меня так тошнит, что хочется засмеяться: зачем? О чем? Не знаю! Я ненавижу себя, ненавижу этого человека, который держит меня под руку и называет «моя Мака», ненавижу, как торгаша-буфетчика, который не спал из-за нас всю ночь и пожирал меня глазами. Хотела сказать Джумберу, чтобы он вздул его напоследок, ну да черт с ним… Меня мутит не от вина, а от отвращения, и, о, хоть бы сейчас засмеяться так громко, чтоб услышали вон там, внизу, в тех домах под черепичными крышами. Прощаясь, этот торгаш протянул мне руку и только при Джумбере не посмел сжать мою, но зато так выразительно чмокнул губами, что меня мутит, мутит, и не дай мне бог умереть, не рассмеявшись…»

Джумбер и подле машины повторил приставшее к нему: «Сейчас, моя Мака, сейчас», и, открывая дверцу, не отпустил ее локтя до тех пор, пока она не села, словно она все еще могла оступиться на крутой, узкой тропе. Потом принялся заменять колесо с осевшей покрышкой.

Мака откинулась назад. Ее ужасно тошнило.

«Выйду, — думала она, — выйду сюда, к обрыву. Но он как раз тут, возится с колесом. Вскочит, бросится на помощь… О-о, какое это отвратительное зрелище — женщина, которую тошнит…»

Сверху, из-за поворота, выехал старый «Москвич» с заспанным, нечесаным парнишкой за рулем.

Джумбер встал у него на пути. Парнишка забрал к обочине, Джумбер — за ним. Раздался хриплый протяжный сигнал, но Джумбер не отходил, словно не слышал, и «Москвич» остановился.

Джумбер наклонился к оконцу.

«От него не отвертишься», — мысленно сказала Мака заспанному владельцу «Москвича».

Тот, разводя руками и ворча что-то под нос, выбрался из кабины, откинул спинку заднего сиденья и вытащил камеру, латанную не реже, чем рубаха чесоточного Тхавадзе.

Вдвоем они приподняли «Победу». Потом слышалось только сопение склонившегося над насосом Тхавадзе.

Когда парнишка опять сел за руль, Мака увидела, как он с улыбкой кивнул Джумберу и, довольный, покатил дальше.

Тхавадзе, вытирая ветошью руки, остановился перед Макой.

Снизу в подъем ехал грузовик с пассажирами в кузове.

«Он хотел что-то сказать, — подумала Мака. — Но уже ходят машины. Я сама пересяду к нему и не отстану — пусть едет как можно быстрее. Меня уже не тошнит, и смеяться не хочется, хочу только, чтоб он ехал как можно быстрее…»

Через минуту светло-коричневая «Победа» мчалась по извилистому мокрому шоссе, как сорвавшийся с горы камень, и перед глазами Маки белые бетонные столбики слились, связались и запетляли, словно длинная белая веревка, которую раскачивают с обоих концов.

«Ничего не хочу на свете — только это!.. Только мчаться вот так!..»

— Скорее, Джумбер! Ты же знаешь, как я опоздала… Скорее! — твердила Мака, но бьющий в окна ветер срывал слова у нее с губ. Тхавадзе, наверное, даже не слышал ее. Маку кидало вперед, назад, прижимало к сиденью, ударяло об дверцу, — она не помнила никем она была, ни кто она есть, куда едет, к кому спешит. Она видела только белую веревку, протянутую слева на месте бетонных столбов; машина иногда настолько приближалась к ней, что казалось, вот-вот переедет.

«Мы должны проехать по ней…»

— Господи, неужели нельзя быстрее!

Сворачивала машина, визжали колеса, свистел ветер; стоило впереди появиться попутной, как они тут же настигали ее и обгоняли, и при этом белой веревки можно было коснуться рукой. Кто-то упрямо раскачивал ее, кому-то очень нравилось это развлечение, и он подкидывал веревку к самым колесам, но не хотел, чтобы машина порвала ее, и одергивал в последнее мгновение.

Мака наклонилась к Джумберу, положила голову ему на плечо.

— Быстрее, милый! Быстрее!

Тхавадзе оглянулся, и тут же что-то стукнуло сзади, машина замедлила ход, белая веревка изорвалась на звенья, все мельче, мельче. Машина стала.

— Что случилось?

— Погоди.

— Ну, что там?

— Ударился об столб.

— Не сможем так быстро?

— Посмотрим… Ты все-таки хочешь быстро?

— Да… — «Почему он так смотрит». — Я спешу, Джумбер!

Машина поехала.

«Он хочет что-то сказать. Только не сейчас. Господи, только не сейчас! Не могу я сейчас ни о чем говорить…»

— Мака, — сказал Тхавадзе, и белая веревка опять изорвалась на звенья.

— Быстрее! — взвизгнула Мака.

— Если б я был один, я бы поехал, как ты хочешь.

— Что ты сказал? Я не поняла, что ты сказал.

— Я должен поговорить с тобой, Мака!

— Езжай и говори… Не останавливайся.

— Нет, — он повысил голос. — Нет! — крикнул он.

— Он на меня кричит? — дотрагиваясь до груди, вслух спросила Мака.

— Нет! — крикнул опять Тхавадзе. — Меня поджидает опасность. Она где-то здесь, я ей кричу — нет!

Мимо одна за другой промчались две встречные машины.

— Здесь не место разговаривать — посреди дороги. В другой раз. Если хочешь, завтра же! А сейчас быстрее!

— Завтра будет поздно.

— Тогда сегодня. Вечером.

— Нет, совсем скоро будет поздно… — Машина еще больше замедлила ход, потом вдруг свернула, проскочила между столбов и на краю отвесного обрыва, по узкой дорожке покатилась вниз. Внизу раскинулся берег реки.

«Опять он не слушается меня… Опять…»

Мака потянулась к дверце, открыла, но тут же почувствовала сильную руку, которая оттащила ее назад. Машина резко остановилась.

«Зачем я открыла дверь? Я бы выбросилась, если б он не схватил меня? Что ему стоило… Мне так хочется знать, бросилась бы я туда или нет?»

Джумбер смотрел вниз, на узкую дорогу. Снизу, подвывая от натуги, полз большой нагруженный самосвал.

Тхавадзе попробовал подать назад, но на размокшем от дождя спуске машина забуксовала и вильнула хвостом.

Снизу медленно наползала махина самосвала…

Тхавадзе рукой показал шоферу: вернись, здесь не разъедемся. Но тому, с верхом насыпанному щебнем, жаль было с трудом преодоленной опасной дороги, и он не остановился, пока не подъехал на несколько шагов. С шофером в кабине сидели рабочие, и он чувствовал свое преимущество:

— Что же ты спешил, если машина назад не тянет? Пропустил бы нас. Никуда эта девка не денется!

— Давай назад! — крикнул Тхавадзе. Он все еще сжимал локоть Маки.

Шофер высунул голову из кабины, и у Маки ужасно задрожала, запрыгала нижняя губа.

Авксентий, двоюродный брат Гено — Авксентий стоял перед ней. Стоял и, оцепенев, смотрел на такое знакомое и любимое лицо невестки.

«Что, если сейчас засмеяться? Опять меня тошнит… Челюсть, кажется, совсем отвалилась. На этой машине оступился мой Гоча, чуть не разбился, маленький… Надо было сказать Авксентию, чтоб он не ставил ее во дворе…»

Тхавадзе увидел глаза шофера, устремленные на Маку, и кровь бросилась ему в голову. Он отпустил Маку, с силой потянул тормоз и распахнул дверь.

Самосвал оглушительно взвыл, встал на дыбы, шофер шагнул на ступеньку, открыл кузов, мокрая речная галька с хрястом осыпалась назад. Пока подбежал Тхавадзе, Авксентий наклонился и вытащил из кабины толстую витую монтировку, но поднять ее не успел.

Светло-коричневая «Победа» покатилась, свернула к обрыву, проехала у ног Тхавадзе и освободила дорогу.

При падении правая сторона ударилась об камень, машина перевернулась, и Мака увидела, как горы упали вниз, и сразу открылось небо, чистое сверкающее небо… У нее уже не дрожала губа, и душа очистилась, и она чувствовала удивительную легкость, словно летела вверх, а не вниз; только сердце, привязанное к чему-то, осталось там, откуда она взлетела, и не последовало за ней. Сердце осталось внизу, но мучительная мысль, не покидавшая ее все время, мучительная мысль, что она тяжела земле, не терзала ее более.

1966 г.

Перевод А. Эбаноидзе.

ТРИ РОМАНА

Проза Отии Иоселиани с самого же начала характеризовалась столь желательной в литературе самобытностью, оригинальным почерком. Сразу чувствовалось, что у писателя своя собственная творческая манера, свой взгляд на вещи. Это и выделило автора «Звездопада» из числа многих других.

Деревенская тема для наших писателей не внове. Вокруг нее вращаются лучшие образцы грузинской литературы. Но Отиа Иоселиани сумел подметить в жизни деревни такие краски, каких до него еще никто не подмечал. Это был мир, по-новому увиденный глазами талантливого писателя и во многом отличный от того мира, который до тех пор воссоздавали другие.

Отиа Иоселиани отлично знает деревню с ее нравами, повадками, настроениями, знает ее во всех тонкостях, со всем тем, что в ней есть плохого и хорошего. И особенно ему ведомы нужды деревни, ее больные места. Боль вообще ему хорошо знакома, она издавна оставила в его сердце глубокий след. Да и что за диво? Детство у него отняла война. А пережитое в войну, раны, оставленные ею, болят еще долго после того, как считаются залеченными.

Наши представления о мало знакомых людях и о их далекой для нас родине бывают подчас неточными, поверхностными. А это родит и поверхностность суждений, которые уязвляют и вызывают реакцию, особенно острую со стороны писателей. Недаром Отиа Иоселиани предваряет свой «Звездопад» таким хоть и кратким, но весьма многозначительным вступлением:

«Дорогой мой Виктор Петрович!

Ты, помнится, нередко говаривал в наших беседах: «Вы, грузины, не видели войны».

— Да, пожалуй, не видели, — отвечал я.

— Вы, верно, и немецкого-то самолета в глаза не видели.

— Я лично, например, не видел.

Вот уже несколько лет, как мы с тобою не встречались. Я соскучился по твоему раскатистому смеху и прямым, откровенным речам. Дома никого, с кем можно было бы перекинуться словом. За окном дождит, и выходить на улицу неохота. Вот я и засел писать. Пишу тебе. Пишу о том, что запомнилось мне со времен войны».

Ни «Звездопад», да и вообще ни одно произведение не писалось у нас с намерением убедить кого-то в том, что Грузия вынесла в войну уйму страданий, в том, что Грузия видела Отечественную войну.

С неистовой потрясающей силой пережила Грузия войну. И это не только потому, что трехмиллионная грузинская нация послала на фронт семьсот тысяч человек и из этих семисот тысяч вернулась едва ли половина. Нет, не только. Война шла очень далеко от пределов Грузии, и покидавшие свой край мужчины, простившись с женами и детьми, с родителями и сестрами, будто сразу терялись где-то в тумане неопределенности.

Разумеется, народ знал, за что и во имя чего проливали там, вдалеке от дома, свою кровь грузины. Но ничто не могло развеять страха перед неопределенностью, одолеть чувства неодолимости беды, волнами накатывавшей откуда-то и обрушивавшейся на наши города и села, заставляя содрогаться на земле Грузии каждый дом, каждое деревцо, каждый куст. Немецкие бомбы бороздили душу грузина, разбивали его семейный очаг, превращали жизнь его в ад.

«Звездопад» как раз и рассказывает о том, как переживала Грузия войну. Вы здесь не встретите батальных сцен, в которых бы грузины бились с врагом плечом к плечу с сынами других народов. В романе воскрешена жизнь тыла тех давних военных лет. Такой подход дает писателю возможность показать, как война издали подтачивала Грузию, пожирая ее силы, ее плоть.

Конец романа пронизан щемящей болью. С этого мы и позволим себе начать разговор. Война закончена. Дети снова повеселели, снова вернулись к играм — жизнь продолжает свое победоносное шествие. Но вокруг еще пишется столько печальных картин! И они складываются в одно огромное общее полотно, что навечно пригвождено к небосводу нашей памяти. Полоумная мать — та же мать, и кто знает, не вдвое ли горше ее тоска по сыну!

Темной тучей наплывает исполненная печали завершающая картина эпилога, приковывая к себе наш сочувственный взгляд. И достигается это всего несколькими словами:

«Ребята с криками носились за чижом.

— А ну, давай!

— Давай, давай!

— Догоняй!

Откуда-то появилась женщина в длинном черном платье. Она подошла к ребятам и спросила, поочередно заглядывая каждому в глаза:

— Вы не видели моего Амбако?

— Амбако? — удивились мальчишки.

— Да, моего Амбако. Он обещал скоро вернуться…

— Вернется, бабушка, вернется! — отмахнулись мальчишки и, гомоня, погнались за чижом».

Такая печаль не умирает. Такой картине не стереться в нашей душе, пока в ней живо прекрасное начало человечности.

Бывают произведения, в том числе и романы, которые написаны как бы на одном дыхании. Фантазия писателя полностью мобилизована, слово созрело и только ждет, чтоб его высказали. Чувства и мысли изливаются вольно, не встречая на своем пути никаких преград. И все это само собою, помимо какого-либо внешнего толчка. Вот так написан и «Звездопад». Может, какой-то отдельный его эпизод и не отшлифован до конца или где-то диалог построен не вполне безукоризненно, но во всем чувствуется биение живого нерва, за каждым словом стоит настоящий писатель.

«Звездопад» — один из лучших романов о войне в современной грузинской литературе.

Роман складывается из ряда замечательных новелл, нанизанных на единый стержень. Отдельные эпизоды характеризуются лаконичностью и строгой логической завершенностью, когда точка ставится как раз именно там, где ей и до́лжно стоять.

Роман захватывает с первых же строк.

Из бесконечной череды дней выбран один, будто бы ничем не примечательный, будничный, не сулящий никаких неожиданностей, не будящий в нас никаких предчувствий. Спокойна, не заряжена ожиданием и природа.

Деревенская детвора по-обычному начинает свой новый день:

«В тот раз мы не собирались играть в чижа. С вечера был уговор: утром пораньше улизнуть из дому; Гоча попытается стянуть дедовский дробовик, хотя в крайнем случае мы могли обойтись и рогатками. Хотели предупредить и Тухию, но тогда за нами увязался бы Буду, приемыш Клементия Цетерадзе, а мы не знали, сколько птенцов окажется в гнезде у вороны».

За живым, фотографически точным описанием беззаботной детской игры ни на минуту не мелькнет и тени надвигающегося несчастья. Задорный детский гомон заливает все окрест; сотрясая воздух, взмывают ввысь всплески смеха, которые внезапно прорезает крик девчушки, сверстницы ребят, извещающий о нагрянувшей беде: «Война началась! Война!»

Война — это не просто вынужденное, продиктованное необходимостью кровопролитие. Война — феномен, который переворачивает все человеческое нутро, а следовательно, и всему в жизни меняет цену. Всеми и каждым овладевает одна тревожная мысль: что будет завтра, что станется с моим сыном, с моим мужем?.. И где-то там, за личным горем, чуется неведомая сила, сковавшая, отяжелившая, повергнувшая в немоту небо и землю; сила, которая выше нас и которой нам не дано ни до конца постичь, ни превозмочь. Все предметы вдруг утрачивают свою весомость, свои привычные очертания, свою окраску, форму и содержание и даже будто меняют свое место в природе. Меняется и сама человеческая суть. Да и нет ее, этой сути, когда каждую жилку опаляет адовым огнем. Есть только масса из костей и плоти, которая по молчаливому повелению инстинкта тянется в сторону фронта или впрягается в тяжелый тыловой труд.

Естественными, достоверными красками нарисовано в романе это преображенье, коснувшееся всего, будь то значительное или незначительное.

Отец семейства, завтрашний солдат, накануне своего ухода на фронт целый день бесперечь смеется. Вы можете подумать, что он хочет скрыть свое волнение и тем облегчить горе охваченной тревогой семьи. Но нет. За этим смехом стоит утраченное душевное равновесие, в нем слышится отзвук внутреннего смятения. У этого смеха больная окраска. Это страшный, уродливый смех. Хотя, казалось бы, его можно расценить как проявление благородного мужества. Однако такое впечатление было бы ошибочным. Этот смех сродни звону надтреснутой посуды.

«Назавтра отец должен был уйти в армию. Вечером мы, как обычно, сели ужинать, но бабушке кусок не шел в горло.

Отец настаивал:

— Ешь, мама, ешь… — и громко смеялся.

— Кушай на здоровье, сынок, а я и завтра тут буду…

— Конечно, будешь! — И опять рассмеялся.

Меня удивляло, что отец сегодня так часто смеется.

Мама готовила отцу еду на дорогу, пекла мчади и не шла к столу».

Война иссушает мозг, подсекает под корень всякую мысль, кроме одной-единственной, острым клинком вонзающейся в плоть. Мозг как бы погружается в дрему, цепенеет, и дремы этой никак не превозмочь. Человек по-всегдашнему ходит, работает, делает свое дело, но все в какой-то прострации, в умственной дремоте. А сколько матерей и вовсе потеряло с горя голову:

«Я выволок прямо из кухни пилу, но обронил ее на пороге.

Она со звоном стукнулась об пол.

— Осторожнее, внучек! — услышал я голос бабушки с веранды. — Не поранься.

Я боялся, а вдруг бабушка заметит, что я собираюсь делать, и запретит мне трогать плуг. Но она, погруженная в свои думы, не обращала на меня внимания».

Это о матери солдата, ушедшего на войну.

А у жены того солдата, матери его детей, напряжен каждый нерв. В ней погасла любящая жена, заботливая, нежная мать, приветливая хозяйка дома. Как натянутая струна, что от одного прикосновения пальцев со звоном лопается и опадает, так и ее нервы вдруг сдают, терпение, что и без того было на пределе, иссякает, и вырвавшийся из горла «беспричинный» крик ударяет в потолок, в пол, в стены, бьется об одушевленные и неодушевленные предметы. Неутоленная потребность приласкать детей отливается в форму проклятий.

Даже ребенок, шестилетний малыш, становится совсем другим. Теперь он порой смиряет свое детское упрямство, в нем до времени просыпается не свойственная возрасту чуткость, заставляющая его считаться с обстоятельствами.

«— Заза! — позвал я брата.

Он вылез из подпола с ржавым обломком косы в руках.

— Не балуйся, понял? — сказал я.

— Понял, — ответил он и посмотрел на упряжку.

Я подумал, что сейчас он попросится на арбу, но он кивнул и серьезно повторил:

— Понял, Гогита!»

Самое, пожалуй, страшное, что несет с собой война, — это искалеченное детское естество. Вот в чем самое тяжкое ее преступление.

Главный герой произведения, подросток лет двенадцати-тринадцати, за один-единственный день становится взрослым, начинает по-новому относиться к играм, к матери, к другим детям, к орудиям труда. Стремление во всем походить на взрослых становится для него той пищей, которая помогает ему мужать. Это стремление бывает свойственно ребятам и в мирные времена… Но какой уродливой, какой отвратительной представляется та неведомая сила, что в один день делает из ребенка мужчину, ломая и калеча его детскую природу.

«Я рванул рукоять. Грядиль накренилась, и плуг выскочил из земли. Мне показалось, что от натуги у меня затрещал позвонок, и когда мы встали на новую борозду, меня душила злоба на собственное бессилие».

Этот «злой на собственное бессилие» ребенок — центральный персонаж романа. Будто застыли в груди его рвущиеся наружу слезы, будто наложили оковы на детскую душу — стеснило, сперло дыхание, и ни туда, ни сюда. И люди смирились, свыклись не только с этим, но и со всем остальным неслыханным дотоле кошмаром. Они столького насмотрелись за войну, что на первый взгляд рядом со всем этим о несчастье ребенка, у которого отняли детство, и говорить не стоит. Но это только на первый взгляд. Ведь для конечного результата не составляет большой разницы способ, каким убили ребенка, — сожгли в крематории, закололи штыком или прикончили пулей Ребенок убит и тогда, когда сила обстоятельств превращает его во взрослого. И это — садистское убийство. Жертва только и думает, как бы вытерпеть, как бы сдержать крик перед острием садистского оружия. Мысли такого вот ребенка, потерявшего детство, вынесены в эпилог романа:

«Кончилось все.

Все кончилось.

Кончилась война, начавшаяся для меня четыре года назад с игры в чижа. Конец войны я встретил хмурым юношей. За эти годы я видел все. Видел море слез и горя, познал большую любовь и измену, стал отцом и…

Чтоб сделать добро, нужно время. У меня времени не хватило, и я невольно совершил зло. Я невольно изменил первой чистой любви. Я стал отцом единственного ребенка, родившегося за четыре года войны в нашем селе…

Мне только семнадцать лет, но великая тяжесть лежит на моих еще не окрепших плечах.

И все же я говорю: не моя в том вина.

Я не виноват!

Не виноват я!»

Но сколько бы ни кричал этот ребенок о своей невиновности, никому не снять с его плеч навалившейся на них тяжести, никому не оживить в груди его то, что в ней умерло навсегда.

Острый глаз Отии Иоселиани легко улавливает самые тончайшие нюансы. И дело тут не в одном мастерстве. Только таланту дано схватывать единственные и неповторимые детали в их логическом единстве. Однако иной раз писатель не хочет отказаться от одной из двух деталей, лежащих в одной плоскости и в общем равнозначных по своей функции, если каждая из них его по-своему привлекает. Возьмем для примера два эпизода. В одном из них маленький Заза исподтишка уворовывает сыр; в другом Тухия убивает свою собачонку, осмелившуюся стянуть в голодные дни кукурузную лепешку. И в одном и в другом случае писатель показывает нам страшную власть голода, который принесла с собой война. Однако эпизод с убийством собаки настолько сильнее, настолько больше впечатляет, что писателю, пожалуй, вовсе бы следовало отказаться от главы «Вор сыра» (так называется глава, где рассказано о том, как мальчуган Заза своровал сыр и, запрятавшись подальше от людских глаз, потихоньку его умял). Но главное, разумеется, не в этом. Главное в том, что и в одном, и в другом эпизодах предельно напряженное писательское зрение проникает до самых глубин, до самой сути явления:

«— Убью, Толия!..

Не успела она надкусить мчади, как Тухия подбежал к арбе, схватил валявшийся тут же секач, с разбегу поддел собаку ногой, и когда та с лепешкой в зубах вылезла из-под арбы, с такой силой хватил ее по голове, что рассек череп, как головку сыра.

Мы подбежали, но было поздно. Обе половины собачьей головы умирали в отдельности. Но обе, жмурясь в последний раз, не отрывали глаз от недоеденной лепешки!..»

Это «казалось» оборачивается точнейшей истиной, когда прочитываешь таящие в себе предельную силу убедительности слова: «Но обе, жмурясь в последний раз, не отрывали глаз от недоеденной лепешки». Вот она где — война!

Да, война по-своему преображает окружающий мир, меняет весь жизненный настрой, на все накладывает свои тени. И это потому, что мы иначе начинаем смотреть на вещи, что у нас меняется угол зрения. Подавленная гнетущей тяжестью, душа наша погружается во мрак, и глаза, лишенные источника внутреннего света, воспринимают мир в каком-то новом обличии.

В романе есть одна очень точная деталь, которую, впрочем, можно сразу и не приметить. А между тем деталь эта несет такую смысловую нагрузку, что на ней стоит остановиться особо.

«Под могильной плитой, прямо перед моими глазами, оказалась узенькая щель. У самого края щели на плите сидел какой-то жук чуть побольше божьей коровки, но очень плоский, неприятного кирпично-красного цвета, с черными крапинками на спине. Он казался мертвым. Но вот он приподнялся на лапки и медленно пополз. Вяло и безжизненно двигался он вперед».

Тут скорее всего сказывается вялость восприятия, вялость самой психики ребенка, угнетенного горем, непосильными переживаниями. Не будь этой психологической предпосылки, ребенок не фиксировал бы внимания на медлительных движениях насекомого, да он просто не стал бы приглядываться к этому жуку.

Никуда не уйдешь от факта, что в войну, бывает, складываются не только такие ситуации, когда моральная стойкость проверяется в какие-то считанные секунды, которых оказывается достаточно, чтоб убедиться, способен ли человек остаться до конца верен своему долгу или он по самой своей природе изменник, но и ситуации, в силу которых приходится сносить длительную муку, изматывающую физически и нравственно. И может статься, человек в процессе такого длительного испытания тысячекратно успел доказать свою верность, но вот вдруг где-то, при каких-то обстоятельствах, сильнее его оказалась простая житейская потребность или голос крови. Так как раз и вышло с героиней романа Фати.

Фати изменяет мужу, изменяет невольно и мучается своей изменой, хотя до последней минуты старалась от нее уйти, и только под конец все-таки, стосковавшаяся по теплу, по мужской ласке, стала делить сладостные ночные минуты с мальчуганом, почти ребенком. Что изменнице-жене нет прощения, это доказало ружье Эзики, свекра Фати, которая поплатилась за свою супружескую неверность жизнью. А не будь того, она вечно казнилась бы укорами совести. Но каждому, думается мне, ясно, что вину здесь следует искать не в самой Фати, а в той злой силе, что обрекла на голод ее душу, ее плоть, лишила пищи ее естественные потребности, страсти, желания и, обессилив, сделала ее неспособной устоять перед искушением. Вот она и потянулась к тому, что поближе, как изголодавшийся тянется к запретному куску хлеба. Так разве же справедливо спрашивать с нее за измену с той же строгостью, как если бы эта измена была совершена походя, без раздумий, из одной склонности к блуду?

Со страниц романа почти не уходит печаль, замкнутая в кольце обступивших ее плотной стеной горестных раздумий.

«А немец все стоял и стоял на месте, словно заросшая мхом сухая коряга. Он не шелохнулся ни тогда, когда всадницы оглянулись на него, ни когда они скрылись за поворотом тропинки.

Некоторое время слышался смешанный удаляющийся цокот копыт. Потом все смолкло.

Внизу, в ущелье, шумела река. Но она болтала о своем.

Горы не доверяли ей своих тайн».

Это место взято уже из другого романа Отии Иоселиани — «В плену у пленников», опять-таки причастного теме войны, увиденной на этот раз в новом аспекте.

Скажем сразу, что «Звездопад», как более полноценное в художественном отношении произведение, впечатляет намного сильнее. Каждый его эпизод абсолютно правдив и естествен, а вся ткань романа так и трепещет от пронизывающей ее жизни. Мысль, действие в романе в высшей степени динамичны, чувства отмечены истинной человечностью. Да, «Звездопад», в котором в полной мере выявились все замечательные черты Отии Иоселиани-прозаика, несомненно, выигрывает сравнительно с двумя другими включенными в книгу романами. В нем писатель рисует хорошо знакомую ему среду, рассказывает о боли, которую сам перечувствовал. Потому-то, наверное, «Звездопад» так пленяет своим подтекстом, глубиной, мысли, стройной логикой действия.

Что же касается романа «В плену у пленников», то, на мой взгляд, слишком много места и времени отдано в нем замысловатому сюжетному построению. И хотя каждый эпизод представляется настолько обязательным, что, кажется, не будь его, пострадала бы вся архитектоника романа, однако некоторые из эпизодов явно грешат сухостью, что само собою снижает их художественное достоинство. Вместе с тем отдельные, наиболее значительные эпизоды написаны с подлинным изобразительным мастерством.

Но самое значительное в романе — это его основная мысль, выражающая суть отношения человека к войне. Человек и война — это сопоставление, эта мысль в наши дни волнует всю планету, живет в каждом ее уголке. Война, как фатальное бедствие, которое на первый взгляд представляется делом рук человеческих, настолько чужда человеческой природе, что люди до сей поры ищут и не находят ответа на вопрос: по чьей же воле возникает это массовое истребление себе подобных, это кровавое побоище?

Немецкие воины в романе «В плену у пленных» — персонажи трагические. С одной стороны, весь пафос произведения убеждает, что уничтожать врагов — немецких захватчиков — необходимо, но, с другой стороны, их невольно начинаешь жалеть. И не потому, что их следует жалеть, а лишь потому, что они — люди. Люди, введенные в заблуждение и чьей-то преступной волей заброшенные за тридевять земель от родного дома и оказавшиеся запертыми в теснинах кавказских, гор, охвативших их обручем, словно руки впавшего в ярость сурового и хмурого хозяина. Быть может, подстрекаемые блажными речами своего «фюрера», они прошагали сюда торжественным, парадным маршем и только потом, уже здесь, почувствовали всю силу правды и, прозрев, воочию увидели перед собой во всей наготе жестокую и неприкрашенную истину. Это просветлило их затуманенные мозги, и они вновь стали самими собой, вновь обратились в обычных людей. И тогда они возненавидели и самих себя, и главного зачинщика войны и не захотели больше думать о кровопролитии и убийствах, а стали вынашивать в сердце мечту о любви, о мирных днях, вспомнили о боге, о добре. Они вновь научились чувствовать по-человечески. Нарисовать такого врага и было целью Отии Иоселиани, ибо такой враг — сам первейший противник войны.

В приведенной нами выше цитате представлен враг именно такого рода. Всех его товарищей убили, и он остался один-одинешенек в окружении ледяных гор.

Война не знает снисхождения, не знает его на поле битвы и грузин. А тут мы встречаем явное сочувствие, но сочувствие к врагу сломленному, поставленному на колени и брошенному в одиночестве на волю угрюмых скал, обреченному на тьму и холод. Ганс Штуте должен расплатиться не только за свои грехи, но и за грехи своих соотечественников. Так оказывается наказан человек, который в условиях нормальной жизни, быть может, стал бы выдающейся личностью, красой и гордостью своего народа.

Душу романа как раз и составляет концепция об очистительной силе физических и моральных страданий, действие которой показано на примере врага. В описании этих страданий перо Отии Иоселиани обретает особую силу, слово его не знает промаха, повествование льется без заминки, живо и непринужденно. В то же время рассказ о том, что приходится пережить Тутару, Вахо, Гуа, Сиошу и Таджи, основательно растянут, ничто в нем не вызывает особого интереса. Да, мы знаем, что эти люди защищают Родину, но изображение духовного мира защитников Родины в данном случае мало занимает писателя. Все свое внимание он отдает изображению людей, искалеченных страшной машиной войны, которая крушит и ломает в человеке человека, опустошает его душу и, наконец, отнимает у него жизнь, ту самую жизнь, что волей или неволей способствовала разжиганию войны. А далее нам показано, как в этом самом враге возрождается человек, вновь обретший способность чувствовать и переживать, и это вселяет в нас надежду на будущее.

Воскресение человека в ненавистном враге — это интересный мотив. Лейтенанта Макса не любят его же соотечественники, его подчиненные. Всем им ненавистен этот человек. Но вот обер-лейтенант Макс смертельно ранен, и писатель открывает в этом отвратительном человеке такие переживания, такие общечеловеческие черты, что мы невольно обращаем в его сторону свой сочувственный взгляд. Нам будто бы говорят: человек, терзаемый мукой, будь то хоть самый заклятый враг, еще вчера творивший тысячи ужасов на твоей земле, заслуживает сострадания. Перед нами мается в смертельной муке не обер-лейтенант Макс и даже не просто человек, а словно бы кто-то дорогой нам и близкий.

«Лунный свет сползает все ниже. Макс видит перед собой белый холодный луч: все, чего он коснется, застывает и мертвеет. Но прежде, чем перейти на лицо Макса, луч пройдет по его животу. Сегодня живот Макса непомерно раздут, потому что в одном теле живут два человека одинакового размера и веса. Никто не знает как зовут того, второго… Может быть, тоже Макс… Ну, а двум Максам тесно в одной шкуре, тело распирает чудовищно, и Максу, который был когда-то обер-лейтенантом и враждовал с судьбой, трудно, — все равно что втиснуть обе ноги в один сапог. Нет, чем оставаться в такой тесноте, лучше уйти. Куда бы ни ушел, везде будет лучше, чем здесь. Легче. Просторнее. Хотя бы от этого удушья избавиться, от боли, стискивающей и распирающей, избавиться».

Во многих произведениях не почувствуешь разницы — что умер человек, что скатился с горы камень. Просто забываешь, что речь идет о смерти человека, а не только врага. А тут смерть врага вызывает в нас не меньше переживания, чем вызвала бы смерть дорогого нам соотечественника.

Рассказывает автор и о смертельном ранении советского воина, но рассказывает вскользь, между прочим. И краски берет для этого бледные, маловыразительные. Почему? Да потому, что его интересует другая сторона, потому что он внимательно вглядывается в человеческое нутро врага со всеми протекающими в нем сокровенными процессами и в новом ракурсе показывает нам весь ужас войны. К такому приему уже не раз обращалась советская литература, и всегда это давало интересный результат. То же самое можно сказать и о романе «В плену у пленников».

Использование этого приема отнюдь не превратило врагов в ангелов небесных: мы видим, что они готовы прикончить не только своих пленников-грузин, но и близких этих пленников, последовавших за ними по пятам. И, только заглянув в глаза смерти, сбрасывают они с себя груз жестокости, освобождаются внезапно от всех покровов и масок, в которые обрядила их война, и становятся вновь самими собой со своими ничем более не прикрытыми чувствами и мыслями. И тогда они переносятся воображением далеко-далеко, туда, где за раскинувшимися по ту сторону гор необозримыми просторами им видится родной дом, печальные лица матери и жены, туда, где так манят к себе уют и тепло семейного очага. И вчерашний зверь вдруг вспоминает о боге и взывает к нему о мире и покое на земле.

Подобные превращения выписаны в романе с особым тщанием, как и последние минуты погибающих немецких солдат, когда стоящая над головой смерть отмечает их лица печатью человечности.

Выше мы приводим отрывок, рисующий предсмертную агонию Макса. Теперь напомним сцену смерти Вальтера:

«Но вот он ступил на тропинку и в то же мгновение увидел, с особенной даже отчетливостью и яркостью увидел, как скала, замыкавшая тропинку в первом повороте, налетела на него, налетела лоб в лоб, и загремели горы. Потом тропинка, упирающаяся в темно-красную гранитную стенку, перевернулась и взметнулась вверх. А когда смолкло эхо, загремели пустые котелки, загремели и покатились, но не вниз, а, наоборот, вверх по скале, кувыркаясь, жидко гремя и подпрыгивая».

Всякого человека, будь он виновен или невиновен, будь он агрессор или защитник родины, война делает достойным жалости.

Одно из сильнейших мест романа — это эпизод с Гансом Штуте. Гансу надо сходить на речку за водой, а он, как и все остальные осажденные немцы, охвачен смертельным страхом: несмотря на договоренность с осаждающими, один из немцев, Вальтер, был убит как раз тогда, когда он шел за водой. Потом, правда, выяснилось, что совершили это не Таджи и Гуа, а кто-то другой, тоже засевший в горах в засаду, и немцам было сказано, что тот человек уже предупрежден и теперь опасаться им нечего. Но легко ли довериться слову на войне?! Вот в такой ситуации и приходится Гансу Штуте отправляться за водой. И он идет, идет, весь пронизанный страхом, до предела напряженный, преследуемый мучительными мыслями, вздрагивая всеми поджилками при каждом новом шаге. Писатель скрупулезно передает все оттенки состояния своего персонажа.

«Штуте подошел к началу тропинки и почувствовал, что его увидели сверху. Голову и плечи как бы ожгло мощной лампой. Он осторожно ступил вперед, глядя только под ноги, словно боялся увидеть пулю, которая, пройдя сквозь его грудь или голову, упадет на тропинку.

До того места, откуда полетел вниз Вальтер, оставалось еще два шага. До тех пор его, пожалуй, не убьют.

Один шаг…

Второй…

Вот здесь выстрелили в Вальтера.

Может быть, и в него уже выстрелили, только Штуте не слышал, но сейчас услышит и почувствует. Нет… Ничего… Но почему так ослабли колени. От голода и жажды?

Ганс на один шаг прошел то место, откуда полетел вниз Вальтер».

И так до конца. На несколько страниц растягивается это ожидание Вальтера — ожидание выстрела. А времени-то проходит совсем немного. Но за это краткое время человеческая личность оказывается полностью раздавленной. Что-то меркнет в душе, деревенеет, каменеет. Ганс Штуте за этот краткий путь стал совершенно седым.

А потом Ганс Штуте остается в горах один как перст, и тогда возникает легенда о чужестранце, который без конца плутает по заснеженным горам, ища дороги к себе домой. Но горы его не отпускают.

Враг наказан. Погибла еще одна человеческая жизнь. И со страниц романа, проникнутых благородной идеей, поднимается негодование против жестокостей войны — чувство, столь необходимое сегодняшнему человечеству, которое не смеет забывать о бдительности.

«В тот день, когда Мака, окончив школу, уехала из деревни поступать в институт, Тхавадзе ничком лежал за оврагом, на сгнившем, изъеденном червями, трухлявом пне, и по лицу его ползала армада красных муравьев, но он не трогал их, не трогал, даже когда поднявшись по-подбородку и губам, они полезли ему в ноздри. Перед его глазами, перемешиваясь, петляя, путая следы, сновало обездоленное, выковырянное из гнезд муравьиное племя, и каждый муравей тащил на себе груз вдвое, вчетверо и вдесятеро больше себя самого…

Вот тогда он дал клятву! Клятву, в которой не было ни слова, ибо над словами смеются возмужавшие юноши. Он решил не видеть ту, что прошла нынче утром по ту сторону оврага, не видеть до тех пор, пока…

Это «пока» растянулось на много лет.

Столько времени его осаждали красные муравьи, кусали, лезли в ноздри, таскали по его лицу груз, вдвое, вчетверо, вдесятеро превосходящий их самих. Ночами они лишали сна, а днем не давали засиживаться на одном месте; они сожрали его покой и научили терпению. Но теперь они оставили его. Кончилось бесконечное ожидание. Теперь — видеть, каждый день видеть ее. Для этого все готово…»

В романе «Жила-была женщина» страсти Джумбера Тхавадзе прочитаны как направляющий мотив всей его жизни. Они безраздельно властвуют над его душой, направляют каждое движение его мысли.

Как ни прикидывай, трудно прийти к убеждению, что чувство Джумбера Тхавадзе к Маке было подлинной любовью в ее чистой и возвышенной форме. Однако в этом чувстве не проглядывает и ничего животного, не похоже оно и на простую прихоть. Но хоть и жизнь не в жизнь Джумберу без Маки, все-таки это не любовь, нет, совершенно ясно, что не любовь. Любовь определяют по-разному, но ни под одно из этих определений не подведешь чувство Джумбера — оно никак не укладывается в рамки любви. Возможно, что выросло оно из любви и оживляется любовью, но все-таки за собственно любовь его не сочтешь. Это что-то совсем другое, непонятное, запутанное, густо замешанное на мести. А это уже — трагедия характера.

Плюгавого, неказистого собой Джумбера девушки не баловали вниманием. Но это бы еще полбеды, если бы сама Мака, его драгоценная Мака, тоже не отнеслась к нему с унизительным равнодушием. Тут-то и загорелся у него в груди огонь мести. Непримиримый по натуре, он не пожелал согласиться с селением обстоятельств, не пожелал мириться хотя бы с тем, что природа не наделила его той привлекательностью, которая открывает иным счастливцам прямой путь к девичьим сердцам. Такая непримиримость, такое упрямое противоборство своей участи нередко ставят человека в комическое положение. Но у страстей Джумбера серьезная подоплека, и это придает им значительность. Джумбер не желает отступаться от красоты. Он заявляет претензию на красоту, потому что к ней неодолимо тянется его сердце. Осознанная злость на весь мир и на людей оборачивается настойчивым стремлением добиться своего, сеет в груди мстительное чувство, которое и придает любви свой особенный привкус.

Читаешь роман и не можешь, никак не можешь посочувствовать Тхавадзе, хотя им и не движут нечистые побуждения. Но нет в его любви и кристаллической ясности. Верно, потому она и не вызывает к себе сочувствия. А между тем он даже пытался покончить с собой, но его спасли — пуля по чистой случайности не задела сердца. Нужно ли большее подтверждение искренности и самозабвенности? Однако и это не трогает читателя — интуиция подсказывает ему, что бурные страсти Джумбера — это все-таки не настоящая, всепоглощающая любовь. К сожалению, в романе не расшифровываются с достаточной полнотой подспудные импульсы, порождающие недовольство героя собой, тем местом под солнцем, которое отвела ему судьба, и это мешает ощутить до конца всю глубочайшую трагедию его личности.

Слияние воедино любви и мести — вот что должно было стать ведущей концепцией романа, которая продиктовала бы всю сто структуру.

Мне кажется, критика напрасно тратила время, пытаясь провести тут параллель с толстовской «Анной Карениной». Роман О. Иоселиани ни в коей мере не перекликается с шедевром великого Толстого, так же как злоключения Маки не идут ни в какое сравнение с трагедией Анны Карениной. Роль Маки в романе второстепенна, она служит раскрытию характера Джумбера Тхавадзе. Мака ничем не стеснена в своих чувствах, над волей ее ничто не довлеет: она просто не любит Джумбера. Так что здесь и речи быть не может о безвыходности, о раздвоении личности, которое могло быть связано с чувством ответственности перед семьей, и, наконец, об утрате жизненной опоры и, как следствие этого, — гибель героини. Ничего похожего тут не происходит. Мака просто не умеет избавиться от приставаний Тхавадзе, обойти ловко расставленные им ловушки. А потом еще эта его попытка к самоубийству, которая заставляет ее увидеть во влюбленном мужчине человека и на какой-то миг проникнуться к нему теплом, чем Тхавадзе не упускает случая воспользоваться. И Мака сдается, сдается безо всякой любви, уступая лишь исступленному натиску Тхавадзе. И на этот раз ведущая роль остается за Тхавадзе, вся трагедия которого заключается в неодолимом стремлении завладеть красотой. Так что параллель с высокой трагедией Анны Карениной здесь совершенно ни при чем. И если тут и можно усмотреть какое-нибудь сходство, то лишь весьма поверхностное, и сводится оно всего-навсего к схожести отдельных ситуаций, связанных с обязательствами, которые налагает семья.

Ощущение этого «мазутного пятна» ни на минуту не покидает Маку после того, как Джумбер достиг своей цели, вернее, после того, как она покорилась Джумберу.

Происшедшее с Малой несчастье приобретает оригинальность, свои отличительные черты лишь во взаимосвязи с характером Джумбера. Преданная жена и любящая-мать, Мака идет на измену не потому, что ей встретилась в жизни настоящая, большая любовь, а только потому, что Джумбер Тхавадзе не оставляет ее в покое. Тот самый Джумбер Тхавадзе, близость с которым не принесла ей и крупицы счастья, и одной минуты самозабвенного восторга.

Роман представляет интерес именно с этой точки зрения. И следовало бы не маскировать, а, напротив, вынести на свет и показать источник импульсивности героя.

Ныне Отиа Иоселиани является автором многих известных новелл, пьес и романов. Три его романа, с которыми читатель познакомится на сей раз с помощью русского перевода, думается нам, скажут ему немало интересного. Свет истинного таланта, пролившийся впервые со страниц «Звездопада», не раз еще осветит лица писателя и читателя, когда они останутся друг с другом с глазу на глаз.

Джансуг Гвинджилия

Примечания

1

Мчади — кукурузные лепешки.

2

Кеци — глиняная сковорода.

3

Хачапури — род пирога с сыром.

4

Мхали — салат из свекольной ботвы или крапивы.

5

Надури — урожайные песни.

6

Мутака — подушка для тахты в форме валика.

7

Хурджин — переметная сума из ковровой ткани.

8

Дали — богиня охоты в сванской мифологии.

9

Тамадой, по грузинским обычаям, становится хозяин дома.

10

Распространенная в Грузии игра в кости.

11

Строка из популярной грузинской народной песни.

Content

Звездопад. В плену у пленников. Жила-была женщина

ЗВЕЗДОПАД

Глава первая ИГРА В ЧИЖА

Глава вторая ЗАЛИТЫЙ ОЧАГ

Глава третья ЗАВТРА ОН СТАНЕТ СОЛДАТОМ

Глава четвертая В ДАЛЕКИЙ ПУТЬ

Глава пятая КЛЕМЕНТИЙ ЦЕТЕРАДЗЕ

Глава шестая ГВИНИЯ

Глава седьмая УПРЯЖКА БЫКОВ

Глава восьмая РАЗОРВАННАЯ СУПОНЬ

Глава девятая НЕЗАЛОЖЕННЫЙ ФУНДАМЕНТ

Глава десятая ПОГОНЩИК БЫКОВ

Глава одиннадцатая ПИСЬМО БЕЗ АДРЕСА

Глава двенадцатая ДОРОГА НА МЕЛЬНИЦУ

Глава тринадцатая ПОСЛЕДНИЕ ЗАПАСЫ ДЕРЕВНИ

Глава четырнадцатая УБЕЖИЩЕ

Глава пятнадцатая ТУХИЯ

Глава шестнадцатая В ДРУГОЙ ШКОЛЕ

Глава семнадцатая КУЗНЕЦ

Глава восемнадцатая ХРОМОЙ ВОЛ

Глава девятнадцатая ЧУДО

Глава двадцатая И ВСЕ ЖЕ ПРИШЛА ВЕСНА

Глава двадцать первая ВОРИШКА

Глава двадцать вторая ВЕРНЫЙ ПЕС

Глава двадцать третья СЫТЫЙ ВОРОН

Глава двадцать четвертая ПОВЕРЖЕННОЕ СЕЛО

Глава двадцать пятая СЕЛО СНОВА НАШЕ

Глава двадцать шестая ГОГОНА

Глава двадцать седьмая НЕНАСТНЫЕ ТУЧИ

Глава двадцать восьмая Я НЕ ВИНОВАТ!

Глава двадцать девятая БЕССОННЫЕ НОЧИ

Глава тридцатая РАННИЕ ПЕТУХИ

Глава тридцать первая Я И ТУХИЯ

Глава тридцать вторая ЭЗИКА

ЭПИЛОГ

В ПЛЕНУ У ПЛЕННИКОВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ЖИЛА-БЫЛА ЖЕНЩИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ТРИ РОМАНА

Примечания