Десмонд Сьюард

Наполеон и Гитлер

Книга Десмонда Сьюарда «Наполеон и Гитлер» продолжает серию, начатую издательством в 1993 году и посвященную теме, которую можно определить одним понятием - тираны. Предыдущим был труд соотечественника Сьюарда, крупнейшего английского историка Алана Буллока «Гитлер и Сталин».

В популярной и занимательной форме Д. Сьюард знакомит читателя с биографиями Наполеона и Гитлера - двух исторических персонажей XIX и XX веков. Прослеживая жизненный путь этих деятелей, автор постоянно пытается сравнивать их идеи, поступки, особенности характеров. Как неприметный первый взгляд человек превращается в лидера, вождя, абсолютного диктатора; что движет теми, кто готов принести в жертву устремлениям своей жизни не только отдельных людей, но и целые народы; какие обстоятельства предопределили бесславный финал обоих героев книги? Ответы на эти и другие вопросы читатель найдет в предлагаемом труде английского историка, впервые после выхода в свет в Великобритании в 1988 году публикуемом на русском языке.

К ЧИТАТЕЛЮ

Как возникла легенда о двойниках Гитлера, якобы обнаруженных мертвыми во дворе имперской канцелярии в Берлине в первые дни мая 1945 года? Вряд ли кому понадобилось распространять ее специально. Просто наши солдаты, лицезревшие фюрера главным образом в газетных карикатурах, всякого покойника с прической и усиками «а ля Адольф» склонны были принимать за первое лицо «третьего рейха». Впрочем, в более близком «знакомстве» с Гитлером они не нуждались. Вполне достаточно было видеть плоды деяний его на временно оккупированных нацистами территориях Советского Союза.

Немного знали о Наполеоне и русские солдаты и партизаны первой Отечественной войны. Однако и им с избытком хватило увиденного, дабы взять в руки, говоря словами классика, «дубину народной войны».

Но вооруженные конфликты, даже самые затяжные И кровопролитные, рано или поздно кончаются, как кончаются и. представляющиеся самыми незыблемыми диктаторские режимы. И тогда возникает Потребность осмыслить происшедшее, понять, Кто и почему привел в движение смертоносную лавину войны.

Увлекшись выявлением объективных причин мировых катаклизмов, мы в течение десятилетий недооценивали роль субъективных, в том числе личностных, факторов в истории. Но в людях всегда жил интерес к личностям и биографиям тех, кто оказывался вершителем судеб целых народов и континентов. Предлагаемая читателям книга английского историка Десмонда Сьюарда помогает восполнить все еще сохраняющиеся пробелы в наших знаниях о прошлом. Нельзя, впрочем, утверждать, что отечественные историки обошли вниманием как Наполеона, так и Гитлера. Вспомним хотя бы столь популярные среди читателей книги академика Е.В. Тарле и профессора А.З. Манфреда, посвященные первому, и работу историков-супругов Д.Е. Мельникова и Л.Б. Черной, «героем» которой стал второй.[1]

И все же труд Десмонда Сьюарда занимает среди книг с аналогичной тематикой особое место. Дело в том, что это едва ли не первая попытка не просто изложить биографии двух известных исторических персонажей - Наполеона и Гитлера, но и сравнить, сопоставить их. Предоставим читателям возможность самим решать, насколько эта попытка оказалась удачной. Предваряя, однако, их выводы, скажем: эксперименты над целыми народами - это «достояние» не только далекого прошлого. И в этом смысле работа Сьюарда представляет как научный, так и политический интерес, не говоря уже о чисто познавательной ее значимости. Поэтому каждый, кто прочитает эту книгу, не только расширит свой исторический кругозор, но и продвинется в понимании одного из важнейших уроков истории, позволяющего проникнуть в тайну появления и утверждения тиранов и тирании. Право же, сегодня это нужно не меньше, чем 50 или 200 лет тому назад.

Но что позволило автору объединить и одной книге образы и биографии двух человек, разделенных временем, национальностями, несхожестью характеров и многим, многим другим? Только ли их Непомерное властолюбие, сопряженное с фанатичным стремлением к расширению пределов единоличного господства и пренебрежением к человеческим жизням? Нет, не только. В числе других «объединяющих» факторов был и тот, что можно определить одним словом - Россия. Именно в ней, в России, тот и другой видели и объект завоеваниями главное препятствие на пути к мировому господству. И именно здесь, на полях и в лесах России, были перечеркнуты гегемонистские устремления двух тиранов.

Слов нет, не все факты и обобщения Д. Сьюарда бесспорны и убедительны. Это касается, к примеру, и характеристик, которые он дает русским военачальникам - участникам антинаполеоновских войн, и оценки стратегических планов Бонапарта и Гитлера, и неожиданного рассуждения на тему о том, как могли бы развиваться события 1941-1945 годов, будь во главе германских армий другие генералы. И тем не менее вывод, который делает историк, однозначен и справедлив: Наполеон и Гитлер подписали себе приговор, пытаясь покорить Россию.

Трудно, однако, удержаться от такого замечания. Сам по себе прием сопоставления личностей не нов. Важно при этом не отойти от известного принципа, выражаемого библейским «кесарю кесарево». Всегда ли этот принцип выдерживается в книге «Наполеон и Гитлер»? На мой взгляд, не всегда. Объективный анализ содеянного тем и другим становится временами объективистским. Признаемся себе: в нашем представлении образы императора и фюрера отнюдь не сливаются в один И дело не в личных пристрастиях. Просто Гитлер совершенно справедливо стал для большинства воплощением зла и человеконенавистничества, проявившихся как в делах преступника №1, так и в идеологии, исповедуемой им и его единомышленниками.

50 лет назад существовала уверенность, что эта идеология и ее творец потерпели полный и окончательный крах, фашистский зверь, как тогда говорили, был добит в его же собственном логове. Увы, смерть вождя, как мы убеждаемся, не всегда становится смертью его дела - ядовитое чрево фашизма продолжает плодоносить.

Разумеется, одной книги недостаточно, чтобы понять, почему это происходит. Но вчитаемся в то, о чем пишет английский историк, а вчитавшись, найдем ответы по крайней мере на некоторые из старых и новых вопросов.

М. РАБИНОВИЧ

ВВЕДЕНИЕ. СУПЕРМЕНЫ

Я решительно отвергаю какое-либо сравнение между господином Гитлером и Наполеоном: я не желаю оскорблять мертвого.

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ. РЕЧЬ В ХАРРОУ В ДЕКАБРЕ 1940 ГОДА[2]

Неверное понимание стало общей судьбой многих пророков и мыслителей во всех сферах... Более других пострадал от этого Клаузевиц.

СЭР БЭЗИЛ ЛИДДЕЛЛ ГАРТ. СТРАТЕГИЯ

Само сравнение Гитлера с Наполеоном Уинстон Черчилль считал богохульством и был в этом не одинок. Разумеется, между ними существует немало различий, и не последнее место среди них занимает продолжительность их политических карьер. Наполеону было сорок четыре года, когда он лишился власти, а Гитлер находился в этом возрасте в момент прихода к власти. И все же вряд ли кто-либо решится отрицать и существование определенных сходств между ними: их возникновение на политической арене из небытия, их тирания и презрение к человеческой жизни, мания величия и неспособность к компромиссу, высокомерие. И даже в наши дни нельзя исключить появление подобных им личностей, так же, как нельзя исключить возможности ядерной катастрофы или всемирного экономического краха, что неизбежно приведет к хаосу и неразберихе. А в такой обстановке обязательно появятся они, новые Наполеоны и Гитлеры. Исследование жизненного пути этих двух вождей и определение особенностей, присущих им обоим, может помочь нам распознать будущих «спасителей» и в то же время позволит пролить больше света на них обоих, в особенности на Гитлера.

В 1941 году профессора Питера Гейла, преподававшего ранее в университете голландского города Утрехта, каким-то чудом выпустили из Бухенвальда и интернировали его в оккупированной нацистами Голландии. Оставшееся до конца войны время он посвятил своему капитальному научному труду, в котором анализировал все, что было написано о Наполеоне виднейшими историками. В этой монографии, озаглавленной «Наполеон: за и против», профессор Гейл утверждает, что невозможно не сравнивать императора и фюрера, поскольку сходство между ними слишком бросается в глаза. По словам Гейла, он «стал ненавидеть в Наполеоне диктатора еще задолго до того» как Гитлер своим зловредным присутствием начал отравлять нашу жизнь». Однако, пишет Гейл, «при упоминании имени императора рядом с именем фюрера чувствуешь себя виноватым, и хочется просить у Наполеона прощения».

Автор этой книги ни в коей мере не ставил своей целью превзойти в чем-то профессора Гейла. В данном случае ее следует рассматривать лишь как скромную попытку провести сравнение между двумя историческими личностями.

Никто не станет оспаривать тот факт, что Гитлер был куда более жесток и причинил людям куда большие страдания, нежели император. Такой либерал, как лорд Актон, назвал даже Наполеона «самым великолепным гением из всех когда-либо появившихся на земле», и его образ все еще вдохновляет людей, разительно отличающихся друг от друга. Никто не отрицает, что своим становлением современная Франция обязана именно Наполеону, в то время как от Германии фюрера не осталось ничего, кроме прекрасных автомобильных дорог. Хью Тревор-Ропер сравнивает ум последнего с «каким-то варварским монолитом, отразившим в себе гигантскую силу и гений злодейства».

Но даже и в этом случае сравнений не избежать. Каждый был пришлым чужаком в приютившей его стране, и каждый сам себе пробил дорогу - император был выходцем из мелкопоместного дворянства, потерявшим связи со своим сословием, а фюрер являлся деклассированным мелким буржуа. Они появились ниоткуда и стали «спасителями» своих новоприобретенных отечеств. Наполеон был не французом, а корсиканцем и смог избавиться от своего итальянского акцента лишь когда ему перевалило за тридцать, ну а Гитлер до конца жизни говорил, как австриец. Каждый был одиночкой, презирающим все остальное человечество. Император считал, что купить можно каждого, будь то мужчина или женщина, а Гитлер провозгласил: «Я пришел не для того, чтобы сделать людей лучше, а чтобы сделать их хуже» (мадемуазель де Сталь писала о том, что главной отличительной чертой правления Бонапарта было «глубочайшее презрение к духовному богатству человека как индивидуума»). Наполеон и Гитлер не выносили интеллектуалов и подавляли свободомыслие при помощи цензуры и тайной полиции. Император и фюрер добились быстрого экономического роста и процветания своих стран, восстановили пошатнувшееся национальное самосознание, а затем завоевали почти всю Европу, сочетая методы безжалостной дипломатии и прямого военного насилия. Обоих погубило вторжение в Россию. В Гитлере эхом отразился страх Наполеона (о котором тот впервые заговорил вслух в ссылки на острове Св. Елены), что «Европой будут править казаки». Но после Того как немецкие армии пережили зиму 1941 года, фюрер похвастался: «Мы стали хозяевами судьбы, которая погубила другого человека 130 лет назад».

По общему признанию, кумиром Гитлера, если таковой у него вообще имелся, был Фридрих Великий, творец «прусского духа» - этой гремучей смеси милитаризма, государственной чиновничьей бюрократии, дисциплины и точности. Фюрер считал, что Наполеону не удалось достигнуть ничего подобного. И хотя в тяжкие минуты раздумья он черпал вдохновение в образе старого короля, вместе с тем ему не могла не прийти в голову мысль о подобии многих его проблем проблемам человека, о котором он сказал как-то раз Гиммлеру как об «этом уникальном гении военного искусства, корсиканском Наполеоне».

Император и фюрер были игроками и играли до самого конца, не задумываясь над тем, что за проигрыш придется платить их народам. «Завоевания сделали меня тем, кто я есть, и лишь благодаря им я могу существовать», сказал Наполеон Бурьену. «Мелочи жизни, пустяк» — так он выразился, когда ему доложили о больших потерях его войск в сражении под Прейсиш-Эйлау. Оба призывали в армию детей, Наполеон брал пятнадцатилетних в 1814 году, а Гитлер пошел в этом еще дальше в 1945 году, используя гитлерюгенд и уличных боях. Император хвастал: «Мне наплевать, даже если я потеряю миллион солдат», а фюрер как бы вторил ему: «Я могу послать цвет немецкой молодежи в ад войны, не испытывая ни малейшей жалости». Угрозу Наполеона «Я похороню мир под развалинами моей империи» повторил в несколько иной форме Гитлер: « Нас могут уничтожить, но, если это случится, мы потянем за собой и весь мир, объятый пламенем». Первый опередил фюрера в подготовке «конца света». В 1814 году он издал приказ, согласно которому запрещалась всякая эвакуация из Парижа, даже если городу угрожало полное разрушение. Наполеон намеревался биться до последнего.

Кое в чем Гитлер превзошел императора. Тревор-Ропер называет его «Руссо, Мирабо, Робеспьером и Наполеоном его собственной революции, он был ее Марксом, Лениным, ее Троцким и ее же Сталиным». Из всего ряда перечисленных деятелей наибольшее сходство Гитлер имел с Наполеоном. Однако необходимо согласиться с Гейлом в том, что император лишь выигрывает от такого сравнения с фюрером - самые худшие из его преступлений не могут быть поставлены и близко с безжалостным истреблением Гитлером евреев.

Существует и еще одна тонкая, еле уловимая связь между этими двумя личностями, которая становится явной лишь при одновременном анализе их поступков. Эту связь можно обнаружить в трудах зловещего гения науки о наилучших способах истребления людей Карла фон Клаузевица, принадлежавшего к когорте титанов военной мысли, которым удалось возродить из пепла прусскую армию после унизительного поражения, нанесенного ей Наполеоном в 1806 году. В среде профессиональных военных он считался выскочкой из-за своего буржуазного происхождения и сомнительного дворянства (его отцу незадолго перед этим удалось добиться правд добавить к своему титулу приставку «фон») и поэтому всегда чувствовал себя чужим в офицерском корпусе, состоявшем из представителей древних прусских родов. И это несмотря на то, что сам Клаузевиц имел бесспорные личные заслуги, получив первое офицерское звание в возрасте двенадцати Лет. Все объясняется тем, что постоянный интерес Клаузевица к новым веяниям в области стратегии заслужил ему репутацию «якобинца». Главной заботой Клаузевица было создание военной науки, способной на практике осуществить концепцию «нации, постоянно готовой к войне». Эту концепцию первыми разработали и применили французы; однако он предвидел будущие грандиозные войны и прилагал все усилия к тому, чтобы. Пруссия вышла из них с триумфом. Клаузевиц был сторонником территориальной экспансии Пруссии, а его взгляды на судьбу Польши как самостоятельного государства мало чем отличаются от взглядов Гитлера и даже в чем-то их предвосхищают. Есть основания утверждать, что немалую роль в причинах зарождения обоих мировых войн сыграло его учение, имевшее много сторонников, При этом выводы Клаузевица носят весьма двусмысленный характер, и подлинную их суть трудно уловить - он сам писал о том, что его работы «могут иметь бесчисленное количество интерпретаций». Самым худшим интерпретатором учения Клаузевица оказался Гитлер.

При сравнении императора с Гитлером в глаза сразу же бросается неоспоримое влияние на последнего взглядов Клаузевица на деятельность Наполеона. Большинство биографов фюрера ссылаются на его приверженность учению прусского генерала, однако до сих пор этот аспект рассмотрен недостаточно, как и вопрос, о влиянии на него трудов Наполеона. Клаузевиц же на себе испытал методику Наполеона, когда в 1812 году служил в штабе Кутузова, в 1813 году в штабе Блюхера, а в 1814 году был начальником штаба у генерала Вальмодена, командира русско-германского корпуса, являвшегося частью Северной армии под командованием Бернадота. Он преклонялся перед гением Наполеона, отбросившего «правила цивилизованного ведения войны». Даже если ему и не удалось полностью постигнуть стратегию императора, он ухватил ее основополагающие идеи, создав, по сути дела, из разрозненных высказываний и заметок Наполеона nеорию его военного искусства.

Нет никакого сомнения, что фюрер изучал Клаузевица, даже если этому наотрез отказывался верить страстный поклонник Клаузевица покойный Раймонд Арон.[3] Главный труд Клаузевица «О войне» принадлежал к тем книгам на военные темы, которые, по сообщениям его биографов, Гитлер читал до 1914 года. В «Майн кампф» он часто делает ссылки на нее в очень одобрительном тоне, а в своей речи, произнесенной в Мюнхене в 1934 году, он даже обвинил своих слушателей в том, что они никогда не читали Клаузевица, а если и читали, то не знают, как применять его современной обстановке. По, меньшей мере в одном случае ему пришлось напомнить своим генералам о том, что он знает Клаузевица. А в Нюрнберге Кейтель утверждал, что Гитлер штудировал Клаузевица даже по ночам.[4] В это охотно верится, тем более, что, как подчеркивал тот же Арон, многие восторженно читали Клаузевица, но не проявляли при этом особого внимания. Вряд ли до сознания фюрера доходила вся глубина теоретической мысли этого сложнейшего военного философа. Как бы то ни было, Гитлер открыто признавал Клаузевица властителем своих дум. Вполне логичным является предположение, что он был сильно поражен сходством многих Критических ситуаций, описанных и проанализированных Клаузевицем в его работе, с положением, в котором оказались германские войска в последние годы второй мировой войны. И здесь прежде всего имеются В Виду кампания 1812 года и сражения 1814 года, которые вели лишь к истощению армии Наполеона в уже проигранной войне. Но из описаний этих ситуаций Гитлер заимствовал лишь то, что хотел видеть и чему хотел верить. Однако и в этом случае, несмотря на всю субъективность подхода Гитлера, тщательное изучение вышеупомянутой книги Клаузевица проливает дополнительный свет на особенности мышления Гитлера и на механизм принятия им решений, имевших далеко идущие последствия.

Фигура Гитлера является уникальной не только в силу беспрецедентных зверств и жестокостей, которые творились по его приказам, но и потому, что до сих пор он окутан ореолом некой загадочности, тайны (в противоположность ему Муссолини был ясен, как открытая книга), и все же мы знаем о нем больше, нежели о тиранах прошлого. Тайна состоит в том, что ему были, несомненно, присущи многие дарования и положительные качества помимо тех, которые прославили его как Аттилу нашего времени. Именно это обстоятельство и придает Гитлеру и его карьере особую жуть. Только узнав и оценив положительные стороны характера фюрера, можно понять весь ужас и глубину его нравственного падения и первобытного варварства.

Личность Наполеона обескураживает исследователей по той же самой причине, и к тому же у него было предостаточно времени на о. Св. Елены, чтобы сочинить свою собственную Легенду, которая в немалой мере способствовала созданию выгодного для него истерического облика (несмотря на это, авторы многих тысяч книг так и не пришли к единому мнению). К счастью, фюреру не было предоставлено подобной возможности отфильтровать факты, оставив из них только самые благоприятные для себя. Как бы там ни было, но если даже император и обладал подобным удивительным сочетанием добра и зла, все же его фигура менее загадочна.

Существует и еще один аспект в исследовании этих двух деятелей, который часто ускользает от внимания ученых. Это ограниченность их деяний масштабом Европы. Годы, прошедшие со времен наполеоновских войн до завоеваний Гитлера, отмечены явной гегемонией Европы в мировых делах, гегемонией, которой в настоящее время больше не существует и которая исчезла, вероятно, навсегда. Считают, что император начал необратимые перемены, приведшие к разрушению старой, иерархической, христианской Европы, а фюрер закончил эту работу. Возможно, это мнение и грешит предвзятостью, но легенда, которую Наполеон усиленно распространял из своей последней ссылки, действительно предусматривала создание им в случае успеха своих планов объединенной Европы. Кое-кто может совершенно справедливо возразить, что Наполеон в какой-то степени и сам уже подготовил почву для такого объединения, создав единое западногерманское государство (Рейнскую конфедерацию) и единое северо-итальянское государство (Итальянское королевство).

Ну, а Гитлер хоть и превратил Европу в развалины, подорвав ее доминирующее положение в мире, вместе с тем уничтожил и некоторые препятствия на пути к образованию европейского союза. Наполеон называл континент «сгнившей старой проституткой», с которой он будет обращаться так, «как ему заблагорассудится». Спустя, сто с лишним лет, в 1943 году, Геббельс записал в свой дневник строки о «непоколебимой уверенности фюрера в том, что рейх будет властелином всей Европы». Л два года спустя, перед самой своей смертью, Гитлер сказал об этом континенте: «Я должен был изнасиловать Европу, чтобы обладать ею».

Гейл подчеркивает то несомненное обстоятельство, что «при Наполеоне французская цивилизация (хотя и в сильно урезанном виде) все же сопровождала завоевательные походы его армии, в то время как характер завоевания, выпавшего на долю нашего поколения, несовместим вообще ни с какой цивилизацией». Французы несли с собой революцию и в области общественных отношений, законодательства и обеспечили равенство всех перед законом на большей территории Западной Европы. Но, несмотря на все положительные стороны этого процесса, данные благодеяния были Внедрены ими силой, именем завоевателей. Ипполит Тэн, являясь самым серьезным в интеллектуальном плане среди всех критиков человека, которого он назвал «Диоклетианом Аяччо», содрогается при мысли о том, что могло бы произойти, победи Наполеон русских в 1812 году.

В лучшем случае возникла бы Европейская империя, основы которой тайно подтачивало бы сопротивление составляющих ее народов. В худшем - Франция, разросшаяся до безобразно гигантских размеров за счет порабощенных стран, управляемых французскими комиссарами и военными губернаторами, сидящими в Санкт-Петербурге и Риге, так же, как и в Данциге, Гамбурге, Амстердаме; Лиссабоне, Барселоне и Триесте. Каждый подходящий для этой цели француз командовал бы той или мной административной единицей на завоеванных территориях. На военную службу призывались бы все годные к ней молодые люди; все мужское население Франции осуществляла бы карательные функции, у людей просто не оставалось бы иного выбора; кроме карьеры солдата, акцизного чиновника или полицейского, чтобы угнетать покоренные народы и взимать с них налоги и поборы, конфисковывать различные товары или даже уничтожать их, ловить контрабандистов и ломать хребет непокорным.

Тэн писал эти строки в 80-е годы прошлого века и совсем не подозревал, что всего лишь шестьдесят лет спустя в Европе будет установлена очень похожая германская гегемония, при которой самыми почтенными профессиями будут считаться профессии шпиона, доносчика и наемного убийцы.[5]

По своей сути как Наполеон, так и Гитлер; были оппортунистами, какие редко встречаются на этом свете. «Его представления об истории революции были на удивление поверхностными и неполными», - писал о Наполеоне бывший депутат Жан Карл Байлиль. Он воспользовался революцией ровно настолько, насколько ему это было необходимо для создания режима, который не был ни старым, ни новым. Вольно или невольно, но это непонимание людей и принципов оказало на его карьеру самое катастрофическое воздействие».[6]

Один из видных германских политиков Герман Раушнинг так сказал о Гитлере в 1939 году: «Он заглушил в своем движении социалистские тенденции, выдвинув на первый план националистические, Он вылезал из кожи вон, чтобы заручиться поддержкой могущественных покровителей и друзей, которые могли помочь ему прийти к власти». Раушнинг особо отмечал тот факт, что национал-социалисты «не имели никаких строго обозначенных политических и экономических целей ни во внутренней, ни во внешней политике». Как в наполеоновской Франции, так и в гитлеровской Германии, все решал один человек, вождь. Все, будь то люди или принципы, подчинялась его всепожирающему, ненасытному эгоизму.

Эта книга является исследованием мании величия. В 1811 году Наполеон сказал ошеломленному Фуше: «А что мне остается делать, если все это возносит меня к владычеству над всем миром». После покорения России он намеревался сформировать армию в Тифлисе и затем послать ее в Индию через Афганистан. Гитлер же в 1942 году заявил Альберту Шпееру, что после разгрома России «20-30 немецких дивизий (больше не потребуется) завоюют Индию». В молодости у императора и у фюрера было мало общего - профессиональный военный с Корсики и неудавшийся австрийский «художник». Демонические процессы развращения властью были общей чертой как Наполеона, так и Гитлера, когда они достигли зенита в своих политических карьерах.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НЕУДАЧНИКИ

Корсика... Я чувствую, что однажды этот остров удивит Европу.

ЖАН ЖАК РУССО. ОБ ОБЩЕСТВЕННОМ СОГЛАСИИ (1762)

Чего я страшусь, так это того, что Германия не понимает, что ее разбили. Будь у нас еще хоть неделя, мы бы проучили их как следует.

ГЕНЕРАЛ ДЖОН ПЕРШИНГ. НОЯБРЬ 1910 ГОДА

Ни одному здравомыслящему, человеку и в голову не приходило, что кто-то из них может стать повелителем своей страны. Стендаль как-то встретил одного пожилого офицера, которому довелось служить вместе с Наполеоном Бонапартом еще до 1789 года и который вспоминал о нем как о «молодом пустозвоне, вступавшем в спор по любому поводу. Этот болтун был преисполнен решимости реформировать все и вся». Офицер добавил, что знавал таких, «прожектеров» десятками. Осенью 1909 года один бродяга увидел в венской ночлежке кошмарное привидение по имени Адольф Гитлер, с исхудавшим, обросшим щетиной лицом и горящими глазами; привидение это было совершенно обнаженным, если не считать пары полуистлевших подштанников.

И все же сыновья Карло де Буонапарте, «благородного» адвоката по профессии, и старшего таможенного чиновника Алоиза Гитлера, как один, так и другой, происходили из довольно обеспеченных, хотя и разнящихся по своему социальному положению семей, при всем том, что фюрер говорил о себе как о «бедняке». Один отец был дворянином, а второй - мелким буржуа, но каждому удалось улучшить свой социальный статус, ловко используя возможности, предоставляемые государственной службой.

Чистота благородной крови Наполеона несколько преувеличена. Семья Буонапарте получала довольно скудные доходы с нескольких мелких ферм, а их крестьяне называли своих хозяев по именам. И лишь после завоевания Корсики французами в 1769 году и появления корсиканской знати они стали патрициями, а до этого считались мелкопоместными дворянами. От состоятельных крестьян их отличал лишь свой родовой герб. Соответствующие документы о древности их рода Карло выправил за соответствующую мзду у чиновников тосканского правительства. Затем предусмотрительный Карло, обладавший немалой изворотливостью, покинул ряды сторонников корсиканского дела и стал всячески примазываться к новому французскому режиму, олицетворением которого на острове был губернатор, граф де Марбоф, страстный поклонник его жены. На ухаживания графа Карло смотрел сквозь пальцы, что обеспечило ему посты и привилегии, одной из которых было образование, дорогостоящее по тем временам, полученное его детьми за счет государства.

Алоиз Гитлер тоже не дремал и старался использовать немногие шансы, предоставленные судьбой, на все сто процентов. Он родился в 1837 году и происходил из огромной крестьянской семьи, где браки лиц, близких по родственным связям, не являлись большой редкостью. Эта семья проживала тогда в деревне в Верхней Австрии - там, где эта провинция граничила с Богемией и Баварией, и имела скорее всего чешскую фамилию - Гидлер или Гидларчек. Сам Алоиз был незаконнорожденным ребенком кухарки Марии Анны Шикльгрубер. Его отец неизвестен. Пять лет спустя после его рождения его мать вышла замуж за местного бездельника Иоганна Георга Гитлера, который через тридцать лет усыновил Алоиза, видимо, чтобы не портить тому карьеру. Приходского священника уговорили изменить данные в метрике, и таким образом фамилия Шикльгрубер изменилась на Гитлер. Супруги пребывали в такой бедности, что одно время им даже приходилось спать в кормушке для скота. Когда мальчику исполнилось 13 лет, он сбежал в Вену и нанялся учеником к сапожнику, после чего поступил на таможню. Несмотря на недостаточное образование он добился определенного успеха, поднявшись до чина старшего инспектора.

Какова бы ни была разница между двумя отцами, каждый из них оказал огромное влияние на своего сына. Карло учил Наполеона, что он, дворянин, выше других. Увы, это убеждение рассыпалось в прах, когда тому довелось столкнуться с действительностью в лице представителей старорежимной французской знати. Алоиз передал по наследству будущему фюреру свой страх стать деклассированным изгоем, опять упасть в грязь и превратиться в никчемного человека.

Наполеон родился в Аяччо 15 августа 1769 года. Он вырос и провёл свое детство в этом городке и окружающей. его сельской местности, совершая поездки на пони в густые вересковые заросли и посещая вместе со своими братьями и сестрами фермы, принадлежавшие семье. Живя в городе, он был предводителем шайки подростков, которые часто устраивали стычки и потасовки на улицах. Он оставил Корсику в возрасте девяти лет и стал казенным стипендиатом военного училища в городе Бриенне в Восточной Франции и с тех пор редко видел своих родителей. Карло умер от рака желудка в 1785 году. «Невозможно было выразить словами всю боль, которую почувствовал при известии о смерти отца, - писал Наполеон в своих воспоминаниях на острове Святой Елены. В юности он во всем был мне опорой».

Император явно кривил душой. Еще маленьким его посылали искать отца по тавернам, где тот проводил время за выпивкой и игрой в карты или кости. Уже тогда расточительство и мотовство Карло не было ни для кого секретом. Больше всего маленький Наполеон любил и уважал свою мать Летицию Рамолино, женщину сильной воли. Было время в конце 90-х годов XVIII века, когда, ослепленный своими успехами, он подвергал сомнению отцовство Карло, поскольку никто из его предков не выказывал талантов в военном деле. Единственной возможной альтернативой Карла был губернатор, граф де Марбоф, галантный старый вояка, о восхищении которого Летицией знали многие. Однако такой вариант представляется маловероятным, и прежде всего потому, что несмотря на всю свою красоту и молодость Летиция была строгой набожной католичкой. Она едва умела писать и читать, но с молоком матери впитала в себя традиции народа, согласно которым прелюбодеяние в замужестве считалось страшным грехом и наказывалось смертью.

В Бриенне юный Бонапарт учился превосходно, прекрасно знал математику, увлекался историей Греции и Рима. Особенно он любил читать переводы из Плутарха и Полибия. По свидетельству Луи де Бурьена, товарища по школе, он был поглощен собой, замкнут и одинок. Его все сторонились по причине острого языка, не щадившего никого. Наполеон и сам вспоминал, что находил «несказанное удовольствие в чтении и размышлении над прочитанным вдали от шумных забав моих сверстников», признавая в то же время, что «в школе меня не любили». А с другой стороны, Бонапарт утверждает, что руководил игрой в снежки зимой 1783-84 гг., заметив при этом, что начальство в конце концов запретило бросаться снежками, потому что многие мальчики получили серьезные травмы: часто внутри снежков скрывались камни. Когда над ним подтрунивали из-за итальянского акцента и странной фамилии, он не оставался в долгу и заявлял: «Если бы на каждого корсиканца приходилось только по четыре француза, то Корсика осталась бы непокоренной ими, но соотношение было десять к одному». Его кумиром был генерал Паоли, который возглавил борьбу корсиканцев против французского нашествия, или, выражаясь словами Наполеона, «против тиранов, утопающих в роскоши, и придворных блюдолизов». В юности Наполеон отличался ярым корсиканским национализмом и питал тайную ненависть к народу, чьему королю его обучали служить.

В октябре 1784 года Наполеон перешел в Парижскую военную школу, откуда его выпускают через год в чине подпоручика артиллерии. В своих мемуарах он писал о школе: «С нами обращались все время как с офицерами с огромными доходами, по сравнению с которыми богатейшие корсиканские семьи выглядели весьма скромно. Нас чудесно кормили и обслуживали, гораздо лучше, чем мы могли бы себе это позволить позже живя на скромное офицерское жалованье». Здесь он постигал теорию и практику артиллерийского дела, которое в тот период претерпевало изменения в связи с принятием на вооружение нового орудия конструкции Грибоваля. И все-таки, несмотря на его успехи в военной школе, имеются указания на то, что он работал вовсе не так усердно, как впоследствии вспоминал об этом, и отличался несдержанностью и большой вспыльчивостью, из-за чего часто ссорился с товарищами.

Это было его первое пребывание в Париже, в котором в те дни блистал великолепием и роскошью старый, королевский режим. Внешне монархия казалась непоколебимой, а общественный порядок прочным, как скала. Только что Британия потерпела унизительное поражение от французов и американцев. Для непосвященных налицо были все признаки процветания, а неизбежное банкротство правительства тщательно скрывалось. В столице царило беззаботное настроение, свыше 600 кафе и ресторанов - сравнительно недавнее изобретение - предлагали свои услуги молодым повесам из дворянского сословия. По меткому замечанию Алексиса де Токвиля, «Франция в те дни была нацией прожигателей жизни, стремившихся побыстрее вкусить ее бесчисленные удовольствия». Однако едва ли молодого, скромного артиллерийского офицера в поношенном сюртуке можно было назвать прожигателем жизни. В мае 1706 года он даже серьезно помышлял о самоубийстве. Бонапарт все еще ненавидел французов, сетуя на то, что его земляки корсиканцы страдают под тяжелой десницей французских угнетателей. Много лет спустя он писал: «Дом принуждал меня любить народ, который я должен был ненавидеть в силу естественных причин». Ему довелось еще несколько раз побывать в Париже до того, как грянула революция. В одно из таких посещений он впервые познал женщину, переспав с молоденькой проституткой, которую подцепил в Пале-Рояль в ноябре 1787 года. До этого он влюблялся в Каролину де Коломбье, но дело не пошло дальше того, что они «вместе лакомились вишнями». Его угнетали не только тоска по дому или страдания родной Корсики под французским игом. Хотя в качестве субалтерн-офицера он получал неплохое жалованье, большая часть уходила на помощь овдовевшей матери и семерым братьям и сестрам, влачившим теперь жалкое существование. Перспективы получения следующего чина оставались неопределенными.

Наполеон рассказывает о том, каким он предстал перед своим братом Жозефом во время очередного посещения Корсики в 1786 году, приехав с чемоданами, «один из которых был в несколько раз больше, чем тот, в котором лежали личные вещи». Чемодан, о котором вспоминает Жозеф, был битком набит книгами. Наполеон взял с собой Плутарха, Платона, Тита Ливия и Тацита, а из более современных ему философов - Монтеня, Монтескье и Рейналя. Его. также страстно увлекали поэмы Оссиана, кельтского барда, чье настоящее имя было Джеймс Макферсон. Его переводы на французский впервые, появились в 1771 году. Однако, судя по его мемуарам, Наполеон в юности отдавал предпочтение «Руссо («мой кумир») и культу чувственности».

Наполеон стал поддерживать Французскую революцию с того самого момента, как в июле 1789 года на смену Генеральным штатам пришло Конституционное собрание. Он поверил в то, что революция означает возрождение Франции и, что еще более важно, его родины - Корсики. Неудавшаяся попытка Людовика XVI тайно скрыться из Парижа, побег в Варен окончательно превратили Наполеона в убежденного республиканца. Правда, нужно сделать оговорку: большую часть времени в первые года революции он провел на Корсике, занявшись там политическими интригами, целью которых было создание революционной Корсики, надежного союзника Франции. Посещения континента будили в нем мрачные мысли. Он испытывал крайнее отвращение к анархии, которую застал там в 1791 году, а толпы, штурмовавшие на его глазах Тюильри в августе следующего года, он назвал «отъявленным сбродом и подонками».

Но даже и после этого он приветствовал революцию как «всеобщее народное восстание против привилегированных классов». По его словам, «новая Франция продемонстрировала всему миру уникальное явление: 25 миллионов душ, равных между собой, управляемых одними и теми же законами и постановлениями, одним правительством. Все перемены находились в гармонии с благом народа, с его правами и с прогрессом цивилизации».

А на Корсику тем временем вернулся ее национальный герой генерал Паоли и опять возглавил борьбу против французов. В «гражданине Буонапарте» он сразу разглядел угрозу, поскольку тот был настроен, по мнению генерала, слишком профранцузски, слишком по-революционному. В июне 1793 года Наполеон и его семья бежали с Корейки. «Эта страна не для нас» - так он сказал своей матери.

Бывший дворянин стал махровым якобинцем, будучи принятым в этот клуб по причине своей бедности и чахлого дворянства семьи Бонапартов. Наполеона назначили командиром артиллерии во время осады Тулона, которая длилась с сентября по декабрь 1793 года. Тулон, сытый по горло местными излишествами и последствиями официальной политики террора, восстал против парижского Конвента и пригласил на помощь англичан. Здесь Наполеон нашел себя. Об этом случае он написал многие годы спустя: «Именно там я и проявил впервые те выдающиеся военные дарования, которые принесли столько славы французскому оружию». Он правильно расположил батареи, огонь которых сметал все на своем пути, по английскому флоту была открыта пальба раскаленными ядрами, «чтобы спалить корабли деспотов» (его слова). Вражеские суда вынуждены были покинуть гавань. Падение роялистского Тулона было всецело заслугой одного Наполеона. Всю осаду он находился на батареях, даже спал на земле у орудий. Он лично взял в плен английского генерала и был ранен штыком в ногу. Под Наполеоном было убито две лошади. В его рапорте военному министру говорилось: «Я обещал вам полный успех и, как видите, сдержал свое слово». Взятие Тулона произвело такое впечатление на Конвент, что Наполеону был присвоен чин бригадного генерала и его назначили командовать артиллерией экспедиционной французской армии в Италии. Наполеону удалось раздавить еще один заговор роялистов в Тулоне.

В то время как артиллерия майора Бонапарта громила Тулон, тринадцатилетний прусский офицер был свидетелем боев на Рейне, которые вела его армия с французами. Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц служил тогда фаненюнкером (прапорщиком) в полку принца Фердинанда и наблюдал за тем, как революционные войска применяют новую тактику и дерутся с фанатизмом, бросаясь в отчаянные атаки с пением «Марсельезы». Этому офицеру суждено было написать книгу, которую будут читать либо как гениальный трактат о войне, либо, выражаясь словами Лидделл Гарта, как «прусскую «Марсельезу», которая горячила кровь и опьяняла мозг».

В течение довольно продолжительного времени Наполеон был якобинцем, по убеждениям, заявляя: «Maрат и Робеспьер - вот мои святые». Многое объясняется тем фактом, что у него на руках была немалочисленная семья - его обожаемая матушка, братья Жозеф, Люсьен, Луи и Жером, сестры Элиза, Каролина и Паулина, а законы корсиканских кланов подразумевали, что если преуспевает один член семьи, то он должен заботиться и об остальных из своего клана. Справедливости ради следует признать, что идейные убеждения Наполеона не были показными, рассчитанными на кусок хлеба, карьеру и безопасность от террора и гильотины. Он зачастую выражал настолько экстремистские взгляды, что за ним прочно утвердилась репутация «террориста» - человека, поддерживающего и помогающего властям проводить политику террора. Да и позднее сам Наполеон никогда не отрицал, что в молодости придерживался таких взглядов, признав на острове Святой Елены: «Я был очень молод, и в моей голове царил идейный разброд». Он утверждал также, что «Робеспьер обладал гораздо большей политической проницательностью и чутьем, чем это за ним обычно признают». Брат Неподкупного Огюстен стал его закадычным другом - он был известен как почитатель таланта низкорослого генерала, «Все тогда свыклись с мыслью о смерти, - рассказывал он графу Бертрану в 1821 году, незадолго до своей кончины. - Мы ее видели перед собой каждый день и свыклись с этим». В другом случае он заметил, что, будь семья Бонапартов чуть побогаче и познатнее, его головокружительная карьера могла бы так и не состояться. Он отбросил остатки внешнего лоска, который еще сохранился у него, и нарочито огрубил свои манеры и внешность, заискивая перед санкюлотами. Именно в те дни он позаимствовал у них жаргонизм и ругательства, от которых так и не смог потом избавиться. Баррас припоминает, как ему удалось разглядеть в Бонапарте поразительное сходство с Маратом, самым кровавым якобинцем. Он описывает также, как Наполеон втирался в доверие к одному из наиболее влиятельных друзей младшего брата Робеспьера, обхаживая его жену. Дело дошло даже до того, что он носил за ней ее перчатки и веер, как паж. Баррас рассказывает еще об одном смехотворном случае поведения гражданина генерала, на обеде, данном в честь комиссаров Конвента одним из местных революционных комитетов. «Уже тогда, он пытался играть двойную роль, которая позднее стала естественной для него, и ухитрился побывать на обеде с комиссарами, что доставило, ему особую радость, и сбегать в соседнюю комнату посидеть с санкюлотами, как бы извиняясь перед ними за свое отсутствие».

В период якобинской диктатуры Бонапарт впервые начал серьезно приглядываться к политикам. Девять (позднее двенадцать) членов Комитета общественной безопасности образовали, орган с диктаторскими полномочиями, деятельность которого должна была основываться на принципе общей воли, заимствованном у Руссо. По этой теории выходило, что самые лучшие и мудрые люди будут решать, какие меры следует предпринять в Интересах общества. Система представительной демократии отвергалась. В апреле 1793 года эти люди взяли власть Во Франции в свои руки и стали править по законам военного времени, посылая несогласных на гильотину и совершай массовые казни. Все это творилось во имя спасения революции от армий старорежимной Европы. Террор был изобретением Дантона; говоря строго объективно, этот термин обозначал использование самых радикальных средств для того, чтобы поставить всю нацию под ружье. По закону «о подозрительных» смертная казнь распространялась не только на явных врагов, таких, например, как возвратившиеся эмигранты, но и на тех, кто возбудил к себе подозрительность своей недостаточной преданностью делу революции. Ими могли быть и генералы, проигравшие сражение. Дантон объявил, что Республика не может считать себя в безопасности, пока жив хотя бы один ее противник; даже «безразличных» следовало отлавливать. А затем коллеги и самого Дантона послали на эшафот; посчитав его недостаточно радикальным. С момента устранения Дантона в комитете безраздельно властвовал Максимилиан Робеспьер. Один из его друзей, Арман де Сен-Жюст, предупреждал, что пои определенных обстоятельствах общая воля может подвергнуться «извращениям»; и тогда она может предстать в любой мыслимой форме - «через двадцать лет может произойти даже реставрация монархии». (В «Происхождении тоталитарной демократии» говорится по этому поводу: «Наполеону потребовалось менее двадцати лет, чтобы заявить, что он является воплощением воли всей французской наций, и найти этому теоретическое обоснование»). Террор стал настолько разнузданным, что фактически превратился в массовые убийства ни в чем не повинных людей и его начали опасаться даже сами якобинцы. После переворота 9 термидора в стране установился более снисходительный режим, а сторонники Робеспьера сами отправились на гильотину.

Как мы уже убедились, Наполеон всегда питал некоторую слабость к Робеспьеру, подчеркивая, что «Марат, де Варенн, Фуше и другие были несравненно более жестокими и кровожадными». Его уважением пользовался и Лазар Карно, прозванный «архитектором победы». Его безжалостность и организаторский талант помогли восстановить рухнувшую французскую систему набора рекрутов и превратить недисциплинированную толпу в грозную боевую силу. Этот уроженец Бургундии, бывший в 1789 году саперным капитаном, ненавидел знать еще более люто, нежели сам Робеспьер; Бонапарт утверждает, что последнему иногда даже приходилось сдерживать Карно, посылавшего слишком многих на Гильотину.

Термидорианский переворот и падение Робеспьера явились для Наполеона сокрушительным ударом. Арестованный в следующем месяце как сторонник Робеспьера, несколько недель он провел в тревожном ожидании казни, которая была вполне реальна. Термидорианцы сами были якобинцами и террористами, людьми, которые проголосовали за казнь Людовика XVI. Они захватили власть, потому что испугались за свои жизни. Гражданина Бонапарта они рассматривали как потенциально опасного экстремиста. Положение, в котором он оказался, было настолько серьезным, что лейтенант Бюно (бывший сержант, отличившийся при осаде Тулона) предложил устроить побег из тюрьмы. К счастью, начальник Бонапарта убедил следственную комиссию, что Директория не может позволить себе разбрасываться такими талантливыми воинами, и спас его жизнь.

После освобождения Наполеон сделал ошибку, отказавшись от назначения в Вандею на подавление восстания роялистов, и стал получать лишь половинное жалованье. Ему и прежде не хватало денег, но теперь он впервые испытал, что такое настоящая бедность. В довершение ко всему какое-то время ему вообще не платили ничего. Жил он в третьеразрядной гостинице рядом с площадью Победы, а столоваться ему приходилось в дешевеньких кафе, причем деньги на оплату обедов он заворачивал в бумагу, чтобы никто не увидел, как мало он тратит. Мундир на нем сильно истрепался, о новых перчатках не могло быть и речи. Жозеф посылал ему небольшие суммы, которые не дали Наполеону умереть с голоду. Только чудо спасло его от самоубийства (а он думал уже о том, чтобы утопиться в Сене) - ему удалось занять деньги.

После 19 термидора 1794 года и падения Робеспьера Наполеону казалось маловероятным, что ему когда-либо снова придется служить во французской армии. Он попытался наняться к туркам, но безуспешно. В те дни с ним часто виделся Бурьен, который вспоминает, что «он всегда был задумчив, часто объят тревогой, пребывая в подавленном настроении... Все его планы рушились. Ни на одно из своих прошений он так и не получил ответ. Это пренебрежение изъедало его, точило его душу. Ему не терпелось окунуться в гущу деятельности. Мысль о том, что он всего лишь частичка толпы, была для него невыносима».

Приятельница Стендаля (ставшая одним из его первых биографов) так вспоминала встречу с безработным гражданином генералом в начале 1795 года: «По правде говоря, такого исхудавшего и странного создания я не встречала до этого никогда в жизни. Огромные «уши спаниеля» — тогдашняя модная прическа - доходили ему до плеч. Сквозь эту густую, путаную шевелюру на вас мрачно смотрели пронзительные итальянские глаза. Он никак не производил впечатление гения, скорее наоборот, при взгляде на него казалось, что с этим человеком лучше не встречаться где-нибудь ночью в лесу».

Париж, в котором Наполеон чуть не умер с голоду, выглядел теперь куда веселее, чем при Робеспьере. Он писал своему брату Жозефу в июле 1795 года: «Роскошь, удовольствия и искусство возрождаются здесь с Поразительной быстротой. Вчера в театре оперы был бенефис одной актрисы, давали «Федру». Несмотря на бешеную стоимость билетов к двум часам собралось море народу. Снова появились экипажи и франты, и их исчезновение кажется лишь дурным сном. Для людей с деньгами доступны все радости жизни. Думать некогда, и просто невозможно оставаться мрачным и насупленным в таком вихре веселья, шуток и смеха. Повсюду видны красивые, элегантные женщины - в театрах, в открытых экипажах, в библиотеках. Эти прелестные создания проникли даже в кабинеты ученых».

Несмотря на свое якобинство и отказ от привилегий Наполеон никогда не забывал то, что вбил в него Карло - свое благородное происхождение. Он яростно обличал привилегии, потому что это было выгодно и необходимо, во-первых, для сохранения жизни, а во-вторых, для быстрой карьеры. Но больше всего он выступал против привилегий тогда, когда этими привилегиями пользовались другие, а не он сам. Позже, несмотря на его упорные утверждения, что «настоящий талант всегда пробьет себе дорогу», он не мог побороть в себе искушение заверить Меттерниха в своем аристократическом происхождении к древности своего рода. В душе Меттерних здорово позабавился. Это убеждение являлось очень важным элементом фундамента, на котором базировались его самоуважение и уверенность в своем предназначении стать лидером нации. В противоположность ему, у Адольфа Гитлера вообще не было никаких поползновений на благородство своего происхождения. Когда он стал играть в Европе доминирующую роль, то назвал Венгрию самым прогнившим сообществом новой Европы, по «вполне очевидной» причине - ею до сих пор управляла аристократия. Однажды ночью в 1941 году он с возмущением вспоминал о том, что в мире его юности «каждый человек ценился не в меру своих заслуг или способностей, а по своему происхождению». Если Бонапарт втайне преклонялся перед голубой кровью, то Гитлер клеймил знать старорежимной Франции как «ублюдков и дегенератов».

Анализ книг, прочитанных Гитлером с самого раннего возраста, показывает его прогерманскую ориентацию, хотя по национальности он был австрийцем. Первой из этих книг было популярное изложение франкопрусской войны 1870-71 гг., снабженное иллюстрациями. Гитлер писал, что после прочтения этой истории он «вынужден был поверить в то, что не все немцы имели честь принадлежать к рейху Бисмарка, испытывая тайную зависть к тем, кому повезло».

Почему произошло так, а не иначе, он узнал лишь после того, как стал ходить в среднюю школу в Линце, где неотразимое впечатление на него произвели уроки некоего доктора Петча. Именно там, в школе, Гитлеру привили, Как он выражался позднее, «чувство пылкой любви к моей германо-австрийской родине и глубокой ненависти к австрийскому государству, вместе с убеждением, что дом Габсбургов не любил, да и не мог любить нас, немцев».

Он родился 20 апреля 1889 года в Браунау-на-Инне, маленьком городке на австро-баварской границе, где таможенным чиновником служил его отец. Двумя годами позже семейство Гитлеров переехало на -жительство в город Пассау, значительно превосходивший Браунау по территории и числу жителей. В начале 1895 года Алоиз Гитлер ушел в отставку и купил ферму в Хафельде, поблизости от маленького торгового городка Ламбаха, располагавшегося в тридцати милях от Линца. На этой ферме он держал пчел и ухаживал за фруктовым садом. Однако вскоре выяснилось, что занятие это малоприбыльное, и даже разорительное, и поэтому после непродолжительного пребывания в Ламбахе семья перебралась в коттедж с садиком, находившийся в Леодинге, большой деревне недалеко от Линца, где Алоиз, все равно настояв на своем, завел несколько ульев с пчелами. У Адольфа сохранились «приятные воспоминания о лесах и полях».

Его робкая и пугливая, как мышка, мать, Клара Пецль - одна из немногих, к кому Гитлер испытывал искреннюю привязанность, - походила на Летицию Буонапарте лишь своей набожностью. Происходя из того же крестьянского рода, что и Алоиз (она была его троюродной сестрой), фрау Гитлер была на двадцать три года моложе своего грубого, с замашками тирана мужа, который внушал ей постоянный страх. Ранее, во время первого брака Алоиза, она была ему приемной дочерью, а затем уехала в Вену, где работала служанкой. Незадолго до смерти второй жены Алоиза она вернулась в дом в качестве экономки, а затем, выждав положенный срок, стала третьей супругой Алоиза Гитлера. К моменту рождения Адольфа Алоизу было уже за пятьдесят. У них были еще один сын, Эдмунд, появившийся на свет в 1894 году, но едва переживший младенчество, и дочь Паула, родившаяся двумя годами позже. На попечении Клары находились также двое детей от второго брака ее мужа: Алоиз-младший 1882 года рождения и Анжела 1883 года рождения. Тихая, добрая, беззаветно преданная детям Клара была исключительно трудолюбивой женщиной и содержала дом в образцовом порядке.

У Алоиза Гитлера, человека крутого и вспыльчивого нрава, была тяжелая рука, и не проходило дня, чтобы от него не доставалось кому-нибудь из мальчиков. Хуже всего приходилось Алоизу, и в свои 14 лет он сбежал из дома в Париж, став там официантом. С Адольфом отец обращался чуть получше. Как вспоминал потом фюрер, он довел отца до белого каления тем, что отказался даже и думать о карьере таможенного чиновника. Он хотел стать художником. «Естественно, ситуация, возникшая впоследствии, была не из приятных, - писал Гитлер в «Майн кампф».- Старик страшно разозлился, да и я тоже обиделся, хотя любил его». И добавляет: «У меня возникала тошнота при мысли о том, что некогда я буду сидеть за письменным столом в каком-то учреждении, и что не смогу распоряжаться временем по своему усмотрению, и всю жизнь мне придется провести, заполняя формуляры».

Средняя школа в Линце была достойным представителем довольно неплохой по тем временам австрийской системы народного образования, и не следует ее недооценивать. Среди педагогов, работавших там, попадались подлинные мастера своего дела, что подтверждается восторженным отзывом Адольфа об уроках доктора Петча. Школьная программа не предусматривала изучения латинского и греческого языков, имея своей задачей подготовить учащихся к получению коммерческих и технических профессий. Там преподавали немецкий и французский языки, историю, Географию, математику, химию, физику, естествознание и рисование. Несмотря на бойкий и развитый ум, что признают все, кто обучал его, по всем предметам, кроме рисования, мальчик успевал плохо. Даже по истории его знания оценивались всего лишь как удовлетворительные. Причиной слабой успеваемости была лень. Но в то же время по рисованию он неизменно получал высший бал.

Это не помешало фюреру позже утверждать в «Майн кампф»: «Школьные задания, которые нам давали, были до смехотворного легки, и мне удавалось больше времени проводить на открытом воздухе». От дома до школы пешком добираться нужно было целый час, и в плохую погоду он отправлялся туда на поезде; потом он жил на квартире в Линце вместе с пятью школьными товарищами. Один из них, Йозеф Кемплингер, вспоминает: «Мы все любили его за поведение в классе и на площадке для игр». И добавляет: «Он был не из трусливых». Преподаватели оспаривали эту точку зрения Доктор Хюмер считал будущего фюрера «неуживчивым, своенравным, капризным и раздражительным», он вспоминал в своих записках, что «худой юноша с бледным лицом... требовал от своих товарищей безусловного подчинения, выступая в роли вождя». Другой преподаватель вспоминал, как Адольф Гитлер разговаривал с деревьями, шелестящими листвой на ветру, и придумывал их ответы. Скорее всего он не отличался особой физической силой, поскольку у него было не все в порядке с легкими. На самом раннем его изображении (ему тогда было 6 лет) можно увидеть лицо, типичное для туберкулезника, хотя туберкулезом он все-таки не болел.[8]

В «Майн кампф» он пишет, что ему пришлось оставить школу по совету врача, рекомендовавшего матери освободить его от занятий по меньшей мере на год.

Адольф утверждает, что у него возникло чувство тяжелой утраты и обездоленности, когда в январе 1903 года от удара внезапно скончался старый Алоиз Гитлер, однако есть основания не доверять этому утверждению - Адольф явно не скорбил о своем старом отце так, как Наполеон оплакивал Карло. В своем кругу Алоиз никак не мог считаться неудачником и пользовался определенным уважением и авторитетом. Ведущая газета Линца поместила о нем некролог, в котором описывала его жизненный путь, который неуклонно развивался по возрастающей. Его вдова осталась вполне обеспеченной по тогдашним понятиям, так что и семье в целом удалось сохранить прежний уровень жизни. Теперь она могла баловать своего ненаглядного сыночка Адольфа сколько ее душе было угодно. Когда тот в 1905 году бросил школу, она позволила ему бездельничать и шататься по улицам вместе с другими молодыми повесами. Он питал страсть к франтовству и действительно постарался побыстрее обзавестись самой модной для его класса одеждой и не забыл приобрести тросточку с набалдашником из слоновой кости. Так же, как Наполеон твердо решил посвятить себя военной карьере, Гитлер решил стать знаменитым художником и постудить на учебу в военную академию изящных искусств. Он съездил в столицу и один или два раза побывал в опере. В Вене ему повстречался некий Густл Кубичек, разделявший его музыкальные пристрастия. На этой почве у них произошло знакомство, переросшее потом в дружбу.

В декабре 1907 года умерла Клара Гитлер. Весь предыдущий год она страдала от ракового заболевания, которое продолжало прогрессировать несмотря на операцию по удалению груди. Ее лечащий доктор Эдвард Блох вспоминал: «За всю свою долгую врачебную практику мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то так убивался своим горем, как Адольф Гитлер». Старый врач был очень добрым и отзывчивым человеком, и Гитлер не забыл этого, разрешив ему эмигрировать несмотря на его еврейское происхождение.

В сентябре 1907 года, в возрасте восемнадцати с половиной лет, Адольф Гитлер снял комнату в Вене, в районе вокзала Вестбанхов, откуда отправлялись поезда на Линц, доставив своим отъездом большие переживания матери, и так испытывавшей невыносимые как физические, так и душевные боли. Хозяйкой квартиры была сморщенная от старости полька, совершенно не смотревшая за порядком, в комнатах вечно было полно пыли, мусора и насекомых. Однако это не смутило приятеля Гитлера Кубичека, который присоединился к нему и жил там некоторое время. Не успев как следует обосноваться в Вене, Гитлер испытал первое серьезное разочарование в своей жизни. Его постигла неудача на вступительных экзаменах в академию изящных искусств. Это известие «было для меня полной неожиданностью, как гром среди ясного неба». Он Намеревался стать архитектором, не имея для этого соответствующей предварительной подготовки. Тем не менее остался в Вене, ходил по музеям, осматривал достопримечательности, посещал оперу, покупая билеты на самые дешевые места. Ничто не могло заставить его изменить своего решения стать художником или архитектором. О том, чтобы подыскать какую-нибудь работу и зарабатывать себе на хлеб насущный, он даже не помышлял. От отца у него осталось небольшое наследство, очевидно, и мать завещала ему кое-что; вдобавок после ее смерти он стал получать пенсию, которая ему была положена как сироте. Его месячные доходы составляли 83 кроны, что равнялось заработку младшего школьного учителя. Благодаря потаканиям матушки у него остался отличный гардероб. Адольф не курил и не употреблял спиртных напитков - весьма необычное явление для восемнадцатилетнего юноши. По данным одного немецкого исследования, он «не тратил времени и на любовные связи».

В 12 лет ему впервые посчастливилось увидеть оперу «Лоэнгрин». «Я был сразу же очарован. Мое восхищение искусством байрейтского маэстро не знало границ. Снова и снова меня тянуло в театр слушать его оперы». Время возникновения у него первых политических амбиций Гитлер относит к тому моменту, когда он увидел постановку «Ринци», в завязке сюжета которой лежит трагедия римского трибуна. «Тристан», по мнению Гитлера, являлся лучшим произведением Вагнера. В январе 1942 года на него нахлынули ностальгические воспоминания: «В начале этого века существовали люди, которых называли вагнерианцами. У поклонников других композиторов такого специального термина не было. Какую же радость доставляла мне каждая работа Вагнера!» Адольф ходил в Венскую государственную оперу всякий раз, когда мог себе это позволить. Трудно преувеличить влияние творчества этого композитора на Гитлера, который Сравнивал его с Фридрихом Великим и Мартином Лютером, благодаря Вагнеру Гитлер смог в какой-то мере ощутить пульс творческой жизни Германии начала двадцатого века, в атмосфере которой доминировали Шопенгауэр и Ницше. Вагнер первым из них с энтузиазмом воспринял интерпретацию музыки как непосредственного языка воли, и не случайно Ницше посвятил свой труд «Рождение трагедии» Композитору. Хотя и косвенным образом, но именно от Ницше фюрер перенял свое отрицание того, что позднее стал называть «изнеженной, иудейско-христианской этикой жалости». И это несмотря на то, что сам философ презирал национализм и антисемитизм точно так же, как он стал вскоре презирать и самого Вагнера.

Юному Адольфу необычайно импонировало вагнеровское сочетание эгоизма, цинизма и романтизма. Первое известноё увлечение Гитлера походило больше на фантазию, Серьезно заболев, его мать переехала в Урфар, пригород Линца. И вот здесь, гуляя однажды с Кубичеком, Адольф увидел высокую, как статуя, белокурую девушку, «настоящую валькирию». Он тут же признался Кубичеку: «Я влюблен в нее». Эта девушка была на два года старше его, ее звали Стефани Янстен, до этого она уже училась в Мюнхене и Вене, и за ней толпами ходили обожатели. Не миновала эта участь и Гитлера, который стал, как собачка, следовать по ее пятам, и однажды во время праздника цветов она бросила в него розу, но он так и не посмел заговорить. Правда, затем написал ей, что он собирается поступить в академию изящных искусств, что она должна ждать, пока он не вернется и не женится на ней. Девушку это письмо сильно озадачило, поскольку отправитель был ей совершенно неизвестен. Адольф сочинял стихи в ее честь и месяцами мечтал о ней. Кубичеку он даже сказал, что подумывает о том, не утопиться ли в Дунае, но это было невозможно: по мысли Гитлера, такой акт следовало совершить вместе, а девушка даже не знала о его существовании. И реализация этого плана натолкнулась на непреодолимое препятствие.

Вена, в которой он оказался, была столицей многонациональной империи, округлявшей свои владения путем заключения междинастических браков. Она являлась преемницей старой Священной Римской империи, но в тоже время была первым современным многонациональным государством, различные части которого образовали органичное экономическое единство, несмотря на тот факт, что многие народы этой империи испытывали друг к другу неприязнь. Полная феодальной помпезности, возглавляемая древней августейшей династией и управляемая высокомерной заносчивой аристократией, Вена была в то же время городом Фрейда, Густава Климта и Оскара Кокошки, Рихарда Штрауса, Малера и Альбана Берга, Роберта Музиля, Гуго фон Хофманшталя и Карла Крауса. И все же юный Гитлер находил мало поводов для восхищения, хотя и признавал определенные блеск и шик, отличавшие этот город.

В центре и во внутреннем городе хорошо чувствовалось биение пульса империи с населением в 52 миллиона человек. Вена была полна опасного очарования государства, состоящего из многих, совершенно разных национальностей. Ослепительная роскошь двора, как магнитом, притягивала к себе интеллект и богатство со всей империи... Вена представляла собой зрелище, которое заставляло думать о ней, как о королеве, восседающей на троне, чей властный жест объединял разноязычный конгломерат, живший под скипетром Габсбургов.

Но, по словам Гитлера, «бьющее в глаза великолепие столицы затмевало печальные симптомы слабоумного упадка и гниения, которым характеризовалось в целом состояние дел в государстве».

Ужасающее впечатление на Гитлера производил рейхсрат (парламент). «Бурное скопление людей, которые отчаянно жестикулируют и орут друг на друга, а какой-то жалкий старикашка звонит в колокольчик и изо всех сил старается, навести порядок, призывая парламентариев вспомнить о чувстве собственного достоинства». Гитлер не мог удержаться от смеха. В следующее его посещение палата была пуста, если не считать нескольких зевавших от скуки депутатов. Он признавался позже: «В свете моего тогдашнего отношения к дому Габсбургов даже саму мысль о диктатуре я рассматривал как преступление против свободы и разума». В то время Гитлер не видел альтернативы парламентской системе. Он Сделал вывод: «Если парламент и бесполезен, то Габсбурги еще хуже». Нет сомнений, что своей ненавистью к демократии Гитлер обязан тому, что ему довелось наблюдать здесь в начале этого Века.

В «Майн кампф» Гитлер пишет о бедности в Вене. «Здесь в яростном контрасте смещались ослепительная роскошь и отвратительная нищета... Тысячи безработных слоняются без дела перед дворцами на Рингштрассе; бездомные ютятся в грязи и мраке под мостами... И даже сегодня (1923 год) я не могу без содрогания думать об ужасных трущобах, в которых прозябали люди, о ночлежках и обо всех других проявлениях темных сторон жизни».

Он знал, о чем говорил, но все это ему пришлось испытать по своей вине. Он отказался от какой-либо иной карьеры, кроме архитектуры или живописи. Вторая попытка поступить в академию в сентябре 1908 года также закончилась неудачей: его рисунки были отвергнуты как не соответствовавшие стандартным требованиям. Чашу позора и унижения пришлось испить до дна. Однако вместо того чтобы попытаться найти работу (а ведь ему не составило бы особого труда устроится клерком или приказчиком в магазин), он обрубил все связи со своими многими друзьями, снял комнату, в другом месте и принялся изучать политику. Больше всего его привлекали деятели, исповедовавшие крайний германский национализм. К ним принадлежали Карл Люгер - мэр Вены и лидер христианско-социальной партии, лишенный сана монах-цистерцианец Йорг Ланц фон Либенфальс - приор «Ордена Нового Храма» и Георг Риттер фон Шенерер - руководитель пангерманского движения. Все трое были ярыми антисемитами. Молодому человеку, скатившемуся вниз по социальной лестнице, у которого были развенчаны все его иллюзии о собственной значимости, чувство превосходства над кем-нибудь, не говоря уже о евреях, давало возможность самоутвердиться. Его собственные отчаянные обстоятельства породили в нем экстремизм. Отречение Шонерера от Габсбургов и от католической веры также нашло отклик в его душе, хотя он был еще не совсем готов к тому, чтобы отказаться от религии, столь дорогой его любимой матери.

Нельзя с полной уверенностью утверждать, что, как и у молодого Наполеона, формирование мировоззрения Гитлера шло в ногу со временем. Существовало противоречие между широтой и глубиной познания Адольфа, почерпнутых им из книг. И здесь не имеет значения, читал ли он запоем, пожирая книги, как он утверждает, или просто вбирал в себя информацию из популярных журналов и книг. Совершенно ясно одно - его чтение было бессистемным и непоследовательным. Если он в поэзии восхищался Гете и Шиллером, то в прозе его вкусы были до удивления примитивными. Доказательством этому служит его увлечение детскими приключенческими романами Карла Мая о ковбоях и индейцах.

Хотя юный Адольф и не соглашался с программой Карла Люгера, предусматривавшей спасение габсбургской империи через возрождение Вены, и сожалел о том, что его христианско-социальная партия является «антисемитской лишь внешне», тем не менее на него произвела впечатление искусная тактика Люгера. Он сравнивал ее с неуклюжими и топорными приемами Георга фон Шонерера. Люгер «видел слишком отчетливо, что в нашу эпоху высшие слои общества утеряли свою политическую боевую мощь... В качестве социальной опоры для своей новой партии он избрал тот средний класс, которому грозит уничтожение». Его поражала хитрая политика Люгера в отношении католической церкви и то, как ему удавалось привлекать на свою сторону многих молодых священников. «Особым талантом доктора Люгера», по мнению Гитлера, являлся «его редкий дар проникать в природу человека и всегда принимать людей такими, какими они были, не приписывая им каких-то несуществующих благородных порывов».

К осени 1909 года финансы Гитлера пришли в плачевное состояние. Он истратил все деньги, доставшиеся ему от родителей, и не мог больше позволить себе снимать комнату. Он спал в кофейнях, на скамейках в парке, заложив в ломбард остатки своего гардероба, чтобы купить какой-то еды. Без гроша в кармане ему часто приходилось стоять в очередях у бесплатных суповых кухонь. Зима в том году наступила очень рано и была довольно суровой. Голодая, ежась от холода без пальто, Гитлер с трудом передвигал одеревенелые ноги, на которых из-за бесконечной ходьбы по снегу начинали отмерзать пальцы.

В декабре, когда силы его уже были на исходе, немытый и завшивленный, со свалявшимися волосами и заросшей бородой, он был принят в приют для бездомных на берегу Дуная. Его рваную одежду забрали на дезинфекцию, а ему выдали билет, дававший право на кровать, хлеб и суп в течение пяти дней. Этот период мог быть продлен, если он будет искать работу.

Некоторые сведения о жизни Гитлера в это время сообщает нам Нейнгольд Ханиш, говоривший по-немецки бродяга из Богемии, который спал на соседней койке, а в тридцатые годы написал рассказ «Я был приятелем Гитлера». Из его описания Адольфа перед нами встает фигура, похожая на кошмарное привидение, - исхудалое лицо, горящие глаза, борода и длинные волосы. Одет он был в неприглядное черное пальто (подарок от еврея - торговца поношенной одеждой) и засаленный котелок. Обнаружив, что его сосед по койке - художник, Ханиш сказал, что есть спрос на художественные почтовые открытки и небольшие картинки, и если Адольф нарисует несколько штук, то он поможет продать их. Их предприятие имело успех, и друзья поменяли место жительства, перейдя в мужское общежитие поблизости от еврейского квартала Леопольдштадт. Отдельную комнатушку там можно было снять всего за три кроны в неделю. В общежитии имелись столовая и читальня, а также помещение для стирки одежды. Летом 1910-го Гитлер рассорился со своим напарником, но продолжал жить в этом же общежитии до 1913 года, кое-как существуя на скудные доходы от продажи своих картин. Если бы в свое время Ханиш не помог ему, Гитлер скорее всего окончательно пропал бы.

Прежде чем Ханиш предложил продавать картины, они жили попрошайничеством, переноской багажа пассажиров на западном вокзале (интересно, доводилось ли Адольфу при этом встречаться со старыми знакомыми, приезжавшими из Линца?) или убирали снег на улицах. Когда Гитлер с триумфом вернулся в Вену после аншлюса 1938 года, он рассказал своим приближенным из числа высшего руководства рейха, что однажды вечером он убирал снег у входа в отель «Империаль» и наблюдал за тем, как эрцгерцог Карл и эрцгерцогиня Зита входили туда по красной ковровой дорожке. Это зрелище и доносившиеся из здания аккорды веселой музыки погрузили его в горестные раздумья о несправедливости жизни, и тогда он поклялся, что однажды обязательно войдет в «Империаль» по той же cамой дорожке. В своих воспоминаниях фюрер что-то поднапутал, потому что Карл и Зита до 1911 года не были женаты, а у Гитлера в то время еще было достаточно средств, и ему не нужно было наниматься сгребать снег. Нет оснований сомневаться в его неприязни к Габсбургам. В «Майн кампф» он констатирует, что немцы и австрийцы начали осознавать, что историческая миссия дома Габсбургов как правителей «первого рейха» закончилась после франко-прусской войны, когда родился «второй рейх» под эгидой династии Гогенцоллернрв.

Гитлер хотел увильнуть от призыва на службу в армию Габсбургов. Прожив пять лет в Вене, он решил бежать. Но куда? Несмотря на свое сельское происхождение и воспитание он тяготел к городам - центрам искусств. В немецкоязычном мире помимо Вены были лишь два таких города - Дрезден и Мюнхен. Саксония находилась сравнительно далеко, Мюнхен, столица Баварии, был рядом, да и родился Гитлер на баварской границе, поэтому сделать выбор не составило труда, и в мае 1913 года, солнечным воскресеньем, он прибыл на центральный железнодорожный вокзал Мюнхена поездом из Вены. Город, в котором он оказался, был окутан аурой романтичности. Там жили и творили многие известные немецкие композиторы. И хотя правившая здесь королевская семья Виттельсбахов вряд ли заслуживала такого уважения, как Гогенцоллерны, объединившие Германию, все же все члены ее были немцами, царствовавшими над другими немцами. Будучи истинным вагнерианцем, он одобрял то предпочтение, которое оказывал покойный Людвиг II этому композитору, и испытывал чувство глубокого восхищения при виде фантастических, похожих на сказку королевских дворцов и замков. Возможно, он питал определенное уважение к Людовику III и кронпринцу Рупрехту. Ведь они оба разговаривали на том баварском диалекте, звуки которого действовали, словно бальзам, на его израненную душу. В Мюнхене было три превосходных оперных театра, где Адольф мог слушать свою любимую. музыку. По этому поводу Ханиш выразился довольно замысловато: «В музыке Рихард Вагнер зажигал в нем яркий огонь».

Вместе с тем Гитлер не так уж часто посещал оперу, поскольку не мог этого себе позволять. Жил он теперь в доме одного портного по фамилии Попп и частично расплачивался с хозяином за проживание тем, что оказывал ему разного рода услуги - делал покупки в магазинах, носил уголь, выбивал пыль и т.д. Главным источником дохода, довольно непостоянного, служила работа в качестве туристического гида.

Гитлер продолжал рисовать и продавать почтовые открытки, хотя здесь, в Мюнхене, они расходились не так бойко, как в Вене, и частенько у него получались просрочки с внесением квартплаты. Питался он в основном хлебом и колбасой, однако при этом ухитрялся часто посещать кофейни или пивные, где ему представлялась возможность поболтать о политике. Читал он запоем. «Но все книжки были про политику и насчет того, как пробраться в парламент» - так вспоминала фрау Попп. Жизнь в Мюнхене пошла Гитлеру на пользу. На фотографии, сделанной в августе 1914 года, он выглядит вполне прилично - исчезла впалость щек, борода сбрита, одет опрятно. С семейством Поппов у него установились на удивление дружеские отношения. Позднее он вспоминал о чудесном времени, проведенном им в доме Поппов и вообще в Мюнхене, ссылаясь на «очарование волшебной столицы Виттельсбахов, которое привлекало туда всех, в ком чувство прекрасного не было заглушено жаждой наживы».

Ходит много домыслов о его уклонении от воинской повинности. Дело в том, что, когда ему все-таки пришлось явиться в Линц и предстать перед военно-медицинской призывной комиссией, его признали не годным к несению военной службы. Однако в трусости Гитлера упрекать нельзя: просто он не желал служить в армии Габсбургов. Войну он считал неизбежной: по его словам, «само существование германской нации было под вопросом». 3 августа 1914 года Гитлер подает петицию его величеству королю Людвигу III с просьбой позволить ему служить в баварском полку. Его призывают в запасной пехотный полк под командованием Листа, и в конце октября он уже принимает участие в первой битве на Ипре. В армии ему жилось настолько хорошо, что один офицер даже заметил, что полк Листа стал для Гитлера «словно дом родной». Он и сам писал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоскою по ним». На фронте он выполнял обязанности связного и считался образцовым солдатом, потому что был известен своей способностью доставить донесение под самым ожесточенным артобстрелом противника. В декабре 1914 года он был награжден Железным крестом второй степени. В октябре 1916 года, после ранения в ногу, его отправили долечиваться домой на несколько месяцев. В это время он посетил Мюнхен и Берлин, которые произвели на него ужасное впечатление широко распространенными там пораженческими настроениями. Гитлер отнес это на счет евреев и вражеской пропаганды. Именно тогда ему в голову впервые пришли мысли о том, чтобы после войны заняться политикой. На фронт он вернулся с удовольствием и в мае 1918 года получил от командования полка грамоту за храбрость, а в августе того же года был награжден Железным крестом первой степени. Следует упомянуть, что эту награду давали преимущественно офицерам. Это может показаться странным, но Гитлеру так и не удалось подняться по службе выше ефрейтора - командование посчитало, что ему «не хватало командирских качеств», но он был вполне доволен своей участью.

В октябре 1918 года ефрейтор Адольф Гитлер попал под многочасовой беглый обстрел газовыми снарядами англичан. Он так описывал свое состояние: «Мои глаза были как, горячие угли, меня обступила темнота». Вскоре его отправили в госпиталь в Померании. 10 ноября заплаканный капеллан пришел к раненым и сообщил, что война проиграна. Гитлер был настолько потрясен, что снова ослеп. «Кругом себя я почувствовал темноту, когда, пошатываясь и спотыкаясь, брел назад в свою палату, где сунул разламывающуюся от боли голову под подушку и сверху накрылся одеялом. Я так не плакал с тех пор, когда стоял у могилы своей матери. Во мне росла ненависть - ненависть к виновникам этого подлого, трусливого преступления». Его мир рухнул в одночасье. Война с ее бесчисленными жертвами оказалась напрасной.

С 1918 по 1920 год перспективы Адольфа Гитлера были мрачными как никогда. Рейх Гогенцоллернов рухнул, и весь общественный порядок, казалось, тоже был на грани пропасти. Власть в Берлине взяли в свои руки коммунисты-спартаковцы, возглавляемые Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом. Бавария стала социалистической республикой во главе с Куртом Эйснером. Вполне понятно, что германский средний класс, состоявший из добропорядочных, законопослушных мелких буржуа, оказался в панике. Страна кишела беженцами из Советской России, которые рассказывали об ужасных зверствах большевиков против буржуазии. (До 1914 года немецкий язык был широко распространен в России, и поэтому спасшиеся русские без труда живописали свои злоключения). На помощь средним классам пришли добровольческие отряды - неофициальные полувоенные формирования из окопных ветеранов. Залив кровью Берлин, они подавили выступления спартаковцев и «казнили» Розу Люксембург и Карла Либкнехта; в Мюнхене они пачками убивали сторонников советского режима и после того, как левое правительство Эйснера было свергнуто, а сам он убит. В середине 1919 года Версальский мирный договор явился для немцев почти таким же ударом, как и ноябрьское перемирие 1918 года. Германия должна была выплатить огромнейшие репарации, позволить французской армии оккупировать Рейнскую область, отказаться от своих колоний и сократить свою армию до 100000 штыков. Большая часть военнослужащих отказалась поверить в свое поражение - доказательством Этому послужила гордая выправка, прусской гвардии, торжественным маршем прошедшей через Бранденбургские ворота. Уж они-то никак не были похожи на разбитых, деморализованных солдат. Почти сразу же возник миф об «ударе ножом в спину». Националисты, не желавшие смириться с поражением, убедили всех, что враг восторжествовал лишь потому, что войска были преданы в тылу алчными банкирами, революционными агитаторами, рвавшимися к власти, и евреями, умолчав тот факт, что многие из вышеперечисленных храбро сражались за Германию.

Резкое сокращение войск для ефрейтора Гитлера могло означать лишь одно - он увольняется из армии. А в поверженной, голодающей Германии вряд ли могло найтись много желающих покупать его раскрашенные почтовые открытки. Следовательно, никак нельзя было Исключить возможность того, что он опять опустится на дно и погрузится в нищету, которую ему пришлось познать в Вене во время той страшной зимы 1909 года.

Наверное, никакие две вещи не могут так отличаться друг от друга, как карьеры Наполеона Бонапарта и Адольфа Гитлера в самом их начале. Один - кадровый офицер и бывший мелкопоместный дворянин, который сам загубил свою карьеру, сблизившись, с экстремистскими политиками-якобинцами, другой - рядовой солдат военного времени, бывший бродяга, преданно сражался, защищая не только свою страну, но и старые общественные структуры, и это при том, что, будучи на передовой, увидел войну во всех ее отвратительных проявлениях. В этом и заключалась ирония судьбы. Общим у этих двух людей было только то, что оба потерпели неудачу, а впереди маячило беспросветное забвение.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПУТЬ НАВЕРХ

Я увидел, как все вокруг меня закружилось, словно какая-то неведомая сила подхватила меня и понесла над землей.

НАПОЛЕОН БОНАПАРТ

Я вынужден был с сарказмом думать о своем личном будущем, которое до сих пор было для меня причиной стольких тревог.

АДОЛЬФ ГИТЛЕР. МАЙН КАМПФ

И в этом Наполеон и Гитлер разительно отличались друг от друга. Каждый шел к власти своей дорогой. Наполеон добился успеха всего лишь через четыре года после того, как получил под свое командование армию. В тридцать лет он стал властелином всей Франции в силу своего полководческого гения и благодаря удачному перевороту. Гитлеру же, после того как он вернулся к гражданской жизни, потребовалось для захвата власти тринадцать лет.

Директория правила Францией с 1795 по 1799 год. Власть находилась в руках пяти директоров, которые избирались Советом пятисот и Советом старейшин. Свергнувшие Робеспьера «термидорианцы», которые сейчас находились у власти, приняли закон о том, что две трети членов Совета должны были избираться из депутатов Конвента, предшествовавшего Директории. Тем самым они обрекли режим на непопулярность с самого начала. В воздухе постоянно висел страх переворотов то ли со стороны правых, которые могли возродить монархию, то ли со стороны левых, которые желали возврата к политике террора. Правительство плыло по течению, и все его меры были неэффективными. Инфляция росла бешеными темпами, а военное положение резко ухудшалось.

Не лучшим образом выглядела Веймарская республика. По конституции она также имела двухпалатный законодательный орган, но президент при этом располагал весьма обширными полумонархическими полномочиями. Страна стонала под бременем репараций, выплачивавшихся союзникам-победителям, на горизонте ясно вырисовывалась угроза коммунистической революции, и все это усугублялось галопирующей инфляцией. Положение и в самом деле было отчаянным. Часто сменявшиеся правительства казались просто беспомощными. Правые откровенно презирали официальную власть.

Мир во времена Директории поражал своим неистовым весельем и элегантностью, но едва ли он заслуживал восхищения. Наверное, это был период самого глубокого упадка нравов и морали за всю историю Франции, когда в обществе доминировали эгоистичные банкиры и финансисты. Париж буквально кишел разного рода дельцами и спекулянтами. У Веймарской республики было очень много общего с Директорией. В ресторанах и театрах веселье так же било ключом, люди (разумеется, те, кто мог себе это позволить) одевались так же элегантно. Это было время художественных экспериментов в мире искусств, время брожения. И здесь, как и в Париже конца XVIII века, деньги решали все. Карикатуры Герга Гросца, изображавшие спекулянтов, которые похваляются своим богатством в то время как герои войны выпрашивают милостыню на улицах, били не в бровь а в глаз.

Альберт Шпеер так описывает в своих мемуарах настроение очень многих немецких интеллектуалов, принадлежавших к среднему классу: «Работа Шпенглера «Упадок Запада» убедила меня, что мы живем в период загнивания, который имеет очень много сходства с соответствующим периодом в истории Римской империи: инфляция, упадок нравов, бессилие государственных органов. Его эссе «Пруссианизм и социализм» особенно взволновало меня выраженным в нем презрением к роскоши и комфорту». Шпеер опасался того, что «пессимистические предсказания Шпенглера» могут сбыться, и не верил пророчеству философа о приходе нового римского императора. Он считал коммунистическую революцию неизбежной.

К осени 1795 года роялисты в Париже почувствовали себя достаточно сильными, чтобы попытаться взять власть в свои руки. Части, расквартированные в столице, были ненадежны, а начальник парижского гарнизона генерал Мену вступил в тайные переговоры с инсургентами, большинство из которых были национальными гвардейцами. Член Директории Баррас сместил Мену и сам встал на его место, но ему было ясно, что в одиночку здесь не справиться. И вот, выпустив из тюрем несколько сотен якобинцев, он разыскал маленького робеспьеровского артиллериста, который так хорошо зарекомендовал себя при взятии Тулона. Найти его оказалось делом непростым, поскольку в измызганном кабачке, где Наполеон имел обыкновение сиживать, его не оказалось. Позднее Баррас утверждал, что Наполеон вел в это время переговоры с роялистами. Однако в самый последний момент он обнаружился и был назначен заместителем главнокомандующего. Было 9 часов вечера 13 вандемьера (5 октября), а следующим утром, на рассвете, ожидалось уже решительное выступление мятежников. Наполеон незамедлительно послал майора Мюрата с эскадроном драгун в артиллерийский полк близ Нейли. Мюрат выполнил приказ и пушки были доставлены вовремя. Как и ожидалось, мятежники выступили в предутренние часы. Главные события развернулись на Королевском мосту и на паперти церкви Святого Роха, там, где и предвидел Наполеон, сконцентрировавший в этих местах всю наличную артиллерию. Побоище было беспощадным, на паперти церкви Святого Роха осталась сплошная кровавая каша. Тех, кто укрылся в самой церкви, вынудили выйти оттуда под угрозой переколоть всех штыками. Бои продолжались до 9 часов утра 14 вандемьера, когда оставшиеся в живых роялисты в конце концов не выдержали и позорно бежали из Парижа, вызвав тем самим презрение Наполеона, упрекнувшего их в том, что «они забыли о долге французского солдата».

Наградой Наполеону стал чин полного генерала и назначение на пост командующего армией тыла. Его настоящая карьера только начиналась. Однако он не мог полностью воспользоваться плодами этой победы, поскольку из-за своей неотесанности не был вхож в высшее общество и из руководящих кругов был знаком лишь с одним Баррасом.

Этим недостатком Наполеона не замедлила воспользоваться гражданка Жозефина Богарне, 32-летняя креолка, бывшая графиня и вдова генерала Богарне (генерал был казнен в годы террора за плохое исполнение своих воинских обязанностей). Ее лучшей подругой была фаворитка Барраса Тереза Тилльен. Об этих двух женщинах ходили небеспочвенные слухи, что они обе танцевали перед Баррасом в обнаженном виде. Говорили также, что и самой Жозефине пришлось не раз переспать с «директором». Однако это было ей не в новинку - таким делом она занималась со многими высшими чиновниками режима. Широкий круг знакомств этой женщины произвел впечатление даже на. Фуше, главу тайной полиции, который сказал, что «она знает весь Париж». Он даже платил ей иногда за полезную информацию. Когда финансовые дела Жозефины пришли в полное расстройство, инстинкт подсказал ей, что маленький генерал - это та лошадка, на которую следует немедленно сделать ставку, и она постаралась возбудить его сексуальный интерес. Этим достижением, впрочем, ей не пришлось особенно гордиться, поскольку известно, что у Наполеона было по меньшей мере шестнадцать любовниц. Что касается карьеры Наполеона, то Жозефина оказалась ему полезной тем, что ввела его во внутренний мир Директории и убедила Барраса в личной преданности ему Наполеона.

В качестве командующего армией тыла Наполеон отвечал за поддержание законности и порядка в Париже. Он действовал круто, очистив парижскую полицию от тайных роялистов и закрыв клуб якобинского Пантеона. Не забывал он устраивать и свои личные дела. 9 марта 1796 года состоялась свадьба Наполеона и Жозефины Богарне. Он пребывал в плену иллюзий относительно ее немалого состояния (что оказалось блефом) и нуждался в ее контактах с правящей верхушкой. Кроме того, Наполеон и в самом деле влюбился в нее, За неделю до свадьбы его назначили командующим «итальянской армией», что брат Наполеона, Люсьен охарактеризовал как «приданое Барраса» за Жозефиной. Согласно плану Директории Наполеону предстояло перейти Альпы и вторгнуться в Северную Италию. Это вторжение на второстепенном участке фронта должно было сыграть отвлекающую роль и заставить венское правительство раздробить свои силы. Главным же театром военных действий должен был стать запад и юго-запад Германии, через которую французские войска решили попытаться вторгнуться в коренные австрийские владения. Для этой цели были подготовлены самые лучшие корпуса, и возглавлять их были назначены выдающиеся стратеги Моро и Журдан. Под их началом насчитывалось около 160000 солдат; они были прекрасно экипированы и вооружены. Для оснащения этих войск Директория не жалела средств, рассчитывая больше всего именно на них. У Наполеона же было всего 43000 солдат и офицеров, и от него не ожидали особых успехов. План был составлен Карно, бывшим во времена террора «архитектором победы».

Генерал Бонапарт прибыл в свой штаб в Ницце в конце марта 1796 года. О холодном приеме, оказанном ему генералами армии, стали ходить различные легенды, так же, впрочем, как и о способах, которыми он быстро их образумил и заставил беспрекословно выполнять свои приказания. Дело было в том, что эти генералы сначала приняли Наполеона за ловкого интригана, который был обязан своим назначением благосклонному отношению Барраса. Кроме того, план предстоящей кампании они считали неосуществимым. Этими генералами были Ожеро, выбившийся наверх из рядовых пехотинцев и служивший одно время в русской армии, Массена, бывший контрабандист, Лагарп, бывший швейцарский наемник, Серрюрье, ставший прапорщиком в 1754 году, когда ему было 12 лет, и Бертье, произведенный в полковники в 1778 году, во время американской войны. И все они не собирались дать себя запугать «какому-то волосатому коротышке-прощелыге», которому было всего-то 25 лет. И все же, по признанию Ожеро, в Наполеоне было что-то такое, чего они опасались (все они позже стали его маршалами). Отношение к нему генералов мало беспокоило Наполеона, но он пришел в ярость, ознакомившись с подлинным состоянием дел во вверенной ему армии. Те немногие средства, что отпускались Директорией на ее содержание, разворовывались быстро и бесцеремонно 43 тысячи человек жили на квартирах в Ницце и около Ниццы, питаясь неизвестно чем, одеваясь неизвестно во что. Не успел он приехать, как ему сообщили, что одна часть отказалась выполнить приказ о передислокации из-за полного отсутствия обуви у солдат. Развал в снабжении этой заброшенной и забытой армии сопровождался упадком дисциплины. Солдаты воочию видели повальное воровство, от которого они так страдали.

Наполеону предстояло решить ряд сложнейших проблем: он должен был одеть, обуть и привести в порядок весь этот сброд, и сделать это предстояло во время похода. Первое, что он предпринял, - распределил недельный запас хлеба, мяса и водки и отослал в Париж донесение с описанием состояния своего войска. Вместе с тем по своим боевым качествам эти люди были потенциально отличными солдатами; большую часть из них составляли уроженцы Дофине или южных районов. На острове Святой Елены он утверждал, что выпустил -следующий приказ по армии: «Солдаты! Вы голодны, босы и раздеты. Я поведу вас на самые богатые в мире равнины, где вы найдете богатые города и провинции. Вас там ждут честь, слава и богатство».

До этого он еще ни разу не водил армию в поход. Ему противостояла грозная сила - войска австрийцев и сардинцев, насчитывавшие 70000 хорошо вооруженных и обученных солдат регулярной армии, уверенных в своей непобедимости. Все проходы через Альпы контролировались ими. 9 апреля 1796 года Бонапарт двинул свои войска вперед, и 12 апреля произошло первое сражение с австрийскими войсками у Монтенотте, в котором австрийцы потеряли 3000 человек убитыми и ранеными. Два дня спустя Бонапарт нанес австрийцам еще одно поражение, на этот раз у Дего, а в промежутке между этими сражениями он наголову разбил пьемонтские войска у Миллезимо, захватив в плен целый корпус. Все эти битвы шли под проливным дождем на высоте более шестисот метров. Остатки пьемонтской армии были разбиты им у Мондови, после чего король Пьемонта запросил перемирия. Это был первый пример «блицкрига» - молниеносной войны, когда противник терпит поражение в первые же дни.

Вслед за этим настал черед австрийцев, которых Бонапарт сокрушил в сражении под Лоди за мост через реку Адду, происшедшем 10 мая 1796 года, причем главнокомандующий лично во главе гренадерского батальона бросился прямо под град пуль и картечи, которыми австрийцы осыпали мост. Именно тогда Бонапарт начал догадываться о том, что его ждет необыкновенная и блестящая судьба. «Я увидел, как все вокруг меня закружилось, словно какая-то неведомая сила подхватила меня и понесла над землей», - так через несколько лет он сказал генералу Горгаду. 15 мая он въехал в Милан, столицу одноименного австрийского герцогства. В июле фельдмаршал Вурмзер предпринял наступление двумя колоннами, имевшее целью снять осаду французов с Мантуи. Наполеон разбил Кваздановича у Локато 3 августа, а двумя днями позже нанес поражение самому Вурмзеру у Кастильоне, взяв в плен 20000 солдат и офицеров с 50 пушками в придачу. Несмотря на полученные подкрепления Вурмзер поспешил укрыться в мантуйской крепости. По иронии судьбы главное французское наступление против Австрии захлебнулось - Журдан потерпел поражение от эрцгерцога Карла, а Моро вынужден был отступить. В ноябре контрнаступление против наполеоновских войск возглавил вновь назначенный австрийский главнокомандующий Альвинци. Но после ожесточенного трехдневного сражения у Аркольского моста он был разбит. В этом сражении Наполеон повторил свой подвиг у Лоди. Трижды французы штурмовали мосты, и трижды их отбрасывали австрийцы, нанося большой урон. И тогда Наполеон со знаменем в руках лично возглавил атаку, завершившуюся взятием моста. Альвинци попытался возобновить активные боевые действия, но опять потерпел поражение у Риволи. Мантуя же капитулировала в феврале.

После взятия Мантуи Наполеон двинулся на север, в Тироль, угрожая непосредственно австрийским землям. В нескольких сражениях он разбил эрцгерцога Карла и отбросил его войска к Бреннерскому перевалу. Дорога на Вену была открыта, и там распространилась паника. Наполеон дошел до Земмеринга, стоявшего от столицы империи всего лишь в ста километрах. Австрийский двор понял опасность продолжения борьбы, и 10 апреля генерал Бонапарт получил официальное уведомление, что австрийский император Франц просит начать мирные переговоры. Сразу же после этого он поспешил назад в Италию и захватил Венецию. Заключив договор в Кампоформио, Франция обеспечила себе самый великий триумф в ее истории. Австрийцы уступили Бельгию и признали марионеточный режим французов в Северной Италии, известный под названием Цизальпинской республики, а также согласились на включение в состав Франции левого берега Рейна. Венеция, как и желал Бонапарт, послужила компенсацией Австрии за уступки на Рейне.

Наполеон вернулся во Францию 7 декабря 1797 года и был триумфально встречен всеми членами Директории в Люксембургском дворце. Он выиграл 18 кровопролитных сражений, захватил 170 вражеских знамен и сделал Францию более могущественной, чем во времена Людовика XIV. Нельзя забывать и о том, что он беспощадно эксплуатировал все итальянские земли, много миллионов золотом он отправил в Париж, а вслед за этим и сотни лучших творений искусства из итальянских музеев и картинных галерей. Улица, на которой он жил, была переименована в улицу Победы.

Во время своего пребывания в Милане 20 мая 1796 года Наполеон выпустил прокламацию: «Уважение к собственности и личной безопасности каждого, уважение к вероисповеданию жителей всех стран - вот те чувства, которые испытывает правительство Французской республики и французская армия в Италии. Победоносные французы рассматривают народы Ломбардии как своих братьев».

Его деяния виделись по-иному тем, кто не были французами. Возможно, Уильям Питт и был предубежденным человеком, но в речи, произнесенной им несколько позже (3 февраля 1800 года) в палате общин, содержался справедливый перечень «ужасов, содеянных в Италии в кампанию 1796-1797 годов». Он напомнил членам парламента: «В доказательство этого «братства» и в целях соблюдения клятвы об «уважении собственности» эта самая прокламация наложила на жителей Милана контрибуцию в размере двадцати миллионов ливров, что равняется приблизительно одному миллиону фунтов стерлингов. И в последующем каждое государство было обложено данью в общей сложности в 6 миллионов фунтов стерлингов. С такой же точностью соблюдались обещания уважать вероисповедания и обычаи завоеванных стран. Церкви подверглись варварскому разграблению. Все, что было достоянием общества, оказалось конфискованным. Италия стала страной, где царит хаос и насилие. Священники, представляющие собой объект уважения и почитания, подверглись неслыханным оскорблениям и унижениям со стороны французских войск...»

Премьер-министр продолжал: «Но из всех отвратительных и трагических сцен, которые имели место в Италии на протяжении описываемого мною периода, происходившие в Венеции, поражают своим откровенным цинизмом».

Он обвинил французов в том, что они нарочно спровоцировали население Венеции на восстание против них, в ходе которого было выпущено антифранцузское воззвание. Наполеон тут же по горячим следам вторгся в Венецию, установив там правление по французскому образцу. Питт сообщил далее, что, как только договор был подписан, французы напали на арсенал и на Дворец дожей и разграбили их. Вдобавок к этому они обложили их обитателей данью. Он добавил: «Прошло не более четырех месяцев после этого, и сама Венецианская республика, связанная союзническим договором с Францией, создание самого Бонапарта, от которого она получила в подарок свободу по-французски, была тем же Бонапартом передана по договору Кампоформио под тяжкое иго гордого Габсбургского дома». Директория начала испытывать сильные опасения по поводу генерала Бонапарта. Его популярность в народе росла и достигла необычайных размеров. Вдобавок к этому имелись тревожные доказательства его независимости в принятии решений. Он даже осмелился дважды игнорировать инструкции Директории: во-первых, он потребовал от австрийцев уступки Ломбардии, а во-вторых, объявил войну Венеции. Его штаб располагался в замке на окраине Милана, и там ему оказывались почти королевские почести: все время устраивались пышные званые обеды, и любой его выезд сопровождался эскортом в триста улан. Журналистам было щедро заплачено за соответствующую трактовку действий Наполеона, который сделал своей задачей создание нужного ему образа в народных массах и среди солдат. Существовала специальная газета «Курьер итальянской армии». Ее выпуски продавались даже в Париже и бесплатно раздавались солдатам. В ней всячески восхвалялись подвиги и личность «Первого Генерала Великой Нации». Наполеон субсидировал и другие газеты, дудевшие в ту же дуду. Все члены Директории прекрасно сознавали, куда дует ветер, но они слишком многим были обязаны Наполеону. Да и что они могли сделать, если их единственной опорой являлся все тот же Наполеон. Ведь именно он прислал в Париж войска под командованием Ожеро, которые провели массовую чистку обоих Советов 18 фрюктидора (4 сентября) 1797 года. Роялистов арестовывали сотнями и высылали в далекую Гвиану. В целом обстановка была неспокойной. Многие генералы подозревались, и не без основания, в симпатиях либо к роялистам, либо к якобинцам. В противоположность этому Наполеон после своего триумфального возвращения в Париж напустил на себя скромность и, желая подчеркнуть отсутствие каких-либо честолюбивых намерений, везде появлялся в неброской штатской одежде.

Решив убрать слишком уж самостоятельного полководца из Италии, Директория назначила его главнокомандующим армией, сформированной для ведения войны с Англией. Ему было поручено разработать план вторжения на Британские острова. К этому поручению генерал отнесся с должной серьезностью, однако после неоднократных личных рекогносцировок к 23 февраля он пришел к следующему выводу: высадка в Англии без завоевания господства над морем явится самой рискованной и трудной операцией, какие когда-либо предпринимались... Подходящий момент для этого предприятия упущен, и, может быть, навсегда.

Вместо этого им была предложена экспедиция в Египет. Она представлялась кое-кому полетом романтической фантазии, но в действительности все обстояло по-другому За этим планом скрывался холодный и трезвый расчет, не только военный, но и политический. Главный замысел заключался в том, чтобы перерезать основную торговую коммуникацию Британии с Индией и создать базу, с которой можно было бы начать отвоевывать субконтинент, потерянный Францией почти полвека назад. Кроме того, эта экспедиция в случае успеха невероятно подняла бы и без того высокий престиж Бонапарта. Французов привлекали баснословные богатства Востока, они не забыли того, что государства крестоносцев были первыми французскими колониями в этом регионе. Существовала даже весьма популярная отрасль науки, называвшаяся египтологией. К тому же Египет находился далеко, и там дышалось гораздо легче в атмосфере, свободной от вечных происков и тайных козней, которыми была полна политика при Директории. И чтобы там ни утверждал впоследствии Наполеон, у него явно не было намерения «надеть тюрбан» и стать новым калифом. Причины, по которым он ввязался в египетскую авантюру, были чисто политическими, и в любом случае он собиралсякак можно скорее вернуться в Париж.

Вначале экспедиции сопутствовал триумфальный успех. По пути Наполеон захватил Мальту, важный стратегический узел восточного Средиземноморья, изгнав рыцарей Мальтийского ордена с острова, который был их домом на протяжении последних 250 лет. Земля фараонов была завоевана без: труда: феодальная армия мамлюков потерпела полное поражение в экзотичном сражении у подножия знаменитых пирамид. По подобию Французского института был основан Египетский институт. Производя археологические раскопки, французские ученые сделали ряд открытий, изумивших их коллег во всей Европе. Чего стоил, например, один камень Розетты, надпись на котором явилась ключом к прочтению египетских иероглифов. Ходили слухи, что по примеру Александра Великого Бонапарт начал помышлять о завоевании Персии и Индии. Однако в суровой реальности все выглядело иначе. Многочисленная турецкая армия и британский флот прочно блокировали Наполеона в Египте. В битве при Абу-Кире в августе 1798 года Нельсон фактически уничтожил французскую эскадру, и английские корабли стали безраздельно властвовать на всем Средиземноморье. Наполеон пошел в Сирию, но поход этот, был страшно тяжелым, не в последнюю очередь из-за Недостатка воды. Город Яффа был взят и разграблен. Четыре тысячи сдавшихся в плен турецких солдат по приказу Наполеона вывели на берег моря и расстреляли. В тылу у французов свирепствовала чума, и Бонапарт вынужден был спешить. Он осадил крепость Акр. Два Месяца длилась эта осада и закончилась неудачей, поскольку у французов не было нужной артиллерии, а с моря англичане снабжали осажденных всем необходимым. После этого французы пошли обратно в Египет. Наполеон почти попал в ловушку. Возвращаться во Францию морем было чрезвычайно рискованно. Захват его англичанами грозил английской тюрьмой до самого поражения Франции.

К концу 1918 года зрение у ефрейтора Гитлера восстановилось, и, выписавшись из госпиталя в Померании, он вернулся в свой полк, который находился к тому времени уже в Мюнхене. Весьма вероятно, что его путь в Баварию лежал через Берлин, где он мог наблюдать за уличными боями между добровольческими отрядами и спартаковцами. (Когда в дело вступали пулеметы, устрашенные берлинцы, застигнутые перестрелкой на улице, длинными очередями выстраивались за фонарными столбами, прячась от пуль). Когда начались бои в Мюнхене, в результате которых пала Баварская социалистическая республика, Гитлер уже находился там. Непосредственно участия в этих трагических событиях он не принимал, поскольку все это время просидел в казарме полка Листа. Начальство посчитало его достаточно надежным человеком со «здоровыми» политическими взглядами и направило на краткосрочные курсы, где он должен был прослушать ряд лекций. Целью этих курсов было насаждение солдатам фундаментальных принципов, на которых должны были основываться их политические убеждения -верность рейхсверу и отечеству. После успешного прохождения курсов Гитлеру стали давать поручения проводить среди солдат беседы в национально-патриотическом духе. В «Майн кампф» он рассказывает, как еще школьником начал обнаруживать в себе качества прирожденного оратора. Будучи в ночлежке, он любил часами разглагольствовать перед бродягами - товарищами по несчастью. Ханиш вспоминает, что один вид оратора-демагога на экране во время демонстрации фильма по роману Б.Келлермана «Туннель» вызывал в нем отчаянное возбуждение. «Теперь я получил возможность реализовать те способности, которые до сих пор смутно ощущал в себе. Я понял, что у меня есть талант оратора», - напишет тот годы спустя.

В сентябре 1919 года Гитлер получил задание посетить собрание одной из карликовых политических партий, которые в то время возникали, как грибы в лесу после теплого летнего дождя. Эта партия называлась Национал-социалистская рабочая партия (немецкая аббревиатура этого названия - NSDAP) Вождем этой партии был слесарь-механик из местного паровозного депо Антон Дрекслер. В своей программе он пытался слить воедино национализм и социализм. Вскоре после того, как Гитлер побывал на собрании, он вступил в эту партию и получил членский билет за номером 5, что весьма красноречиво характеризует уровень влияния партии в то время. Новый член принялся усердно посещать собрания и выступать на каждом из них. Свою первую важную речь Гитлер произнес на открытом митинге партии, который состоялся в октябре и на который пришло 111 человек. Он выступал в маленьком пивном погребке в течение тридцати минут. «Я могу говорить» - таков был вывод, который он сделал для себя после этого.

В начале 1920 года Гитлеру доверили заниматься партийной пропагандой. Умело используя плакаты и листовки, он смог собрать около 2 тысяч слушателей на первый большой митинг, проводившийся под эгидой нового движения. Выступая там, Гитлер изложил партийную программу. В будущем все немцы должны были войти в состав так называемой Великой Германии. Предусматривались отказ от Версальского договора, запрещение евреям называться немцами и запрет на иммиграцию. Социализм в программе был представлен требованиями конфисковать прибыли, полученные во время войны, разделить доходы, увеличить пенсии по старости, провести земельную реформу, заменить регулярную армию гражданской милицией и приступить к конфискации нетрудовых доходов. Выступление Гитлера привело многих слушателей в экстаз, и часто прерывалось шквалом аплодисментов. 1 апреля 1920 года Гитлер оставил военную службу, с тем чтобы посвятить себя партийной работе. В декабре Партия обзавелась собственным печатным органом, газетой «Фелькишер беобахтер». 29 июля, изгнав Дрекслера, Гитлер становится вождем партии, и в тот самый вечер один из членов партии приветствовал его словами «наш фюрер».

Этому быстрому успеху способствовали не только талант Гитлера как демагога и его способности в закулисной политической борьбе, благоприятствовали этому также режим и общий политический климат в Баварии, поощрявшие правых политиков, опиравшихся на насилие. Ему оказывали помощь как рейхсвер, так и добровольческие отряды, причем последние поставляли ему многих членов партии. Среди офицеров, присоединившихся к нему, были Эрнст Рем, Герман Геринг, Франц Ксавьер и Риттер фон Эпп. Все они имели отличные послужные военные списки: капитан Рем, прежде чем попасть в Генеральный штаб, получил тяжелое ранение в окопах на передовой. Воздушный ас майор Геринг (пруссак, единственный из них, кто не был баварцем) прославился по всей Германии, он был последним командиром эскадрильи Рихтгофена, чья храбрость и 43 сбитых самолета противника были отмечены крестом «За заслуги» - высшей наградой за храбрость, существовавшей в империи Гогенцоллернов. Генерал-майор фон Эпп, последний командир баварской королевской гвардии, в момент вступления в НСДАП командовал баварским рейхсвером. За личное мужество и отвагу он был удостоен звания рыцаря. Парадоксально, но факт - «незаслуженное поражение» 1918 года усилило авторитет армии, который был и без того очень высок по традиционным германским меркам. Ирония судьбы заключалась в том, что рейхсвер, офицеры которого в большинстве своем являлись ярыми монархистами, должен был выполнять роль гаранта внутренней стабильности Веймарской республики, предохраняя ее от переворотов как со стороны правых, так и со стороны левых сил. Добровольческие отряды - фрайкорпс - не очень-то жаловали красных, и правые не без основания считали их своей опорой. Милитаризм был в моде, по улицам постоянно ходили оркестры, игравшие марши. Нация никак не могла расстаться с иллюзией величия германской империи. Вполне естественно, что и новая партия тоже обзавелась своим полувоенным формированием с соответствующей символикой, включавшей форму, ранги, звания и свастику на штандарте.. Вскоре отряды НСДАП стали принимать участив в уличных схватках: коммунисты, которые уже поднаторели в этом деле, представляли собой весьма подходящую мишень, в которую можно было выпустить весь заряд злобы и ненависти. Такая «деятельность» привлекла в ряды партии много ветеранов, настроенных антикоммунистически и желавших найти применение своим боевым навыкам. Проще говоря, этим ребятам не терпелось почесать кулаки. В партии были люди, пользовавшиеся особым авторитетом. Ее структура основывалась на безусловном выполнении приказов вождя, но в целом партия носила эгалитарный характер и привлекала духом товарищества, который помнился многим еще по окопам и траншеям первой мировой. В целом появление такой организации, как НСДАП, средними, зажиточными классами населения Баварии было воспринято положительно. В ней они видели своего рода заслон от революции русского образца.

До 1924 года в Германии царил хаос. Слабые социал-демократические правительства в Берлине и провинциальных центрах постоянно находились под угрозой правого путча или большевистской революции. Большинство армейских офицеров чиновников государственного аппарата высшего и среднего звена и деятелей науки придерживались явно промонархических убеждений, в то время как коммунисты все еще надеялись установить правление по советской модели. В начале 1923 года французские войска оккупировали Рурскую область. В том же году инфляция достигла астрономических пропорций; немецкая марка окончательно рухнула и за ночь большая часть среднего класса превратилась в нищих. Майор Бухрукер, герой войны, предпринял в Берлине попытку правого переворота, но потерпел неудачу, так как войска, верные генералу фон Секту, главнокомандующему рейхсвера, обезвредили заговорщиков. Некоторое время генерал фон Сект подумывал о том, не стать ли ему новым канцлером Германии. В Гамбурге восстали коммунисты, предводительствуемые Эрнстом Тельманом. Саксония и Тюрингия перешли под контроль левацких экстремистов. Повсюду раздавались громкие требования и призывы к диктатуре пролетариата. В нескольких местах произошли кровавые стычки рейхсвера и красной «милиции», отряды которой были частично перебиты, а частично рассеяны.

Политическая ситуация в Баварии значительно отличалась от общегерманской. В этом преимущественно аграрном государстве были очень сильны позиции католической церкви, да и население еще живо помнило все эксцессы недолго существовавшей социалистической республики Эйснера. Реакцией на творившиеся тогда безобразия и явился приход к власти крайне правых сил. Ключевыми фигурами этого режима стали премьер-министр Густав фон Кар, командующий баварским рейхсвером генерал Отто фон Лоссов и начальник полиции Ганс фон Зайссер. Они с отвращением терпели власть социал-демократов. Циркулировали слухи о предстоящем отделении Баварии от рейха, в состав Которого она вошла лишь пятьдесят лет назад, и образовании нового австро-баварского государства во главе с кронпринцем Рупрехтом. Армейские офицеры уже начали принимать новую присягу на верность Баварии. Воспрянули духом все правые полувоенные группировки, включая, разумеется, и национал-социалистов.

В течение 1922-23 гг. быстро рос численный состав партии, укреплялась дисциплина в ее рядах, расширялось ее влияние. К ней присоединились еще два полувоенных формирования: «Боевое знамя» Эрнста Рема и «Союз оберланд» Фридриха Вебера. Майору Герингу, который в то время жил в Мюнхене со своей женой-шведкой Карен, было поручено командование штурмовыми отрядами. Пока штурмовики действовали лишь кулаками на манер итальянских фашистов, приберегая оружие Для более серьезных целей. У Гитлера появилось еще одно ценное приобретение - ловкий оратор-демагог Юлиус Штрайхер, который ранее работал школьным учителем в Нюрнберге и приобрел дурную славу своим жестоким, даже садистским обращением с учениками. Марш Муссолини на Рим был на устах у всех членов партии.

К марту 1923 года генерал фон Лоссов все более настойчиво стал предлагать совершить подобный же марш на Берлин. Однако в мае его намерения вдруг круто изменились, и он угрожал Гитлеру арестом, если тот попытается предпринять нечто подобное. Он даже заставил Гитлера дать слово, что НСДАП не будет планировать путча. Адольфу не составило труда дать такое обещание, а затем все начало лета он был занят именно подготовкой к путчу и выжидал лишь удобного момента, который должен был обязательно представиться, потому что положение в Германии продолжало ухудшаться.

В августе 1923 года Гитлер держал речь на Параде своих штурмовых формирований, которые к Тому времени уже были одеты в унифицированное обмундирование. Под музыку двух военных оркестров они промаршировали на просторную Королевскую площадь Мюнхена, где должен был состояться митинг всех полувоенных организаций правого толка. В своем выступлении Гитлер яростно поносил «ноябрьских преступников», предавших Германию в 1918 году. Заканчивая речь, голосом, охрипшим от возбуждения, он воскликнул: «Германия, пробудись!». По свидетельству Карла Людека, присутствовавшего на том сборище, эта странная речь произвела на всех огромное впечатление.

В сентябре он провел еще один парад в Байрейте. Заодно он воспользовался своим пребыванием там, чтобы посетить на вилле Ванфрид 86-летнюю вдову Рихарда Вагнера и его сына, которые оказали ему восторженный прием. Вдова расцеловала его, а сын Зигфрид заверил, что они глубоко восхищаются Гитлером. Гостя приветствовал и зять композитора, Хьюстон Стюарт Чемберлен, сын адмирала британского флота. Этот англичанин считал, что священная миссия Германии состояла в преобразовании мира на принципах вагнеровского тевтонизма. По мнению Чемберлена, Гитлер был послан богом, о чем он и не Преминул сообщить будущему фюреру, который, безусловно, читал его книгу «Основы девятнадцатого века». Впоследствии в своем письме к нему Чемберлен высокопарно утверждал, что в той встрече он сыграл роль Ионы-баптиста при мессии-Гитлере. Гитлер очень дорожил памятью об этом чудесном первом посещении храма его кумира, куда его тянуло снова и снова. «С ними всеми я был на «ты», — вспоминал он многие годы спустя. - Я люблю их всех, и я люблю виллу Ванфрид... Десять дней, проведенных в Байрейте, стали одним из самых благословенных периодов моей жизни». Поддержка со стороны Вагнеров окончательно утвердила Гитлера в его решимости следовать избранным курсом.

Неудавшийся нацистский путч 1923 года принято считать безумной авантюрой. Тем не менее это не совеем соответствует истине. План Гитлера не был таким уж оторванным от действительности и неосуществимым. Правые намеревались захватить власть в Баварии, а затем, обеспечив себе в Мюнхене надежный тыл, совершить марш на Берлин и произвести там государственный переворот. Прецедент, и весьма успешный, уже существовал. Годом раньше Муссолини поступил точно так же и стал во главе Италии. Государственные органы Веймарской республики уже не пользовались авторитетом, беспорядки захватывали все новые и новые территории, и у правых были неплохие шансы на успех. Генерал Людендорф, второй по значению после Гинденбурга человек в армейской иерархии военного времени,- дал согласие на участие в этом марше.

Вечером 8 ноября Кар, Лоссов и Зайссер присутствовали на митинге служащих госучреждений. В огромном зале пивной «Бюргербройкеллер» в Мюнхене собралось около трех тысяч человек. Гитлер незаметно проник в зал в сопровождении телохранителя невысокого роста. Кар выступил перед собравшимися, и в этот момент, в 20 часов 30 минут, в помещение ворвались шестьдесят штурмовиков в стальных касках и установили у выходов пулеметы. Все оцепенели, затем возникла паника. Гитлер, в шинели, накинутой на плечи, вскочил на стол с револьверам в руке и выстрелил два раза в потолок. В воцарившейся тишине он закричал: «Национальная революция началась. Зал окружен шестьюстами вооруженными до зубов людьми. Никто не имеет права покидать это помещение. Если сейчас же все не успокоятся, я прикажу установить на галерее пулеметы. Баварское правительство и правительство рейха низложены, образуется временное правительство рейха, казармы рейхсвера и земельной полиции захвачены, а сами рейхсвер и полиция уже выступают под знаменами со свастикой!». Все это было ложью, но слушатели поверили ему. Затем он, как утверждают очевидцы, «грубым, приказным тоном» пригласил Кара, Лоссова и Зайссера - членов триумвирата, управлявшего Баварией, последовать за ним в соседнее помещение, где сказал без обиняков: «Господа, в этом пистолете четыре патрона - три для вас и один для меня». На собеседников это не произвело никакого впечатления, но когда вошел Людендорф, троица начала уступать и согласилась занять посты в новом правительстве рейха, который должен был возглавить Гитлер, а Людендорфу предназначался пост командующего рейхсвером. Теперь оставалось начать марш на Берлин.

Однако Кару и его спутникам удалось покинуть «Бюргербройкеллер», после чего они изменили свое решение, принятое под давлением, и приняли меры к подавлению путча. Следующим утром Гитлер и Людендорф (первый уже проникся уверенностью, что ему суждено вот-вот стать диктатором Германии) возглавили колонну из трех тысяч вооруженных человек со знаменосцами впереди. Людендорф был в гражданской одежде, а Гитлер надел макинтош. Прорвав цепь земельной полиции на мосту через Изар, колонна двинулась дальше, но на площади Одеонсплац ее встретил полицейский кордон, открывший огонь. Генерал Людендорф продолжал идти вперед и миновал оцепление: полицейские не решились стрелять по знаменитой личности. Первым рухнул на землю Шойбнер Рихтер, который шел рука об руку с Гитлером. Падая, он потащил за собой фюрера, и вывихнул тому ключицу. В общей сложности погибло 18 человек - 15 штурмовиков и трое полицейских; многие участники этих событий с той и с другой стороны получили ранения, как это случилось, например, с Герингом, который был тяжело ранен в пах. Сам Гитлер, корчась от боли и совершенно потеряв присутствие духа, оставил место стычки одним из первых. Товарищи по партии отвезли его в деревню Уффинг, находившуюся у озера Штаффельзее, в шестидесяти километрах от Мюнхена. Там он спрятался на чердаке загородного дома своего знакомого Эрнста Ханфштенгля. Он надеялся спастись бегством в Австрию, считая свою политическую карьеру конченой. Здесь, в Уффинге, он был арестован 11 ноября и препровожден в тюрьму.

После ареста Гитлер впал в отчаяние, устрашившись мрачных перспектив, которые, как он был уверен, его ждали. Он предполагал, что процесс может закончиться для него пожизненным заключением. Сначала он объявил было голодовку и отказался давать показания. Однако первоначальный шок прошел, и мало-помалу Гитлер оправился и приободрился. 24 февраля 1924 года началось судебное разбирательство, которое фюреру удалось превратить скорее в процесс над Каром, Лоссовом и Зайссером, чем над собой. Он с гневом отверг обвинение в измене и заклеймил позором «ноябрьских преступников». Временами набитая до отказа аудитория суда взрывалась аплодисментами, и даже судьи стали симпатизировать Гитлеру. Лоссов назвал его лжецом, но это не сыграло уже решительно никакой роли. Большую помощь Гитлеру оказал Людендорф, ставший рядом с ним у скамьи подсудимых (кстати, сам фельдмаршал был судом оправдан). Фюрер блестяще разыграл свои карты, представив себя в качестве ветерана войны и «солдата патриотического фронта», который страстно желал стать «могильщиком Марксизма». Во время слушания скамья подсудимых была усыпана цветами и плитками шоколада от почитателей Гитлера, которых прибывало с каждым днем. К концу процесса все присутствовавшие в зале суда были околдованы его искусным ораторским мастерством, хотя у некоторых вызвало улыбку его утверждение о себе как «о человеке, который был рожден, чтобы стать диктатором». Приговор был гуманным - пять лет тюремного заключения, к тому же прилагалась рекомендация об условно-досрочном освобождении, которое могло стать возможным после отбытия шести месяцев срока в случае хорошего поведения осужденного. Сопровождая приговор подобной рекомендацией, судьи ссылались на «патриотические мотивы и благородные помыслы», двигавшие последним. Тюрьма города Ландсберга-на-Лехе для Адольфа Гитлера оказалась скорее домом отдыха, чем пенитенциарным учреждением. Принято считать, что в камере он жил по-спартански, однако по сравнению с однотипными камерами английских и американских тюрем его выглядела просторнее. Она была уставлена свежими цветами и буквально завалена деликатесами. В тюрьму каждодневно поступали адресованные Гитлеру посылки со съестным. Чего там только не было: и целые копченые, свиные окорока, и связки колбас и сосисок разных сортов, и торты, и пирожные, и прочие сладости. Всем этим он делился со своими товарищами по заключению, среди которых был и Рудольф Гесс, сын немецкого коммерсанта, жившего в Каире. Во время войны Гесс служил в германских ВВС. Хотя Гитлер сидел в одиночке, ему все же удавалось поддерживать контакт с другими заключенными во время приема пищи в общей столовой и физических занятий в гимнастическом зале. Хотя меню тюремной кухни неотличалось изысканностью, продукты были доброкачественные и повара готовили превосходно. К тому же заключенным позволялось за свой счет покупать себе к обеду вино и пиво. Отношение надзирателей было вполне терпимым, многих из них Гитлеру удалось распропагандировать, и они сами превратились в нацистов. Ему было разрешено получать письма и газеты, в его камеру допускались посетители. Позднее он вспоминал: «Хьюстон Стюарт Чемберлен писал мне такие чудесные письма, когда я находился в тюрьме».

Все свободное время Гитлер уделял чтению, недаром часто говорят, что ландсбергская тюрьма стала дня него чем-то вроде университета. Там же он написал книгу «Майн кампф» («Моя борьба»). Вернее, он лишь диктовал, а Гесс печатал на машинке. Книга эта является отчасти автобиографией, а отчасти политическим трактатом. О ней часто отзываются как об «эклектическом клубке идей», «всякой всячине» или как о «программе завоевания мирового господства». Эти отзывы неточны. Разумеется, она насквозь пропитана тошнотворным духом антисемитизма, и в ней безапелляционно утверждается, что однажды чистые в расовом отношении немцы возьмут верх над всем миром и будут им править. Но там содержатся и некоторые довольно живописные и красноречивые подробности. Несмотря на многие выраженные в ней несуразицы и нелепости, несмотря на свое местами явное мракобесие эта книга достигла цели, потому что отражала предрассудки и чаяния тех немцев, которые полагали, будто их предали в ноябре 1918 года, и тех, чьи немудреные сбережения были сметены и обращены в пыль бешеной инфляцией. Потакая низменным инстинктам, своим и своих читателей, автор очень удачно, прямо-таки с демоническим исступлением, искал и находил козлов отпущения.

Увы, этому не лишенному приятности почти идиллическому времяпровождению в Ландсберге суждено было когда-то закончиться, и 19 декабря 1924 года Гитлер был выпущен. На свободе он узнал, что политическая ситуация вокруг его партии и внутри ухудшилась до чрезвычайности. Партия выжила, но вот-вот могла расколоться на несколько соперничающих друг с другом группировок. Вдобавок по всей Германии на ее деятельность был наложен запрет, и самому Гитлеру не разрешались публичные выступления вплоть да 1927 года. А хуже всего (с его точки зрения) было то, что веймарское государство научилось справляться со своими экономическими проблемами и остановило инфляцию. Впервые после 1914 года в народном хозяйстве Германии появились признаки не только выздоровления, но и процветания. Все это сопровождалось улучшением и внешнеполитической ситуации. Трезвая и осторожная дипломатия канцлера Густава Штреземана значительно укрепила престиж Германии в глазах ее европейских соседей. Отец автора этих строк, живший тогда в Берлине, писал в августе 1925 года: «Финансовое и общее положение Германии улучшается с поразительной быстротой. При теперешних темпах экономического роста Германия восстановит свой прежний промышленно-экспортный потенциал через пятнадцать-двадцать лет. Существует, правда, нехватка ликвидных средств, но это естественное следствие недавно прекратившейся инфляции. По отношению к Англии в общественном настроении заметна нормализация; что касается Франции, то чувство ненависти к ней пока не ослабело».[9]

Полувоенные организации таяли не по дням, а по часам. Людям некогда было маршировать и демонстрировать, теперь они могли без труда найти работу и зарабатывать неплохие деньги. Веймарская республика, казалось, прочно встала на ноги, НСДАП стала мелкой партией, которая испытывала значительные финансовые затруднения. Количество ее членов сократилось до менее чем 30000 человек. Автор письма, цитата из которого была приведена выше, видел в Мангейме в 1927 году отряд маршировавших штурмовиков. Они были одеты в дешевенькую, потрепанную форму, и грузовик, на котором они прибыли, выглядел не лучшим образом и был похож скорее на допотопную колымагу. Появились довольно опасные индивидуалистские интерпретации гитлеровского евангелия, среди авторов которых явно выделялись Грегор и Отто Штрассеры из Берлина. Братья пытались сделать так, чтобы социали-стская часть программы НСДАП была не менее весомой, чем националистическая. Адольфу удалось, однако, путем обходных маневров обхитрить их. Он лишил братьев Штрассеров их наиболее способного приверженца, тогда еще фанатичного сторонника социалистической идеи, доктора Йозефа Геббельса, который отнял у соперников Гитлера контроль над берлинской организацией НСДАП, бывшей одной из самых влиятельных. Хотя нацистам и удалось кое-как выжить, но денег у них на организацию широкомасштабной предвыборной кампании уже не хватало, и на выборах в следующем году они получили лишь 2,5 процента голосов избирателей, что в численном выражении составляло менее одного миллиона. Некоторые члены высшего руководства партии впали в уныние. Рем, например, даже махнул на все рукой и поступил на службу в боливийскую армию. Тем не менее среди вновь вступивших членов было несколько весьма полезных людей, таких, как отличавшийся своим рабским послушанием и железной исполнительностью молодой владелец птицефермы Генрих Гиммлер. И все же к 1929 году Адольф Гитлер, будущий диктатор Германии, стал почти смехотворной фигурой.

И опять приходится утверждать, что ничто не является более непохожим, чем ранние этапы продвижения к власти Наполеона и Гитлера. Первый в двадцать шесть лет был уже триумфальным победителем и национальным героем, а последний и к сорока годам все еще оставался политическим авантюристом, за плечами которого была лишь неудавшаяся попытка государственного переворота.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. БРЮМЕР И ЕДИНАЯ ИДЕОЛОГИЯ. 1799 И 1933 ГОДЫ

Риск страшный, но его нельзя избежать: анархию можно преодолеть только через деспотизм, но тогда мы рискуем обнаружить одного и того же человека сначала в роли спасителя, а затем разрушителя, и все люди знают, что с этого момента они становятся лишь слепыми исполнителями чужих предначертаний, истинная суть которых им неведома... Вот горькие плоды распада общества.

ИППОЛИТ ТЭН. ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦИИ

Что такое обезьяна для человека? То, что она вытворяет, смешно или позорно. Точно такую же роль играет и человек по отношению к сверхчеловеку - смешную или позорную.

ФРИДРИХ НИЦШЕ. ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА

С первого взгляда методы, при помощи которых Наполеон и Гитлер добились власти, могут показаться отличными друг от друга. Один сделал это путем переворота, все признаки которого были налицо, а другой стал диктатором мирно, конституционными средствами. Однако при более тщательном рассмотрении обнаруживаются значительные сходства. Цель у обоих была одна и та же - установить тотальный контроль над государством. Наполеона поддерживала армия с революционными (в теории) принципами, которой в действительности руководили в тот период личная преданность и карьеризм. Точно так же и Гитлер располагал поддержкой огромной армии штурмовиков, которые пошли за ним из чувства преданности вождю и в надежде сделать карьеру. Оба вождя ловко одурачили многих умных и влиятельных политиков, которые полагали, что воспользуются этими недалекими (с их точки зрения) личностями, а потом избавятся от них. Но вышло как раз наоборот и в том, и в другом случае. Даже продолжительность периодов, в течение которых они внедряли, каждый - свою, форму тирании, приблизительно совпадает.

Будущий император всегда отличался повышенной чувствительностью к обвинениям в незаконных действиях. «На эту тему было сломано не одно копье в многочисленных и часто весьма ожесточенных дискуссиях, которые будут возникать и в будущем - нарушили мы закон или нет, и действовали ли мы как преступники, - отмечал Наполеон уже в ссылке. - Однако остается фактом то, что без нас страна наверняка потерпела бы поражение, а мы спасли ее.» «Это был гражданский, а не военный переворот, - сказал он Бертрану за несколько месяцев до своей смерти в 1821 году. - На самом деле главную роль сыграли Сийес и другие политики. Я был немногим более чем исполнителем их замыслов». По мнению Наполеона, любая критика этих действий являлась простой идеалистической трескотней.

Он также утверждал, причем это утверждение совершенно не соответствовало истине, что никакая другая операция по захвату власти еще не проходила так гладко.

Следует признать, что в некоторых отношениях для фюрера его брюмером явился мюнхенский путч 1923 года. Десятью годами позже он решит, что переворотов на его веку уже предостаточно. В 1942 году, как-то вечером, после позднего обеда, Гитлер объяснил своим гостям: «Обстоятельства, при которых должна была произойти передача власти, приобрели в тот момент огромнейшее значение. Я должен был стать канцлером исключительно законным путем с благословения старого господина (Der alte Herr - президент Гинденбург). Лишь будучи законно избранным канцлером... я смог бы преодолеть противодействие всех оппозиционных политических партий и при этом не вступать в постоянный конфликт с вермахтом».

Гитлер опасался, что в противном случае вермахт (вооруженные силы) мог сам устроить переворот. Однако, действуя в строгом соответствии с конституцией, он получал возможность поставить деятельность вермахта в рамки, строго очерченные законом. Ему нужно было выиграть время до проведения массового призыва, а затем, справедливо рассчитывал он, армия будет наводнена призывниками, прошедшими обработку агитаторов и пропагандистов НСДАП в нацистском духе, что обеспечит ему «победу над оппозиционно настроенными офицерами в рядах вооруженных сил».

К лету 1799 года Директория начала разваливаться. Признаки загнивания можно было рассмотреть невооруженным глазом. Власти предержащие потеряли всякую опору в народных массах. Их поддерживала лишь крохотная кучка барышников, чьи интересы напрямую были связаны с существованием порядков, позволявших им получать огромные прибыли за счет спекуляций, не вкладывая ни единого су в развитие экономики. Внешнеполитическая ситуация вокруг Франции также обострилась. Все завоевания Наполеона в Италии 1796-1797 годов были утрачены. Войска антифранцузской коалиции уже непосредственно угрожали Голландии и Бельгии, а на центральном, германском фронте генерал Журдан потерпел тяжелое поражение от эрцгерцога Карла, и его войска в беспорядке вынуждены были откатиться за Рейн. Франция жила теперь в постоянном страхе перед вторжением армий Австрии и России. В государственной казне было хоть шаром покати, инфляция стремительно набирала темпы, французские ассигнации практически не стоили даже той бумаги, на которой они были напечатаны (1 золотой франк стоил более 80000 бумажных франков, по сравнению с 75 в 1794 году). Каждый день приносил новые десятки банкротов. По всей стране царила хроническая безработица. В одном Париже без дела сидели и голодали 80 процентов ремесленников. И в этой и без того напряженной обстановке росли налоги. В августе 1799 года был введен принудительный государственный заем в 100 миллионов франков. Промышленность, торговля» финансы, сельское хозяйство, словом, все отрасли французской экономики находились в глубоком упадке. Огромный ущерб наносили разбойничьи шайки, которые сделали непроезжими все дороги в центре и на юге Франции. Грабежи средь бела дня стали обычным явлением. Развал и взяточничество в полицейском ведомстве в конце правления Директории сделали эти банды практически неуловимыми и безнаказанными. Но разбой, какие бы масштабы он ни принимал, не мог сам по себе представить такую непосредственную угрозу власти, какой являлось повстанческое движение шуанов в Вандее и южной части Нормандии, которое, не будучи полностью подавленным, разгорелось с новой силой. В роли подстрекателей выступали католические священники и агенты Бурбонов. Англичане тоже не жалели золота и оружия на организацию антиправительственного сопротивления, ставшего успешным во многом еще и потому, что эта часть страны изобиловала непроходимыми лесными чащами и топкими болотами. Повстанцев возглавляли отважные искусные командиры из их же числа, которые пользовались огромным авторитетом. Самым знаменитым среди них был Жорж Кадудаль, бретонский крестьянин-великан огромной физической силы, который по приглашению Наполеона позднее встречался с ним в Париже для переговоров, закончившихся безрезультатно. Несмотря на это Наполеон сдержал свое слово, и Кадудаль был отпущен назад в Вандею.

Положение в Париже было сложным. В верхней палате, Совете старейшин, преобладали «умеренные», большую часть которых составляли роялисты, а Совет пятисот, нижнюю палату парламента, контролировали якобинцы. Почти всех членов Директории в народе открыто презирали; особенной нелюбовью пользовался Баррас, бравший взятки, вернее, вымогавший их нагло и беззастенчиво, так же, как он разворовывал и государственные средства. Аферы с поставщиками и барышниками, роскошные каждодневные кутежи и празднества на,глазах у голодавших народных масс сделали его особенно ненавистным. Уже само имя его стало символом гнилости, порочности и разложения Директории. Он в это время вел тайные переговоры с Бурбонами, собираясь помочь им вернуться к власти за 12 миллионов золотых франков. Главным оппонентом Барраса был способнейший из директоров Сийес, по убеждению которого, для спасения республики требовалась новая конституция с сильной исполнительной властью.

Фактически режим Директории был уже на грани полного краха. Именно этого момента и ждал генерал Бонапарт, находившийся в Египте. За два года до того он предсказал в разговоре с Талейраном, что Директории уготован недолгий срок. И вот 23 августа он взошел на борт парусника, отправляясь назад во Францию. Это путешествие длилось шесть недель, причем плыть пришлось по Средиземному морю, которое полностью контролировалось флотом Нельсона, поэтому сам вояж оказался делом недюжинной смелости и выдержки. Впрочем, Наполеону их было не занимать, и риск, суливший ему большую выгоду, давно его не пугал. Корабль, на котором находился Наполеон, в сопровождении трех других судов вышел глубокой ночью из гавани и успешно проскользнул через английскую блокаду. Известие о победе Нельсона при Абу-Кире докатилось до Франции как раз перед прибытием Наполеона в порт Фрежюс 9 октября. Он опасался своего рода карантина, но этого не случилось. Напротив, толпы народа ликовали на всем его пути. Слышались выкрики: «Лучше чума, чем австрийцы!» Добравшись до Парижа, Наполеон несколько отвлекся на семейные неурядицы. Он поссорился с Жозефиной, бросив ей в лицо вполне обоснованный упрек в супружеской неверности, но вскоре, однако, они помирились. Почувствовав себя в довольно неудобном положении, члены Директории все же решили устроить публичный банкет в честь Наполеона, на котором тот произнес зловещий тост «За союз всех партий!»

Ему предложили любую командную должность по его выбору, но он предпочел не связывать себя определенными обязательствами. Переодевшись в гражданское, Наполеон, как и в 1797 году, вел пока тихий и скромный образ жизни, посещал лекции ученых. Было замечено, что особенно радушно относился он к тем, кто служил в «итальянской армии». Желая стать директором, он осторожно прощупал настроения членов Директории, но ему отказали под предлогом возрастного ценза - Наполеону не исполнилось еще требуемых сорока лет.

Директор Сийес решил использовать маленького генерала в своих целях. Бывший священник и главный настоятель собора Шартре Сийес, которому было уже под пятьдесят, в свое время голосовал за казнь Людовика XVI, но по характеру относился скорее к приспособленцам, чем к революционерам. Небольшого роста, худой, даже высохший человек с серьезной улыбкой и очень вежливыми, учтивыми манерами, он считал себя ученым-политологом, творцом конституций. Один из самих умных и способных политиков Франции, страдавший, правда, излишней самоуверенностью, Сийес первоначально планировал отвести роль главного исполнителя генералу Бернадоту, бывшему военному министру, несмотря на его якобинские симпатии, но потом передумал. Бернадот явно проигрывал Наполеону и по авторитету в армии, и по способностям. «Хотя он и похож на орла, но в действительности он гусь». Вот и еще одно изречение Сийеса на ту же тему: «У меня должен быть меч, но кто владеет им лучше? Гош й Жубер убиты. Остается Бонапарт, который, наверное, не так честен, и ему не очень-то можно доверять, но он превосходит их всех.» Союзники Сийеса Талейран и Фуше согласились с тем, что Бонапарт подходит для их цели лучше других.

А Наполеон тем временем начал осуществлять свой собственные, далеко идущие планы. В результате хитрых интриг и умного расчета удалось добиться избрания Люсьена Бонапарта на пост председателя Совета пятисот, где он и брат Жозеф сразу же принялись подыскивать себе союзников. Точно такую же работу развернула и Жозефина в кругах высшего общества, в которые она была вхожа.

Люсьен устроил Встречу Сийеса с Наполеоном в своем доме на Рю-Верте. Аббат с первого взгляда невзлюбил «этого наглого коротышку». Но чувство неприязни было взаимным. И тем не менее им удалось достичь соглашения. Жозеф попытался вовлечь в заговор Бернадота - как-никак, они были шуринами. В армейской иерархии Бернадот стоял на втором месте после Наполеона, но здесь у Жозефа вышла осечка. Честолюбивый бывший военный министр сам не прочь был играть первую скрипку, он уже посоветовал членам Директории арестовать Наполеона за то, что тот бросил армию в Египте без разрешения. За такое нарушение устава полагалось очень суровое наказание, вплоть до смертной казни.

Сийес вовлек в заговор еще одного директора, бесцветного Роже Дюко, чтобы придать всему делу больший вес и законность. План был несложен - силой вынудить оставшихся трех директоров подать в отставку, а затем убедить оба Совета назначить комитет из трех человек с задачей подготовить новую конституцию. Три полка обратились к Бонапарту с просьбой устроить смотр - это было удобным предлогом собрать верные войска. Кроме того, к нему валом валили офицеры, желавшие засвидетельствовать свое почтение после его возвращения: вполне вероятно, почуяв неладное и решив помочь своему генералу.

Парад должен был состояться на Елисейских полях 18 брюмера (9 сентября).

Сначала все шло как предполагалось. Находившийся в доме Жозефины на улице Победы Наполеон тем утром встал очень рано, надел гражданский сюртук оливкового цвета и сунул в карманы пару заряженных пистолетов. Как и в предыдущие дни, потоком пошли офицеры. Наполеон отводил каждого в свой небольшой кабинет и спрашивал его, не согласится ли тот «присоединиться к нему в небольшой прогулке», чтобы спасти республику. Большинство офицеров охотно дали свое согласие. Среди них оказался и генерал Лёфевр (военный губернатор Парижа), который пообещал. Наполеону «бросить этих законодателей-крючкотворов в реку». Исключением явился Бернадот, отказавшийся участвовать в «этом мятеже», но Жозеф Бонапарт уговорил его съездить позавтракать в загородном ресторане, дав ему понять, что никаких радикальных событий не должно произойти.

Тем временем Сийес покинул верхом на лошади Люксембургский дворец (официальную резиденцию Директории), при этом своей неуклюжей посадкой он здорово насмешил другого директора, не посвященного в заговор. Сийес ранее убедил Совет старейшин собраться пораньше, объявив о раскрытии якобинского заговора. Члены Совета согласились перенести оба Совета и Сен-Клу, а генералу Бонапарту поручалось командование вооруженными силами. Наполеон переоделся теперь в генеральский мундир со всеми регалиями и в сопровождении двадцати офицеров в половине восьмого поскакал в Тюильри, чтобы принять присягу. За час до этого был вотирован декрет, по которому подавление «страшного заговора» поручалось генералу Бонапарту, назначавшемуся во главу всех вооруженных сил, расположенных в столице и ее окрестностях, включая национальную гвардию.

Прибыв в Тюильри, Наполеон сделал его дворец своим штабом. Баррас, беспокоившийся, что Наполеон до сих пор не позвал его, послал своего секретаря, некоего Ботто, выяснить, что происходит. Увидев Ботто, Наполеон громовым голосом начал вычитывать ему так, словно тот был сам Баррас. «Что вы сделали из Франции, которую я вам оставил в таком блестящем положении? Я вам оставил мир, а нахожу войну! Я вам оставил итальянские миллионы, а нахожу Грабительские законы и нищету! Я вам оставил победы, а нахожу поражения! Что вы сделали из ста тысяч французов, которых я знал, моих товарищей по славе? Они мертвы!» Три директора, против которых был составлен заговор, - Баррас, Гойе и Мулен были арестованы. Талейран вскоре принудил Барраса в обмен на обещание полумиллиона франков (которые, кажется, Талейран себе и присвоил) подписать заявление об отставке. Оставшиеся два директора, видя, что все пропало, не выразили никакого протеста.

Пока Сийес мог быть доволен тем, что случилось. С точки зрения закона все было сделано правильно, парламентскими методами. Но теперь на очереди был следующий этап заговора - необходимо было убедить оба Совета назначить трех консулов для выработки новой конституции. Сийес посоветовал Бонапарту арестовать депутатов-якобинцев, однако генерал отказался. Это был первый признак, что нити заговора, сосредоточенные, как казалось Сийесу, у него в руках, начинают выскальзывать.

На следующий день в Сен-Клу начали заседать Совет старейшин и Совет пятисот. Шли часы, а нужное решение так и не принималось. Тогда Бонапарт решился и, резко войдя в зал Совета старейшин, произнес довольно сбивчивую речь, суть которой была в том, что на него клевещут, «вспоминая Цезаря и Кромвеля». Он заверял депутатов: «Если бы я хотел власти, то мог бы уже давно воспользоваться многими возможностями, которые представлялись раньше, я клянусь, что у Франции нет более преданного ей патриота, чем я. Нас везде подстерегает опасность. Мы не должны рисковать потерять те блага, которые нам достались такой дорогой ценой - свободы и равенства». Далее он обрушился на якобинцев с обвинениями в том, что они хотят возродить террор. В ходе своей речи Наполеон дал понять, что его замыслы идут гораздо дальше простого пересмотра конституции. Однако когда он закончил, в зале не раздалось ни аплодисментов, ни враждебных выкриков. Секретарь поспешил увести его из палаты. Когда он зашел в помещение, в котором заседал Совет пятисот, там поднялся страшный шум. Отовсюду кричали: «Конституция или смерть!», «Долой диктатора!», «Долой тирана!», «Объявить его вне закона!» Кто-то ударил его в плечо, еще один депутат собирался наброситься на него с кинжалом. С Наполеоном вдруг случился один из первых припадков, которым он был часто подвержен, и его, теряющего сознание, вытащили из зала гренадеры, которые вошли туда вместе с ним. Совет пятисот тут же начал принимать декрет об объявлении Наполеона вне закона (подобная тактика привела к свержению Робеспьера). Положение, которое могло стать безнадежным, спас Люсьен. Он выскочил из зала, оставив Совет без председателя, и объявил войскам, стоявшим наготове снаружи, что какие-то убийцы внутри угрожают Совету кинжалами и что необходимо очистить помещение от этих людей. Под оглушительный грохот барабанов в зал ускоренным шагом ворвались триста гренадеров с ружьями наперевес под командованием генералов Леклерка и Марата, и депутаты начали выпрыгивать из окон. Вечером солдаты изловили на улицах, в кабачках и на постоялых дворах около трех десятков перепуганных насмерть депутатов и заставили их вотировать принятие отставки директоров, назначение трех временных консулов и составление новой конституции.

Наблюдавший за всем этим с противоположной стороны Ла-Манша Уильям Питт[10] так резюмировал происшедшее (его слова весьма красноречиво характеризуют политическую, мораль Наполеона): «Когда при Баррасе принимали конституцию третьего года революции (1795 г.), то эта конституция опиралась на штыки Бонапарта». Далее премьер-министр поведал палате общин о том, что переворот фрюктидора 1797 года увенчался успехом лишь благодаря «поддержке Директории Бонапартом». Он продолжал: «Непосредственно перед этим событием, двигаясь по Италии и предавая все вокруг огню и мечу, он получил священный подарок от Директории - новые знамена; он вручил их своей армии со следующим призывом: «Давайте поклянемся, боевые мои товарищи, именами тех патриотов, которые погибли, сражаясь за наше дело, в вечной ненависти к врагам конституции третьего года». Той самой конституции, которую с его помощью Директория вскоре грубо нарушила и которую теперь он. окончательно растоптал сапогами своих гренадеров.»

Первое время после переворота Сийесом владело наивное убеждение, что именно он является главным действующим лицом нового режима. Он сам был одним из трех временных консулов, другим был его приятель Роже Дюко, в то время как старые союзники Сийеса Фуше, Талейран, Камбасьер и Годен стали министрами полиции, иностранных дел, юстиции и финансов. Однако на самых первых заседаниях консулов и правительства под председательством Бонапарта его ждал неприятный сюрприз, почти шок, когда Первый консул своими дельными замечаниями выказал прекрасную осведомленность в финансах и иностранных делах, после чего Сийес сказал Талейрану и некоторым другим министрам: «Господа, насколько я понимаю, у вас появился настоящий хозяин». И все же Сийес думал, что ему удастся сладить, с генералом. Он верховодил в двух комиссиях, которым было поручено составлять проект новой конституции, и был уверен, что настоит на своем. Несмотря на то, что переворот осуществили военные, новое правительство состояло в основном из гражданских лиц. В нем преобладали люди, вошедшие в большую политику еще десять лет назад, те, кто организовал и поддерживал заговор против Робеспьера. Бонапарт поначалу разыгрывал из себя этакого скромнягу, посещая заседания в Люксембургском дворце в штатской одежде. Сийес предложил, чтобы верховная власть находилась в руках состоящего из богатых людей Сената, который будет назначать правительство и членов законодательного собрания. Правительство должно состоять из двух консулов - одного по внутренним, другого по иностранным делам - и «верховного электорат с резиденцией в Версале, окруженного почестями и получающего огромный оклад (6 миллионов франков), но выполняющего лишь церемониальные функции и обладающего лишь совещательным голосом при решении государственных вопросов. К неподдельному изумлению Сийёса Наполеон отказался играть навязываемую ему никчемную роль. «Кто же согласится на такой пост, который не подразумевает никаких прав, кроме как получать миллионы и растить брюхо?» -спросил он на заседании конституционной комиссии, добавив, что «такое правительство станет бессильной тенью, а Франция окажется по колено в крови.» Сийес пришел в ярость, но благоразумно постарался не показывать этого. В теоретических дискуссиях прошло десять дней, в течение которых Бонапарт лишил Сийеса всех его сторонников, переманив их на свою сторону -кого посулами, а кого угрозами, и тем самым полностью изолировал его. Сийес попытался отомстить, обвинив соратника в том, что тот хочет стать королем Франции. Обвинение по тем временам довольно опасное, но генерал ловко вывернулся из трудного положения, указав на свое нежелание быть пожизненным верховным правителем. Всего по этой проблеме в Люксембургском дворце состоялось одиннадцать заседаний, на которых Сийес страстно спорил и доказывал свою правоту. Он верил в правление многочисленных законодательных собраний и коллегиальных органов, а не министров, не говоря уже об отдельных личностях.

Новая конституция Французской республики была опубликована 24 декабря 1799 года. По этому основному закону всеми делами управляли три консула, назначаемые на срок в 10 лет, Бонапарт, будучи Первым консулом, обладал правом назначать министров. Все три консула избирались Сенатом, который также назначал членов законодательного корпуса и Трибунала из числа тысяч кандидатов, избираемых населением Члены третьего законодательного органа, Государственного Совета, назначались Первым консулом. Он милостиво позволил Сийесу. отобрать членов Сената. И каково же было удивление публики, когда стало известно, что Сийес не избран консулом. Вскоре после этого он удалился в свое поместье в глубине страны и стал наслаждаться жизнью, не отказывая себе ни в чем, ибо за последние десять лет ему удалось сколотить немалое состояние. Остальными консулами, вечно находившимися в тени Бонапарта, были пожилой Шарль Франсуа Лебрен, денежный туз еще с дореволюционных времен, и Жан Жак Камбасьер, талантливый юрист Они играли чисто консультативную роль.

Выбор министров показал, что Первый консул держит в своих руках все нити управления страной. Его брат Люсьен (бывший председатель Совета пятисот, спасший положение 19 брюмера) стал министром внутренних дел. Ему было поручено присматривать за Фуше, занявшим пост министра полиции Политический союзник последнего Талейран, что не мешало им недолюбливать друг друга, был министром иностранных дел. Наполеон не полагался всецело на послушание Люсьена или на его суждения и поэтому назначил в его министерство двух генеральных директоров. Другие министры также были стеснены, в своей деятельности имея у себя под боком помощников министров или генеральных директоров. Он нарочно делил их власть, чтобы было легче управлять ими.

Франция была лишена не только парламентарного правительства, но и министерского. В новой конституции не упоминалось о свободе, равенстве и братстве.

17 февраля 1800 года состоялся плебисцит по конституции. Из общего числа избирателей в 9 миллионов за ее принятие голосовало свыше 3 миллионов, а против высказались лишь 1562 человека. Такой результат стал виден лишь благодаря усилиям Люсьера Бонапарта - фактически в голосовании приняло участие не более полутора миллионов человек. В день объявления итогов плебисцита Первый консул перенес свою официальную резиденцию из Люксембургского дворца в Тюильри; он переехал из резиденции Директории во дворец, где всегда жили короли Франции. Он так прокомментировал свой переезд: «Побывать в Тюильри - это еще не все, главное - надолго остаться здесь». Прошло ровно сто дней после 18 брюмера.

Очень показательно то, как Бонапарт переиграл Сийеса, причем переиграл его по всем статьям, а ведь тот был первым поистине большим политиком, с которым он вступил в схватку на равных. До настоящего времени его предыдущие отношения с политиками были отношениями между работником и хозяевами. А Сийес пользовался огромным влиянием в стране с 1789 года, его уважали. Стендаль ставит его на один уровень с Мирабо, Лантоном и Наполеоном как основателей современной Франции. Он, а не Бонапарт, был тем, кто спланировал и организовал 18 брюмера. И все же его перехитрили серией ходов, в которых его «союзник» использовал запугивание и подкуп и в конце концов изолировал его. Бонапарт продемонстрировал свой талант не только полководца, но и политика.

Большинство французов восприняло переход от Директории к правлению Наполеона вполне спокойно, как должное, потому что связывало с Наполеоном свои надежды на мир и стабильность. Им нужен был сильный человек. Однако успокаиваться на достигнутом Наполеон не стал, да и не было к тому повода. Сийес и весь истеблишмент Директории, отстранённые от власти, плели сети интриг, окопавшись в своих сельских имениях. Кроме того, и роялисты располагали ещё немалыми возможностями и продолжали лелеять надежду на реставрацию бурбоновских порядков. Якобинцы же рассчитывали на Бернадота и Лазара Карно. Из утренних докладов Фуше Первый консул прекрасно знал, что Париж кишит заговорами и заговорщиками, что у него хватает вполне реальных соперников и поэтому нельзя чувствовать себя в безопасности. Однако дальнейшая судьба Наполеона зависела в данный момент от внешних причин. Если он снова не отвоют Ломбардию, то грозный противник опять появится у французских границ.

В мае 1800 года он перешел перевал Сен-Бернар в Альпах и вторгся в Ломбардию. Тщательно соркестрированный хор газет старался вовсю, превознося доблестные деяния французской армий. В специальных бюллетенях красочно описывалось, как Первый консул смело преодолевает расщелины, прыгает у края пропасти, соскальзывает вниз по снежным сугробам - его сравнивали даже с Ганнибалом. 14 июня близ Маренго в результате грубого просчета Наполеон оказался перед сорокатысячным отрядом австрийских войск во главе с генералом Меласом. Французов было всего лишь 20000, кавалерия практически отсутствовала. Против сотни австрийских пушек у Наполеона было около полутора десятка. Сражение было исключительно жестоким и кровопролитным, и к двум часам дня казалось совсем проигранным для французской армии. 70-летний австрийский генерал был так уверен в победе, что спокойно лег отдыхать. А к французам тем временем прибыл генерал Дезе с резервами, который сказал Бонапарту: «Думаю, что мы проиграли эту битву», и получил ответ: «А я думаю, что мы ее выиграли». К концу дня австрийцы были разгромлены. Генерал Дезе погиб, возглавив атаку пехотинцев, и Первому Консулу досталась вся честь одержанной победы, отдавшей ему северную Италию. Впрочем, не только Италию — теперь он упрочил свое положение диктатора Франции.

Услышав эти новости, Уильям Уиндхем, член парламента и сторонник Питта, выразился так: «Страшное дело». После сражения у Маренго все надежды на быстрое свержение власти Наполеона рухнули. Перед ним была открыта дорога к тому, чтобы стать пожизненным консулом, а затем и императором.

Крах на Уолл-стрит в октябре 1929 года преобразил политическую ситуацию в Германии. Поскольку по меньшей мере одна треть германских товаров производилась на экспорт, а все страны стали сокращать свой импорт, последствия оказались просто катастрофическими. Положение усугублялось и тем, что промышленность Германии финансировалась в основном за счет краткосрочных займов, которые теперь были немедленно востребованы кредиторами. В 1931 году промышленное производство Германии упало более чем на 30 процентов. Это означало ликвидацию 6 миллионов рабочих мест и полное истощение фонда по безработице. Еще до обвального падения оптовых цен на продовольствие многие немецкие фермеры оказались в долгу, и им грозила продажа имущества с молотка. Начали лопаться банки, капитал потек за границу. В то же время Германии приходилось продолжать выплаты репараций победителям 1918 года. Все принялись искать козлов отпущения, которыми могли быть и прусские юнкеры, требовавшие у государства кредитов для поддержания на плаву своих нерентабельных хозяйств, и банковские объединения, и, по традиции, евреи. Все зависело от того, под каким углом зрения рассматривать эту проблему - капиталистическим или антикапи-талистическим.

Гитлер знал, как ему использовать сложившуюся ситуацию. В специальной партшколе прошли подготовку сто агитаторов, которые теперь колесили по стране и произносили зажигательные речи; штурмовики разыскивали старых фронтовых друзей и старались привлечь их на свою сторону; партийные газеты обрабатывали общественное мнение, выставляя евреев в невыгодном свете и вообще стараясь свалить на них вину за все трудности. И сам фюрер не отставал от своих подручных и совершал беспрестанные пропагандистские турне. Его выступления при этом отличались дьявольской хитростью. Безработная молодежь ринулась записываться в штурмовые отряды - ведь там давали приют, пищу и цель в жизни.

Недальновидная политика компартии облегчила задачу Гитлера. Следуя указаниям из Москвы, коммунисты отказались от создания Народного фронта в союзе с социал-демократами, а их собственные штурмовики в кожаных куртках все время ввязывались в уличные стычки с отрядами СА, все больше пугая обывателя коммунистической угрозой.

Тактика Гитлера принесла успех на выборах, состоявшихся в сентябре 1930 года, на которых нацисты получили 6,4 миллиона голосов и 107 мест в рейхстаге, став второй партией страны после социал-демократов. Результаты давали Гитлеру повод для ликования - ведь в 1928 году НСДАП поручила менее миллиона голосов избирателей и всего лишь 12 мест и рейхстаге.

Новым канцлером стал Генрих Брюнинг - лидер партии католического центра, который сформировал правительство право-центристской коалиции. Не имея большинства в рейхстаге, он действовал, опираясь лишь на президентский декрет Гинденбурга, который в данном случае воспользовался чрезвычайными полномочиями, предоставленными ему Веймарской конституцией. Жесткие меры экономии, такие как урезание пособий по безработице и зарплат госслужащих, привели лишь к увеличению количества безработных. Однако у Брюнинга был план, который мог бы изменить ход истории. Этот план предусматривал, что после того, как Гинденбург будет переизбран президентом в 1932 году, рейхстаг объявит о возрождении монархии со старым фельдмаршалом в качестве пожизненного регента, после смерти которого власть перейдет к императору из старой династии Гогенцоллернов. Пересмотр условий Версальского договора, и прекращение выплаты репараций должны были обеспечить поддержку со стороны депутатов рейхстага. Левых можно: было припугнуть угрозой нацистского переворота, и они тоже согласились бы поддержать этот план. Среди правых возник бы раскол, поскольку все националисты и многие нацисты отнеслись бы к такому повороту событий одобрительно, а Гитлер очутился бы в неловком положении, ибо он не раз давал понять, будто его целью является возврат монархии. Вся армия без сомнения поддержала бы эту инициативу. План Брюнинга получил одобрение даже у нескольких дальновидных социал-демократов, которые осознали, что он является, возможно, последним шансом пустить под откос Нацистский локомотив, на всех парах устремившийся вперед. К сожалению, история не отпустила Брюнингу достаточно времени для осуществления этого плана.

В 1931 году националисты решили, что Брюнциг слишком прлевел. В октябре в Бад-Гарцбурге состоялся огромный митинг, в ходе которого все националистические группировки устроили парад совместно с нацистами (в ходе этих событий возникло понятие.«Гарцбургский фронт») и потребовали отставки канцлера. Националистическая партия, «Стальной шлем» (бывшие военнослужащие), промышленно-финансовые магнаты и другие правые деятели и организации были убеждены, что господина Гитлера и его движение можно направить в определенное русло и -использовать в своих целях. Приветствуя его нападки на большевизм и демократию, они в то же время не воспринимали его слишком серьезно. Пока все, что им было нужно от его движения, - это голоса фракции НСДАП в рейхстаге; а не его бредовые идеи о «революции».

Тем временем фюрер испытывал душевный кризис из-за женщины, причем едва ли не единственный раз в жизни. С самого начала его политической карьеры ходило много разного рода домыслов о половой жизни Гитлера, Которая даже сегодня остается для нас во многом Загадкой. Мы знаем, что во время его восхождения наверх и после того, как он оказался на вершине власти, женщины находили его неотразимым несмотря на его не очень-то презентабельную внешность. Он вовсе не был падок до женщин, как, скажем, Наполеон, и умел противостоять любым женским уловкам. Однако он не смог подавить в себе противоестественное влечение к своей племяннице Гели Раубаль (дочери его сводной сестры Анжелы Гитлер) - очень живой и привлекательной девушке, мечтавшей профессионально заняться музыкой. Казалось, что он по уши влюбился в нее в 1929 году, когда ей исполнилось всего двадцать лет. Он поселил ее в своей мюнхенской квартире на Принц-регент-штрассе и оплачивал уроки пения, которые она брала у самых модных преподавателей-вагнерианцев. Но вдруг настроение девушки стало меняться. Она выглядела подавленной и часто ссорилась на людях со своим дядей. Гитлер был буквально убит горем, когда в сентябре 1931 года, во время предвыборного турне, ему сообщили о том, что Гели застрелилась в их мюнхенской квартире. В течение двух месяцев Гитлер был в трансе, постоянно угрожая самоубийством. Нет причин сомневаться в его искренности. Никто так и не смог найти убедительное объяснение ее поступку. Известно было лишь, что это произошло после одной особенно острой перепалки с дядей. Высказывались многие предположения, по большей части сексуального характера, начиная от подозрений в том, что якобы Гитлер застал ее в интимной обстановке с его шофером Эмилем Морисом. Жена друга Адольфа Ханфштенгля была уверена в импотенции Гитлера, а сам Ханфштенгль утверждал, что лично видел порнографические рисунки Гели, выполненные фюрером. Если не брать в расчет кровосмесительного аспекта этих отношений и возможности легкого расстройства мужских половых функций у Гитлера, в остальном их отношения могли быть вполне нормальными, во всяком случае более нормальными, чем это принято считать. Возможно, Гитлер дал ключ к пониманию причин самоубийства Гели, когда впал в бешенство, разозлившись на фельдмаршала Паулюса за то, что тот не совершил ритуального самоубийства после падения Сталинграда в 1943 году. Он говорил о «действительно прекрасной женщине», которая, почувствовав себя оскорбленной своим мужем из-за какого-то пустяка, угрожала уходом: «Я могу уйти, если во мне не нуждаются», а получив ответ «Ну и убирайся отсюда!», написала прощальную записку и застрелилась. Он так и не забыл ее, сохранив ее комнату в нетронутом виде и повесив ее фотографию в своей спальне.

Не исключено, что фюрер был сифилитиком. Признаки неопознанной болезни, от которой он страдал в конце войны, не так уж непохожи на симптомы третичного сифилиса. Путци Ханфштенгль говорил, что, по слухам, Гитлер заразился сифилисом еще в пору своей молодости в Вене. Но Ханфштенгль имел репутацию сплетника, готового додумать то, чего в действительности он не мог знать. Он размышлял о том, что Гитлер, который не мог найти нормального выхода «избытку своей энергии», искал компенсации сперва в подчинении себе своего окружения, затем своей страны, а затем Европы. Однако император овладел многими любовницами, а его стремление к завоеваниям от этого никак не ослабло. С другой стороны, вполне вероятно, что сексуальность Гитлера сублимировалась у него в жажду власти.

Ключ к политической ситуации находился у «эрзац-кайзера» фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. Находясь на посту президента с 1925 года, он производил на немцев успокоительное впечатление своим достоинством и солидностью. Рождённый в 1847 году, он являл собой архетип прусского офицера; в 1871 году ему довелось, верхом на коне, победителем въехать к Париж. Под его руководством была осуществлена операция по разгрому русских армий у Танненберга в 1914 году. Он был символом победы Германии, которой должна была увенчаться первая мировая война и которую не по его вине украли у немцев предатели в Тылу. Таким образом, из поражения 1918 года ему удалось выйти, не запятнав свою честь и репутацию полководца. К сожалению, ему не только уже начинала отказывать память, но к старости он становился все более упрямым и тщеславным, а к 1932 году почти впал в старческий маразм не без помощи своего сына, весьма ограниченного и корыстолюбивого человека. Когда он повторно баллотировался в президенты в том году, то был не в состояний прочитать газетный текст, Не говоря уже о том, чтобы самому написать речь. Чтобы выставить свою кандидатуру против Гинденбурга, Гитлер принял германское гражданство, которого у него до сих пор формально не было. В первом туре выборов фельдмаршал чуть не дотянул до абсолютного большинства, набрав 18 миллионов голосов. Гитлер получил 11 миллионов, коммунист Тельман - 5 миллионов и националисты - 3 миллиона. Во втором туре Гинденбург набрал свыше 19 миллионов и обеспечил себе безоговорочную победу, в то же время число голосовавших за Гитлера увеличилось до 13 миллионов человек. Президент отправил Брюнинга в отставку, настаивая на формировании однородного по своему составу кабинета. Результатом стало появление «кабинета баронов», называемого так из-за того, что семь из десяти его членов принадлежали к старинной прусской знати. Новым канцлером стал вестфальский аристократ Франц фон Парен, прожженный интриган. Как и Брюнингу, ему пришлось править на основании президентского указа о чрезвычайном положении, поскольку и у него не было большинства в рейхстаге. Обвинив прусский парламент в неспособности справиться с ожесточенными уличными беспорядками, организуемыми коммунистами, фон Папен распустил его и назначил себя государственным комиссаром Пруссии - территории, занимавшей более трети всей Германии.

На всеобщих выборах 1932 года НСДАП обеспечила себе 230 мест в рейхстаге - больше, чем какая-либо другая партия. И вообще за всю историю, существования Веймарской республики ни одна партия не имела столько мест в рейхстаге. За национал-социалистов проголосовало 37 процентов избирателей, принявших участие в голосовании. Партии правого толка обошли левых на выборах, но без поддержки нацистов у них не было большинства депутатских мест, и, следовательно, они не могли сформировать кабинет. Папен предпринял отчаянные попытки убедить Гитлера войти в правительство в качестве вице-канцлера, но тщетно. Осенью того же года Папен опять распустил рейхстаг, и его кабинет продолжил свою работу на основании все того же пресловутого президентского декрета. На состоявшихся затем ноябрьских выборах НСДАП потеряла 34 места, собрав на 2 миллиона голосов меньше, чем в июле.[11] Создавалось впечатление, что она начала выдыхаться. У Гитлера появились мысли о самоубийстве, и вообще на некоторое время он впал в депрессию, написав сразу после Рождества Козиме Вагнер: «Я оставил всякую надежду». Геббельс тоже сделал 24 декабря пессимистическую запись в своем дневнике: «Все возможности и надежды исчезли». Но вскоре произошли непредвиденные перемены. Генерал фон Шлейхер вытеснил Папена с поста канцлера, а затем затеял интригу против Гитлера, планируя привлечь на свою сторону Грегора Штрассера, второго человека в партии, пообещав ему пост в кабинете. За Штрассером шли в рейхстаге шестьдесят депутатов от НСДАП, отличавшихся своим социалистским уклоном. Успех предприятия Шлейхера грозил расколом партии с гибельными для нее последствиями. Однако Гитлер действовал быстро и решительно, изолировав Штрассера и заставив его отказаться от всех постов в руководстве НСДАП. Все бывшие сторонники Штрассера клятвенно обещали фюреру свою поддержку.

Попытки Папена сформировать правительство не увенчались успехом, ибо проходили на фоне усилившейся угрозы гражданской войны. Во время своего второго краткого пребывания на посту канцлера Шлейхер, которому так же не удалось сформировать жизнеспособное правительство, пытался убедить президента объявить чрезвычайное положение. Армия безусловно повиновалась бы Гинденбургу, но нацисты и левые тотчас же вцепились бы друг другу в глотки. Президент напомнил Шлейхеру, как тот сам еще недавно информировал его о том, что подобный шаг неминуемо привел бы страну к гражданской войне и армия и полиция были бы просто не в состоянии контролировать ситуацию. Шлейхер ушел в отставку, очистив место для Папена. Это случилось 28 января 1933 года. Атмосфера в стране в это время была накалена до предела, жестокие уличные стычки, кое-где напоминавшие настоящие бои, охватывали все большую территорию. С самого начала января Папен и все лидеры правых партий и группировок вместе с промышленниками поддерживали тесные контакты с Гитлером и Герингом. Тем не менее ситуация еще отличалась большой неопределенностью, когда Папен все-таки убедил старого фельдмаршала в том, что «богемский ефрейтор» на самом деле куда более серьезная политическая фигура, чем это можно предположить по его внешнему виду. (После своей первой встречи с Гитлером в 1931 году Гинденбург сказал, что этот человек скорее подходит на должность министра почт, чем на роль вождя нации.) Папен предлагал следующее решение: Адольф Гитлер становится канцлером, а он сам вице-канцлером, сосредоточив в своих руках реальную власть.

Господин Гитлер скромно согласился с тем, что его партии, помимо поста канцлера, будет предоставлено только два места в правительстве: Вильгельм Фрик, бывший баварский полицейский, должен был стать министром внутренних дел, не имея, впрочем, власти над полицией, в то время как Герман Геринг назначался министром без портфеля и прусским министром внутренних дел при Папене, который был государственным комиссаром Пруссии. В правительство вернулись йесколько прежних соратников Папена по «кабинету баронов»: граф Лутц Шверин фон Крозиг, барон фон Нейрат и Доктор Франц Гертнер получили портфели министров финансов, иностранных дел и юстиции. Альфред Гугенберг, лидер националистов, стал министром экономики, продовольствия и сельского хозяйства, Зельдте, глава «Стального шлема», - министром Труда, а генерал фон Бломберг - военным министром. Это была коалиция, которая скорее представляла весь спектр германских правых партий и группировок, чем Нацистское правительство. В полдень 30 января Гитлер со слезящимися от радостного волнения глазами вышел из отеля «Кайзерхоф». На аудиенции у президента Гинденбурга он был только что назначен канцлером. В тот вечер слышали, как он прошептал себе: «Никакая сила на земле не заставит меня уйти отсюда живым».

Шверин фон Крозиг вспоминал в своем дневнике, как новый канцлер, несмотря на неуклюжие манеры, завоевал уважение членов кабинета в 1933 году. Все восхищались его безупречной памятью и «той ясностью, с которой он мог сформулировать самый запутанный вопрос..., а также его способностью взглянуть под совершенно иным углом зрения на какую-нибудь хорошо известную и давно обсуждавшуюся проблему». Он просил их, опытных политиков, помогать ему своими советами. Папен говорит, что поначалу Гитлер был «неизменно вежлив и даже скромен». На обеде, данном в его честь командующим рейхсвером, он объяснил собравшимся генералам и адмиралам, что, забирая в свои руки контроль над всей внутренней и внешней политикой, он оставляет за армией и флотом свободу действий в области перевооружения и подготовки личного состава. Спокойное поведение Гитлера контрастировало с жесткими и властными манерами Геринга. Константин фон Нейрат сказал как-то британскому послу, что настоящим фашистом в нацистской партии был Геринг, а не Гитлер.

Такие метаморфозы были временными и объяснялись очень просто: канцлер еще и неделю не обладал всей полнотой власти. Положение казалось довольно шатким, и некоторые наблюдатели даже полагали, что Гитлер недолго продержится на своем посту. В пользу этого предположения говорили многие веские аргументы. У Гитлера совершенно отсутствовал опыт управления государством, а среди его сторонников не было единства, и если многие из них мыслили догмами национализма и антисемитизма, то были и такие, кто придерживался истинно социалистских убеждений. Кроме того, за социал-демократами оставались 133 места в рейхстаге и руководство настроенными по-боевому профсоюзами; коммунисты располагали 89 депутатскими мандатами, и у них еще имелись козыри в виде вооруженных отрядов красных штурмовиков. У Гитлера не было большинства ни в рейхстаге, ни в кабинете. Вдобавок было известно о том, что и президент не питает к нему особых симпатий, а вооруженные силы хранили верность только Гинденбургу.

Назначение Гитлера канцлером состоялось при условии, что он будет ориентироваться на большинство в рейхстаге. Он, однако, не преминул потребовать новых выборов, тем более что теперь в его руках был правительственный аппарат, при помощи которого можно было влиять на избирателей и манипулировать результатами выборов. Членам своего кабинета он мотивировал необходимость выборов тем, что лидер католических партий монсеньор Каас выдвинул «совершенно неприемлемые условия» для своего вхождения в коалицию, В конце концов уставший Гинденбург согласился распустить рейхстаг.

В Пруссии Геринг, всемогущий министр внутренних дел, по-своему готовился к выборам. Не успели еще просохнуть чернила на указе о его назначении, как он уже сместил со своих постов 22 из 32 окружных начальников полиции; в феврале были уволены сотни инспекторов и тысячи сержантов, а их места заняли штурмовики или члены «Стального шлема». Геринг правил Пруссией, не обращая внимания на Папена. В конце февраля он увеличил общую численность прусской полиции на 50000 специальных сотрудников, также набранных из числа штурмовиков. Всем им было приказано безжалостно расправляться с «врагами государства» - марксистами.

В это время Герман Геринг становится правой рукой канцлера Гитлера. По своей сути он был авантюристом и аморальным убийцей, хотя и не лишенным своеобразного шарма, который, очевидно, и помог ему упросить американского военнослужащего дать ему в нюрнбергской тюрьме капсулу с ядом, чтобы избежать повешения. Хотя он во всем подчинялся Гитлеру, но, как выразился Геббельс, у него «было столько же общего с партийными идеями, сколько у коровы с радиологией». Тем не менее «толстый Геринг» пользовался широкой популярностью в народе, который иногда совершал неожиданные поступки. Так, он спас от смерти несколько человек, среди которых были и евреи, но это шло скорее от его природного добродушия, чем от чувства справедливости или милосердия: если бы ему было нужно, то с таким же беззаботным «добродушием» он отправил бы их в газовые камеры. Вскоре, однако, он стал жертвой своих патологических наклонностей.[12]

Выборы были назначены на 5 марта. Доктор Геббельс признал в своем дневнике 3 февраля: «Мы можем воспользоваться всеми средствами государства. Радио и газеты в нашем распоряжении. Ми достигнем небывалых успехов в искусстве пропаганды. На этот раз мы не испытываем недостатка в деньгах». Геринг заставил раскошелиться промышленников, которые пожертвовали миллионы марок. Он пообещал им, что «эти выборы наверняка будут последними. На протяжении следующих десяти, а возможно, и ста лет других подобных мероприятий не предвидится». Тем временем Гитлер уверял избирателей, что через четыре года они обязательно получат возможность выразить свое мнение о нем у избирательных урн. Избирательная кампания велась драконовскими методами, оппозиционные газеты закрывали направо и налево, неугодных кандидатов избивали, причем не только коммунистов, но и католиков и социал-демократов. Был убит пятьдесят один человек, сотни получили увечья.

В ночь на 27 февраля случился пожар в зале заседаний рейхстага. Поджигателем оказался вероятнее всего молодой голландец по имени Маринус ван дер Люббе, которого позднее обезглавили. В соучастии были обвинены три видных коммуниста. Через несколько лет Геринг похвастался, что пожар устроил он сам.

Кто бы это ни сотворил, нацисты знали, как обратить это происшествие в свою пользу. Канцлер убедил президента подписать декрет о введении чрезвычайного положения, которым ограничивались гражданские права, сразу же было арестовано десять тысяч коммунистов, включая Эрнста Тельмана.

Несмотря на все это НСДАП так и не удалось заполучить большинства в рейхстаге. Хотя она набрала на этих выборах на 5 с лишним миллионов голосов больше и располагала теперь 288 депутатскими мандатами, для образования большинства нацистам пришлось, вступать в блок с националистами, которые имели 52 места. Но Геббельс хвастал: «Что значат теперь цифры? Мы - хозяева рейха и Пруссии...».

Бавария попыталась отделиться от рейха; ее премьер-министр намеревался назначить популярного баварского кронпринца Рупрехта государственным комиссаром. Однако генерал фон Эпп и Генрих Гиммлер, теперь начальник всей баварской полиции, не дали этому намерению осуществиться, устроив тут же переворот при помощи местных штурмовиков. Эпп сам стал государственным комиссаром Баварии. Таких комиссаров назначили и в четырех других землях, а их парламенты были распущены особым декретом в конце марта. К тому времени самораспустился и рейхстаг в Берлине.

21 марта канцлер Гитлер и президент фон Гинденбург встретились в Потсдаме на церемонии открытия первой сессии рейхстага нового созыва. Гитлер обратился к депутатам в гарнизонной церкви, где был похоронен Фридрих Великий; за пустым троном кайзера восседал кронпринц Вильгельм в форме довоенного образца. Речь канцлера была столь закамуфлирована, а зрелище было таким царственным, что у всех депутатов-националистов возникло предчувствие неминуемого возрождений гогенцоллерновской монархии. Два дня спустя рейхстаг, собрался в Доме оперы Кролля, где НСДАП и националисты при поддержке католиков, которым канцлер обещал новые привилегии для церкви, вотировали закон о полномочиях правительства. У нацистов появилась возможность вводить любые постановления правительства в действие, не дожидаясь формального одобрения их рейхстагом. Другим декретом был узаконен статус государственных комиссаров, назначаемых канцлером.

Гитлеру потребовалось чуть больше пятидесяти дней, чтобы осуществить свой план приобщения Германии к единой идеологии и введения фактически однопартийной системы, что сделало его абсолютным повелителем всей страны.

... Французы, аплодировавшие приходу Бонапарта к власти, были теми, кто извлек из революции максимум возможного и приобрел земли, конфискованные у эмигрантов или у церкви. Возможно, это кого-то и удивит, но по меньшей мере 10 процентов этих новых собственников были раньше аристократами. Все они опасались за свою собственность, а некоторые и за свои жизни в случае реставрации монархии или возобновления якобинского террора. Среди поддержавших Наполеона были и те, кто устал от революции, от хронической нестабильности в обществе и в политике, от инфляции, от угрозы вторжения. Большинство этой второй группы полагало, что Бонапарт окажется своего рода Монком - генералом, который реставрировал монархию и привел к власти Карла II, а не Кромвеля.

Существовала еще и третья влиятельная сила -армия, которая с восторгом восприняла перспективу будущих войн, видя в них возможность награбить богатства и заработать новые чины и ордена, и которой нравилось, что ею и всей страной управляет свой человек, солдат. И никто тогда не предвидел создания нового типа монархии.

В 1933 году немцы поддержали НСДАП по очень схожим причинам. Партии политического истеблишмента доказали свою полную несостоятельность, в то время как обещания Гитлера звучали очень заманчиво, просто и доходчиво - обуздать инфляцию и уничтожить безработицу. Сторонники реставрации Гогенцоллернов - а таких хватало - верили в то, что Гитлер обязательно возродит монархию. Что касается военных, то они Предпочитали видеть на посту канцлера агрессивного патриота, нежели профессионального политика. И, наконец, немалую роль сыграл страх обывателей, видевших в деле уличных бойцов Эрнста Тельмана, перед большевистским террором. В тот момент даже из руководящих нацистов мало кто мог предвидеть, каким кошмаром окажется в действительности государство фюрера.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. НОВАЯ ФРАНЦИЯ, НОВАЯ ГЕРМАНИЯ

И самый, сильный яд на свете

У Цезаря закапал из лаврового венка.

УИЛЬЯМ БЛЕЙК

Солдаты были уверены: с ним они получат то, что им нужно. Вот почему они шли за ним, также, как пошли бы за любым, кто смог бы вселить в них эту уверенность. А разве актеры не питают теплые чувства к тем антрепренерам, от которых ожидают получить хороший, куш?!

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ФОН ГЕТЕ О НАПОЛЕОНЕ.

После прихода к власти и Наполеон, и Гитлер, встали перед лицом очень похожих проблем. В их странах царил экономический хаос, приходилось учитывать наличие серьезной оппозиции своему режиму, существовали определенные трения с церковью. Первоочередную свою задачу Наполеон видел в том, чтобы залечить раны, нанесенные Франции революцией, в то время как Гитлер был одержим маниакальной идеей «спасти» Германию от евреев и большевизма. Внешняя политика как одного, так и другого отличалась крайней агрессивностью. Помимо сохранения естественных границ Франции, Бонапарт желал утвердить ее господство над Западной и Центральной Европой. Гитлер стремился создать Великую Германию, а затем завоевать Восточную Европу. Вдобавок каждый из них намеревался построить новый тип государства с новым общественным порядком.

При сравнении этого периода в их карьерах сразу же выявляется ряд сходств и совпадений. Оба они наслаждались своей, по сути дела, абсолютной властью, быстро устранив все ограничивавшие их препоны. Но сначала им приходилось действовать очень осторожно: их власть еще нуждалась в значительном укреплении и упрочении. Любое серьезное военное поражение (а именно это чуть было и не произошло при Маренго) почти наверняка привело бы Наполеона к краху. Но и Гитлер имел вполне веские основания зорко следить за поведением своих генералов, которые могли бы легко свергнуть его. Тем не менее, действуя-постепенно, но непрерывно, они смогли установить более или менее строгий контроль над своими странами, превратившийся затем в железную хватку. И это при том, что на ранних стадиях такого превращений каждый из них представал перед своим народом скорее в облике спасителя, нежели деспота. Со сверхъестественной проницательностью они сумели подыскать себе талантливых помощников, разглядев в них нужные качества. И нигде это не проявилось так ярко, как в тех методах, которыми они возрождали французскую и германскую экономики.

Период Консульства обычно принято считать золотым веком французского народного хозяйства. Переход, от развала к процветанию во многом совершился бла годаря административному таланту Наполеона и его безошибочному чутью на способных, энергичных и знающих свое дело людей. Точно так же, как он централизовал управление, создав институт префектов, были учреждены в каждом департаменте и налоговые службы, в каждой из которых числилось по восемь сборщиков налогов (основным стал налог на доходы). Он подобрал опытных чиновников и поставил перед ними задачу перестроить весь финансовый механизм страны. Был основан специальный фонд погашения для выкупа облигаций государственного внутреннего займа. Наполеон учредил также банк Франции, и вскоре после этого была проведена замена бумажных денег на золотые и серебряные монеты; франк оставался стабильной валютой вплоть до 1914 года. В 1802 году впервые за семьдесят лет бюджет был сведен без дефицита. Золотой запас страны начал неуклонно расти, так же, впрочем, как и личная казна Наполеона в подвалах Тюильри. Именно тогда были основаны Коммерческий банк. Вексельный, банк и другие финансовые учреждения, задачей которых являлось развитие торговли, в том числе и путем ее кредитования. Принимались меры по развитию промышленности, с этой целью многим владельцам заводов и фабрик предоставлялись беспроцентные займы. Сооружались новые дороги и мосты и приводились в порядок старые, строились порты. Когда возникла угроза голода, благодаря хорошим транспортным коммуникациям и портовым сооружениям удалось быстро завезти большое количество зерна и рассредоточить его по стране. Зимой в Париже работали суповые кухни, для бездомных были открыты ночлежки. Через три года во Франции забыли о безработице, и в страну вернулось процветание. Разумеется, нельзя не учитывать цикличности экономического развития, а начало правления Наполеона пришлось как раз на конец экономического спада. Но большая заслуга в этом принадлежит, несомненно, и Наполеону с его талантливыми министрами. На переднем плане, естественно, стояла фигура Первого консула, который действительно заслужил уважение своей неутомимой и кропотливой деятельностью. Он вернул Франции веру в свои Силы - это было, пожалуй, главным результатом его работы.

В 1799 году Бонапарту исполнилось всего лишь тридцать лет. Герцог де Бролье (зять мадам де Сталь и секретарь Наполеона) видел в том году, как «он шел энергичной, размашистой походкой по коридорам Тюильри, положив правую руку на плечо секретаря, а левой держась за эфес небольшой турецкой сабли, подтянутый и стройный, с загорелой кожей и суровым выражением лица». Другой его секретарь, барон де Меневаль, описывает Первого консула как человека ростом в 5 футов и 2 дюйма, хорошо сложенного, с пронзительными серыми глазами, прекрасными здоровыми зубами, прямым носом и тонкими каштановыми волосами, которые он больше не отпускал до плеч, нредпочитая короткую прическу. Меневаль добавляет, что «достоинство и гордость, с которыми он держал свою голову, чуть откинув ее назад, превосходят даже самые красивые античные бюсты». По его же словам, у Наполеона была очаровательная улыбка и громкий, беззаботный смех, но если его злили, «выражение его лица становилось очень суровым и даже страшным». Далекая от преклонения перед ним мадам де Сталь дает совершенно иное описание. У Бонапарта было «маленькое тело и большая голова. В нем чувствовалась какая-то смесь наглости и застенчивости, неотесанность выскочки и надменность деспота». Признавая неотразимость улыбки Наполеона, мадам де Сталь в то же время находила ее «скорее механической, нежели идущей от сердца: выражение его глаз никогда не совпадало с выражением рта». Из окна дворца Тюильри немецкий драматург Коцебу наблюдал за Наполеоном во время парада. «Он прибыл в сопровождении пышно разодетых генералов и адъютантов, в то время как на нем самом был простой мундир безо всякого золотого шитья... Я видел, как его неоднократно останавливали, нескольким женщинам позволили даже подойти к нему и подать прошение... Если он сохраняет молчание, его серьезность может показаться холодным отношением к тому, кто с ним разговаривает, и это производит тревожное впечатление. Но как только он начинает говорить, добрая улыбка озаряет его лицо и на губах у него появляется снисходительное выражение».

Французы, видевшие Бонапарта лишь из толпы, без сомнения согласились бы с Коцебу: тот действительно внушал доверие.

Мы располагаем и более интимным словесным портретом настоящего Бонапарта, составленным мадам де Ремюзе, бывшей фрейлиной императрицы. Правдивость ее свидетельства часто подвергается сомнению, и не только по причине критического отношения к личности императора, но и потому, что она писала свои мемуары уже после падения Наполеона, когда любая критика в его адрес сделалась совершенно безопасной.[13]

Однако описание де Ремюзе удивительно совпадает с описанием де Сталь, хотя у первой было гораздо больше возможностей для наблюдения за ним с близкого расстояния в течение многих лет. Она рисует не очень привлекательный портрет. «Я никогда не слышала от него слов восхищения. Я не знала ни единого случая, когда бы он одобрил какой-либо благородный поступок, - сообщает она нам. - Каждое проявление добродушия Подвергалось им подозрению, он совершенно не ценил искренность и не колеблясь говорил; что судит о достоинствах человека по тому, насколько искусно тот лжет. По этому поводу он даже заметил, что еще в бытность его ребенком один из его дядей предсказал, что он будет править всем миром, будучи таким замечательным вруном. Господин Меттерних, заметил он однажды, превращается в настоящего государственного деятеля - он очень хорошо лжет». Бывшая фрейлина говорит также, что Наполеон очень опасался дружеских связей и пытался изолировать людей друг от друга. Он полагал, что лучшим средством обеспечить чью-либо верность будет подрыв его авторитета и репутации. Мадам де Ремюзе цитирует слова, сказанные им Талейрану: «Я очень дурной человек и могу заверить вас, что без малейших угрызений совести сделаю то, что весь мир назовет бесчестным». Луи де Бурьен (его секретарь с 1802 года) также подтверждает, что цинизм и подозрительность являлись основными качествами Наполеона. Вспоминая о его первых годах консульства, он пишет: «Я очень часто слышал, как он говорит: «Дружба всего лишь слово. Я никого не люблю». По словам Бурьена, Бонапарт отличался большой самовлюбленностью». И в то же время он прекрасно знал, как подольститься к толпе. «Я поцеловал бы задницу того человека, который мне нужен позарез», — высказался он однажды. Когда министр, совершивший ошибку, предложил ему свою голову, он спросил: что я должен, по-вашему мнению, с ней делать?» Много дет спустя лишь Меттерних вспомнил, «что беседа с ним всегда заключала в себе некое очарование, которое трудно выразить в словах».

Мадам де Ремюзе проанализировала его интеллект; этот анализ, редко, кстати, приводимый целиком, имеет немало общего с воспоминаниями о Гитлере: «Было бы очень трудно, я думаю, найти более мощный или, более развитый ум. Он совершенно ничем не был обязан образованию и являлся довольно невежественным человеком. Он мало читал, а если и читал, то очень поспешно, но быстро перерабатывал полученные знания и при наличии воображения мог легко сойти за прекрасно образованного человека. Его беседы с другими людьми в основном состояли из длинных монологов, хотя он не обижался, если его прерывали при этом, но все зависело от его настроения. Придворные следили за каждым его словом, вспоминая любое его изречение, как военный приказ, Чтобы наверняка угодить ему, следовало внимательно слушать его. А ему очень нравилась разговоры других, если в них содержалось восхваление его персоны. Его отношение к женщинам вряд ли обрадует феминисток наших дней. Возможно, именно это и настроило против него мадам де Ремюзе, так же, как и мадам де Сталь. Первая, основываясь на фактах, утверждает, что он презирал женщин, рассматривая их слабость как неоспоримое доказательство неполноценности, а власть, которой они располагают в обществе, как нетерпимую узурпацию». Причину этого явления она видит в слишком продолжительных контактах с разного рода авантюристками во время Итальянского похода: «Он совершенно не замечал женщины, если она не обладала красотой или хотя бы молодостью. Наверное, он даже согласился бы разделить ту точку зрения, что в стране с отлаженным, эффективным управлением нас следует умерщвлять сразу после деторождения - так же, как в природе некоторые насекомые умирают вскоре после того, как произведут на свет свое потомство». Мадам де Ремюзе допускает, что к Жозефине Наполеон действительно испытывал подлинную привязанность и два или три раза влюблялся в других женщин. Она говорит, что ревность Жозефины его раздражала, и однажды он прямо сказал, что с этим пора покончить. «Тебе, - заявил он, - следует воспринимать это как естественный ход вещей, если я позволяю себе иногда развлечения подобного рода». Принято считать, что такие развлечения носили чисто физический характер и весьма редко были окрашены в какой-то романтический колер. В одном случае он так обратился к перепуганной актрисе, не дав ей ни малейшего шанса сохранить хотя бы какое-то достоинство: «Входите. Раздевайтесь. Ложитесь».

То, что говорит сам Наполеон, подтверждает справедливость сказанного о нем мадам де Ремюзе. «Мы обращаемся с женщинами, - рассуждал он, - слишком хорошо и этим самым все испортили. Мы сделали огромную ошибку, подняв их на один уровень с собой. На Востоке поступают гораздо более мудро и дальновидно, превращая женщин в рабынь». Единственным предназначением женщин, считал Наполеон, было детопроизводство и удовлетворение сексуальных потребностей мужчин. Но если женщина физически не могла выполнять последнюю функцию (болела или по каким-то другим причинам), то вполне естественным и оправданным было желание мужчины иметь несколько жен «На что жалуются женщины? Разве мы не признаем, что у них тоже есть души?! Они требуют равенства.

Но это же настоящий идиотизм! Женщина - наша собственность... точно так же, как плодоносящее дерево принадлежит садовнику. Лишь неправильное образование дает жене повод думать, что она находится на одном уровне со своим мужем». Убежденный в «слабости женского интеллекта», он считал своего брата Жозефа слишком легкомысленным, потому что тот получал от общения с женщинами удовольствие не только телесное, но и духовное. «Он все время сидит взаперти с какой-нибудь особой и читает с ней Торквато Тассо и Аретино»-, - сказал он однажды в сердцах о брате.

Несмотря на изящность формулировки, его мнение об адюльтере является верхом цинизма. В конце концов, это «закамуфлированная шутка..., явление, которое ни и коем случае не может считаться исключением, а скорее наоборот - вполне обыденное событие на диване». У Наполеона был довольно необычный подход к женщине с точки зрения ее пригодности к военной службе: «Они отличаются храбростью, невероятным энтузиазмом и способны на самые жестокие и зверские деяния... В случае войны между мужчинами и женщинами последним могла бы помешать лишь беременность, потому что женщины в силе не уступают самым молодым и энергичным мужчинам». В этих вещах Наполеон шел гораздо дальше фюрера...

То, как уверенно Первый консул управлял страной, импонировало большинству французов. Он смог убедить их в главном - они лучшие солдаты в Европе. Войска гордились своей ролью меча народа, взявшегося за оружие, а население неизменно ликовало при известии о победах их армии, правда, с победами оно связывало надежды на установление скорого и прочного мира. Наполеон внушил каждому солдату мысль о том, что у него в ранце, лежит маршальский жезл. Это совпадало с верой и каждого мелкого чиновника i перспективу продвижения по службе. Орда префектов; сборщиков налогов, директоров учебных заведений, аудиторов и других чиновников считала себя средоточием вселенной, главным движителем сложного механизма государственного аппарата.

Новая знать, располагавшая огромной силой и богатствами, не опасалась более за свои состояния. Введение института кавалеров ордена Почетного легиона было лишь первым шагом по пути к созданию нового правящего класса. Орден был знаком обличия за военные или гражданские заслуги, имел нисколько степеней и давался по воле верховной власти. Равенство начало выходить из моды и, обращаясь друг к другу вместо слова «гражданин» (ситуайен) стали говорить «господин» (месье). Эмигрантам разрешили вернуться -для этого только нужно было принять присягу на верность новому режиму. Многие эмигранты, влачившие за границей жалкое существование, воспользовались этим законом и вернулись во Францию, при этом Наполеон отдал им часть нераспроданного имущества. Этих людей помимо всего прочего привлекали энергия и целеустремленность новой власти. Исключение составили лишь ярые роялисты, закоренелые якобинцы, все противники тирании, а также те, кто не желал свою судьбу доверить прихоти одного человека, пусть и наделенного гениальными способностями, а то, что Наполеон гений, признали теперь даже самые придирчивые критики.

От графа Шептеля мы узнаем, что в самом начале правления у Наполеона не было представления ни о законодательстве, ни о практике исполнительной влас ти, что учился он, несмотря на свои способности, весьма неровно и что знание им математики было вовсе не таким уж блестящим, как приписывала ему молва. Тем не менее, говорит Шептель, период Консульства, когда Наполеону приходилось проводить по нескольку совещаний в день, замечания, высказывавшиеся им, глубиной проникновения в суть того или иного вопроса приводили в изумление даже экспертов. Но и преклонявшийся перед ним Меневаль допускает, что бывали случаи, когда Первый консул забывал имена или цифры, хотя память на лица у него была действительно отменная. Наполеон поражал всех и своей титанической работоспособностью - его рабочий день продолжался как минимум 18 часов, а то и более. Выходных он себе не устраивал.

По свидетельству графа Редерера, государственного советника и очень наблюдательного человека, Наполеон обладал просто потрясающей способностью схватывать на лету рациональное зерно любой проблемы, совета или предложения. Он всегда задавал два вопроса: «Это верно? Это полезно? (Се est la juste? Се est la ilutile?) У него была сверхъестественная память на факты».

Первый консул решил устроить официальное примирение французского государства с католической церковью, дела которой никогда еще не были так плохи. Казалось, что ей угрожает опасность гораздо большая, нежели во времена Реформации. Во Франции многие епископы, священники, монахи и монашки были либо казнены, либо отправлены в ссылку, некоторым удалось покинуть страну. Выжила буквально горстка служителей церкви, которые тайно совершали обряды в подземельях или в какой-нибудь лесной глухомани.

Священники-конституционалисты, принявшие присягу на верность республике, не пользовались авторитетом у прихожан, и их церкви пустовали. Предыдущий папа, Пий VI, умер в заточении на французской земле. Будучи деистом, Бонапарт верил в высшее существо, но вместе с тем он был довольно равнодушен к вопросам религии и никогда не находился в плену мистических настроений. В общем, его трудно назвать христианином в истинном смысле этого слова, хотя он однажды заметил: «Я знаю людей и поэтому говорю вам, что Иисус Христос не был человеком». Мадам де Ремюзе говорит: «Я не знаю, был он деистом или атеистом, но в частных беседах постоянно подвергал насмешкам все связанное с религией, однако, - добавляет она, - Бонапарт использовал церковную организацию в своих целях, несмотря на всю свою неприязнь к священникам».

Как бы там ни было, но Наполеона всегда отличал трезвый взгляд на вещи, и он не мог не признать того, что большинство французов в то время были ревностными католиками. Религия явилась мощным стабилизирующим фактором, что и требовалось в тот момент Наполеону. Он заметил по этому поводу: «Если у людей отнять веру, то в конце концов ничего путного из этого не выйдет и из них Получатся лишь разбойники с большой дороги». По мысли Наполеона, римско-католическая церковь должна была стать одной из опор будущего режима. У него был уже опыт в этом деле: в Египте он заставил работать на себя мулл. Для роялистов переход церкви в лагерь Бонапарта был бы равносилен смертельному удару: все были убеждены, что католицизм вернется только вместе с монархией, поэтому все благочестивые католики поддерживали Бурбонов. Наполеон был прекрасно осведомлен о том, что Пий VII и его советники находятся в состоянии шока, и поэтому появилась возможность не дать им опомниться и застать врасплох предложением о сотрудничестве. Это был умный, стратегический ход. Во-первых, Наполеон терял очень серьезного противника, а во-вторых, приобретал мощного союзника, трансформировав католическую церковь в послушное орудие правительства. В июле 1801 года был подписан конкордат между Наполеоном и Пием: штат высших священнослужителей во Франции состоял из десяти архиепископов и пятидесяти епископов, назначавшихся лично Первым консулом и получавших жалованье от государства. В апреле следующего года состоялся плебисцит, по результатам которого конкордат был официально одобрен и принят, а Бонапарт в пасхальное воскресенье присутствовал на благодарственной мессе в соборе Нотр-Дам, причем он стоял под специально внесенным балдахином, точно так же, как раньше стояли короли Франции на таких же мессах. У многих офицеров-республиканцев это вызвало явное неодобрение, а генерал Дельмас проворчал: «Здесь не хватает лишь тех ста тысяч французов, которые погибли, чтобы избавиться от всего этого». Тем не менее Наполеон настоял на своем. В тот момент папа и все священнослужители испытывали к нему чувство глубокой благодарности. Их радости, казалось, не было предела, да и как было не радоваться, ведь их спас сын Революции.

Иногда слишком легко забывают о том, что государство с самого начала периода Консульства было полицейским. 26 брюмера, через неделю после переворота, 59 якобинцев были объявлены вне закона: 22 сосланы на каторгу на остров Олерон, а 37 - в Гвиану. Репрессивный механизм постоянно совершенствовался и усиливался. Принято считать, что Бонапарт унаследовал его от Директории. Он просто не смог бы удержаться у власти, не проводя политику репрессий, иногда широкомасштабных. Ему угрожали роялисты, повстанцы Бретани и мятежная Вандея, куда были посланы войска. Графу де Фротте пообещали амнистию, затем, заманив его в засаду, застрелили. «Приказа с моей стороны не было, но я не могу сказать, что сожалею о его смерти», - прокомментировал это убийство Наполеон. Хотя большинство предводителей бретонских повстанцев капитулировали в 1801 году, непримиримые ушли в глубокое подполье и стали еще более опасными, потому, что все их силы были подчинены единой цели - организовать покушение на жизнь Первого консула им деятельно помогали некоторые вернувшиеся эмигранты, а также лица, сочувствовавшие роялистам. Среди них были люди, уже завоевавшие себе известность успешными акциями против республики, имя Жоржа Кадудаля, например, давно уже гремело по всей Вандее. У якобинцев были свои, не менее веские причины, по которым им страстно желалось свергнуть режим Наполеона, почувствовавшего себя в относительной безопасности лишь после битвы при Маренго летом 1800 года. Кстати, по мнению Стендаля, больше чем кого-либо Бонапарт в это время ненавидел якобинцев, и это несмотря на то, что он сам когда-то был якобинцем и довольно ярым Наполеону удалось уцелеть лишь благодаря неустанной деятельности Фуше, который организовал исключительно эффективную и искусную сеть полицейского шпионажа, покрывшую всю страну. В этом деле использовались не только полиция, но и шпионы, информаторы-доносчики и внедренные агенты-провокаторы. Фуше не гнушался ничем, в ход шли подкупы, амнистии и другие стимулы. Аресты из психологических соображений производились в основном по ночам, с арестованными не церемонились и в случае необходимости развязывали им язык пытками. Трудно было найти человека, который не дрогнул бы перед угрозой высылки, гильотины или расстрела. В лице бывших якобинцев Шарля Дезмаре, в прошлом семинариста, а теперь ставшего начальником полиции, и Пьера Франсуа Реаля Фуше нашел помощников себе подстать: у обоих был просто прирожденный дар выколачивать показания, причем если первый ограничивался просто вопросами, то второй был менее разборчив в средствах. Сам Первый консул очень ценил их, особенно Реаля.

Жозеф Фуше, министр полиции, был исключительно опасным инструментом в руках Бонапарта. Как и Вольтер, он получил церковное образование. Внешность его была зловещей и неприятной, особенно поражали страшные глаза, обладавшие почти гипнотическим воздействием. Желтое и костлявое лицо, с которого не сходило бесстрастное выражение, роднило его со змеей. Убийца монарха, голосовавший за казнь Людовика XVI, бывший активный деятель террора, заработавший себе кличку «Лионский мясник», потому что приказал казнить шестьдесят роялистов, привязав их к дулам орудий, он предал жирондистов, якобинцев и Директорию, однажды он предаст и Бонанарта. Фуше внушал в равной степени страх и отвращение. «Чудовище, зачатое в котле революции, чьими родителями стали анархия и деспотизм» - так. отозвался о нем Шатобриан.

«Фуше не мог жить без интриги, которая была ему нужна не меньше, чем хлеб насущный, - сказал о нем его хозяин. - Он строил козни во все времена, везде, всеми доступными ему способами и против всех.» Ценя Фуше как талантливого, мастера своего дела, отлично скоординировавшего работу своего министерства с деятельностью еще с полдюжины полицейских ведомств, имевших разное подчинение, Наполеон в то же время не доверял ему и опасался его.

Рене Савари, помощнику, а затем и преемнику Фуше, было дано поручение присматривать за ним, Насколько, конечно, это было возможным, учитывая всю сложность поставленной задачи. Савари был высоким кавалеристом с очень привлекательной внешностью, которому тогда еще не исполнилось и тридцати. Когда-то он служил у Наполеона адъютантом, затем в чине полковника был назначен командиром гвардейского подразделения конных жандармов - отборных солдат, выполнявших функции военной полиции и использовавшихся для особо опасных и ответственных заданий. По словам Бонапарта, Савари любил его «как родного отца». Безгранично преданный императору, энергичный и слегка простоватый, он регулярно составлял рапорты о деятельности Фуше, однажды обвинив его в связи с бретонскими повстанцами. В убийстве герцога Энгиенского ему как исполнителю принадлежала главная роль. К другим успешным операциям Савари можно отнести подделку австрийских банкнотов перед кампанией 1809 года и русских ассигнаций в 1812 году. Он также руководил установкой взрывного механизма, при помощи которого планировалась физическая ликвидация Бурбонов в 1814 году.

Как якобинцы, так и роялисты решили, что у них нет иного выхода, кроме как убить Бонапарта. В октябре 1800 года группа якобинцев, вооруженная пистоле-тами и кинжалами, уже приблизилась к ложе Первого консула в опере, но их успели схватить. После непродолжительного следствия все они были гильотинированы. Фуше знал о готовящемся покушении с самого начала через своих тайных агентов.

В том же году, в канун Рождества, Первый консул проезжал вечером по улице Сен-Никез, направляясь в оперу, чтобы послушать ораторию Гайдна. Он задремал в карете и был разбужен страшным взрывом, раздавшимся всего лишь через полминуты после того, как экипаж миновал телегу с каким-то грузом. Этим грузом оказались бочки с порохом, куски металла и битое стекло. Взрывной волной многих прохожих и зевак швырнуло в воздух на несколько метров. 35 человек было убито и искалечено. Только счастливая случайность спасла Наполеона - его кучер подвыпил и гнал лошадей быстрее обычного. Вину за это покушение Наполеон возложил на якобинцев - «грязных и кровожадных».

Фуше прекрасно знал, что якобинцы здесь были ни при чем, но тем не менее их вождей арестовали. Казалось, само небо послало этот предлог для расправы с остатками несгибаемых сторонников революционного террора. Но предварительно нужно было уничтожить их «генеральный штаб». 129 человек были отправлены гнить в кайеннские болота и на Сейшельские острова. Среди них были генерал Россиньоль, бывший санкюлот, и Рене Ватар, редактор журнала «Свободный человек», тоже бывший, а также многие другие сторонники этого крайне левого течения, которые при Дантоне и Робеспьере заседали в революционных комитетах или служили офицерами в армии. В те дни, когда этих людей отправляли на каторгу и в ссылку, Первому консулу уже было известно об их полной невиновности в данном случае. Настоящими организаторами неудавшегося покушения были фанатичные роялисты, которых выследили и арестовали. Непосредственные участники этого предприятия пошли на эшафот. Кстати, методы тогдашних сыщиков были похожи на современные: уцелевшая подкова лошади, запряженной в повозку с пороховыми бочками, была опознана кузнецом, от которого и потянулась ниточка к участникам заговора. Репрессии против якобинцев не прекратились, пока с ними не было покончено.

Одержимость властью становилась у Бонапарта с каждым днем все сильнее. «У меня нет честолюбия, -говорил он Редереру, - ну а если и есть, то оно настолько естественно для меня; являясь органической частью моего существа, что его можно сравнить с кровью, текущей в моих венах, с воздухом, которым я дышу». В другом случае он признался все тому же Редереру: «У меня есть лишь одна страсть, одна любовница - это Франция. Я люблю ее, и она никогда не предаст меня, щедро делясь со мной своей кровью и богатствами. Если я прошу у нее полмиллиона солдат, она дает их мне».

Конституция 1799 года вскоре показалась Наполеону слишком либеральной. Сийес и его друзья были бессильны остановить Первого консула, и с каждым днем он все больше приобретал повадки монарха. Опятьпоявилось придворное платье, мужчины еще совсем недавно надевавшие длинные брюки Санкюлотов, стали носить штаны до колен и шляпы с перьями. Однако Наполеону хотелось иметь не только внешние признаки монарха, но и его абсолютные прерогативы. И вот в 1801 году законодательные палаты отказались принять закон против «анархистов», который наделил бы Наполеона полномочиями арестовывать любого человека без обоснования причины. Даже после проведения новых выборов, имевших целью сделать Трибунал, законодательный корпус и Сенат более сговорчивыми, последние отказались назначить его Первым, консулом пожизненно, предложив лишь срок в 10 лет. Не имея на то никаких конституционных прав, режим устроил плебисцит. В бюллетени был вписан один вопрос: «Одобряете ли вы избрание Наполеона Бонапарта пожизненным консулом?» После проведения хорошо отрежиссированного спектакля с голосованием и окружения Люксембургского дворца кольцом гренадеров Сенат уступил. Более того, в придачу Наполеона наделили правом назначать остальных двух консулов и своего преемника, а также правом приостанавливать действие конституции и пересматривать приговоры судов. Теперь он обладал абсолютной властью, как гражданской, так и военной, и был выше закона.

Самая большая ошибка Бонапарта состояла в том, что он не возродил монархию, которая могла бы стать реальной альтернативой Директории. И хоть французы никогда не допустили бы возврата старого режима и не отказались бы от свобод, завоеванных революцией, конституционная монархия, по примеру той, что существовала в 1791-1792 годы, вполне могла бы оказаться жизнеспособной.

Даже Сийес заигрывал с этой идеей. Среди кандидатов на трон были герцог Брауншвейгский, который командовал объединенными австро-прусскими армиями в 1792 году, когда они безуспешно пытались вторгнуться во Францию. Во времена Консульства Редерер сказал Жозефу Бонапарту: «В 1792 году некоторые люди думали о герцоге Брауншвейгском как о серьезном претенденте на престол». В ответ ему было сказано: «Люди точно так же думали о нем и в то время, когда Бонапарт вернулся из Египта. Талейран говорил мне о герцоге как о нашей последней надежде в тех обстоятельствах, да и Сийес тоже». Еще одним кандидатом была сестра дофина[14] (Людовика XVII), который скончался в Темпле; Сийес серьезно размышляв об этой кандидатуре. Претендентом являлся и юный герцог Орлеанский, которого поддерживал Талейран. Серьезную конкуренцию всем им составлял Людовик XVIII, брат покойного короля, с которым вел переговоры Баррас. Еще в 1797 году Людовик в обмен на возвращение ему трона предлагал Наполеону чин маршала Франции и должность вице-короля Корсики.

Но еще в том же году, находясь в Италии, генерал Бонапарт поведал в доверительной беседе де Мелкоту: «Я совершенно не желаю играть роль Монка. Я не хочу быть им и не хочу, чтобы кто-то еще сыграл эту роль». В 1800 году Людовик писал ему: «Вы не очень-то спешите отдать мне мой трон. Существует опасность, что этот шанс ускользнет от вас. Без меня вы не сможете сделать Францию счастливой, а без вас я ничего не смогу сделать для Франции. Поэтому сообщите мне побыстрее, какие должности и титулы удовлетворили бы вас и ваших друзей». Недалекая Жозефина была бы только рада, если бы ее муж стал маршалом Франции и герцогом, но Наполеон был непреклонен и в ответ написал: «Я получил ваше письмо. Благодарю вас за любезности, которые вы мне высказали. Вы не должны желать своего возвращения во Францию: вам пришлось бы пройти через сто тысяч трупов. Пожертвуйте вашими интересами во имя покоя и счастья Франции, история это вам зачтет». Здесь Наполеон явно кривил душой. Имея за спиной поддержку всей армии, он легко мог посадить Людовика на трон без всякого кровопролития. Бурьен сообщает, что Первого консула постоянно снедали мысли о королевской семье, проживавшей в эмиграции, и он часто твердил, что должен воздвигнуть «непреодолимую стену между ними и французами» Однако Реставрация придала бы системе законность, отсутствие которой было ахиллесовой пятой всех французских режимов, начиная с 1792 года. Бонапарт, как это понял Сийес после брюмера, был преисполнен решимости не уступать власти никому.

В феврале 1804 года был раскрыт еще один заговор с целью убить «тирана». Уже одни имена организаторов заговора свидетельствовали о чрезвычайной опасности, угрожавшей Наполеону: генерал Моро - победитель при Гогенлиндене, генерал Пишегрю, преподававший Бонапарту математику в Бриенне (после переворота фрюктидора в 1797 году он был выслан из страны), и Жорж Кадудаль - герой Вандеи, самый непреклонный и безжалостный из всех врагов Первого консула. Моро и Пишегрю были вскоре пойманы, но Кадудаля выследить полиции никак не удавалось, хотя стало доподлинно известно, что он находится в Париже. Встревоженный Фуше предупредил Бонапарта: «В воздухе полно кинжалов». Однако полиция все-таки напала на след Кадудаля, и 9 марта этот огромный силач с пудовыми кулаками был арестован на улице. При этом он убил и изувечил несколько агентов Фуше. Моро получил два года тюрьмы и затем после высылки проживал в Америке. Слава его побед еще не настолько успела изгладиться из памяти французов, чтобы его можно было подвергнуть более суровому наказанию. Пишегрю нашли мертвым в его камере. По официальной версии, он повесился на собственном галстуке, однако многие полагали, что он был умерщвлен по приказу Наполеона. Кадудаля гильотинировали. Было бы несправедливо не упомянуть и об акте милосердия, проявленном к заговорщикам. Среди многих других был и Жюль Арман де Полиньяк. По приказу Наполеона смертную казнь заменили пожизненным заключением.

С момента разоблачения заговора и ареста Моро и Пишегрю Наполеон был в состоянии постоянного бешенства. «Я что, собака, чтобы меня убивать на улице?» - выкрикнул он однажды. Будучи корсиканцем, привыкшим к вендетте, он решил воздать Бурбонам по заслугам за это покушение. Талейран и Фуше всячески поддерживали его в этом намерении. Как-то вспомнили про герцога Энгиенского, который жил недалеко от границы в Бадене. Самый способный из всех членов эмигрировавшей королевской семьи, он неплохо командовал во время революционных войн корпусом, состав ленным из дворян-эмигрантов, но к заговору и попытке покушения не имел решительно никакой причастности. Наполеону, однако, было все равно. В ночь с 14 на 15 марта 1804 года отряд французской конной жандармерии вторгся на территорию Бадена, окружил дом герцога в городе Эттингейме, арестовал его и увез во Францию. 20 марта герцог был доставлен в Париж и заключен в Венсеннский замок. Здесь неделю спустя, в полночь, состоялось заседание военного суда, на котором председательствовал генерал Мюрат. Герцог, не имевший даже адвоката, был приговорен к смерти. От исповеди он отказался, и в половине третьего ночи, сразу же после вынесения приговора, его вывели в ров, где уже была вырыта могила, и расстреляли, По сути дела, приговор был предрешен еще до похищения герцога: это было убийство, причем незаконное. Даже Мюрат, губернатор Парижа и шурин Первого консула, человек, которого никак нельзя было упрекнуть в нерешительности или мягкосердечии, не сразу согласился подписать приговор, и его пришлось уламывать. Вскоре после этого он получил в подарок 100000 франков из специального фонда. Слова, сказанные по этому поводу (обычно их приписывают Фуше или Талейрану) стали знаменитом каламбуром: «Это было хуже, чем преступление, это была ошибка».[15]

Бонапарт действительно верил в то, что герцог участвовал в заговоре против него, и это несколько смягчает его вину. Позднее он попытался как-то оправдаться: «Со всех сторон мне угрожали враги, нанятые Бурбонами. Против меня использовали воздушные ружья, адские машины и всякие другие устройства. Какому суду я должен был подать прошение, чтобы защитить себя? Поэтому мне пришлось защищаться самому. Приговаривая к смерти одного из тех людей, чьи последователи угрожали моей жизни, я хотел вселить в них страх, и думаю, что имел на это полное право». Он добавил: «Я - это Французская революция. Я говорю так и буду делать все, чтобы так было и впредь». Своим ударом по Бурбонам он достиг большего: он дал ясно понять, что ни при каких обстоятельствах не пойдет на восстановление дореволюционной монархии. Мадам де Ремюзе сообщает в своем дневнике: «Якобинские лидеры сказали: «Теперь он наш». Под якобинцами она подразумевала не экстремистов, а «бывших якобинцев, которым удалось разбогатеть» Два года спустя 21 префект и 42 магистрата голосовали за смерть Людовика XVI. Но мнение общества о Наполеоне резко, изменилось, многие предсказывали теперь «начало кровавого царствования». Сама де Ремюзе считала казнь герцога Энгиенского определенной вехой, обозначавшей отход Наполеона от сравнительно умеренной линий, после чего пренебрежение к моральным ценностям стало в нем более явным.

Чтобы производить на население должное впечатление своим почти королевским могуществом, Бонапарт часто устраивал парады перед дворцом Тюильри или на Елисейских полях. Окруженный пышно разодетой свитой, верхом на строевом коне, Наполеон часто принимал парад своей гвардии, при этом он облачался в красивую форму Первого консула из красного бархата. Солдаты и офицеры в новеньких, ладно подогнанных по фигуре желтых мундирах маршировали мимо него под музыку огромных сводных оркестров, демонстрируя при этом безукоризненную выправку. Оркестры обычно играли Partant pour le Syrie («Сирийский марш») или Chant du Depart («Прощальную песню), написанные Гортензией де Богарне, падчерицей Наполеона. «Марсельеза», считавшаяся теперь якобинской и бунтарской, больше не исполнялась. Гвардейцы, проходившие тщательный отбор, отличались фанатичной преданностью Первому консулу. Ими восхищалось подавляющее большинство французов.

Человек, еще не так давно перебивавшийся с хлеба на воду на половинном офицерском жалованье и живший в ветхом домишке, быстро усвоил барские привычки, хотя особой роскоши до поры не допускал. Одевался он пока просто, но пистолеты его были инкрустированы золотом, в эфес сабли были вкраплены алмазы. Его слуга Констант с почтением отзывался о нем как о барине, которого нельзя представить без челяди. Утром его одевали трое слуг. Такая зависимость не считалась чем-то необычным в то время; даже в крайне стесненных финансовых обстоятельствах Моцарт не мог обойтись без прислуги. Наполеон был не прочь понежиться в ванне, иногда часами не вылезал оттуда, диктуя распоряжения своим секретарям. И только после тщательного растирания одеколоном с головы до ног он позволял, чтобы его одевали, как ребенка. В еде он был довольно воздержан (пока не женился на Марии-Луизе), предпочитая обычно жареного цыпленка, которому предшествовал бульон. Запивал он все это стаканом шамбертена и чашкой кофе. Иногда выпивал рюмку мадеры. Крепкие напитки, коньяк или водка, не были его слабостью.

Когда у него было свободное время, оно почти целиком посвящалось чтению. Граф Шептель, имевший возможность близко наблюдать его, находил, что в образовании Наполеона имелись серьезные пробелы:

«Он почти ничего не знал об античной литературе, прочитав лишь фрагменты основных трудов самых известных историков и запомнив несколько цитат. ...Он утверждал, что Тацит является самым худшим историком древности. Наверное, прийти к такому выводу его заставила трактовка автором образа Тиберия. Гораций в его представлении подходил только изнеженным сибаритам. Безоговорочным авторитетом у него пользовался один лишь Гомер. Среди современных авторов он невысоко ставил Вольтера, Расина и Руссо; Его любимым французским поэтом был Корнель».

Воспоминания графа слишком пристрастны и субъективны. Наполеон сам сказал, находясь уже в ссылке: «Чем больше я читаю Вольтера, тем больше он мне нравится... Мне нравятся даже его исторические труды». А вот в Руссо, герое своей юности, он явно разочаровался: «С тех пор как я увидел Восток, я нахожу Руссо отталкивающим - распущенный человек без моральных устоев подобен собаке». Он по-прежнему увлекался стихами Оссиана и получал огромное удовольствие от чтения современных романов. Мадам де Ремюзе, женщина традиционных и даже пуританских взглядов, была шокирована, когда однажды он дал Марии-Луизе почитать книгу Рестифа де Бретона, которая в наше время считалась бы вполне безобидной.

Говорить он умел лишь по-французски и по-итальянски. По словам Шептеля, которые дошли до нас через мадам де Ремюзе, «ни на одном из них он не мог говорить без ошибок. Его французский сразу выдавал в нем иностранца! Секретари читали ему выдержки из британских и немецких газет, но сам он не был способен произнести правильно ни единого слова по-английски или по-немецки. При встрече с поэтом, Гете, он назвал его «мсье Гот».

Самым большим недостатком его характера был необузданный нрав. Однако Бурьен раскрывает нам, что даже в начале Консульства его оскорбления, бранные словечки и припадки бешенства были тщательно рассчитаны. И все же он довольно часто выходил из себя и полностью забывался в гневе, как это случилось, например, когда он ударил в живот сенатора Вольни, старого испытанного друга еще с корсиканских дней, сбив его с ног, после чего Вольни пришлось несколько дней отлеживаться в постели. Даже преданный ему барон Меневаль вынужден был признать, что в момент гнева лицо Наполеона «становилось страшным». Его могли вывести из себя самые безобидные люди, например, модистка Жозефины, несчастная мадемуазель Деспо, на (которую, по свидетельству очевидцев, он «орал, как бешеный». (Возможно, некоторую роль здесь сыграло то обстоятельство, что Деспо была известной лесбиянкой. Ссорясь с женой, Наполеон в ярости разбивал вдребезги все, что попадалось ему под руку Джузеппина Грассини, которой тоже приходилось делить с ним ложе, говорит, что он мог «внезапно перейти от опьянения любовью к ярости и бешенству - это напоминало извержение вулкана, Этну, изрыгающую лаву, с которой еще не успели слететь лепестки цветов». Эти припадки часто подводили Наполеона и ставили его в неудобное, а иногда и опасное положение. Так было, когда он в запальчивости назвал Талейрана «дерьмом в шелковых чулках» или на встрече с Меттернихом во дворце Марколини, которая состоялась а 1813 году в Дрездене. По словам последнего, Наполеон грубо оскорбил его. Он был способен при всех дать генералу пощечину, как это произошло во время Немецкой кампании в том же году.

«У меня очень раздражительная нервная система, - признался он однажды. - Я бы давно сошел с ума от этих приступов, если бы не мое низкое кровяное давление». Когда приступ кончался, Наполеон заходился в рыданиях, а иногда его тошнило или мучили колики в животе. Он настолько не владел собой, что врачи были склонны считать это легкой формой эпилепсии.

Супруга Наполеона Жозефина была, в общем-то, довольно легкомысленной женщиной и отличалась веселым, дружелюбным нравом. Ее жизнь с Наполеоном едва ли можно назвать счастливой, хотя она тратила на свои наряды и прихоти гораздо больше, чем Мария-Антуанетта. Над ней все время довлело чувство неуверенности в своем будущем. Ведь если бы вдруг одна из любовниц Наполеона родила ему, гребенка, еще раз подтвердив тем самым неспособность Жозефины к деторождению, он развелся бы с ней, чтобы жениться на той, которая родит ему наследника, как оно позднее и случилось. Его бесчисленные измены стали для неё настоящим кошмаром. Наполеон не обращал внимания ни на что, следуя только своим прихотям. Когда она страдала от невыносимой мигрени, он заставлял ее совершать с ним прогулки в ландо. Однажды специально, чтобы помучить ее, он открыл стрельбу по лебедям в парке. Справедливости ради следует отметить, что Еве Браун никогда не пришлось испытать подобных издевательств и унижений.

На острове Святой Елены Наполеон хвастал: «Я нашел корону Франции лежащей в канаве и поднял ее оттуда на кончике своего меча». И все-таки к конечной цели он подкрадывался очень осторожно, словно охотник, не желающий вспугнуть дичь. «Талейран хотел, чтобы я сделался королем, но этот титул сильно обветшал», - сообщил он мадам Ремюзе. Карно отважно заявил перед Трибуналом, что предпочел бы иметь президента - как в Америке. Злоупотребления деспотии, по его словам, «имеют куда худшие последствия, -чем злоупотребления демократии». Он сделал также упрек в адрес Наполеона: «Вам следовало остаться Первым консулом. Вы были единственным в Европе, но посмотрите на компанию, в которой вы оказались». 2 декабря 1804 года Наполеон был коронован императором французов. Церемонию проводил папа Пий VII. Церковь была вынуждена благословить этот режим и смириться с упразднением «Священной Римской империи», осуществленным новым императором в следующем году.

Отношение Наполеона к церемонии было очень серьезным. Еще когда он планировал ее, Жозеф привел его в ярость своим требованием права наследовать трон в случае его смерти. «Это такая вещь, которую я никогда не смогу забыть, - признался он Редереру. -Это все равно, как если бы он сказал любовнику, что он спал с его любовницей или хотел спать с ней. Власть и является моей любовницей». «Последние два года власть находилась в моих руках, и это было так естественно, что люди начали думать, будто я не хочу закрепить этот статус формально, - объяснял он мадам Ремюзе и ее мужу через несколько дней после коронации. - Я решил, что именно на мне лежит обязанность использовать сложившуюся ситуацию и законным образом возвестить о конце революции. Почему я выбрал титул императора, а не диктатора? Да потому, что законность власти зиждется на привычных всем основаниях». Наполеон хотел, чтобы каждый европейский суверен построил свой дворец в Париже и жил там во время церемонии коронования будущих французских императоров. «Такие люди, как аббат Сийес, - рассуждал он как-то со смехом, - могут жаловаться на деспотизм, но мое правительство всегда будет популярным. Армия и народ на моей стороне, и нужно быть полным идиотом, чтобы с такой поддержкой не удержать власть». Тем не менее его популярность не была такой уж абсолютной, как он утверждал. По Парижу в то время ходило язвительное четверостишие:

Я жил на подаяния, прислуживал Баррасу

и в жены взял подстилку с хозяйского матраса.

Пишегрю и Энгиена я отправил к праотцам,

и кровавую корону водрузил себе я сам.

Хоть и раздвоенная, разобщенная, но оппозиция режиму Наполеона все же существовала, и эти строки отражают мнение многих о спасителе Франции. С другой стороны, были и такие, как один не в меру льстивый нормандский префект, который вполне серьезно сказал своим подчиненным: «Бог создал Бонапарта и успокоился».

Несмотря на всю свою самоуверенность император использовал все возможные средства для укрепления режима и подавления диссидентов. Церковь вынуждена была еще ниже склонить голову перед узурпатором. (Правда, Наполеон несколько подсластил эту пилюлю, преподнеся в подарок папскому нунцию кардиналу Капраре дворец в Болонье). Поспешно составленный с рабской услужливостью новый катехизис учил французских католиков, что они должны любить и почитать Наполеона, хранить ему верность, служить в его армии и платить налоги, установленные законом на содержание императора и его трона. «Кто противится императору Наполеону, тот противится порядку, установленному самим Господом, и достоин вечного осуждения, а душа противящегося достойна вечной гибели и ада». В литургический календарь был введен день святого Наполеона - «римского офицера и мученика».

Разумеется, Наполеон питал врожденное уважение к голубой крови и древним родословным, но в то же время привилегии, подобные тем, что мешали его военной карьере в молодости, вызывали в нем злобное презрение. С превеликим удовольствием вышвырнул он с Мальты рыцарей Мальтийского ордена - ведь устав их братства не допускал туда таких, как он. Наполеон сделал это под предлогом того, что «орден был заведением, поощрявшим праздное времяпровождение младших сыновей из некоторых привилегированных семей». Не меньшее удовольствие доставила ему конфискация собственности Тевтонского ордена.

Наполеон создал новую знать, новых князей, герцогов, графов, баронов и рыцарей, не говоря уже о кавалерах ордена Почетного легиона. В 1810 году все префекты были сделаны графами или баронами и получили приказание обзавестись соответствующим гербом. «Присваивая наследственные титулы, я действую как монарх, но в революционном духе, поскольку знатность моего происхождения не является исключительной». Он создал промежуточную касту, которая должна была встать между ним и обширной французской демократией. Нужно учесть еще и то, что, став императором, Наполеон по примеру остальных европейских монархов должен был обзавестись своим двором. «Я творил князей и принцев, герцогов и графов, давал им состояния и поместья, но их скромное происхождение не давало мне возможности сделать из них настоящую знать. Поэтому я пытался, наскольк это было возможно, породнить их со старыми семьями. «На острове Святой Елены генерал Горгод недовольно заметил: «Его величество питал слабость к старой знати».

Он позаботился о том, чтобы благополучие как можно большего количества французов зависело от благополучия империи. Об огромных состояниях, приобретенных не совсем праведными путями членами семьи Бонапарта, не стоило бы и упоминать - настолько хорошо об этом известно. Все прекрасно знали, что и Фуше с Талейраном не упустили своего, причем последний брал огромные взятки от иностранных держав за то, что вставлял в договоры выгодные им статьи. Однако менее известно, как погрели себе руки маршалы: так вот поместье Бертье приносило ему годовой доход в размере 1300000 франков. Даву получал около миллиона в год, Ней - 728000, а Массена - 638000. (Их великолепные дворцы в Париже и загородные резиденции в поместьях были увешаны шедеврами: Даву привез картины Рубенса и Ван Дейка, а у Сульта было много украденных в Испании картин Мурильо, Риверы и Сурбарана). Трудно оценить награбленное другими, менее значительными личностями. Кроме того, лицо, получавшее какой-либо титул, тут же получало и денежное пособие. Герцогу выдавалось 200000 франков, а рыцарю (которых было свыше 2 тысяч) - 3000 франков. Были и единовременные денежные пособия: однажды генерал де Лассаль получил миллион франков. Высокопоставленные чиновники гражданской администрации также не жаловались на свои оклады. Перед правительственными подрядчиками были открыты широкие возможности разбогатеть.

Так же, как Наполеон, во всем, что касалось финансов полагался на Годена, работавшего в этой сфере, еще с дореволюционных времен, и Гитлер во многом зависел от Ялмара Шахта, президента Рейхсбанка. Сразу же после прихода Гитлера к власти положение в экономике начало быстро меняться. Меры, принятые Шахтом, сейчас назвали бы кейнсианскими. Впервые их опробовали в Германии во время первой мировой войны (их тогда назвали военным социализмом), и поэтому их нельзя было назвать новыми. Другие европейские страны также внедряли их у себя во время кризиса 30-х годов, но наибольшего успеха в их реализации добились в гитлеровском рейхе - фюрер поддерживал Шахта даже в самых незначительных мелочах. Первым в ряду этих мер стал четырехлетний план борьбы с безработицей, составленный Георгом Гансом Рейнхардтом и вступивший в действие с июня 1933 года. В целях скорейшего развития, промышленного производства было решено не облагать налогами ту часть, прибыли, которая направлялась на расширение производства и на внедрение более совершенной технологии. Похожие стимулы стали применяться и по отношению к землевладельцам и фермерам. Финансовых резервов не существовало, поэтому Шахт просто-напросто запустил печатный станок, сделав вид, что его банкноты имеют под собой обеспечение в виде будущих налогов на доходы, которые тоже еще только должны были поступить. Была разработана и начала осуществляться в громадных масштабах программа общественных работ, имевшая целью создание рабочих мест. Прежде всего эта программа включала в себя строительство автомобильных дорог (это была идея самого Гитлера). Расходы на эту программу частично покрывались за счет общего налога на транспорт. На других общественных работах для обеспечения их рабочей силой применяли систему трудовой повинности. Для того чтобы женщины не создавали конкуренции мужчинам в поисках работы, домохозяйкам были предоставлены значительные налоговые льготы. Второй четырехлетний план, «план Германа Геринга», составленный все тем же Рейнхардтом, предусматривал заключение с фирмами долгосрочных контрактов с гарантированными прибылями, если их владельцы сосредоточат все усилия на создании новых технологий и добыче сырья. Германия, стремилась таким образом уменьшить свою зависимость от импорта, стратегических ресурсов, в результате стали добываться или производиться искусственным путем совершенно новые для нее ископаемые и материалы, включая искусственный каучук. Были основаны государственные предприятия. Оживлению экономики способствовало также перевооружение предприятий. За четыре года национальный доход вырос вдвое, исчезли внутренний долг и дефицит бюджета.

В 1933 году количество безработных доходило до 6 миллионов. В 1938 году их вообще не стало, а право на труд было гарантировано законом. Для рабочих были построены новые огромные жилые массивы, спортивные сооружения. Впервые государство ввело оплачиваемые отпуска, и только в 1936 году такими отпусками воспользовалось около 6 миллионов человек. Ничто не напоминало о страшном кризисе недавних лет. Адольф Гитлер стал самым популярным правителем Германии. Блестяще организованные Олимпийские игры 1936 года, которые состоялись в Берлине, походили на празднование коронации или юбилея.

Большинство наблюдателей обычно сходились во мнении, что «экономическое чудо» стало возможным главным образом благодаря перевооружению. Некоторые ставят это чудо под сомнение, утверждая, что только начало второй мировой войны в 1939 году предотвратило новый крах. По этому поводу среди ученых все еще идут споры. Неоспоримым фактом, однако, является лишь одно: несмотря на все хвастовство и угрозы Гитлера, Германия в 1939 году уступала своим соперникам в вооружении. Однако же немцы теперь были полны уверенности в себе, а это не могло не способствовать возрождению духа превосходства над другими нациями, царившего в Германии в 1914 году.

Каждый призывник, вступавший в ряды армии, переименованной из рейхсвера в вермахт, чувствовал себя таким же причастным к общим идеалам вооружённой нации, как и солдаты Наполеона. А осознание этого факта заставляло молодых людей носить армейский мундир с гордостью. Кстати, форму носили не только военнослужащие вермахта, но и части СС, формирования СА, трудовой корпус, гитлерюгенд и многие другие организации.

Официальная расовая политика режима культивировала чувство национального превосходства. В головы скромных немецких обывателей вдалбливалась мысль о том, что в их жилах течет арийская кровь, заставляя людей думать о себе как о неких аристократах. Страх перед большевистской революцией стал не более чем неприятным воспоминанием. Теперь все смотрели в будущее с уверенностью, все, кроме евреев, политических диссидентов и тех, кто испытывал антипатию к деспотическому правлению. Однако в основной своей массе немцы, всегда отличавшиеся педантичностью, аккуратностью и дисциплинированностью, обладали врожденной предрасположенностью к твердой власти и потому не сопротивлялись Гитлеру. В сравнении с неэффективной политикой веймарского режима успех Гитлера в решении внутренних и внешних проблем многим казался сверхъестественным.

Одним из немногих немецких ученых, которые встречались с Гитлером и оставили об этом письменное свидетельство, был профессор Шрамм из Геттингенского университета (он преподавал также и в Гарварде). Шрамм, имевший чин майора вермахта, отвечал за ведение официального дневника Верховного Командования в 1943-44 гг., и ему довольно часто приходилось встречаться с фюрером. Его воспоминания имеют несомненную ценность в историческом плане. Фюреру было уже за пятьдесят, когда Шрамм увидел его впервые с близкого расстояния. Он был среднего роста, но «казалось, что в теле этого человека над всем остальным доминирует голова; торс, руки, ноги - казалось, все начинается оттуда... Он расхаживал по кабинету, делая широкие шаги и резко поворачиваясь, на улице он ходил быстро, почти не разгибая коленей, Все другие его движения отличала взвешенность и неторопливость. У него был безобразный и похожий на пирамиду нос». Именно поэтому Гитлер и выработал свой стиль усов - это маскировало его широкие ноздри, делало их уже. Косо висящая прядь волос скрывала его высокий лоб. Шрамм утверждает, что «своими темно-голубыми, слегка навыкате, лучистыми глазами Гитлер гипнотизировал людей. Многие из тех, кто встречался с ним, были не в состоянии выдержать его взгляд: зная это, Гитлер всегда смотрел не мигая, прямо собеседнику в глаза». Описывая свою собственную первую встречу с Гитлером в июне 1932 гада, Папен говорит нам: «На нем был темно-синий костюм, делавший его похожим на мелкого буржуа. Вольно или невольно следуя примеру Бонапарта, намеренно появлявшегося почти везде в простой форме без знаков различия, Гитлер, как правило, носил обычную форму члена НСДАП, хотя это и не придавало ему никакой особой значимости; в Бертехсгадене английский министр иностранных дел лорд Галифакс даже Принял его за лакея.

Несмотря на все это он производил глубокое впечатление на всех, кому пришлось с ним работать. Фон Папен ссылается на его «выдающиеся способности и необыкновенную силу воли». Шрамм особо выделяет «поразительную способность Гитлера оценивать людей: он мог мгновенно определить, подходит ли ему человек, стоящий перед ним, можно ли его привлечь на свою сторону или же он не восприимчив к динамизму Гитлера. В этом отношении у него было какое-то «шестое чувство».

Гитлер был способен провести и запутать самых проницательных наблюдателей. В 1931 году полковник авиации Малькольм Кристи подвез его в своем автомобиле. Они проехали вместе около трехсот миль, после чего Малькольм сказал своим друзьям, что его пассажир имел невероятное сходство с другим европейским государственным деятелем - де Валера.[16] Весной 1933 года тогда еще молодой принц Плесе ходил на прием к Гитлеру в его резиденцию на Цальгельмштрассе, чтобы ходатайствовать за нескольких управляющих шахтами, арестованных в Нижней Силезии. Он вспоминал «очень вежливого, приветливого австрийца, по внешности, из средних классов». «Гитлер внимательно выслушал меня, - пишет Плесе, - демонстрируя при этом искреннее сочувствие. В нем не было ничего примечательного, и я не смог испытать на себе никакого гипнотического воздействия его глаз, о чем впоследствии было столько разговоров. Я нашел, что Гитлер довольно приятный человек, с которым можно беседовать на любую тему». Фюрер сказал принцу (который позднее воевал против него в рядах британской армии), что разберется в этом деле, и добавил: «Но в нынешнее время необходимо помнить, что там, где есть сильный свет, всегда будет и черная тень». Через несколько дней управляющие были освобождены.[17]

Альберт Шпеер в своих мемуарах утверждает: «Гитлер обладал многими привлекательными человеческими качествами» А Шрамм приходит к следующему выводу: «Когда Гитлера пытаются понять, дать ему всестороннюю оценку, конечный результат этих попыток всегда расходится с действительностью. Его общение с детьми и собаками, наслаждение, которое он получал, соприкасаясь с цветами или различными аспектами культуры, умение ценить красивых женщин, его отношение к музыке - все это было подлинным. Но такой же подлинной была и жестокость, не имевшая никаких моральных «табу», безжалостная, «ледяная» жестокость, с которой Гитлер уничтожал не только настоящих, но и потенциальных противников».

Многие исследователи отмечали присущий Гитлеру характер двуликого Януса: с одной стороны - очаровательный и добрый, а с другой - дьявольски жестокий и злой.[18] За маской веселого, внимательного и отзывчивого друга и товарища скрывался ум, всегда готовый убивать, причем убивать не только близкого соратника - как Рема, например, но миллионы людей, ум, гордящийся этой готовностью к убийству. Шрамм отмечает, что, увидев истинное лицо фюрера, даже самый верный его сторонник из ближайшего окружения обратился бы в камень, аналогично случаю с Медузой из древнегреческой мифологии. Тревор-Ропер, имея в виду Германа Раушнинга, нациста из Данцига, который разглядел подлинную суть Гитлера раньше других, говорит: «За хрустом уминаемых пирожных и звяканьем чайных чашек он расслышал если не вопли истязаемых в концентрационных лагерях, то по меньшей мере леденящую кровь песнь всеобщего уничтожения, звучащую над Европой, обращенной в пустыню».

Как и Наполеон, фюрер отличался крайней нервозностью. Раушнинг упоминает о «конвульсивных рыданиях во время эмоциональных кризисов», утверждая, что Гитлер плакал, когда умирала какая-нибудь, из его любимых канареек. (Накануне одного очень тяжелого политического собрания Геринг сказал: «Мы всегда можем послать Адольфа, чтобы он пустил слезу и разжалобил слушателей».) Он страдал от ужасной бессонницы и кошмаров, словно тиран из сказок. Изломанная нервная система и была той почвой, на которой у Гитлера возникали неконтролируемые приступы гнева, граничащие с безумием - он мог орать без остановки несколько часов подряд, выкрикивая оскорбления, топая ногами, колотя кулаками по столу или по стенам, лицо его при этом искажалось и багровело. Сэр Эрик Фипс, британский посол, сообщил в 1935 году, как Константин фон Нейрат в доверительной беседе признался ему, что «господин Гитлер разносил его в пух и прах 5 часов без перерыва». Окружающих поражала его способность внезапно преображаться, становясь после припадка ярости спокойным и рассудительным.

Раушнинг замечает: «Судя по жуткому психическому расстройству и характеру его истерии, он пришел к нам прямо со страниц романов Достоевского».[19]

Тем не менее нельзя не признать исключительным его дар внушения, при помощи которого ему удавалось наэлектризовывать огромные массы людей. Казалось, что в его отношениях с толпой есть что-то от оргазма, когда подстегиваемые его исступленными выкриками люди взвинчивали себя до бешеного экстаза. Йозеф Геббельс пишет о нем, как влюбленная женщина.

Как уже говорилось, мы располагаем очень скудной информацией о сексуальной жизни фюрера, но о его взглядах на женщин известно довольно многое. Воззрения Гитлера по этому вопросу куда более сложны, чем этого можно было бы ожидать даже несмотря на его известное изречение «Мужчина должен обладать способностью оставить свой след в душе любой женщины». Как и Наполеон, фюрер относился к представительницам прекрасного пола как к существам низшего порядка, чьим уделом было вынашивать детей, быть хорошими матерями и проявлять заботу о муже. («Дети, церковь, кухня» - один из принципов нацистов). В его представлении, «нет худшего бедствия, чем женщина, увлекшаяся какой-нибудь идеей». Еще сентенция: «Женщины, у которых нет детей, в конце концов сходят с ума». Но, с другой стороны, его личные отношения с ними базировались не только на желании физического наслаждения. «Что мне нравится больше вВсего, так это пообедать в компании хорошенькой женщины», - говорил он Борману. Не подлежит сомнению тот факт, что он восхищался женской красотой и получал огромное эстетическое наслаждение от общения с женщинами. Он обращал на себя внимание неизменной галантность и обворожительностью по отношению к дамам, включая сотрудниц его аппарата, и в этом отношении отличался от Наполеона, позволявшего себе не только грубость, но и хамство. Когда он снисходительно объяснил, что «центром вселенной для женщины является мужчина», то добавил: «Больше она ничего не видит, потому и способна любить так глубоко». Мысль о партнерских отношениях между полами была для него приемлема. «Браки, берущие свое начало от плотских ощущений, обычно неустойчивы... Расставания особенно мучительны, когда между мужем и женой существовало подлинное товарищество... Встреча двух существ, которые дополняют одно другое и созданы друг для друга, находится, в моем понимании, на грани чуда». В тоже время его интерпретация женского поведения носила весьма циничный характер. «В удовольствии, которое получает женщина, наряжаясь в какое-нибудь сверхэлегантное платье, всегда присутствует элемент деструктивности, что-то предательское - например, стремление возбудить зависть другой женщины, продемонстрирован какую-то вещь, которой нет у последней. Женщины обладают талантом, который не известен нам, мужчинам. Они способны целовать подругу и в то же время вонзать ей в сердце хорошо наточенный кинжал». При этом женский инстинкт собственности он оправдывал, исходя из собственных бесчеловечных критериев: «Самая нежная женщина превращается в дикого зверя, когда другая женщина пытается отобрать у нее мужчину... Должно ли рассматривать эту врожденную свирепость как недостаток? Не является ли это качество скорее добродетелью?»

Его отношения с несчастной Евой Браун были почти банальными, если иметь и виду их семейный характер. Единственный диссонанс был связан с его нежеланием оформить эти отношения традиционным способом. Она удовлетворяла его буквально во всем. Однажды в ее присутствии он сказал Альберту Шпееру: «Высокоинтеллектуальный мужчина должен брать себе в жены примитивную и глупую женщину». Однако он и в самом деле увлекся этой бесцветной маленькой блондинкой, ассистенткой фотографа; ее отец работал на предприятии, производившем детское питание. Конечно, он не любил ее так, как Гели Раубаль; некоторые наблюдатели полагали, что она была невероятно похожа на его бедную, робкую матушку.

Будучи на двадцать лет моложе его, увлекаясь танцами и лыжным спортом, не разделяя никаких интересов с фюрером, Ева, тем не менее, испытывала к нему чувство глубокой привязанности и два раза даже пыталась совершить самоубийство, когда он охладел к ней (в обоих случаях фюрер выражал сильнейшее раздражение). Хотя у них не было детей, их физиологические отношения вроде бы протекали нормально. Однако создавалось впечатление, что для Гитлера она была скорее чем-то вроде любимой игрушки, нежели товарищем или спутницей жизни. Шпеер жалел Еву Браун. Гитлер избегал появляться с ней на глазах широкой общественности, представив ее лишь узкому кругу друзей. Скорее всего ему казалось, что, символизируя собой Германию, он должен находиться в гордом одиночестве, а Ева Браун смазала бы всю картину, нарушив своим образом сложившийся стереотип. Он любил ее по-своему, довольно странной любовью, доказательством чему послужила их свадьба, состоявшаяся непосредственно перед их совместным самоубийством.

Как бы то ни было, но Гитлер не испытывал никакого желания дать «третьему рейху» первую леди в подражание женам Наполеона. Как ни странно, но фюрер испытывал восхищение «прелестной Жозефиной... женщиной, которая, находясь рядом с Наполеоном, вскарабкалась по перекладинкам лестницы, ведущей к самому высокому посту в государстве». Он считал, что император допустил серьезную ошибку, бросив ее ради союза с Габсбургской династией. С его довольно эксцентричной точки зрения, Жозефина была «образцом француженки времен Республики».

...Тем временем фюрер без устали трудился на благо рейха, предпринимая титанические усилия по консолидации своего режима. Трудно преувеличить влияние, которым располагала католическая церковь в Германии в начале 1933 года. Католики составляли треть населения. Пятьдесят лет прошло с тех пор, как потерпела неудачу попытка Бисмарка надеть на католическую церковь железную узду своих законов. Это явление в политической жизни Германии конца 19 века было известно под названием Kulturkampf («борьба за культуру). В двадцатые и начале тридцатых годов церковь была представлена в политической жизни и своей партией Центра, имевшей весомый авторитет, с которым приходилось считаться и правым, и левым. Рим с опаской относился к НСДАП, однако для многих священников ее идеи обладали притягательной силой, поскольку эта партия была настроена одинаково враждебно как к коммунистам, так и к масонам и по крайней мере в теории поддерживала «старые моральные ценности». Отсутствие единства в рядах церковников позволило Гитлеру добиться значительного успеха на переговорах о подписании конкордата с Ватиканом (чего не было при Веймарской республике). Переговоры в Риме вел фон Папен, католик и рыцарь Мальтийского ордена. Церкви была гарантирована неприкосновенность ее учебных заведений и продолжение выплаты государственных субсидий. Несомненно, конкордат, подписанный Муссолини с папой Пием XI всего лишь за четыре года до этого, сыграл здесь свою положительную роль. Однако в действительности Гитлер ненавидел католицизм и все формы христианства. Да, мать Гитлера и в самом деле была очень набожной и ревностной католичкой, да и сам он в войну, по свидетельству однополчан, регулярно причащался во время совершения служб полковым капелланом, но это все были лишь внешние признаки, а фактически он давно уже отринул от себя догматы католической веры как в теории, так и на практике. На словах он, правда, утверждал, что это решение пришло к нему «после долгой и тяжелой схватки с самим собой». Восхищаясь талантом Христа как величайшего пропагандиста, он в то же время яростно нападал на «еврейско-христианскую веру с ее женственной жалостливой этикой». (Его религия очень походила на деизм императора: в то время как первый верил в высший разум, последний явился монистом, признавая единственную конечную реальность, которую он назвал провидением). В особенности Гитлеру не нравилось вполне естественное неприятие католической церковью его расовой теории, уже в силу этого быть ревностным католиком в нацистской Германии означало автоматически навлечь на себя подозрения в «политической неблагонадежности», Гитлер всерьез опасался того глубокого следа, который оставила католическая религия в сознании миллионов немцев. Подобно Наполеону, он надеялся поставить церковь на службу своему новому обществу и, по словам Шпеера, даже дал Геббельсу совет, не выходить из католического вероисповедания.

2 мая 1933 года профсоюзы в Германии были объявлены вне закона и распущены. 7 июля социал-демократы были лишены своих мест в рейхстаге, а 14 июля НСДАП стала единственной политической партией Германии. Первый концентрационный лагерь был устроен в Дахау, на территории бывшей фабрики, по производству боеприпасов, и случилось это еще до принятия акта о предоставлении Гитлеру чрезвычайных полномочий. В апреле прошла чистка госаппарата от чиновников-евреев и состоялся бойкот еврейских магазинов. 26 апреля в Берлине Геринг учредил государственную тайную полицию, больше известную год названием ГЕСТАПО. Страна буквально кишела осведомителями. Аресту подвергались не только политические противники, но и цыгане, гомосексуалисты и те, кто пытался незаконно выехать из страны. К 1937 году в концлагерях содержалось свыше 35000 заключенных.

Главным полицейским Гитлера был Генрих Гиммлер, который к 1936 году ловко обошел Геринга и стал возглавлять все силы безопасности в Германии, включая Пруссию. Этот человек с невзрачной наружностью, бледный, в пенсне, полуэксцентрик-полудемон, был нацистским Фуше, даже более зловещим, чем Фуше, Баварец, бывший католик, из семьи добропорядочных бюргеров среднего достатка, он родился в 1900 году и вступил в НСДАП незадолго до путча 1923 года по рекомендации Рема. Как и фюрер, в обычной жизни оказался совершеннейшим неудачником и существовал за счет жены, дочери фермера, разводившего кур, которая была на восемь лет старше его. Он почитал Гитлера и старался во всем подражать «самому твердому и непоколебимому человеку всех времен», однако было известно, что при виде крови он падал в обморок. Но несмотря на свои недостатки в деле тайного сыска он стал настоящим виртуозом, располагая мощными инструментами - СС, СД и гестапо. К 1935 году в Германии насчитывалось уже сорок территориальных управлений гестапо, а в следующем году были сняты всякие законодательные ограничения их деятельности.

В помощниках у Гиммлера подвизался Рейнхард Гейдрих — «вешатель». Высокий и красивый, этот архетип арийской «белокурой бестии» был на четверть евреем. Уволенный из военно-морского флота в 1930 году после скандала с девушкой, он решил попробовать свои силы на новом поприще и зарекомендовал себя не только исполнительным, но и способным на талантливую импровизацию работником. Ему была присуща хладнокровная и безграничная жестокость, уничтожившая в нем все признаки человечности. Даже Гиммлер побаивался его.

Гитлер любил тешить себя различными помпезными мероприятиями, проводимыми для обработки населения в милитаристском духе. Организовывались бесконечные военные парады и смотры чуть ли не в каждом городе, и в них принимали участие не только подразделения вермахта в их серой полевой форме, но и эсэсовцы-телохранители Гитлера из лейбштандарта «Адольф Гитлер», одетые в черные с серебряными орнаментами мундиры и маршировавшие по улицам Берлина и Мюнхена под его любимый баденвейлерский марш. (Он представлял собой удивительно фривольную мелодию, взятую из какой-то третьесортной оперетты. В сегодняшней Германии его исполнение запрещено.)

Маршировавшие обычно горланили пронзительную мелодию «Хорста Весселя». Старая немецкая хоровая песня «Wenn alle untreu Werden» («Если все станут верноподданными») звучала более мелодично и торжественно, ее принято было исполнять на массовых сборах эсэсовцев в качестве гимна, символизировавшего их преданность .фюреру. Подобно императорской гвардии Наполеона, эти отборнейшие войска были уверены в непобедимости, так же, как и ликующие толпы на тротуарах, любовавшиеся ими во время парадов. Это было еще одним подтверждением «Dolchtoss» - позорного «удара ножом в спину» в 1918 году, который лишил великолепные германские войска их заслуженной победы над почти поверженным соперником.

Сравнение СС с французской императорской гвардией может показаться неестественным, подобно тому, как фюрер в беседе с лордом Галифаксом сравнил первых с Армией спасения. Но так же, как и гвардия, СС поставляла своему повелителю кадры преторианцев, на которых он мог положиться. Как и гвардия, организация СС была жестоким и абсолютным символом нового режима.

Гитлер, запросто мог возродить Германскую империю. В Италии Муссолини являлся премьер-министром при царствующем короле. Почти все правые, включая тех, кто голосовал за НСДАП, надеялись на такую реставрацию. И среди центристов, таких, как Врюнинг, тоже хватало сторонников монархии. В 1932 году Папен и Шлейхер заверили кронпринца Вильгельма, что дальнейшее развитие политической ситуации само приведет к возврату кайзера: они были убеждены, что после смерти Гинденбурга нация почувствует необходимость в постоянно возобновляемом источнике власти. В марте 1934 года Папен предложил реставрацию и был приятно удивлен реакцией Гитлера. А тот объяснил Папену, что кронпринц, по его мнению, вряд ли подходит для роли кайзера, но его сыновья вселяют определенную надежду в этом плане.

Такой шаг со стороны Гитлера (имеется в виду восстановление кайзеровского режима) мог иметь исключительно благоприятный резонанс, особенно среди офицерского корпуса, в котором традиционно преобладали монархические настроения. При этом власть рейхсканцлера над Германией нисколько не уменьшилась бы, тем более что он был в прекрасных отношениях с семьей Гогенцоллернов — его поддерживал не только кронпринц Вильгельм, но и еще два представителя этой династии, которые вступили в НСДАП. Однако в глубине души Гитлер ненавидел идею реставрации; во время войны он даже послал одному бывшему социал-демократу письмо, в котором говорилось о том, что он признателен этой партии за избавление страны от монархии. (Членам бывших правящих семей было запрещено служить в вооруженных силах после того, как на похороны одного из Гогенцоллернов, убитого в бою в 1940 году, собралось около 50000 берлинцев). Он сам хотел быть кайзером...

Некоторые наблюдатели ожидали, что попытки провести перевооружение неизбежно натолкнутся на значительные препятствия, но все забыли о том, что Германия тщательно планировала возрождение своей армии и даже начала втайне вооружаться в малых масштабах еще со времен подписания Версальского мирного договора. Густав Штреземан предпринял кое-какие шаги в этом направлении и во времена Веймарской республики. В обстановке глубокой секретности регулярно устраивались совместные маневры немецких войск и Красной Армии, которые проходили на территории СССР. Эти учения давали немцам ценный опыт в ведении танковых операций. В 1928 году из-за этого даже пострадал Хорэс Финдлесон, советник по вопросам финансов британского посольства в Берлине, которого сместили с его поста за то, что он объяснил расхождения в германском бюджете скрытыми расходами на вооружение. Ходили слухи, что посол, Рональд Линдсей убрал Финдлесона потому, что не хотел огорчать премьер-министра Великобритании Стэнли Болдуина.[20]

Чтобы задобрить генералов, фюрер должен был не только обеспечить подготовку армии к будущим завоеваниям, но и вооружить ее современными средствами ведения войны. Он прекрасно понимал, что в противном случае эти генералы могут быть спровоцированы на открытое выступление против его правительства.

И без того уже армейская верхушка была раздражена публичными претензиями Эрнста Рема, возглавлявшего СА. Гитлер также встревожился по этому поводу. Как-то в начале весны 1933 года подвыпивший Рем, который в этом состоянии обычно не следил за своим языком, презрительно отозвался о «невежественном ефрейторе» в разговоре с аристократом Германам Раушнингом, также проявлявшим признаки разочарования фюрером. Вождь штурмовиков заявил: «Адольф — свинья... он всех нас продал. Он знается теперь только с реакционерами. Его старые друзья уже стали ему плохи! Теперь он купил себе фрак!». Рем многозначительно добавил: «Адольф знает, чего я хочу. Я неоднократно говорил ему об этом. Мне не нужно второе издание старой императорской армии. Революционеры мы или нет?»

«С самого начала одним из главных пунктов в прогрмме НСДАП было создание Народной армии», — объяснил Рем Раушнингу. «Должно получиться нечто вроде массовых армий времен Французской революции», - присовокупил лидер штурмовиков, которые оказали Гитлеру в свое время бесценную помощь. Это была настоящая армия бойцов партии, которые не только распространяли его учение, но и своими маршами и уличными .драками с коммунистами помогли поляризовать общество, расколоть его на левых и правых. Но теперь они пережили самих себя; в лучшем случае они являлись обузой, устраивая пьяные дебоши и бесчинства на улицах и в общественных местах, а их вожди имели репутацию гомосексуалистов. И, что хуже всего, они не скрывали своих намерений заменить собой рейхсвер. Фюрер прибегал к все более резкой критике в адрес СА, заметив однажды: «Было бы полным сумасшествием вести революционную войну с реакционной армией». В «кривоногих» штурмовиках с вывернутыми коленями он явно не видел исходного материала для его новой военной элиты. Более того, в лице СС Гитлер, располагал теперь надежным ломом, чтобы перебить хребет зарвавшимся штурмовикам и не дать им вскарабкаться по той лестнице, по которой удалось взобраться ему. К решительным действиям фюрера подтолкнуло растущее подозрение, которое скорее всего было обосновано тем, что Рем намеревается похитить его и привести в действие план еще одной «коричневой революции». К тому же недовольство генералов наглыми притязаниями СА грозило скоро достигнуть критической точки.

В мае он воспользовался церемонией спуска на воду линкора «Германия», чтобы встретиться с руководством рейхсвера. На этой встрече было достигнуто соглашение, по которому фюрер обещал принять крутые меры по обузданию СА, если армия поддержит его в намерении занять пост, главы государства после смерти Гинденбурга. Военные ждали этого события со дня на день. Тем временем Гиммлер и Геринг, эти два исчадия ада в человеческом образе, заключили между собой союз против Рема, который мешал им в реализации их амбиций. Наконец, в июне 1934 года, военный министр генерал фон Бломберг сообщил ему, что Гинденбург угрожает вмешательством армии, если он не укротит разнузданных солдат «коричневой революции». 30 июня Гитлер провел мероприятие, которое назвал «Операция колибри», хотя оно больше известно как «ночь длинных ножей». Гиммлер и Геринг сочинили версии, что Рем планирует путч, после которого он сольет армию с СА под своей командой и займет место вице-канцлера, принадлежащее Папену. В ходе операции против штурмовиков было расстреляно без суда и следствия около тысячи человек. При этом уничтожили не только Рема и его прихвостней: заодно Гитлер расправился и с другими политическими противниками, которые не имели никакого отношения к СА, но которых он считал опасными. В их числе оказались генерал фон Шлейхер вместе с женой и Густав фон Кар, подавивший путч 1923 года. Мир с ужасом взирал на происшедшее, однако многие одновременно Чувствовали иллюзорное облегчение, считая что нацистская «революция» наконец-то закончилась — так же, как многие французы радовались аресту и казни якобинских террористов после заговора, кончившегося взрывом адской Машины в Декабре 1800 года.

Меньше чем через два месяца после так называемого путча Рема скончался Гинденбург. Воспользовавшись ранее достигнутой договоренностью с армейской верхушкой, Гитлер стал теперь главой государства и Верховным главнокомандующим вооруженными силами. Он принял титул фюрера и рейхсканцлера, а должность президента была упразднена. Этого Гитлеру показалось мало, и все военнослужащие должны были принять присягу на верность лично ему.[21]

Значение этой присяги, как правило, преуменьшается. Необходимо принять во внимание особые традиции, существовавшие в довоенной лютеранской Германии. Лютер уничтожил епископат; вместо этого во главе церкви встал монарх, который приобрел особую ауру, а клятва на верность ему, будучи освященной авторитетом церкви, приобрела теперь полусакраментальный характер, особенно среди армейских офицеров. Даже в католических Баварии и Австрии офицерская клятва на верность воспринималась очень серьезно. Именно это, а не только монархическая ностальгия, заставило немецких офицеров испытать такую душевную боль, когда кайзер и принцы отреклись от престола и престолонаследия в 1918 году. Пожизненная присяга главе государства казалась вполне разумной, заполняя собой определенный вакуум. Офицеры лютеранского вероисповедания отнеслись к ней с воодушевлением, а большинство пруссаков исповедовало лютеранскую религию. Генерал фон Рундштедт не пропускал ни единой воскресной службы. Эта присяга значительно затрудняла действия тех, кто попытался бы поднять армию против фюрера.

Новый статус Гитлера был подтвержден и плебисцитом. Такой же плебисцит подтвердил в свое время притязания Бонапарта на пожизненное консульство.

В своих «Застольных разговорах» фюрер осуждал Бонапарта, за то что он превратился в монарха: «Это была одна из величайших ошибок Наполеона и в то же время доказательство его дурного вкуса отказ от титула Первого консула, чтобы называться императором... Он предал якобинцев, своих бывших товарищей по борьбе, и лишился их поддержки. Одним махом оттолкнул от себя своих бесчисленных сторонников как дома, так и за рубежом, видевших в нем воплощение духовного возрождения, спутника Французской революции. Чтобы лучше понять воздействие этого своевольного шага, достаточно вообразить удивление населения Мюнхена и всего остального мира, если меня вдруг провезут по улицам в позолоченной карете. В любом случае Наполеон не выиграл ничего, совершив эту ошибку, потому что старые монархии не преминули выразить свое презрение к самонадеянному выскочке».

Он цитировал Бетховена, который изменил свое решение посвятить героическую симфонию Наполеону, узнав о провозглашении его императором и воскликнув: «Он не тот необычный человек, за которого я его принимал, он всего лишь человек!» Гитлер критиковал императора и за возвышение своих братьев и сестер: «Такое нелогичное поведение можно объяснить только сильным чувством привязанности к семье, особенно развитым у. корсиканцев, похожим, на чувство клановости у шотландцев».

Тем не менее Гитлер сам был своеобразным монархом, и для национал-социалистского государства титул фюрера подходил больше всего. Среди прочего, как считал Гитлер, этот титул указывал, что глава государства избран германским народом. Он именовал концепцию вождя, избираемого народом, «германской демократией» - в отличие от парламентарной демократии. В главных своих чертах принцип фюрерства мало чем отличался от наполеоновской концепции «народного короля». Для самого Гитлера он имел еще и то значение, что заставлял его ощущать некое родство с выборными кайзерами средневекового рейха, которые являлись как бы его предшественниками.

Как и император, Гитлер пристальное внимание уделял религиям, видя в них как источник поддержки, так и потенциальное средоточие оппозиции. Протестантов он до некоторой степени держал под контролем, учредив лютеранскую «церковь рейха» и назначив «рейхсепископа», который вместе со своими пасторами принес присягу на верность фюреру. В рейхсепископы фюрер выбрал податливого Людвига Мюллера, одновременно сожалея о том, что сам не может занять этот пост. В противном случае через него, Гитлера, «евангелическая протестантская церковь могла бы стать официальной государственной церковью, как в Англии». Несмотря на героический пример таких отважных священнослужителей, как пасторы Бонхофер и Нимеллер, лютеранская церковь по своей сущности и традиции была плохо приспособлена к противостоянию национал-социалистскому государству.

Католицизм представлял в этом отношении гораздо большую проблему. В 1937 году папа Пий XI выпустил энциклику «С пламенным сердцем», составленную на немецком языке, а не на латинском, как обычно. Ее автором почти наверняка был кардинал Пачелли, бывший нунций в Германии. Эта энциклика сразу заняла достойное место в ряду самых суровых обличений националистического режима, какие когда-либо исходили из Ватикана. В ней полностью отвергалась расовая теория крови и почвы, а Гитлер подвергался суровой критике за «покушения на удел, достойный лишь бога... Он поставил себя на один уровень с Христом». Энциклика объявляла Гитлера «сумасшедшим пророком, одержимым отвратительным высокомерием». Фюрер, разумеется, был сильно разгневан, но у него хватило выдержки и ума не начать полномасштабное преследование католиков.

В личной жизни человек, чьим домом одно время была ночлежка для бродяг, с невероятной легкостью привык к роскоши, став при этом, как Наполеон, полностью зависимым от прислуги. Он теперь был не в состоянии обойтись, например, без слуги, который помогал ему одеваться. «Буржуазный комфорт» - вот определение, которое больше подходит к описанию стиля жизни Гитлера, чем «роскошь», поскольку пирожные и торты со сливочным кремом были единственной его страстью, которой он предавался без всяких ограничений. Но он не пил и не курил, употреблял овощные супы и котлеты из орехов. Его отношения с обслуживающим персоналом были довольно своеобразными. Неважно с кем он имел дело, будь то слуги, родители, повара, секретари, врачи или адъютанты, — в любом случае они как бы заменяли ему членов семьи. Старшие офицеры вермахта, Выпячивавшие свое аристократическое происхождение, относились к этому антуражу с высокомерным презрением.

От его приятеля Ханфштенгля нам достался список книг из библиотеки фюрера, среди которых, разумеется, были «Публикации о войне» Людендорфа, «Историй первой мировой войны Штегеманна, «История Германии» Трайчке, «Жизнь Вагнера» Хьюстона Стюарта Чемберлена, «История Фридриха Великого» Куглера и, конечно же, «О войне» Клаузевица. В этом списке находилась также книга Свена Хедина «Воспоминания о войне», детективные романы и вестерны, даже труды по эротическому искусству. Он наслаждался чтением «Дон Кихота» («самая блестящая в мире пародия на общество, находящееся в стадии исчезновения») и полагал, что в «Робинзоне Крузо» герой книги символизирует собой историю всего человечества. По мнению Гитлера, в «Путешествии Гулливера» Содержится идея огромной значимости, так же как и в «Хижине дяди Тома». Судя по всему, Гитлер был знаком и с работой Карлейля «О героях, почитании героев и героическом в истории». Известно, что по меньшей мере дважды он читал превосходное описание эпохи средневекового императора Фридриха II из Гогенштауфенов (несмотря на то, что этот Фридрих предпочитал Италию Германии). Даже во время войны он прочитывал по книге в день, чем, вероятно, можно было заниматься лишь после отхода ко сну или до подъема. Шрамм, самый яркий из исследователей жизни Гитлера, выносит такой вердикт: «Хотя целеустремленность, с какой он расширял круг своих познаний, и не может не изумлять, конечный результат оказался плачевным».[22]

Фюрер обладал большими способностями к изучению иностранных языков, чем император — возможно, причиной тому был его музыкальный слух. В школе он учил французский и слегка усовершенствовал свои познания в нем, прежде чем ознакомился с английским на элементарном уровне. Главным методом изучений этих языков был просмотр французских и английских фильмов. Фюрер даже читал американские журналы. Однако он был не в состоянии свободно беседовать на каком-либо другом языке, кроме немецкого.

Помимо чтения и кинофильмов (он был поклонником Греты Гарбо), Гитлер находил отдых в музыке. До первой мировой войны он часто посещал оперу или оперетту. Его вкусы остались неизменными с той поры: «Когда я слушаю Вагнера, мне кажется, что я ощущаю ритм, дыхание первозданного мира». До 1939 года он регулярно посещал фестивали в Байрейте, а «Гибель богов» была одной из его любимых вагнеровских опер он смотрел ее более ста раз. Во время последней войны он постоянно слушал эту оперу в грамзаписи. Гитлер восхищался «Вольным стрелком» Вебера и наслаждался музыкой Рихарда Штрауса, Верди и Пуччини (в особенности ему нравились «Аида» и «Мадам Баттерфляй»). Оперетты «Веселая вдова» Легара и «Летучая мышь» Иоганна Штрауса он готов был слушать снова и снова. Большое впечатление на него произвели симфонии Брюкнера.

Еще в молодости фюрер восхищался образом прусского офицера, верного традициям. Его преклонение перед Людендорфом доходило до смешного, но повзрослев, он невзлюбил «монокли». У него вызывали отвращение «люди-лошади», как он их называл, которые подписались под рыцарским идеалом Риттмайстера (капитана кавалерии в переводе с немецкого), который был очень популярен среди германской аристократии девятнадцатого и начала двадцатого веков. Именно из этой среды вышли те офицеры, в присутствии которых он чувствовал себя скованно и неуютно до конца своей жизни. Разумеется, среди них бывали и исключения, как, например, Герд фон Рундшдтедт, но в целом этим людям, полагал он, не будет места в новой Германии, У них были свои собственные идеалы, основанные на христианских добродетелях, и, следовательно, они были невосприимчивы к неоязыческим идеалам национал-социализма. Ему не нравилось в них все. «Охота и скачки — последние остатки вымершего феодального мира», - сказал он Шпееру.[23]

И все же общество, построенное Гитлером, оказалось не менее иерархическим, чем наполеоновская империя. В нем были свои принцы, такие, например, как рейхсмаршал Геринг и рейхсфюрер Гиммлер, и свои феодальные владетели в лице партийных гауляйтеров. Но и любой рядовой член партии гордился своей арийской кровью и, соответственно, принадлежностью к высшей расе. Хотя СС считалась «революционной» организацией, однако там состояло немало представителей древних аристократических родов.

Подобно Наполеону, фюрер стремился связать воедино судьбу нацистского режима с финансовыми интересами своих сторонников. В их среде даже получил хождение специальный термин «плановая коррупция» Раушнинг замечает в этой связи, что нет ничего необычного в том, что революция помогает своим сыновьям обогащаться, но в Германии это делалось с таким бесстыдством, что у посторонних людей, видевших это, прямо голова шла кругом. Один, два или четыре дома, загородные виллы, дворцы, жемчужные ожерелья, предметы антиквариата, ценные гобелены и картины, десятки автомобилей, шампанское, фермы, заводы - откуда-только брались деньги?! Разве эти люди не были, еще недавно бедны, как церковные мыши, Погрязнув по уши в долгах? У них у всех были официальные должности - три, - шесть а иногда и дюжина... Наживались не только большие шишки вроде Геринга, который приказал отделать его ванную плитками из чистого золота, но и всякая мелочь, стоящая внизу. «Каких только не существовало тогда должностей, в основном почетных, и все они давали возможность получать дивиденды, займы и бонусы, — говорит Раушнинг, — каждый торопился оказать услугу влиятельным людям, каждый банк и каждое предприятие нуждались в протекции со стороны какого-нибудь члена партии». Наживались не только члены НСДАП, но и сочувствующие этой партии. Гитлер награждал своих любимых маршалов поместьями в манере Наполеона...

Главное отличие Наполеона и Гитлера друг от друга заключается, конечно, в их отношении к евреям. Император совершенно искренне полагал, что всякие религиозные и общественные ограничения в отношении евреев должны быть отменены, и необходимо уравнять их в правах с протестантами и католиками: всюду, куда бы ни ступала нога французского солдата, гетто уничтожались. И Наполеон не останавливался на этом, он надеялся, что ему удастся убедить евреев из всех уголков мира съехаться и поселиться во Франции и принять полноправное участие в жизни страны. Его перу принадлежат следующие строки, написанные на острове Святой Елены: «Мне частично удалось осуществить свой план. Некоторое количество отличных еврейских солдат вступили в ряды французской армии, в результате этого приток богатств в страну увеличился. Если бы не события 1814 года, сколько бы еще этих людей прибыло во Францию, потому что вскоре каждый еврей захотел бы поселиться в стране, где гарантировано равенство всех перед законом и где он мог бы приложить свои усилия в любой области деятельности».

Франция не всегда отличалась таким подходом к этой проблеме. В последние годы правления Директории по стране прокатилась волна банкротств, вызвавшая ненависть к банкирам-евреям, на страницах французских газет появился ряд антисемитских публикаций, в которых каждый ростовщик изображался евреем. На евреев наклеили ярлык врагов Франции, радеющих только своим соплеменникам. Во времена Консульства и империи возможность подобных нападок была исключена.[24]

В противоположность этому, с апреля 1933 года, когда Гитлер уже прочно взял власть в свои руки, евреи стали подвергаться всяческим ограничениям в правах и незаслуженным унижениям. Была проведена соответствующая чистка учреждений, организаций и фирм от сотрудников-евреев, и в конце концов их нигде не стали брать на работу. А в 1935 году евреев официально лишили германского гражданства. Им было запрещено вступать в брак или половые сношения с «чистыми в расовом отношении» немцами, не могли они теперь и учиться в немецких школах и университетах. «Хрустальной ночью» с 9 на 10 ноября 1938 года (эта ночь получила такое название из-за огромного количества битого стекла) хулиганствующими толпами были подожжены сотни синагог, семь тысяча еврейских магазинов были разграблены. Все это происходило при попустительстве и даже прямом участии властей. К концу того года в концлагерях оказалось 30000 евреев. Исключений не делали ни для кого. И те, кто храбро дрался на фронте в первую мировую войну, и бывшие члены «Стального шлема» — все подверглись остракизму и преследованиям.

Единственное сходство между Наполеоном и Гитлером заключается здесь в том, что каждый из них действовал как типичный продукт своей эпохи. В этом плане Наполеон был настоящим приверженцем Просвещения в его наиболее милосердной форме, а Гитлер явился наиболее извращенным выражением немецкого романтизма XIX века, в котором концентрировалось и вышло наружу все зло так называемой «исторической науки».

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОЙНА ИЛИ МИР?

Возможно ли заключение мира? Думаю, что да.

ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ ЧАРЛЗА ДЖЕЙМСА ФОКСА В ПАЛАТЕ ОБЩИН АНГЛИЙСКОГО ПАРЛАМЕНТА. МАЙ 1803 ГОДА

Я уверен, что однажды чехи поймут, что все это было сделано нами, чтобы спасти их для будущего, которое, возможно, окажется для них более счастливым.

ИЗ ПИСЬМА НЕВИЛЛА ЧЕМБЕРЛЕНА АРХИЕПИСКОПУ КЕНТЕРБЕРИЙСКОМУ ОТ 2 ОКТЯБРЯ 1938 ГОДА

Был момент, когда Первый консул вполне искренне желал мира, и фюрер в течение нескольких лет твердил о своем миролюбии. Государственный деятель Чарлз Джеймс Фокс, принадлежавший к партии вигов, писал в 1802 году: «Я упорно стою на том, что Бонапарт хочет мира — нет, что он в высшей степени боится войны». До 1939 года Невилл Чемберлен, премьер-министр Великобритании, испытывал такой же оптимизм по отношению к Гитлеру. Французский и германский народы страстно желали избежать повторения революционных войн или первой мировой войны. Теперь нам известно, что и фюрер не меньше, чем Наполеон, надеялся избежать войны, по крайней мере хотя бы на Западе. В карьере каждого из них была такая стадия, когда обоим удавалось успешно расширить территории своих стран до их «естественных границ» (этот термин, безусловно, является гиперболой). Наполеон старался обезопасить их при помощи победоносных войн, агрессивная дипломатия фюрера также опиралась на угрозу войны. В обоих случаях был период, хотя И очень кратковременный, когда казалось, что они удержатся от такого шага.

Любопытно, что история обеих стран уже знавала подобные прецеденты. «Естественные границы» Франции в своих максимальных значениях включали Бельгию, Нидерланды, левый берег Рейна и северо-запад Италии Людовик XIV захватывал Рейнланд-Пфальц и Савойю, Милан и Генуя тоже находились, хоть и непродолжительное время, под пятой Франции. Таким образом, при желании всегда можно было отыскать аргументы в пользу присоединения к Франции Бельгий и левого берега Рейна, а заодно оправдать и образование марионеточных государств, известных как Батавская, Лигурийская и Цизальпинская республики (Голландия, Генуя и Ломбардия). Однако Бонапарт мог почувствовать себя в безопасности только после того, как Франция будет полностью доминировать в Европе, состоящей из одних марионеточных и зависимых государств.

В отношении Германии следует сразу же отметить, что «Lebenstraum» («жизненное пространство») Гитлера было не чем иным, как «Grossdeutschland» («Великой Германией»), очертания которой определили франкфуртские либералы в своей декларации 1848 года. Они составили карту. государства, включавшего все земли с немецкоязычным населением: собственно Германию, Австрию и Богемию вместе с прусской частью Польши — все это Гитлеру удалось заполучить без войны. И лишь после того, как будет закончено строительство Великой Германии, он намеревался перейти к завоеваниям славянских земель на Востоке.

Так поступали правители Германии и в глубокой древности, и совсем недавно - в начале 1918 года, заключив Брестский мир с Россией. Германия, отхватила себе еще один неплохой кусок польской территории и в перспективе имела возможность создать на части Польши, на Украине и в Прибалтике ряд марионеточных государств. Существовали даже планы аннексии Крыма. Каждому немецкому школьнику с ранних лет постоянно трезвонили о том, как в начале средневековья тевтонские рыцари и прибалтийские бароны покорили поляков и литовцев и как Гинденбург и Людендорф наголову разгромили неудачливых русских захватчиков в сражении у Танненберга в 1914 году.

К концу 1800 года у Первого консула были вполне веские причины склониться в пользу заключения мира с державами антифранцузской коалиции. Он бесспорно доказал, что его войска могли успешно помериться силой с любой армией в мире, «естественные границы» Франции были надежно обеспечены, а марионеточные государства находились в полной зависимости. Австрия срочно нуждалась в передышке, скорбя об огромных людских и материальных потерях и утратив значительную часть своих владений. Устала даже Англия, целое десятилетие тщетно тратившая огромные средства в виде субсидий антифранцузским коалициям. Английская экономика, не выдержав такого бремени расходов, начала пробуксовывать. А Франция, напротив, процветала, и больше всего на свете ее народ желал мира.

В феврале 1801 года договор с Францией подписали австрийцы. Вскоре Англия осталась воевать с Францией один на один. А в 1800 году, еще до сражения у Маренго, Уильям Питт задал в палате общин вопрос, в котором звучала горькая ирония: «Куда же делось якобинство Робеспьера, якобинство триумвирата, якобинство пяти директоров... Не исчезло ли оно потому, что, сконцентрировавшись, все перешло в одного человека, который родился из его чрева, был выкормлен им и приобрел свою известность и славу, благодаря его правительству, являясь одновременно и детищем, и творцом всех его ужасов и зверств?» Он мрачно добавил: «И вот теперь наша безопасность во многом зависит от этого Бонапарта, в лице которого воплотилось все зло, принесенное революцией». Но затем Питт ушел в отставку. Уже к ноябрю 1801 года его энтузиазм заметно поубавился, и, выступая в палате общин, он сказал: «После распада конфедерации государств Европы (имеется в виду антифранцузская коалиция)... речь может идти лишь об условиях договора, которые не удастся выторговать для себя и для оставшихся верными нам союзников».

Вскоре, в марте 1802 года, в Амьене лорд Корнуоллис и Жозеф Бонапарт Подписали мирный договор. Египет должен был вернуться под власть турецкого султана, а мальтийские рыцари получили назад свой остров. В обеих странах Амьенский мир был встречен с огромным энтузиазмом. Началось повальное паломничество в столицы друг друга.

Среди тех, кто посетил в 1802 году Францию, был и Чарлз Джеймс Фокс. В декабре его представили Первому консулу в опере. У Наполеона от этой встречи остались весьма смутные впечатления. Позже он упоминал о том, что Фокс очень плохо говорил по-французски, хотя в действительности все обстояло наоборот англичанин очень хорошо владел этим языком. «Молодой человек, опьяненный успехом», произвел на Фокса не очень благоприятное впечатление. Однако Первый консул сказал ему: «Две великие европейские нации нуждаются в мире — они должны понять друг друга». Этот известный деятель партии вигов восторженно писал: «Во мне крепнет уверенность, что Бонапарт и все его друзья считают войну с Англией истинным бедствием, которое может свергнуть их страну в пучину несчастий». Ранее в том же году Фокс не таясь высказал свое мнение о Наполеоне: «Поскольку политическая свобода в этом мире невозможна, то я считаю, что Бонапарт лучше других подходит для роли повелителя всей Земли». Это заявление мало чем отличается по своей сущности от языка, на котором в 30-е годы нынешнего века говорили те, кто пытался умиротворить Гитлера всяческими уступками.

Однако оставшиеся противоречия между двумя странами не могли не привести к дальнейшим трениям. Немалую роль здесь сыграли и причины субъективного характера: представители английской знати, из которых состояла правящая олигархия этой страны, едва ли питали должное уважение к своей собственной королевской семье, а уж тем более не собирались преклоняться перед самозваным монархом. Да и чопорная надменность их безукоризненных манер, от которых за версту Веяло ледяным презрением, тоже не могла не выводить из себя этого выскочку Первого консула. (Даже хладнокровнейший Талейран признавал, что чувствует себя совершенно разбитым после беседы с лордом Гренвилем.) Но лучшим образцом этой породы дипломатов был Висконт Уитуорт, британский посол. Исполинского роста, всегда с иголочки одетый, бывший гренадер, который женился на герцогине Дорсетской, он раздражал Наполеона одной своей внешностью.

Многие государственные деятели Англии испытывали страх перед Наполеоном. В конце 1802 года Джордж Каннинг, будущий премьер-министр, заявил, что главную опасность представляет не политика Наполеона, а его скверный характер. Выпрашивая у палаты общин новых военных ассигнований, он добавил: «Для того чтобы справиться с Бонапартом, можно обойтись и без этих затрат, имея одного талантливого генерала, которому удастся вселить в солдат дух победы». К сожалению, ни один английский генерал не мог внушить такого доверия. (Кстати, именно. Каннинг сыграл потом большую роль в открытии Веллингтона - победителя Наполеона в битве при Ватерлоо).

«Уничтожение Англии — это первая мысль, с которой утром просыпается Наполеон, — предупреждал Шеридан, — об этом же он возносит вечером и свою последнюю молитву, к какому бы божеству она ни была обращена — к Юпитеру или к Магомету, к богине сражений или к богине разума. Взгляните на карту Европы, с которой якобы чуть не исчезла Франция, и вы не увидите там ничего, кроме Франции». Уинхэм был встревожен еще больше: «Буонапарте - это Ганнибал, который поклялся посвятить свою жизнь уничтожению Англии».

Аннексия Пьемонта удивила и насторожила британское правительство. Дальше — хуже. Португальская Гвиана была передана Франции, и в это же самое время Испания вернула ей Луизиану, чьим генерал-губернатором был назначен генерал Виктор. Завоевания в западном полушарии продолжались. На Гаити был послан французский экспедиционный корпус, который быстро покорил эту страну, а вождь ее негритянского населения, знаменитый Туссен Лувертюр, умер при загадочных обстоятельствах в плену, после того как сложил оружие, поверив обещанию французов сохранить ему жизнь. Испания дала свое согласие на переход Пармы под управление Франции после смерти пармского герцога. В Швейцарии вспыхнула гражданская война, и Наполеон послал туда 40000 солдат под начальством генерала Нея. Алоиз Рединг со своей крошечной армией был разбит и взят в плен. Под нажимом Франции Турции пришлось уступить в вопросе о предоставлении французским коммерсантам беспрецедентных привилегий в Леванте. Последней каплей, переполнившей чашу, стало опубликование статьи полковника Себастиани в «Мониторе», являвшемся официозом консульского режима: он утверждал, что якобы большинство египтян ждут - не дождутся возвращения французов и что для повторного захвата этой страны хватит отряда в 6000 штыков. Далее полковник утверждал, что и население Ионических островов мечтает перейти в подданство Франции. В ответ на английскую ноту протеста Франция заметила, что у нее имеется куда больше оснований для недовольства, поскольку в Англии была опубликована книга, где содержались прямые оскорбления в адрес Первого консула и его армии (имелась в виду «История британского похода в Египет»). По обе стороны Ла-Манша газетные баталии становились все более разнузданными. Обмен посланиями между правительствами Англии и Франции превратился в поток взаимных оскорблений.

Бонапарт стоял на своем, утверждая, что его дей-ствия никак не являлись нарушением условий Амьенского договора. По мнению Первого консула, у Британии не было причин возражать против происходящих событий, особенно в Европе: Люневильский мир с Австрией (по которому гарантировалась независимость новой Швейцарии, а также Голландской и Итальянской республик) касался только франко-австрийских отношений, и Англии не стоило совать нос в чужие дела.

Очень похоже, и Гитлер уверовал в то, что после Мюнхенского соглашения Англии и Франции в Европе делать больше нечего. Почти наверняка Первый консул хотел мира, но на его условиях, точно так же, как нацисты, по словам Антони Идена, «хотели бы дружить с нами, при условии, что им позволили бы настоять на своем».

Кроме того, англичанам не нравился сам образ жизни населения при Бонапарте. Вот как его охарактеризовал Том Пэйн в 1802 году: «Республика? И вы называете это республикой?! Да ведь они живут хуже, чем рабы в Константинополе!» Некий полковник Литлхейлс заметил, что законодательный корпус и судебные учреждения всегда находятся под усиленной охраной армии. Другой англичанин писал, что парижское общество выглядит очень жалким — все боятся соглядатаев тайной полиции, а Наполеон нарочно культивирует всеобщую подозрительность, «считая это лучшим способом удержать население в повиновении».

Но в любом случае в 1802 году большинство англичан не желали и думать о войне с Бонапартом. Точно так же и в 1938 году они хотели мира с Гитлером любой ценой. Бывший министр Бурбонов Калон сообщил, что восхищение англичан Наполеоном достигло невероятных масштабов — при королевском дворе, в Сити, в столице и за ее пределами люди разного общественного положения, вплоть до последнего подмастерья, не устают петь ему дифирамбы. Стоило опять вспыхнуть войне, как все тут же разом изменили свою точку зрения и стали* твердить, что Наполеон давно уже замышлял эту войну и что он один и несет всю ответственность. Адмирал Нельсон жаловался: «Просто поразительно, как одному животному удается нарушать покой всей Европы». Фокс предвидел «ужасные вещи, если Бонапарт примет по своему обыкновению суровые меры». Парализующий волю липкий страх войны проник в сознание многих англичан.

Если бы кто-то, прозрев задним умом, сказал, что война была неизбежна, то с полной уверенностью можно так же говорить и о том, что ее инициаторы вовсе не рассчитывали на грандиозный размах задуманных операций. Первый консул твердо решил обеспечить Франции доминирующее положение в Европе, но планировал ряд малых войн, никогда и не помышляя о «войне наций». Он пытался взять на испуг британское правительство, зная о податливом, слабом характере и неповоротливости в делах преемника Питта на посту премьер-министра Аддингтона. Он предупреждал (в послании, очевидно, составленном Талейраном), что, оказавшись вынужденной объявить войну, Франция покорит весь европейский континент.

Он опять попытался воздействовать на англичан угрозами, возложив на их посла неблагодарную миссию.

В феврале лорда Уитуорта вызвали в Тюильри, где Бонапарт неистовствовал и орал на него два часа подряд, не давая произнести ни слова. «Каждый порыв ветра, дующий со стороны Англии, доносит до нас враждебность и злобу!» - выкрикнул он, утверждая далее, что британское правительство дало приют убийцам, которые организовали заговор против него, а британская пресса обливает его потоками грязной клеветы. Что же касается подозрений в том, что у него есть замыслы относительно Египта, то «Египет должен рано или поздно принадлежать Франции», но он совершенно не желает воевать из-за этой страны. «Чего бы я добился этой войной? Вторжение — вот мое главное средство нанести вам самый ощутимый удар, и оно обязательно последует, если вы принудите меня к этому!» Затем, чуть успокоившись и ставив той, он добавил: «Вместе мы могли бы править миром. Почему мы не- можем достичь взаимопонимания?» Уитуорт, этот «спокойный аристократ с неизменным присутствием духа», холодно ответил: «Его величество британский король желает лишь защитить свои права и не хочет участвовать в грабежах и угнетать другие народы».

Последовала еще одна бурная вспышка гнева, случившаяся во время приема для дипломатического корпуса в марте. Как только Уитуорт вошел в кабинет, Бонапарт вперил в него свои неистовые, горящие глаза и закричал во весь голос: «Итак, вы хотите войны!» Посол попытался ответить, но консул, продолжая орать, не дал ему этого сделать. «Мы воюем вот уже пятнадцать лет, и вы решили получить еще пятнадцать лет войны! Вы вынуждаете меня возобновить ее...» Затем Наполеон продолжал: «Почему вы вооружаетесь? Если вы вооружаетесь, то и я буду делать это. Если вы будете драться, я тоже буду драться. Возможно, вам и удастся уничтожить Францию, но вы никогда не сможете ее запугать!» Затем Бонапарт закричал громовым голосом: «Уважайте договоры! Горе тем, кто их не соблюдает, они ответят за все, что произойдет!» Затем он пинком ноги распахнул двери настежь и стремительно выскочил из помещения.

На другой стороне Ла-Манша страх заковал в цепи Аддингтона и его правительство. Они буквально трепетали, едва заслышав о грозном повороте событий - совсем как Чемберлен 135 лет спустя. Противники Наполеона бушевали, нагнетая страсти в парламенте и вне его и требуя возращения Питта.

К весне 1803 года война между Британией и Францией стала неизбежной. Британская пресса совсем перестала стесняться в выражениях, помимо фактов нагромождая еще и кучу всяких выдумок и небылиц. Так, «Морнинг пост» отозвалась в феврале о Первом консуле как о существе, не поддающемся классификации, «полуафриканце, полуевропейце, средиземноморском мулате», а в эмигрантских газетах распространялись инсинуации о том, что он якобы спал со своей падчерицей Гортензией. Георг III, который ненавидел саму мысль о примирении с нацией, казнившей своего собственного короля, оказывал давление на своих министров, подталкивая их к решительным действиям, тем более что Англия уже оправилась от последствий предыдущей неудачной войны. Особенно обижало англичан то, что Франция даже и не подумала выполнить свое обещание о заключении торгового соглашения, которое было дано в Амьене. Французская гегемония означала, что для британских товаров были закрыты рынки не только Франции и ее марионеточных государств, но и большей части Германий. Англия требовала вывода французских войск из Голландии и Швейцарии и настаивала на том, чтобы Мальта была отдана ей сроком на десять лет — чтобы помешать дальнейшему проникновению Франции в Египет. Бонапарт предложил, чтобы Мальту временно заняли русские войска, но англичане отказались. 16 мая они арестовали в своих портах все французские корабли, в ответ Первый консул приказал интернировать около десяти тысяч англичан, живших во Франции или находившихся там в качестве туристов. Двумя днями позже была объявлена война.

Бонапарт был уверен, что сможет легко одолеть любые войска, которые Англия выставит против него. Главным камнем преткновения была организация десанта через Ла-Манш, поскольку английский флот тоже не дремал, и в любом морском сражении с французами его победа не вызывала сомнений. Наполеон не мог полагаться на свой очень слабый флот — ему нужна была удача. В 1798 году на его рассмотрение был представлен план Гоша, который предусматривал вторжение и Ирландию. Кардинал Йоркский, брат принца Чарлза Эдуарда, согласно этому замыслу должен был с помощью французских штыков сесть на королевский трон, но восстание профранцузски настроенных ирландцев было подавлено английскими войсками, точнее, утоплено ими в крови, и англичане вновь стали хозяевами положения.

Наполеону пришлось отказаться от ирландского варианта и вытащить на свет изрядно пропахший нафталином старый план Карно, согласно которому высадка должна производиться в Сассексе. Уже в ссылке он вспоминал: «Лондон находится лишь в нескольких днях перехода от Кале, и английская армия, разбросанная по всему побережью, не смогла бы произвести своевременную перегруппировку сил, чтобы прикрыть столицу, если бы была осуществлена высадка... Я намеревался собрать от 4Q до 50 военных судов на Мартинике, куда они должны были прибыть из Кадиса, Бреста и Ферроля. После этого им было приказано следовать в Булонь с максимальной скоростью. Мне требовался полный контроль над проливом в течение 14 дней. На побережье у меня были собраны и ждали в полной боевой готовности 150000 солдат, 10000 лошадей и от 3 до 4 тысяч плоскодонных судов. Получив известие о прибытии моего флота, я, не медля ни часа, должен был высаживаться в Англии и идти на Лондон, хозяином которого я бы стал через несколько дней после высадки».

В 1803 году вдоль побережья в районе Булони, Дюнкерка и Остенде было устроено много военных лагерей, а флотилии базировались в Бресте, Рошфоре и Тулоне. На всех морских и речных верфях северо-запада Франции, включая Париж, кипела работа. Всего должно было быть построено свыше 1200 плоскодонных канонерок и десантных судов; 150000 человек были заняты на работах по реконструкции портов. На случай бомбардировки английскими кораблями с моря и высадки вражеских десантов на верхушках утесов было установлено 500 тяжелых орудий; применялись и так называемые «подводные батареи», пушки которых полностью скрывались под водой во время прилива, а при отливе внезапно вырастали из воды, готовые открыть огонь по кораблям противника. События тех лет отразились в названии, данном северо-западному побережью Франции «железный берег». Эти приготовления длились более двух лет. Шпионы Бонапарта доставляли ему сообщения, что не менее многочисленные лагеря устраиваются англичанами в Кенте и Сассексе, но больше всего в Дувре и Диле.

Британия отреагировала на угрозу высадки «великой армии» и на создание булонской флотилии возвращением к власти Уильяма Питта, опять ставшего премьер-министром в марте 1804 года вместо Аддингтона, а также формированием отрядов добровольцев и милиции. Несмотря на похвальбу («один англичанин мог бы поколотить трех французов»), как в армии, так и среди населения Преобладало довольно унылое настроение. Карикатуры Гилрея и других художников, становившиеся день ото дня все более острыми и гротескными, а также памфлеты, такие как «Зверства корсиканского дьявола», служили неплохим индикатором растущей ненависти к Наполеону. Однако многие не скрывали своего отчаяния, полагая, что французское вторжение наверняка увенчается успехом; некоторые опасались восстания беднейших слоев населения, которые могли примкнуть к Наполеону — этому «Робеспьеру на коне». Были и такие, кто считал, что он высадится в Ирландии, где его поддержит тамошнее крестьянство. В целом настроение англичан, хотя и не всех, разумеется, лучше всего выразил Саути, который несколько лёт спустя писал, что конечной целью Бонапарта было «при помощи жестоких мер заставить все человечество покорно исполнять его волю». Людей, склонных к размышлениям, пугало то, что французы нанесли поражение почти всем армиям Европы. Тем временем, говоря словами Наполеона, «армии противников молчаливо наблюдали друг за другом, разделенные только Ла-Маншем, который кишел английскими кораблями».

Первый консул был готов ждать благоприятной возможности, рассчитывая на то, что погода и приливы спутают все карты английскому флоту и он сможет хотя бы на 10 часов стать хозяином пролива. Он делал ставку на очень призрачные шансы, которые могли возникнуть скорее теоретически, нежели практически. Для переправы более 200000 солдат и офицеров под командованием Даву, Нея, Сульта, Виктора и самого Наполеона требовалось около 3000 транспортных судов, а французам удалось собрать не более 2000. И тут Наполеону помогло вступление в 1803 году Испании в войну на стороне Франции: теперь он мог воспользоваться испанским флотом, который располагал довольно солидным количеством неплохих по своим мореходным и боевым качествам кораблей. С их помощью он мог создать угрозу колониям Британии в Вест-Индии и тем самым отвлечь британские корабли из Ла-Манша.

В 1805 году у французского флота, казалось, появилась возможность вырвать контроль над проливом из рук англичан. Наполеон, к этому времени уже ставший императором, составил план, который вполне мог оказаться успешным. По его приказу адмирал Вильнев отплыл из Тулона в Кадис на соединение с флотом испанского адмирала Гравины. Объединенные франкоиспанские военно-морские силы затем отправились в Карибское море, а Нельсон, как на то и рассчитывали французы, погнался за ними до Мексиканского залива; Внезапно франко-испанский флот круто повернул и на всех парусах устремился назад, надеясь установить контроль над проливом. Однако после боя со сравнительно немногочисленным отрядом кораблей под командованием сэра Роберта Кальдера у Вильнева сдали нервы, и он зашел в гавань Кадиса «зализывать раны». Вскоре с большим флотом прибыл Нельсон, который блокировал порт.

Усилия британской дипломатии и огромные денежные субсидии помогли Питту к лету 1805 года сколотить новый союз против Наполеона, в который вошли Австрия, Россия, Швеция и Неаполитанское королевство.

Австрийцы должны были начать наступление в Ломбардии; объединенные австро-русские силы наступали Я долине Дуная, а русско-шведская армия вторгалась в Ганновер. Из Южной Италии боевые действия начинала объединенная англо-русско-неаполитанская армия. Основное внимание Наполеон решил уделить наиболее угрожаемым участкам — Ломбардии и долине Дуная. Одна армия французов должна была остановить наступление. эрцгерцога Карла на реке Адидже, а другая под водительством самого Наполеона отправлялась на Дунай. Австрийский генерал Мак вошел с 60-тысячным отрядом в Баварию, занял верховья Дуная, чтобы воспрепятствовать любой попытке французов развить наступление со стороны Шварцвальда. Наполеон сделал вид, что собирается двинуться именно оттуда, но вместо этого обошел австрийцев и, зайдя Маку в тыл; отрезал его от Вены. Мак сдал Ульм 19 октября, хотя мог продержаться там несколько месяцев. Армия в 60 тыс. штыков через три недели перестала существовать.

Двумя днями позже все французские надежды на вторжение в Британию улетучились, как дым в морском сражении у Трафальгара. Подначиваемый упреками Наполеона, твердившего о «позоре Вильнева», французский адмирал вышел из Кадиса и был перехвачен у мыса Трафальгар Нельсоном, который отрезал французам путь к отступлению. Французский флот имел отличные корабли и хороших матросов, но офицеры оказались не на высоте: аристократы, которые превосходили даже английских командиров в ходе американской войны за независимость, были несколькими годами раньше почти все казнены или бежали из страны в годы -революции. Нельсон сложными маневрами расстроил боевой порядок французских кораблей, а затем уничтожил их. Он сам погиб в этом бою, но французскому флоту никогда уже не суждено было бросить вызов британским военно-морским силам.

Вся тщательная подготовка французского вторжения в Англию пошла насмарку после Трафальгара. Наполеон подвел итог происшедшему: «Морская стихия отняла у нас немало кораблей, и это случилась после сражения, в которое наш флот неблагоразумно позволил себя втянуть». 13 ноября он въехал в Вену, столицу «Священной Римской империи», в которую еще никогда не входил завоеватель. Ему предстояло одержать самую блестящую из всех своих побед, которая ждала его в сражении под Аустерлицем.

Осенью 1805 года в расчеты Британии никак не входил еще один триумф Наполеона. Когда до Лондона дошли слухи о его победе при Ульме, Уильям Питт отреагировал очень резко, воскликнув с раздражением: «Я не верю ни единому слову! Все это выдумки!» Однако это известие становилось все более похожим на правду, и в британском обществе и парламенте нарастало разочарование. Тем не менее англичане оставались непоколебимы в своем намерении продолжать войну до победного конца: победа при Трафальгаре надежно ограждала их от непосредственной угрозы вторжения. Иллюзии примирения с Наполеоном, которое не ущемляло бы законных интересов Англии и не низводило бы ее до уровня второстепенных держав, теперь могли питать лишь неисправимые оптимисты вроде Чарлза Джеймса Фокса, остальные же люто ненавидели как якобинцев, так и диктатора, именовавшего себя императором. Виг, а не тори писал в 1805 году, что «основными чертами генерала Бонапарта, поставившего перед собой цель завоевания всей Европы, являются двуличие и насилие». Потомки тех, кто боролся с Наполеоном, сумеет через почти полтора века разглядеть ту же угрозу зла, которая будет исходить уже от Гитлера.

Лидделл Гарт настойчиво доказывал, что на причины и характер обеих мировых войн в этом реке повлияла неправильная Интерпретация учения Клаузевица.[25] Однако пока не грянула война, Гитлер совсем не походил на приверженца его теории: в начале 30-х он объяснил Герману Раушнингу, в чем состоит суть наилучшего, по его мнению, метода воздействия на противника: «Главная проблема, которая интересует меня, — как добиться того, чтобы враг сломался морально еще до начала войны. Тот, кто сам хлебнул лиха на фронте, будет стараться избежать кровопролития всеми доступными средствами».

Но когда война явилась, фюрер стал ярым поклонником Клаузевица, исповедуя его учение самым наипростейшим образом. В действиях фюрера, словно эхо, отразился вывод учителя: «Только великие, всеобщие сражения могут дать максимальные результаты».

Больше всего Клаузевиц известен своим крылатым выражением, гласящим, что война — это продолжение политики другими средствами. Гораздо менее известно то, что он презирал международное право и все законы вообще: «Насилие вооружается с помощью ухищрений искусства и науки, чтобы соперничать с таким же насилием. Добровольно накладываемые на себя ограничения настолько незаметны, что о них не стоит даже и упоминать, хотя они именуются практикой международного права, которое, Однако, не в состоянии сколько-нибудь значительно повлиять на характер ведения войны». Как и Наполеон, Гитлер применял с успехом этот подход и до, и после начала войны.

И хотя на Западе он старался избежать войны, на востоке она являлась для него вполне предопределенной необходимостью. В своих тайных приготовлениях он почти точно следовал учебнику Клаузевица, и это очевидно любому, кто читал классический труд Клаузевица «О войне». Вот один из его уроков: «Для того чтобы определить количество и качество средств, потребных нам для ведения войны, мы должны проанализировать политические цели, как наши, так и противника; мы должны оценить силу противника и географическое положение государства точно так же, как и наши собственные, характер его правительства и народа и их способности в сравнении с этими же факторами с нашей стороны, а также их политические связи с другими государствами. Необходимо определить также воздействие, которое окажет война на эти государства... И только озарение гения позволит сразу принять правильное решение».

С самого начала фюрер совершенно ясно дал понять, что он намеревается проводить политику наращивания вооружений. При этом он был искренне удивлен предупреждением Черчилля о том, что Гитлер будет представлять собой угрозу для всей Европы, В момент прихода к власти он почти физически ощущал опасную слабость Германии, чья армия насчитывала всего лишь 100000 человек и не имела ни авиации, ни танков, а малочисленный по количеству кораблей флот вообще не выдерживал никакого сравнения с флотами других государств. Вооруженная мощь фашистской Италии вселяла в него панический страх в 1934 году.

В октябре 1933 года Гермадия вышла из Лиги Наций и прекратила участвовать в работе конференции по разоружению. При этом фюрер был на удивление хорошо расположен к Англии. В «Майн кампф» он написал, что англичане являются единственным возможным союзником Германии в ее восточной политике.

На протяжении почти всего девятнадцатого века они враждовали с Россией и сейчас одинаково ненавидели новый советский режим, а в 1918-1920 гг. помогали его врагам. Кроме того, Англия очень опасалась, что СССР вернется к прежней, экспансионистской политике царского режима в Азии й начнет угрожать Индии. В феврале 1934 года у Гитлера состоялась встреча с британским министром Антони Иденом, прошедшая в очень дружественной обстановке, причем Гитлер произвел на англичанина впечатление своей «искренностью», (Иден сообщал Болдуину: «Он удивил меня. В разговоре его отличало спокойствие, почти застенчивость, с лица не сходила приятная улыбка. В нем без сомнения есть определенное обаяние».) Когда у Британии возникли острые разногласия с Италией в том же году по поводу притязаний последней в Абиссинии (фюрер рассматривал позицию Британии как верх неприкрытого цинизма), он воспользовался этим, чтобы выторговать соглашение, которое позволило увеличить тоннаж германского ВМФ до одной трети британского флота. В связи с подписанием в 1935 году франко-советского пакта Гитлер произнес речь в рейхстаге, в которой он обличал войну и предлагал всем европейским странам заключить пакт, о ненападении.

Гитлер был очень восприимчив к новинкам в области военной технологии и с доброжелательным вниманием встретил появление книги генерала Гудериана «Ахтунг - панцер!» («Внимание - танки!»), где отстаивалась точка зрения, согласно которой будущее принадлежит сверхмощным соединениям танковых и мотопехотных частей, сконцентрированных на узком участке фронта для таранного удара по вражеской обороне и создания бреши, благодаря чему фронт будет прорван на широком участке. Он с симпатией выслушивал офицеров люфтваффе, сторонников теории итальянского генерала Дуэ, которые доказывали, что авиации принадлежит в войне решающая роль. Особенно привлек его внимание тезис о подрыве морального состояния гражданского населения при помощи воздушных налетов на города. Симбиоз идей Гудериана и Дуэ породит то, чему суждено будет стать известным во всем мире под названием «блицкриг» — молниеносная война. Этот метод воплощал в себе положение Клаузевица о решающей битве (Hayptschlacht — гауптшлахт), к которой всегда стремился Наполеон и при помощи которой им было выиграно много кампаний за считанные недели.

Первый агрессивный шаг Гитлер сделал в 1936 году. Версальским договором была предусмотрена демилитаризация Рейнской области в качестве стратегической гарантии для Франции. В соответствии с этим Германии запрещалось размещать там свои войска. В 1936 году у французов было слабое, нерешительное правительство и трусливый начальник штаба генерал Гамелен, известный своими пораженческими взглядами. В марте Гитлер отдал приказ о ремилитаризации рейнской зоны и размещений там двух дивизий вермах-, та. Его генералы были в шоке, поскольку армия еще не настолько окрепла, чтобы помышлять о прямом столкновении с французами. Но воображение напуганного до смерти Гамелена превратило 22000 немецких военнослужащих в 265000, в результате чего французское, правительство легко поддалось нажиму Англии и пошло на переговоры, которые, как и следовало ожидать, не принесли никаких результатов. Несколько лет спустя фюрер вспоминал, что этот кризис стоил ему такого огромного нервного напряжения, какого ему никогда не случалось испытывать. «Если бы французы ввели сами войска в Рейнскую область, нам пришлось бы уйти оттуда, поджав хвост», — откровенно признался он.

Успех Гитлера встревожил всю Европу, наглядно показав, что Франция способна вести лишь оборонительную войну, и, следовательно, все ее союзники рискуют оказаться предоставленными самим себе. И это несмотря на то, что французская армия считалась самой большой и мощной в мире. Система, при помощи которой поддерживался мир с 1918 года, перестала функционировать.

У Гитлера и руководителей Британии 30-х годов было не больше общего, чем у Наполеона и вигов. Чемберлен с Галифаксом и лидеры «третьего рейха» находили друг друга невыносимыми. Когда Геринг опоздал на обед в британском посольстве, сказав при этом «Я немного пострелял», сэр Эрик Фиппс поинтересовался: «По дичи, надеюсь?» Страдая от собственной неполноценности, Геббельс называл аристократичного Идена «страшным тупицей».

У англичан не было надежды на то, что они когда-нибудь поймут фюрера. Убежденный в своей способности перехитрить их дипломатически, Гитлер просто не мог уяснить себе, что, исчерпав все аргументы в дипломатии, «сыны туманного Альбиона» перейдут на язык войны. И эту убежденность постоянно поддерживал в нем Риббентроп, который в бытность послом в Лондоне сделался посмешищем из-за своей тупой, доходящей до наглости самоуверенности. Отношения с Британией между тем могли бы быть совсем иными, довелись Герингу с его обаянием и хитростью возглавить там миссию.

В конце 30-х британские государственные деятели и дипломаты уже всерьез опасались агрессивного, непредсказуемого характера Гитлера и его мании преследования. Черчилль высказывал такие опасения еще с того момента, когда Гитлер стал рейхсканцлером в 1933 году. Даже если будущий глава британского правительства и ошибался в своей оценке действительных сил и способностей вермахта и люфтваффе, его преувеличения сослужили добрую службу, заставив англичан сполна осознать грозящую им опасность.

Гитлер был убежден, что Северная Америка никогда больше не будет участвовать в войне в Европе. Несомненно, этому заблуждению в значительной мере способствовали изоляционистские настроения, широко распространенные в США в 30-е годы. Приход к власти Франклина Делано Рузвельта и его «Новый курс» вызывали у фюрера своеобразную реакцию. Если верить Герману Раушнингу, то фюрер отозвался об этом как о «последних предсмертных корчах прогнившей и погрязшей в коррупции системы». Раушнинг, магнат из Восточной Пруссии и нацист, который позже пересмотрел свои убеждения и бежал в Швейцарию, а затем оттуда перебрался в Америку, записал ряд своих бесед с Гитлером, состоявшихся между 1932 и 1934 годами. Они проливают гораздо больше света на подлинные цели и планы Гитлера, чем «Майн кампф». «С тех пор как вопреки исторической логике и здравому смыслу Южные Штаты потерпели поражение в гражданской войне, американцы находятся в состоянии политического и общественного загнивания, - полагал фюрер. — Начала великого нового социального порядка, основанные на принципах рабства и неравенства, были в этой войне уничтожены, а вместе с ними погиб и зародыш будущей, подлинно великой Америки, которой правила бы не коррумпированная каста торгашей, а класс настоящих господ, и они смели бы прочь всю фальшь свободы и равенства».

Тем не менее фюрер не поставил крест на Соединенных Штатах. Эта страна находилась на грани революции, от которой один он мог спасти ее, и он намеревался сделать это — скоро там должны были появиться свои штурмовые отряды, так сказать, американские СА. Он говорил Раушнингу: «Я твердо убежден, что у определенной части американского среднего класса и фермеров еще не угас здоровый боевой дух колониальных идей». Значительные надежды в него вселяло «естественное отвращение американцев к неграм и неполноценным расам вообще, включая евреев». Такие черты, но его мнению, «позволяли надеяться на то, что здоровые элементы американского общества однажды воспрянут от сна, как они воспряли в Германии, и... настанет время, когда явится новая Америка, наш самый сильный союзник». Однако об американских войсках у него составилось весьма низкое мнение. Он жил в мире ложных представлений и понятий, и это не могло не привести к катастрофе.

А вот Рузвельта никак нельзя упрекнуть в недооценке «этого необузданного человека». Он подозревал Гитлера с самого начала, хотя и пытался без особой надежды убедить Германию отказаться от наращивания вооружений, К 1935 году у Рузвельта окрепла уверенность в неизбежности войны в Европе, и в конце года он подписал акт о нейтралитете, чтобы избежать вовлечения Соединенных Штатов в военный конфликт. А в 1937 году ему стало ясно, что Америка не сможет остаться в.стороне..

В 1936 году произошли радикальные изменения в дипломатической ситуации. Между нацистской Германией и фашистской Италией наметились признаки тесного сближения, а вскоре к ним присоединилась и фалангистская Испания, когда в июле там вспыхнула гражданская война. К концу того же года «ось» — термин Муссолини — стала реальностью. В 1937 году германская военная мощь выросла настолько, что у Франции и Англии возникли серьезные опасения, которые начали разделять даже те политики, что еще совсем недавно поднимали на смех Черчилля. И все же скорее всего Гитлер был искренен, когда в 1937 году говорил лорду Лотану, что «еще одна англо-германская ссора означала бы для обеих стран провал в историческое небытие».

И, действительно, могло показаться, что серьезных оснований для взаимного недоверия меньше, чем в дни Наполеона. В июне 1935 года, когда было подписано англо-германское военно-морское соглашение, фюрер сказал: «Политически я вижу будущее только в союзе с Англией». Не верить ему нет причин. Но когда, уже после того как он начал вооружаться, Фракция и Британия сделали то же самое, Гитлер бросился вдогонку, хотя и не очень быстрыми темпами. Черчилль постоянно преувеличивал, пользуясь неверными статистическими данными: в 1936-м он утверждал, что Германия тратит на вооружения 12 миллиардов марок в год, а мы теперь знаем, что в действительности истрачено было чуть меньше 5 миллиардов. В чем-то к преувеличениям со стороны оппонентов подталкивал и сам Гитлер. В марте 1935 года он похвалился Идену, что в распоряжении его новых люфтваффе находился столько же самолетов, сколько их имеют и королевские военно-воздушные силы — ложь, которая наделала много шума в Англии.

Что касается Черчилля, то у него никогда не было даже тени сомнения в неизбежности войны с Гитлером. Выступая в палате общин в марте 1933 года, он сказал: «С удивлением и тревогой мы наблюдаем за бурным возрождением культа жестокости и духа милитаризма в Германии». А вот выдержка его выступления в 1934 году: «Эта мощная держава сейчас снова вооружается самой современной боевой техникой и наполняет сердца своих юношей и мужчин самыми экстремистскими идеями. Ее людской потенциал огромен — 70 миллионов человек... Берегитесь: Германия — страна, богатая военными сюрпризами». В апреле 1937 года он говорил: «Кажется, мы дрейфуем против нашей воли, против воли людей всех рас и национальностей... по направлению к ужасной катастрофе... На прямые и косвенные военные нужды Германия тратит по курсу этого года невероятную сумму - более чем 800 миллионов фунтов стерлингов. Вся Германия превратилась в военный лагерь. Промышленность Германии перестроилась на военный лад до такой степени, что с ней не может сравниться даже наша промышленность второго года «великой войны» (первой мировой). К войне готовится все население, начиная с детей. В Балтийском море уже проходят учения, в которых принимает участие большое количество подводных лодок. Тяжелая артиллерия, танки, пулеметы, отравляющие газы — все это накапливается очень быстро».

1936 год. И опять Черчилль неустанно бьет в набат: «Не забывайте, что все это время эти беспощадные молоты, о которых говорил генерал Геринг, опускаются в Германии день и ночь. Самые воинственные и во многих отношениях самые квалифицированные и трудолюбивые люди в Европе сейчас превращаются в грандиозную боевую машину, оснащенную страшными средствами уничтожения человека, созданными по последнему слову науки и техники».

В действительности даже в 1939 году у Германии было меньше самолетов и танков, чем у Франции и Британии. Фюрер умел блефовать гениально, как никто другой...

В июле 1934 года австрийские нацисты захватили резиденцию канцлера в Вене и убили самого канцлера Энгельберта Дольфуса. Попытка переворота была без труда подавлена. Все понимали, что в этом деле был замешан Гитлер. Дольфус был ставленником Муссолини, и дуче, обидевшись на него, сосредоточил несколько дивизий на Бреннерском перевале. В состоянии невероятного возбуждения фюрер сказал Папену с истерическими нотками в голосе: «Перед нами второе Сараево». И послал его в Вену задобрить австрийцев и итальянцев. (В то время Муссолини считал Гитлера напыщенным фигляром и говорил о нем не иначе, как об «этом страшном сексуальном выродке», зато Гитлер в редкие минуты веселья лично пародировал дуче, произносящего речь.)

Несмотря на ограниченность численного состава вооруженных сил, всеобщая воинская повинность была введена фюрером лишь в марте 1935 года. Его требования о пересмотре статей Версальского договора вовсе не казались такими уж неразумными. Большинство иностранных аналитиков приходили к заключению, что послевоенный раздел Европы на победителей и побежденных не может существовать вечно.

10 ноября 1937 года полковник Фридрих Хоссбах записал то, что ему удалось запомнить на совещании, которое созвал Гитлер пятью днями раньше в берлинской рейхсканцелярии. Среди присутствовавших были фюрер, Геринг (главнокомандующий люфтваффе), фельдмаршал фон Бломберг (военный министр), генерал-полковник фон Фриш (главнокомандующий вермахта), адмирал Редер (командующий военно-морскими силами) и Константин фон Нейрат (министр иностранных дел). Им было предложено проанализировать три возможных варианта развития событий. Во-первых, военная ситуация в 1943-45 гг. Во-вторых, начало гражданской войны во Франции и вторжение вслед за этим сил «третьего рейха» в Чехословакию. В-третьих, возможность оккупации Чехословакии и Австрии в случае Войны между Францией и Италией. Похоже, надежда Гитлера состояла в том, чтобы заполучить все, что нужно, не ввязываясь до поры в «большую войну». Несмотря на долгое обсуждение, никакой конкретной программы агрессии так и не было выработано. Не исключено, что главной целью этого совещания было выколотить из Шахта побольше дополнительных ассигнований на вооружение.

Взаимодействие Германии и Италии в гражданской войне в Испании сблизило Гитлера и Муссолини. Последний призвал австрийского канцлера Курта фон Шушнинга к тесному сотрудничеству с Германией. Канцлер внял этому совету, подписав соглашение с Гитлером в июле 1936 года. А в феврале 1938 года своим неосторожным поведением при посещении Гитлера в Берхтесгадене Шушнинг ускорил возникновение фатального кризиса, стоившего Австрии независимости.

Попросив у Германии экономической помощи, канцлер одновременно настаивал на оказании содействия в обуздании совсем уж распоясавшихся австрийских нацистов. Вместо этого фюрер вынудил его согласиться на легализацию НСДАП в Австрии, а Зейсс-Инкварт, ярый националист и старый школьный приятель Шушнинга, являвшийся тайным членом нацистской партии, должен был стать министром внутренних дел. Вернувшись в Вену, Шушнинг попытался уклониться от выполнения соглашения и устроил плебисцит, на который вынес вопрос: «Хотите ли вы свободной, христианской, немецкой Австрии?»

Однако, подтасовав результаты плебисцита, он дал в руки австрийским нацистам предлог обратиться к Гитлеру с просьбой о «восстановлении конституционной справедливости». Ответ не задержался — 11 марта 1938 года немецкие танки пересекли германо-австрийскую границу и через несколько часов оказались в Вене. Шушнинг ушел в отставку, а Зейсс-Инкварт занял его место в качестве канцлера.[26] На следующий день фюреру пришло послание от Муссолини, в котором последний заверял, что у него «нет никаких интересов в Австрии». Воодушевленный этой радостной вестью Гитлер воскликнул: «Передайте Муссолини, что я никогда ему этого не забуду... Если ему когда-либо понадобится помощь или он окажется в опасности, то он может быть уверен — я буду с ним, чтобы ни случилось, пусть хоть весь мир обратится против него!» И это обещание фюрер сдержал. (Граф Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел, записал в своем дневнике тремя неделями раньше, что вмешательство Италии было бы невозможно. «При первом же нашем выстреле австрийцы, все без исключения, стали бы на сторону Германии и воевали бы против нас».) До сих пор фюрер твердил о том, что он предвидит существование независимого австрийского национал-социалистского государства в союзе с Германией. Однако 13 марта в Линце, городе своего детства, он весьма неожиданно объявил, что Австрия включается в состав рейха.

Черчилль указал на стратегическое значение случившегося: «Большой отрезок Дуная находится теперь в немецких руках. Овладение Веной делает нацистскую Германию в военном и экономическом смысле хозяином всей сети коммуникаций в Юго-Восточной Европе — речных, автомобильных и железнодорожных».

Аншлюс Австрии серьезно обеспокоил правительства Франции и Британии. И все же, обладая значительным военным превосходством над вермахтом, они не предприняли никаких действий. Им не верилось, что фюрер хочет воевать с ними.

Расположенная между Австрией и восточной частью Германии Чехословакия представляла собой, как утверждал Гитлер, реальную угрозу рейху - «револьвер, засунутый Германии меж ребер». Фюрер называл эту страну еще «французским авианосцем». Самая развитая в промышленном отношении из всех стран, появившихся на карте Европы после распада Габсбургской империи, она была еще и лучше всех вооружена. Но при этом Чехословакия являлась многонациональным государством, причем преобладанием чехов на государственных постах были недовольны не только немцы, но и словаки, русины, поляки и венгры, и все они надеялись если не на независимость, то хотя бы на воссоединение с Польшей и Венгрией.

Самым уязвимым местом Чехословакии были Судеты, населенные трехмиллионным немецким меньшинством и расположенные рядом с германской границей. Многие судетские немцы вступили в отличавшееся своей активностью местное отделение НСДАП, которым руководил Конрад Гейнлейн, получавший субсидии из Берлина. Гитлер бесцеремонно назначил его своим «вице-королем» в конце марта 1938 года. Судетские немцы предпочитали получать приказы не из Праги от чехов, а из Вены от братьев по крови, как это было до 1918 года. Это желание еще больше окрепло у них после аншлюса Австрии.

Были и другие проблемы. Соседи чехов давно зарились на значительную часть их территории, а единственным союзником Чехословакии была Франция. Правда, Чехословакия сама располагала значительными силами. Ее армия насчитывала 34 дивизии против 28 дивизии вермахта весной 1938 года, а мощные машиностроительные заводы «Шкода» в изобилии снабжали. свои войска вооружением. В лице президента Бенеша Гитлер имел одного из самых искушенных в дипломатии противников, который умел вести переговоры и не боялся кризиса. Но вместе с тем фюрер знал, что к октябрю вермахт будет располагать уже 55 дивизиями. Его первоначальные цели, возможно, заключались в аннексии Судетов и нейтрализации военно-промышленного потенциала Чехословакии.

Виновниками конфронтации были чехи, а не Гитлер.[27] Не успел он вернуться из Италии, куда ездил с государственным визитом, как Бенеш обвинил его, причем безосновательно, в мобилизации и придвинул чехословацкие войска к границе, предупреждая тем самым западные державы о начале кризиса. Фюреру пришлось отвести свои части с чешской границы. Однако Гитлер имел солидные основания надеяться на то, что ему удастся обойтись и без войны. По его наущению гейлейновские молодчики стали избивать чехов, живших в Судетах, провоцируя обратные меры и дав тем самым Гитлеру повод заявить о преследовании судетских немцев. В сентябре на гигантском митинге в Нюрнберге он, беснуясь, орал в микрофон: «Немцы в Чехословакии не являются беззащитными или брошенными на произвол судьбы... С таким упрямым врагом, как чехи, никогда нельзя будет жить в мире!» Однако последовавшее вскоре восстание, поднятое судетскими нацистами, потерпело фиаско. Но Гитлеру уже удалось навести ужас и убедить всех в своем желании начать войну.

15 сентября британский премьер-министр Невилл Чемберлен полетел в Мюнхен — это был его первый в жизни полет — предложить себя в качестве посредника. Он собирался через французов воздействовать на чехов, с тем чтобы последние уступили Судеты Германии. «Я твердо решил покончить с этим!» — орал Гитлер на 69-летнего премьера. — Мне наплевать, будет мировая война или нет!» Через неделю Чемберлен возвратился в Германию с известием, что Чехословакия готова уступить Судеты. Но ему сказали, что, «к сожалению», этого недостаточно и Германия собирается войти туда, не спрашивая ни у кого разрешения. В ответ чехи и французы объявили мобилизацию, а британский флот был приведен в состояние полной боевой готовности. Тогда Гитлер решил немного сдать назад: «Несмотря на эту неслыханную провокацию я, конечно, сдержу свое обещание не предпринимать против Чехословакии никаких действий, пока будут идти переговоры». Он нагнетал давление, беснуясь перед британскими и французскими посланниками. «С немцами обращаются как с неграми — даже Турция не допустит к себе Такого отношения! — вопил он, обращаясь к сэру Горацию Уилсону. - 1 октября я покажу чехам, где раки зимуют». Вмешался Муссолини, который предложил провести конференцию четырех держав в Мюнхене под его председательством — Британия и Франция уступили. По возвращении из Мюнхена Чемберлена встретили восторженными рукоплесканиями, когда он сказал толпе своих сторонников, собравшихся на Даунинг-стрит: «Полагаю, что в наше время будет мир». Все британские газеты с неистовым энтузиазмом приветствовали это соглашение.

1 октября Германские войска оккупировали Судеты, выдерживая крайний срок, установленной фюрером. Вскоре после этого поляки аннексировали Тешин, а венгры взяли себе Южную Словакию. В разгаре кризиса Гитлер не раз заявлял: «Нам не нужна чешская земля!» И при этом сильно кривил душой, потому что всегда считал Богемию и Моравию частью Великой Германии. Эти территории входили в состав Германского союза с 1815 по 1866 годы. После Мюнхена у Чехословакии не осталось надежд на то, чтобы сохранить свое существование как независимого государства. Если бы немцы и не взяли себе еще часть ее территории, то это сделала бы Венгрия. В начале 1939 года от словаков вдруг посыпались громкие жалобы на «чешское притеснение». 13 марта их вождь, монсеньор Йосеф Тисо, зачитал в Братиславе декларацию независимости Словакии под протекторатом Германии, текст которой был составлен в Берлине.

13 марта Эмиль Гаха, новый президент того, что именовалось теперь Чехией (Богемия и Моравия), решил отправиться в германскую столицу упрашивать Гитлера, чтобы тот милостиво позволил чехам сохранить независимость. Гитлер и Геринг до того запугали Гаху, что у того случился микроинфаркт. Оправившись, он подписал документ, который гласил, что «Чехия становится германским «протекторатом Богемии и Моравии». Едва Гаха вышел из кабинета, как фюрер выбежал в соседнюю комнату, где находились секретарши, и попросил девушек расцеловать его: «Я буду известен как самый великий немец в истории!» На следующий день он оказался в Праге и объявил, что «Чехословакия прекратила свое существование!» Гитлеру казалась вполне выполнимой задача по онемечиванию чехов. Судя по их лицам, он считал их не славянами, а потомками монголов, осевших здесь много веков назад. Через неделю немецкие войска высадились в Мемеле, литовском городе-порте с преимущественно немецкоязычным населением, который был расположен на границе с Восточной Пруссией. Гитлер утверждал, что якобы не собирается аннексировать этот порт. Однако насмерть перепуганные литовцы сами отдали его без проволочек.

Эти добавления к империи фюрера послужили причиной резкого сдвига в настроениях британской общественности. Он слишком забежал вперед, не дождавшись, пока остатки Чехословакии сами не упадут ему в руки, как спелая груша. Его умиротворители в Британии и Франции были посрамлены и дискредитированы, а к Уинстону Черчиллю пророчившему войну, прислушивались со все возрастающим интересом. 24 марта он просил палату общин рассмотреть вопрос о формировании европейской коалиции с целью остановить зарвавшегося «германского диктатора»: «Пусть никто не тешит себя мыслью, будто можно ограничиться тем, что надуть губы и, насупившись,. наблюдать за разделом и оккупацией Чехословакии, как это случилось с Австрией... Разве Франция и Великобритания не могут предпринять решительные действия, которые помогли бы сплочению этих пяти государств Дунайского бассейна и Чехословакии, у которых имеются мощные армии?»

Несмотря на шум в британском парламенте Гитлер уже убедил себя, что англичане никогда не станут воевать против него. «Дни британского морского могущества миновали, — сказал он Раушнингу в 1934 году. - После появления авиации и подводных лодок надводные флоты превратились в устарелые игрушки на потеху богатым демократиям. В решительных боевых действиях они не могут сыграть сколько-нибудь серьезной роли». В этом заблуждении его укрепляли как правые, так и левые, общества, дружбы с мусульманскими странами и с Англией с одной стороны, и пацифисты - с другой. Довольно любопытные суждения высказывал он и по другим вопросам. «Англичане очень высокомерны, но тем не менее я ими восхищаюсь. Нам все еще есть чему у них поучиться. Имея такую большую колониальную империю, они стали нацией правителей» Однако в своем восхищении он ограничивался лишь британской аристократией, полагая, что ее предки были родом из Нижней Саксонии. Что касается рядовых англичан, то они отличаются неполноценностью в расовом отношении, поскольку «не осознают того рабского состояния, в котором живут». И далее следовал вывод: «Социалистическая Британия должна погрязнуть в нищете». Чемберлен не обладал теми достоинствами, которые так восхищали в англичанах Гитлера, — британского премьера он исключил из их числа, как «ползучего, маленького червячка».[28]

К началу 1939 года фюрер создал всю Великую Германию за исключением Данцига и части Пруссии, потерянной в 1919 году. «Вольный город Данциг» имел Исключительно немецкоязычное население еще со времен своего основания в средние века и в 1919 году так Горячо протестовал против присоединения его к Польше, что союзники предоставили ему особый статус. Теперь же Гитлер требовал воссоединения Данцига с рейхом и передачи ему узкой полоски территории, связывающей Восточную Пруссию с Западной, так называемый «Польский коридор»; он пока не просил всю бывшую германскую территорию. В феврале 1939 года Германия даже предложила полякам военный союз и проведение «согласованной политики» по отношению к Украине. Будучи далек от желания воевать с Польшей, Гитлер» видимо, надеялся на то, что поляки помогут ему покорять Восток.

Весной 1939 года Британия и Франция гарантировали территориальную целостность Польши, что прямо-таки взбесило Гитлера, он приказал начать подготовку к вторжению в Польшу, которое должно было произойти осенью. В апреле Чемберлен подумывал о заключении союза с СССР, но затем отказался от этого варианта — единственного шага, который мог еще спасти поляков.

Письмо президента Рузвельта от 14 апреля 1939 года с призывом к разоружению дало фюреру удобный предлог сказать всему миру о том, чего удалось ему достигнуть на благо Германии. Он утверждал, что немцы подверглись на Версальской мирной конференции 1919 года «самому грубому насилию, какое когда-либо приходилось терпеть народам и отдельным человеческим существам», и произошло это, по его мнению, оттого, что Германия оказалась разоруженной. Он добавил еще, что «немцев унизили и оскорбили так, как не унижали вождей племен сиу». Эти сведения наверняка были почерпнуты Гитлером из книг Карла Мая, автора простеньких немецких вестернов. Фюрер всячески восхвалял свои заслуги в обеспечении полной занятости населения, принизив значение «Нового курса» Рузвельта замечанием: «У вас, мистер Рузвельт, была куда более легкая задача в сравнении с моей». Письмо президента окончательно укрепило в нем ложное убеждение, что изоляционизм помешает американцам принять участие в войне.

Рузвельт не разделял всеобщего оптимизма, царившего в Европе после подписания Мюнхенского соглашения. В сентябре 1938 года он писал американскому послу в Риме: «Визит Чемберлена к Гитлеру может лишь ускорить или замедлить на некоторое время процессы, которые, как мне кажется, развиваясь, неизбежно приведут к военному конфликту в течение ближайших пяти лет». С конца 1938 года, еще до окончательного захвата Чехословакии, он стал опасаться притязаний Гитлера в Центральной и Южной Америках и «взятия Соединенных Штатов в кольцо путем ликвидации первой линии обороны». Рузвельт предупредил членов сенатского комитета по делам обороны: «Только не говорите, что все это химеры и глупые выдумки. Разве кто-нибудь из вас сказал бы шесть лет назад, когда этот человек, Гитлер, возглавил германское правительство, а Германия переживала крах и её экономика скатилась в пропасть и страна находилась в долгах, как в шелках, на пороге анархии, когда никто ее и всерьез не воспринимал в этом мире, — разве кто-нибудь из вас сказал бы, что через шесть лет Германия будет доминировать в Европе, полностью и абсолютно?»

Ни один европейский лидер, за исключением Черчилля, не видел ситуацию с такой ясностью.[29]

23 августа Риббентроп подписал пакт о ненападении с Советским Союзом, включавший секретные статьи о разделе Польши. Неделю спустя, 1 сентября, немецкое радио объявило, что на радиостанцию в Гляйвице, находившуюся близ границы с Польшей, напали польские военнослужащие, и несколько из них при этом были убиты. В действительности этими убитыми были немецкие заключенные, приговоренные к смерти, которых накачали наркотиками, переодели в польскую военную форму и застрелили. «Защищая отечество», германские войска ринулись в Польшу. Правильно рассудив, что Франция и Британия отреагируют с опозданием, Гитлер ударил по Польше всей мощью, уверенный в количественном и качественном превосходстве своих самолетов и танков, — и не ошибся. Не в пример Чехословакии, польская армия имела допотопное вооружение, противопоставив своих улан моторизованным колоннам, пикирующим бомбардировщикам и огнеметам. Поляки понимали, что надежд на победу у них нет никаких: они планировали продержаться две недели, чтобы западные державы успели за это время прийти им на помощь, ударив по Германии через Рейн. Как и предвидел фюрер, французы и англичане ограничились лишь формальным объявлением войны. Через две недели, в соответствии с германо-советским пактом, советские войска вторглись в Восточную Польшу. А через четыре недели фюрер принимал в разбомбленной Варшаве парад победы.

Муссолини сильно расстроил фюрера 25 августа, сообщив ему, что «Италия еще не готова к войне». У Гитлера вовсе не было желания воевать по-настоящему с Британией и Францией. 6 октября он заявил, что западные державы должны принять поражение Польши как должное и выработать вместе с ним условия для сохранения прочного и продолжительного мира в Европе. При этом он гарантирует сохранение Британской империи, если сама Британия будет сотрудничать с Германией. От его переводчика Пауля Шмидта известно, что, получив сообщение об объявлении ему войны Великобританией, Гитлер долгое время сидел молча, не двигаясь, затем, уставившись горящими глазами на своего пораженного министра иностранных дел Риббентропа, спросил: «Ну и что теперь?» А Геринг пробормотал: «Если мы проиграем эту войну, пусть бог проявит к нам милосердие».

«Мы стоим перед явлениями, в которых просматривается безусловное сходство», — указывал Питер Гейл в 1944 году. Полагая, что во французской и «коричневой» революциях имелись различия и даже диаметрально противоположные черты, Гейл в то же время делает вывод, что причины, по которым от них исходила опасность, были одни и те же. Каждая всюду несла с собой новый порядок и отвергала прежние устои, рассматривая любое противодействие как преступление. Наполеон, по словам Гейла, был «завоевателем, с которым, невозможно жить, который не мог не превращать каждого своего союзника в вассала или истолковывать их отношения исключительно в свою пользу».

Это те самые краски, которыми написан точный образ Гитлера в 1939-40 гг.

Тем не менее в октябре 1939 года фюрер позвал союзников к переговорам, утверждая: «Даже сегодня я верю, что настоящий мир в Европе и во всем мире возможен только при условии, что Германия и Англия придут к взаимопониманию». Хотя позже он сказал своим генералам, что это всего-навсего пропагандистский трюк и что его «неизменной целью» остается победа над всеми врагами, все же вряд ли можно сомневаться, что он предпочел бы мир с Британией и Францией взамен на свободу действий на Востоке. Во время «странной войны» 1939-40 гг. среди личного состава союзных сил ходили любопытные слухи о том, что скоро Британия и Франция будут сражаться на стороне Германии против Советского Союза. Однако англичане, хотя и не разделяли органическую ненависть французов к бошам, видели Гитлера точно в таком же свете, как когда-то Наполеона. Кроме того, Черчилль, этот Питт XX века, уже вошел в состав кабинета.

Наполеон, возможно, и в самом деле искренне хотел мира, но у него не было надежд, поскольку англичане не доверяли ему. Они опасались, что однажды он построит флот сильнее британского. Опасения в них вызывал и возврат Наполеона к старой дореволюционной колониальной политике французских королей — его приобретение Луизианы, отправка экспедиций в Индию и Карибское море. В любом случае они подозревали, что в его планы входит покорение всей Европы. «Излюбленный замысел Бонапарта, — писал лорд Минто в феврале 1802 года, — состоит в полном вытеснении Англии с европейского континента». Амьенский мир Британия рассматривала лишь как передышку в военных действиях. Уитуорт цинично предполагал: «Заключив мир, мы сможем вести против его правительства иную войну, как я считаю, для него более опасную и решительную». Всего лишь через несколько недель после подписания мира лорд Фолкстоун обличал его как «договор, основывающийся на якобинских принципах и утверждающий власть якобинцев».

В противоположность этому у Гитлера была весьма реальная возможность обеспечить мир. Несмотря на все его шумные угрозы он никогда не ожидал конфликта мирового масштаба: Шпеер был убежден, что объявление ему войны в 1939 году Британией и Францией было для него ударом грома среди ясного неба, поскольку он не предполагал такого отпора с их стороны при вторжении в Польшу. Как выразился А. П. Тейлор, «он хотел сорвать плоды тотальной победы без тотальной войны и благодаря тупости других чуть было не заполучил их».[30]

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПОКОРЕНИЕ ЕВРОПЫ

Все методы, до того обычные, были опровергнуты удачливостью и дерзостью Бонапарта, в результате чего первоклассные силы сметались одним ударом.

КЛАУЗЕВИЦ. О ВОЙНЕ

До войны и потом, во время завоевания Запада, Гитлер предстал гигантской фигурой, соединяющей в себе стратегию Наполеона с хитростью Макиавелли и фанатичностью Магомета.

СЭР БЭЗИЛ ЛИДДЕЛЛ ГАРТ. ДРУГАЯ СТОРОНА ХОЛМА

Наполеон завоевал то, что потом стало Германией, в 1805 году. Гитлер захватил Францию в 1940-м. Оба разбили коалиции, чьи армии значительно превосходили их численностью. Эти неожиданные победы сделали и императора, и фюрера хозяевами Европы. Оба были опьянены успехом, явившимся результатом безграничных амбиций.

Маршал Александр Бертье, сапер, сын инженера, которому было пожаловано дворянство королем Людовиком XV, известен как один из величайших штабных офицеров в истории. Он был гением и трудягой. В то время как Наполеон сам разрабатывал военные операции, ползая по картам с парой циркулей, отмечая разноцветными флажками свои дивизии и издавая приказы только после тщательного расчета, именно Бертье был тем человеком, который знал диспозицию и боеспособность каждого воинского подразделения. Рассказывают, что во время одной из кампаний он обходился без сна в течение почти двух недель. Он был настолько предан своему императору, что чувство вины за свое дезертирство в 1814 году заставило его покончить с собой, выбросившись из окна.

Генерал Альфред Йодль и будущий фельдмаршал Вильгельм Кейтель вместе были для Гитлера тем же, чем Бертье для Наполеона. Йодль, специалист по артиллерии, происходил из баварских бюргеров со склонностью к интеллектуальному труду. Достаточно умный, чтобы трезво оценивать дикие фантазии Гитлера, он был полностью подчинен ему, часто цинично соглашаясь со всем ради собственного мира и спокойствия. Он мог спланировать все, что угодно. Его перу принадлежал блестящий план вторжения в Югославию и успешного ее захвата. Кейтель, провинциальный дворянин из-под Ганновера, чья семья сражалась против Пруссии в 1866 году, тоже был оруженосцем, но не таким умным, как Йодль. «Из честного, уважаемого солдатами генерала с годами он превратился в услужливого льстеца, - комментирует Шпеер. - Кейтель ненавидел свою слабость, однако безнадежность любого спора с Гитлером привела к тому, что он даже не пытался выработать собственное мнение». Он был настолько порабощен, что, когда его хозяин вскочил на ноги после взрыва бомбы в 1944 году, он обнял его, восклицая: «Мой фюрер, мой фюрер, вы живы!» (Именно Кейтель окрестил Гитлера Grösster Feldherr aller Zeiten - «Величайшим Полководцем Всех Времен», сокращенно - Gröfaz». Это стало прозвищем Гитлера среда руководящего состава вермахта на последних стадиях войны.) Вместе Йодль в Кейтель обеспечивали фюреру возможность осуществлять общее командование в качестве Верховного главнокомандующего.

Император был сам и стратегом, и тактиком, способным к тому же лично повести за собой войска на поле боя, в то время как Гитлер на этой стадии войны (в отличие от позднейших фаз) нуждался в советах специалистов. Захват Франции, несомненно, удался потому, что он прислушивался к мнению штабных офицеров. Современные методы ведения войны сделали невозможным его личное участие в боях.

В 1805 году французам противостояли стотысячные свежие австрийские и русские войска под знаменами Священного римского императора и русского царя. У Наполеона было шестьдесят тысяч человек, прошагавших около полутора тысяч миль за последние три месяца. 1 декабря 1805 года французы разбили лагерь недалеко от австро-русских позиций возле Аустерлица (Славкова), между Брно и рекой Моравой, намеренно оставив Праценские высоты незанятыми. Австрийцы и русские поспешили захватить их, так как эти высоты являлись ключевыми в этом районе. Они увидели, что правый фланг французов на удивление слаб, и решили окружить его, хотя для этого им понадобилось усилить свой левый фланг, оттянув войска из центра плато. Именно этого и ждал французский император. Кутузов (будущий герой 1812 года) опасался ловушки, но его предупреждения были проигнорированы. На следую-щее утро на поле боя опустился сильный туман, дав Наполеону возможность незаметно подтянуть к Праценским высотам большое количество своих войск. На высотах тумана не было, что позволяло французам точно видеть, что делает противник. В девять часов утра, после того как три русские дивизии атаковали французский правый фланг, встретив яростное сопротивление войск маршала Даву, император бросил на штурм высоты двадцать пять тысяч человек, которые смяли русскую гвардию и разделили армию союзников надвое. Сражение продолжалось по всему фронту в течение семи часов. Союзники отчаянно пытались вновь захватить Праценские высоты. Последняя попытка русских провалилась в половине второго пополудни. Затем французы, спускаясь с плато, разгромили левый фланг союзников. Австро-русские войска в панике отступали по замерзшим прудам и озерам, проваливаясь под лед, по которому била французская артиллерия. Императорскими войсками было убито пятнадцать тысяч человек, десять тысяч захвачено в плен, а в качестве трофеев взято сто восемьдесят пушек и сорок полковых знамен.

В то время как царь Александр спасался бегством на восток, император Франц II потребовал встречи с Наполеоном. Едва ли не первой фразой, сказанной им своему победителю, были горькие слова о британских субсидиях: «Англичане торгуют человеческим мясом». Он добился желанного перемирия, результатом чего явился Пресбургский мир, заключенный тремя неделями позже.

Несмотря на то, что Талейран предупреждал Наполеона, что тот требует слишком многого, по Пресбургскому миру ему отошли Венеция, Истрия и Далмация, а Швабия и Тироль достались союзникам - Вюртембергу и Баварии. Кроме того, Австрия должна была выплатить гигантскую контрибуцию с первым взносом в восемь миллионов золотых франков. Ганновер был отдан Пруссии, чтобы исключить ее объединение с Британией. Что касается Неаполя, то император назначил его королем своего брата Жозефа. Голландия стала королевством под правлением Луи Бонапарта.

Конфедерация германских княжеств также была отдана под французский контроль. Этот Рейнский союз, который должен был заменить «Священную Римскую империю германской нации», включал в себя всю территорию Шарлемана[31] - как он и обещал в 1802 году.

Наполеон возрождал Западную империю. Чтобы утвердить свое главенство, он назначил правителей Баварии и Вюртемберга королями. Император Франц формально отрекся от титула Священного римского императора в 1806 году, приняв взамен титул императора Австрии. Симпатизировавший Наполеону Чарлз Джеймс Факс с самого начала предполагал, чем закончится его кампания. С другой стороны, самый стойкий приверженец английского королевского дома был потрясен. Непреклонный Каннинг сравнил Бонапарта с Александром Великим, Юлием Цезарем и Фридрихом Великим. Уильям Хэзлитт увидел в нем «дух с неограниченными амбициями, дерзость беспримерного успеха, презрение к трудностям и непревзойденное мастерство военачальника». Британцев особенно тревожил Рейнский союз. «Ничто не может развеять мрак, -писал лорд Эддингтон (бывший премьер-министр). - Европа - это Франция». Шеридан комментировал: «Бонапарт окружает Францию не железной границей, о которой по-детски мечтал Людовик XIV, а королевствами, которые создал сам».

Британия по-прежнему находилась в состоянии войны. После Трафальгара вопрос о вторжении не стоял, но были другие способы, поставить ее на колени. К концу 1806 года, полностью разбив Пруссию, Наполеон использовал свой контроль над Германией- для того, чтобы отрезать Британию от рынков Северной Европы. Берлинским декретом в ноябре 1806 года он ввел Континентальную блокаду. Все торговые и прочие связи с Британскими островами были запрещены, а любой торговец из Британии или ее колоний объявлялся вне закона. Правительствам Испании, Голландии, Этрурии и Неаполя, равно как и Германии, было приказано усилить блокаду. Император объяснял: «Я собираюсь покорить морскую мощь мощью сухопутной».

Континентальная блокада оказала косвенное влияние и на Соединенные Штаты. Британия не давала Америке возможности торговать с наполеоновской Европой, за исключением Швеции. Американские торговые суда останавливались английскими военными кораблями, их груз конфисковывался, а команды насильно перевербовывались. В конце 1807 года президент Джефферсон провел через конгресс «Акт об эмбарго», Запрещавший торговлю как с Англией, так и с Францией. Так, экономическим путем он пытался вынудить Британию изменить свою политику.

Связи продолжали разрушаться, и в 1812 году президент Медисон объявил Британии войну. Наиболее информированные американцы ненавидели Наполеона.[32]Во время кризиса 1807 года Джефферсон признавал: «Это действительно ужасно, что мы должны желать успехов Бонапарту». В 1816 году он писал: «Я считал его ужаснейшим из существ, навлекшим на человечество больше, несчастий, чем кто-либо другой». В 1823: «Он уничтожил миллионы человеческих жизней» и «Он является моральным уродом, которого любой порядочный человек должен стремиться уничтожить!»

Несмотря на эту враждебность император восхищался Америкой, ее быстрым развитием и постоянным ростом ее влияния. (На острове Святой Елены он читал все, что мог, по этому вопросу.) Он пророчил, что американцы станут великим народом не сразу, а Постепенно, что в один прекрасный день они достигнут превосходства на море и доставят серьезные неприятности англичанам.

В 1801 году в обмен на создание Этрурии он получил от Испании бывшую французскую территорию -Луизиану, которая была под властью испанцев с 1763 года. Какое-то время он продолжал лелеять старую мечту о создании французской трансатлантической империи и пытался подчинить себе Флориду. Однако Наполеон был в достаточной степени реалистом, чтобы сознавать все связанные с этим сложности. В случае возобновления войны Британия немедленно послала бы свой флот в Новый Орлеан; с другой стороны, если бы он послал туда французский гарнизон, американцы немедленно бы вошли в союз с англичанами. Вот как говорил Томас Джефферсон: «Если здесь появятся французские солдаты, мы должны обвенчаться с британским флотом и армией». Поэтому он продал всю территорию Луизианы Соединенным Штатам в 1803 году за ничтожную сумму - 60 миллионов франков. Этот шаг дал ему больше, чем деньги, предотвратив англо-гамериканское объединение. Комментируя эту сделку, он говорил, что, обеспечив Соединенным Штатам реальную континентальную мощь, он создал Англии морского конкурента, который рано или поздно должен усмирить ее гордыню. Он не жалел о продаже огромной территории, потому что, по его словам, в условиях войны «Невозможно было держать Луизиану под контролем, и ее наверняка захватили бы англичане».

Таким образом, французы создавали Англии достаточно проблем. Фокс был уверен, что Наполеон покорил Европу. Он был бы согласен с ним, если бы мог прочитать письмо, которое тот написал Жозефине после Аустерлица: «Англичане да смогут больше нам противостоять». Питт, отчаялся, и провал внешней политики, проводимой его кабинетом, убил его. 23 января 1806 года, измученный подагрой, чрезмерным трудом и алкоголизмом (говорят, он выпивал за обедом до двадцати стаканов вина, прежде чем выступить с речью в парламенте) премьер-министр скончался в возрасте сорока шести лет. На смену его правительству пришел кабинет, в котором Фокс стал министром иностранных дел. Он отправил лорда Ярмута в Париж в июне 1806 года, с тем чтобы тот провел переговоры о возможности заключения мира с Наполеоном.

Французское общественное мнение, взволнованное возможностью начала общеевропейской войны, возлагало большие надежды на Пресбургский мир. В то же время любой самый миролюбивый француз Чувствовал удовлетворение от окончательной, казалось, победы над Габсбургами. Меньшинство, включая Талейрана, сознавало, что Австрия захочет реванша. Талейран советовал Наполеону отдать Австрии Молдавию и Валахию, чтобы та устремила свои взоры на Восток, но у императора были на этот счет свои планы.

Талейран считал блестящий интеллект Наполеона существенной причиной его последующего краха. По мнению Талейрана, император принимал во внимание слишком много случайностей, ожидая самых невероятных опасностей со стороны ближайших соседей (состояние ума, неизбежно ведущее к войне). До Аустерлица его внешняя политика была по большей части оборонительной, более или менее связанной с «естественными границами» по Альпам и Рейну. Однако эта внушительная победа опьянила его, создав ощущение непобедимости. Он возжелал править Европой.

Для других это его состояние не было заметно сразу же после Аустерлица. Многие в Британии, равно как и во Франции, верили в возможность мира теперь, когда у руля британской внешней политики стал Чарлз Джеймс Фокс. Император предложил Британии Мальту и, в тайне, Ганновер, хотя уже и отдал его Пруссии. Он хотел, чтобы взамен Британия, позволила ему оккупировать бурбонскую Сицилию. Однако это было неприемлемо для англичан, и переговоры провалились. В сентябре умер Фокс, успев пробыть на своем посту всего несколько месяцев. Годы спустя Наполеон писал, что будь Фокс жив, его карьера была бы блестящей - «мы бы установили в Европе новый порядок».

Британия сообщила Пруссии, что ей был предложен Ганновер, и пообещала субсидировать прусскую армию, если она выступит против французов. Царь Александр посетил Берлин, чтобы убедить короля Фридриха Вильгельма III объявить войну. Волна антифранцузских настроений прокатилась по Пруссии. Несмотря на победы Франции в последние годы пруссаки считали свои вымуштрованные войска лучшими в Европе, как это было при Фридрихе Великом. После объявления войны 1 октября 1806 года, вместо того чтобы подождать наступления Наполеона и подхода русских подкреплений, сто шестьдесят тысяч пруссаков выдвинулись в Саксонию слишком Широким фронтом, заняв позиции на реке Заале и оставив склады в Наумбурге без должной защиты. С самого начала прусская кампания была самоубийственной. 10 октября прусский принц Людвиг был убит, после чего французы захватили Наумбург, взорвав склады и отрезав пруссаков от источника боеприпасов. 15 октября» форсировав реку Зааль возле Йены, Наполеон разгромил принца Гогенлоэ, выведя из строя 12000 человек, захватив в плен 25000 и взяв в качестве трофеев 200 пушек. В тот же день маршал Даву, охранявший одну из переправ через реку Заале с двадцатью шестью тысячами человек, был атакован у Ауэрштедта герцогом Брауншвейгским, численность отряда которого достигала шестидесяти тысяч. Кавалерия, на которую так рассчитывали пруссаки, раз за разом пыталась прорваться через французские каре. Даву перестроил свои полки и цапал на пехоту неприятеля, смяв ее. Герцог Брауншвейгский и двое его высших офицеров были смертельно ранены, 10000 пруссаков было убито и ранено, в качестве трофеев французы захватили 115 пушек. Пруссаки были ошеломлены. Один из их офицеров описал потом французов, как маленькие, жалкие создания, которые под огнем становятся «сверхчеловеками». Кавалерия Мюрата преследовала пруссаков по пятам, не давая перевести дух. Гогенлоэ с 20 тысячами человек сдался. 27 октября император въехал в Берлин под звуки «Марсельезы», выбранной в связи с его антироялистскими настроениями. Фридрих Вильгельм укрылся в Мемеле. К 8 ноября прусской армии больше не существовало. Кроме Мемеля, держался Кенигсберг и еще несколько городов.

Пруссия относилась к своей армии, как к старой семейной реликвии, которую достали из сундука и, стряхнув пыль, решили использовать для дела. Прусские генералы слепо следовали стратегии пятидесятилетней давности.

Средн пленников, захваченных французами, был прусский принц Август и его двадцатишестилетний адъютант капитан Карл фон Клаузевиц. Следующие два года им предстояло провести в плену. Впоследствии Клаузевиц с горечью писал, что прусские генералы «сами бросились в пасть ко льву, как бы подчиняясь приказу Фридриха Великого, и умудрились обеспечить разгром армии Гогенлоэ в такой степени, в какой никогда ещё не была разбита ни одна армия. Все это было проделано способом, давно изжившим себя, усугубленным невероятной тупостью». В другом месте он пишет, что «позор трусливого подчинения врагу никогда не будет смыт!» - слова, которые Гитлер процитирует в «Майн кампф».

Наполеон воспользовался возможностью посетить могилу солдата, которым всегда восхищался, Фридриха Великого. И в самом деле, он во многом взял себе за образец жестокого старого короля. Это отразилось Даже в простом сером мундире и шляпе без галунов. Он отправил в Париж не только 340 прусских штандартов, чтобы их повесили в Доме инвалидов, но и меч Фридриха, который он взял из гробницы в Потсдаме. («Старый Фриц» был еще большим Героем для фюрера. «Несмотря на гений Наполеона, Фридрих Великий был самым выдающимся деятелем XVIII века, провозглашал он. - Решая любые проблемы и государственные дела, он был свободен от любого проявления нелогичности». Особенно Гитлер ставил я вину Наполеону непотизм[33], которого начисто был лишен Фридрих: «В то время как Наполеон в первую очередь руководствовался интересами своей семьи, Фридрих Великий искал людей, а если их не было, то он сам воспитывал их».) 1806-1807 годы были пиком достижений императора как солдата. Он не изобретал новой тактики, его гений был занят усовершенствованием старых методов ведения войны. Эти методы были детищами офицеров французской армии, существовавшей до 1789 года. Бурсе, Жибера и Монталамбера. Бурсе предлагал измотать противника маневрированием, заставив его рассредоточить свои войска и сконцентрировав в то же время свою армию. Жибер предпочитал мобильные дивизии, действующие автономно. Монталамбер был автором совершенно новой системы фортификации. Император применил эти нововведения при совершенно новых условиях. По наблюдению Клаузевица, войны, предшествующие революции, были малы по масштабам, ограничены условностями, грабежи и разорение считались варварством. Затем пришла революция, и война неожиданно стала «Делом народа, а народа было почти тридцать миллионов человек», в то же время «энергичность ведения войны неизмеримо выросла; целью войны стало полное уничтожение врага, а прекращение войны считалось возможным только том случае, если противник лежал распростертым на земле». Тактика военных действий была доведена Наполеоном до совершенства. «Военная мощь, основанная на силе всей нации, промаршировала по Европе, сметая все на своем пути так уверенно, что, если бы ей противостояли только армии старого образца, в результатах не было бы ни малейшего сомнения». В один прекрасный день революция фюрера вдохновит германскую армию на подобные достижения.

В чем между Наполеоном и Гитлером не было ни малейшего сходства, так это в том, что императора совершенно не интересовали технические нововведения. Его пушки не менялись со времен великого артиллериста Жильбера, умершего в 1789 году. Это были орудия, с которыми Наполеон познакомился еще будучи молодым офицером. Они претерпели лишь небольшую модификацию в 1803 году. Императорская армия была также вооружена стандартными мушкетами образца 1777 года. Император был противником сигнальных ракет, капсюлей, воздушных шаров, подводных лодок и телеграфа.

Англичан не повергло в отчаяние поражение Пруссии, хотя они были глубоко опечалены случившимся. Вордсворт писал:

В который раз удар наносит враг,

Еще одной империи не стало.

Но нам, друзья, сдаваться не пристало,

Покуда держим меч святой в руках.[34]

Однако Россия не намерена была сдаваться.

Маршал Мюрат прибыл в Варшаву. 28 ноября 1806 года, император двумя неделями позже. Он не дал полякам независимости, утраченной ими десятью годами раньше, на что они рассчитывали; он боялся, что Австрия вступит к борьбу за польские провинции, тогда как он предполагал, что Польша может послужить ему буфером при столкновений с Россией? Здесь он допустил серьезный промах, так как, хотя множество поляков и сражались под его знаменами, он все же не получил полной поддержки этого народа, известного своим фанатичным патриотизмом. Невзирая на суровую зиму и забыв о поражении при Аустерлице, 120 тыс. русских вошли в Польшу и Восточную Пруссию. В конце декабря произошло несколько небольших, хотя и кровавых стычек, которым положила конец неожиданная оттепель, превратившая почву в море грязи. Наполеон поставил свое войско на зимние квартиры на берегу Вислы, провоцируя русских. Новый командующий Беннигсен проглотил наживку. Император продолжал ждать, и 7 февраля 1807 года французы и русские сошлись у Эйлау, где на следующий день и разыгралась битва. Батареи Беннигсена под прикрытием метели уничтожили корпус маршала Ожеро, остатки которого были добиты казаками. Одновременно русские прорвали центр французской обороны и едва не взяли императора в плен. Его выручил Мюрат, подоспевший во главе 10000 кавалеристов. Даву почти удалось прорвать левый фланг русских, но он был отброшен назад. Обе стороны продолжали нападать друг на друга, но безуспешно. Это было самое длинное и кровавое сражение, проведенное Наполеоном к тому времени. В конце концов Беннигсен решил отступить, оставив убитыми и взятыми в плен 30000 человек. Французы были не в состоянии преследовать его, имея 3000 человек убитыми и 7000 ранеными. Император был поражен этой бойней, не принесшей ему никакой пользы. Остаток зимы он провел, наводя порядок в том, что осталось от Пруссии.

14 июня Наполеон схватился с Беннигсеном у Фридланда в Восточной Пруссии. Поначалу со стороны французов в сражении участвовал только маршал Ланн с 26 тысячами человек против 80 тысяч. Он держался с трех часов утра до полудня, когда подоспел император. Он начал наступление по всему фронту, сделав упор на правый фланг, и сбросил русских в реку Алле. 25000 человек было убито или утонуло, остальные бежали, бросив 80 пушек. Это было как раз в годовщину битвы при Маренго.

Царь Александр запросил перемирия. Они встретились с Наполеоном возле Тильзита, под навесом, сооруженном на плоту посреди реки Неман. Первыми словами царя были: «Я ненавижу англичан еще больше, чем вы». «Если это так, то мир заключен» - был ответ Наполеона. Оба произвели друг на друга хорошее впечатление. Александр сказал: «Мне никогда никто не нравился больше, чем этот человек». Наполеон отозвался о царе как о «весьма привлекательном, симпатичном молодом императоре». Частным образом «Талейран предостерегал царя от участия в проектах, которые могут повлечь за собой разрушение Европы.

По Тильзитскому миру Россия вступала в союз с Францией, при условии, что она отторгает от Швеции Финляндию и присоединяется к Континентальной блокаде. Пруссия должна была отдать половину своей территории. Земли к западу от Эльбы вместе с герцогством Гессенским образовали Вестфальское королевство, отданное императором Жерому Бонапарту. Из отнятых у Пруссии польских провинций было создано Великое герцогство Варшавское, куда в качестве Великого герцога был назначен король Саксонии. К тому же Пруссия должна была заплатить огромную контрибуцию.

Император, наконец, стал безусловным хозяином Европы. Кроме Франции, под его прямым правлением-находились Бельгия, северная и большая часть Центральной Италии, и Далмация. Немецкие земли, Голландия, Швейцария, Неаполь и Великое герцогство Варшавское были под протекторатом Франции, тогда как Россия и Дания были ее союзниками. Союзником, хоть и не очень надежным, стала и Испания. Основным содержанием политики его «новой Западной империи» стала Континентальная блокада. Он знал, что для обеспечения своей власти над Европой он должен сломить волю Британии. Это стало навязчивой идеей и побудило его ужесточить контроль над тем, как его сателлиты и соседи выполняют условия блокады, что неизбежно вело его к новым войнам.

Следующим крупным предприятием Наполеона стало уничтожение Португалии, последнего европейского союзника англичан. Лояльность этой страны по отношению к Англии обеспечивалась таможенными льготами для ввозимых на остров портвейна и шерсти. Это был первый шаг к покорению Пиринейского полуострова. Даже Гитлер впоследствии не превзошел двуличности дальнейших действий Наполеона. По соглашению, тайно заключенному в Фонтенбло с испанцами, Португалия делилась на три части. Одну треть получал испанский министр Годой, вторую - сестра испанского короля (в обмен на Этрурию), оставшаяся часть становилась марионеточным государством. В ноябре 1807 года генерал Жюно вошел в Лиссабон после изнурительного похода через всю Испанию. Португальцы даже не пытались сопротивляться, а королевская семья бежала в Бразилию. Французской армии требовалось подкрепление, и Испания позволила французам сконцентрировать большое количество войск в своих северных районах. В феврале 1808 года Мюрат получил секретный приказ, в котором он назначался генерал-губернатором Испании.

В 1795 году Испания приняла Французскую революцию и с тех пор сражалась на стороне Франции против Британии, своего традиционного врага. Часть испанцев с «просвещенными» взглядами приветствовали этот союз. Большинство, однако, не хотело находиться под властью Годоя, фаворита королевы, и презирало Карла IV. Оппозиция Годою и Карлу, которая была враждебной и к Франции, сконцентрировалась вокруг грубого и неотесанного Фердинанда, принца Австрийского, надеявшегося сменить своего отца на престоле В марте 1808 года Годой лишился своего поста, а Карла вынудили отречься от престола. Новый король, Фердинанд VII, обратился к Франции с просьбой о династическом браке, избрав в качестве претендентки племянницу императора, в чем ему было отказано.

Мюрат с французскими «наблюдательными войсками» вошел в Мадрид 23 марта. От императора он получил приказ «обходиться с королем и с Принцем Австрийским одинаково хорошо. Скажите им, что вам ничего не известно и что вы ожидаете моих приказаний». Мюрат сказал Фердинанду, что у него нет полномочий признать принца королем, что он симпатизирует Карлу IV и королеве, и посоветовал ему отправиться во Францию, чтобы Наполеон рассудил их. Обнадеженные Фердинанд, Карл и королева отправились в Байонну. Сначала император вел себя весьма дружелюбно, но затем потребовал отречений как Карла, так и Фердинанда, что и было сделано, так как они находились фактически в положении пленников (Наполеон уже предложил испанский трон своему брату Жозефу). Испанцы выразили свое недовольство восстанием, не убоявшись пятидесятитысячного французского войска, стоявшего под Мадридом. 2 мая мадридцы убили 700 французов. Мюрат расстрелял восставших картечью, уничтожив 1200 человек. 200 захваченных в плен впоследствии тоже были расстреляны.

После этого поднялась вся Испания. Французских солдат убивали повсеместно. Маршал Бесьер окружил испанскйе войска у Рио-Секо 14 июля, уничтожив 20 тыс. человек и сделав Мадрид безопасным для «короля Хосе» - Жозефа Бонапарта, которым Наполеон заменил Бурбонов. Однако испанцы отрезали генерала Дюпона, вынужденного сдаться в Байлене с 20 тысячами человек. Героически держалась и Сарагоса. Британские экспе диционные войска под командованием сэра Артура Уэлсли (будущего герцога Веллингтонского) разбили ЖЮно и заняли Лиссабон. К сентябрю 1808 года французы были оттеснены к северу от реки Эбро.

Известия об этом привели Наполеона в ярость. Он поспешил в Париж, откуда вернулся в Испанию со стопятидесятитысячным войском. Он разбил испанцев при Бургосе, Эспиносе и Туделе, прокладывая себе путь в Мадрид при помощи своего «польского легиона», и вошел в столицу 4 декабря. Британцы Под предводительством сэра Джона Мура бежали через горный хребет Сьерра-де-Гуадарама. Погода была ужасной, и император слышал, как его собственные войска проклинают его, продвигаясь сквозь жуткую метель. Император не желал прекращать преследование англйчан, однако при Асторге, убежденный в том, что он завоевал полуостров, Наполеон передал командование маршалу Сульту и поспешно вернулся в Париж.

У него были причины торопиться домой, так как он подозревал, что Талейран готовит против него заговор, хотя никаких доказательств этому обнаружено не было. На очереди стоял также вопрос о Ватикане. Войска Наполеона заняли Рим в апреле 1808 года, а папа Пий VII был арестован в 1809-м, он отказывался признать Жозефа Бонапарта сначала королем Неаполя, а затем Испании, а папские владения не поддерживали Континентальную блокаду.

В дополнение ко всему Австрия вновь вооружалась и готовилась к нападению на Наполеона. После объявления Австрией войны 6 апреля 1809 года эрцгерцог Карл, лучший австрийский военачальник, вторгся в Баварию с армией в 175000 солдат.

У Даву было 50000 человек в Ратисбоне, у Массены - 60000 в Аугсбурге. Австрийцы планировали вклиниться между ними и разбить по отдельности. Наполеон ринулся в эту брешь с сорокатысячным войском, оба маршала присоединились к нему. 22 апреля он нанес врагу сокрушительное поражение под Экмюлем. 10 мая его войска вновь вступили в Вену. Однако 21 мая эрцгерцог отрезал Наполеона от Даву и подкреплений, разрушив при помощи брандеров[35] мост через Дунай и отрезав Наполеона на острове Лобау. Однако австрийцы были слишком слабы, чтобы разбить его, и Наполеон в этот момент был в относительной безопасности. 6 июля при Ваграме, после того как Массена блокировал попытку прорвать левый фланг, Карл слишком растянул фронт, дав императору возможность разгромить свой центр. Эрцгерцог отступил, потеряв убитыми и ранеными 24000 человек, а 12000 были взяты французами в плен. Потери французов составили 18000 человек. По Венскому договору в октябре 1809 года австрийцы лишились своих юго-западных и восточных провинций.

Наполеон устал от бесконечной войны и решил, что династический брак усилит его позиции. Хотя царь и не помог ему во время последней кампании, император непрочь был жениться на русской великой княжне. Однако язык Жозефины лишил его русской невесты. Боясь развода, она сказала принцу Мекленбург-Шверинскому, что ее муж — импотент (она давно уже распускала слухи, что Бонапарт «ни на что не годен»). Принц оповестил об этом императрицу-мать, которая воспротивилась этому браку. Император обратил свой взор к Габсбургам.

Он считал, что совершил ошибку, не настояв на разделе Австрийской империи на три государства Австрию, Венгрию и Богемию. Он справедливо Полагал, что Австрия осталась слишком сильной, что продолжало угрожать безопасности Франции. Возможно, его уже посещали мысли о желании иметь Австрию своим младшим партнером вместо России. Возможно, он помнил изречение Талейрана «Если бы Австрии не существовало, ее следовало бы создать»,.когда попытался оправдать очередной свой шаг такой тирадой: «Интересы монархии, равно как и интересы народа, которыми я руководствовался в своих действиях всегда, потребовали, чтобы я оставил трон, на который провидение посадило меня, дабы я смог родить законных наследников». В конце 1809 года он развелся с Жозефиной, чтобы жениться на дочери австрийского императора Франца II эрцгерцогине Марии-Луизе племяннице казненной Марий-Антуанетты. Женитьба происходила «по доверенности», так как сам император на своей, свадьбе не присутствовал. Позднее он говорил о глубокой печали, с которой оставлял свою «возлюбленную жену» Жозефину, давая любопытный комментарий ее характеру - она обожала /роскошь и была неисправимой лгуньей, однако так, как она, никто не понимал его.

Женитьба не только не обезопасила его, но, напротив, сделала неизбежной будущую войну с Россией. Не только царь Александр ворчал: «Следующим шагом он загонит нас обратно в леса», но и сам Наполеон верил в это. На ^анкете по поводу женитьбы, который состоялся в Париже, князь Меттерних, специальный посланник австрийского императора, с энтузиазмом произносил тосты «за короля Рима» (титул весьма похожий на тот, которым пользовались наследники Священной Римской империи). В то время Меттерних считал, что гегемония Наполеона продлится неопределенное время.

А с Пиренеев вновь стали приходить дурные вести. Сэр Артур Уэлсли разбил французов в Талавере в 1809 году, а Массена не преуспел в попытке вытеснить англичан с линий их укреплений. В Голландии Луи Бонапарт правил настолько независимо, что Наполеон вынужден был лишить его престола, а^еГо королевство было присоединено к Франции в 1810 году. И Рейнский союз, и Пруссия ненавидели Францию. Ввиду отсутствия должного управления они осуществляли взаимные платежи посредством взаимного грабежа* Даже император чувствовал себя нзловко по поводу окупации папских владений он сознавал необходимость найти общий язык с пленным понтификом. В 1810 году маршал Бернадот, которого Наполеон иногда подозревал в измене, был назначен официальным преемником шведского короля. Континентальную блокаду стало держать все труднее, учитывая ухудшение отношений с Россией.

Даже в таких условиях самоуверенность Наполеона не знала границ. Его женитьба на эрцгерцогине Австрийской и рождение наследника в 1811 году вызывали что-то вроде эйфории. «Ко времени своего замужества Мария-Луиза обладала одним талантом, которым очень гордилась, - говорит знаменитый исследователь Наполеона Фредерик Массон. - Она умела шевелить ушами, не двигая кожей лица и головы, однако это недостаточно интересное развлечение уступило место игре на биллиарде». Императору пришлось брать уроки, чтобы играть с ней. Она любила хорошо натопленные комнаты, тогда как он предпочитал прохладу. Однако он очень тепло относился к ней, а она отвечала ему взаимностью, хотя и была на двадцать лет моложе. Чувственность в ее натуре была доминирующей чертой, что делало ее легкой добычей для других мужчин (в 1814 году ее соблазнил генерал Нейпперг). Наполеон разрешал ей мыть его в ванне и есть с ним из одной тарелки. Массон утверждает, что «это была не та женщина, которую он хотел бы видеть императрицей». Она была для него символом того, что он признан другими монархами. Однако его мнение об австрийцах, особенно это касалось родни его жены, было весьма невысоким. Он осыпал их дорогими подарками, чтобы быть избавленным от их назойливого внимания. По мнению Гитлера, прибытие во Францию австрийской императрицы «нанесло непоправимый удар по национальной гордости французов». В политическом отношении женитьба на представительнице дома Габсбургов оказалась серьезной ошибкой Наполеона.

Фуше нарушил свое уединение, чтобы предостеречь императора от войны с Россией, пока не покорена Испания. Он считал неразумным воевать одновременно за Пиренеями и за Неманом. Император отмахнулся от его предостережений, не потрудившись даже прочитать меморандум, который был ему представлен. «Это не кризис. Это политическая война, - сказал он потрясенному Фуше. - Испания падет, как только я уничтожу английское влияние в Санкт-Петербурге. Мне нужно 800000 человек, и у меня они есть. Я могу повести за собой всю Европу, а сегодня Европа — это просто старая шлюха, которая будет делать то, что я скажу, потому что у меня есть армия в 800000 человек. Не беспокойтесь. Считайте войну с Россией войной за победу здравого смысла, за всеобщее спокойствие, за всеобщую безопасность». Он добавил: «Что я могу поделать, если мощь, которой я обладаю, ведет меня к мировому господству?» Затем он поделился своими будущими планами: «Я хочу завершить то, что сейчас существует только на бумаге. Нам нужно создать единый европейский свод законов, единый международный суд, единую валюту и единую систему мер и весов. Я хочу объединить европейский нации в единую нацию со столицей в Париже.»

Рассказ Фуше подтверждается и записью беседы аббата Прадта с императором в ноябре 1811 года. Наполеон говорил: «Через пять лет я буду властелином мира. Осталось покорить только Россию, я сделаю это, Париж, центр Вселенной, будет простираться до Сен-Клу. Я хочу, чтобы это был город с населением в два, три или даже четыре миллиона человек. Это будет что-то сказочное, колоссальное, до сей поры неслыханное. Общественные здания этого города будут пропорциональны его населению». Наполеон очень жалел, что нельзя перенести из Рима собор святого Петра и установить его на берегу Сены.

Есть сведения, что, хотя Наполеон и сознавал, какую трудность составит для него война с Россией, он считал ее неизбежной. Безусловно, он предпочел бы решить все мирным путем, если бы царь согласился подчиниться ему, но в то же время у него не было и тени сомнения в своей победе. Он предполагал отдать часть покоренной России Великому княжеству Варшавскому, а оставшиеся западные земли включить в марионеточное государство - Великое княжество Смоленское. Швеция должна была участвовать в нападении на Санкт-Петербург, так как ей были обещаны Финляндия и балтийские государства.

Запад был ошеломлен тем, как без видимых усилий вермахт покорил народ, который Чемберлен назвал «великой мужественной нацией». Иностранные обозреватели не принимали во внимание более слабую оснащенность польской армии. Войска фюрера казались непобедимыми. Французский генерал далеко не наполеоновского уровня Стафф избрал вялую оборонительную тактику, девизом которой было: «Мы победим, потому что мы сильнее».

Союзники не предпринимали никаких шагов до апреля 1940 года, когда франко-британские экспедиционные войска высадилась в Нарвике, норвежском порту, захватив который, они надеялись перекрыть Германии канал импорта железной руды из Швеции. Однако они не преуспели в этом. 2000 австрийских егерей под командованием нацистского генерала Дитля (одного из любимых офицеров Гитлера) держали Нарвик против 20000 британцев, а еще меньшие германские силы захватили Осло. Дания была взята одним-единственным батальоном вермахта. За несколько недель десятитысячное германское войско покорило Норвегию, несмотря на то что французы и англичане значительно превосходили немцев численностью. Хотя поначалу фюрер нервничал и неохотно предпринимал какие-либо активные действия, успех скандинавской кампании является в первую очередь его заслугой.

10 мая 1940 года войска генерала фон Бока заняли Голландию и Бельгию, причем. Голландия сдалась практически без боя. Союзники ожидали, что основной удар будет нанесен в этом направлении, так как планы этой кампании были союзникам известны - они очень сильно напоминали план Шлифена, который в 1914 году предлагал идти на Париж через Бельгию. Французы и англичане выдвинули треть своих объединенных войск в Бельгию, чтобы там встретить захватчика.

Однако настоящий удар был нанесен в самый центр союзников, через леса и холмы Арденн и реку Маас, между основным бельгийским укреплением возле Льежа и «линией Мажино». Никто не ожидал, что вермахт пойдет этим путем, так как местность эта считалась не подходящей для военной техники. Здесь стояли малочисленные, плохо оснащенные войска, в основном кавалерия. Генерал Герд фон Рундштедт с пятьюдесятью дивизиями нанес удар 13 мая. Они пронеслись к портам Ла-Манша, сметая все на своем пути на север. 1500 танков заправлялись на придорожных заправках и в результате обошли армию союзников с тыла. Они почти не встречали сопротивления, а те французские войска, которые попадались на их пути, сдавались в массовом порядке. 20 мая германские войска вышли морю. Британцы были отрезаны в Бельгии вместе с лучшими французскими дивизиями.

Эвакуацию 338-тысячной армии из Дюнкерка Черчилль назвал «чудесным избавлением». Не остановись войска вермахта в период с 24 по 26 мая, британский экспедиционный корпус был бы разбит и Британии оставалось бы только капитулировать. Эта остановка, давшая возможность союзникам организовать оборону Дюнкерка, была сделана по личному приказу Гитлера. Говорили, что он пошел на это, чтобы не вызывать убританцев желания биться насмерть. На самом деле причины были более прозаичными: во время войны 1914-1818 годов продвижение на Восточном фронте частенько тормозилось из-за усталости лошадей, так же и сейчас почти половина германских танков вышла из строя к 24 мая 1940 года. По-прежнему существовала опасность контратаки со стороны оставшихся двух третей французской армии, тогда как Геринг уверил фюрера, что люфтваффе в состоянии справиться с Дюнкеркским котлом. Рундштедт считал разумным подождать пехоту вместе со всем вооружением. Гитлеровской осторожности отдал бы должное и сам Наполеон, хотя некоторые генералы и спорили с ним. В то же время, однако, королевские ВВС были в состояний обеспечить должное прикрытие эвакуации, которая к 4 июня была завершена.

К этому моменту полумиллионная армия союзников была уничтожена ценой потерь вермахта, составивших 25000 человек. 10 июня немецкие войска, форсировали Сену, четырьмя днями позже они вошли в Париж. Итальянцы вторглись с юга. Восьмидесятилетний Петен, спасший французскую армию от разложения и уничтожения в 1917 году и рвавшийся к власти в тридцатые, был назначен главой правительства. Чтобы избежать того, что он называл «полонизацией Франции», Петен попросил о перемирии. Оно было подписано 22 июня в том же железнодорожном вагоне и в той же точке леса в Компьене, где немцы подписали перемирие в ноябре 1918 года; снаружи в это время оркестр играл «Германия превыше всего» и «Хорст Вессель». Под управлением правительства Петена находилась Юго-Восточная Франция, тогда как северо-запад и основные промышленные районы оставались в подчинении Германии, хотя и с французской администрацией и полицией. Французская армия расформировывалась, сдавая все вооружение и амуницию, а военнопленные должны были находиться в лагерях до конца войны. На церемонии подписания этого перемирия председательствовал Гитлер. В параде, который состоялся в Париже, он участия не принимал, в этом уже не было нужды.

Эта знаменательная победа не могла бы быть одержана, не прими Гитлер самостоятельное решение, пойдя наперекор советам своих генералов. Это было решение нанести удар через Арденны. Он отверг план удара через территорию Бельгии как слишком очевидный. По счастливой случайности генерал фон Манштейн, переведенный в Польшу за план атаки через Арденны, сумел встретиться с Гитлером и убедить его. Фюрер давно хотел предпринять что-либо в этом роде и вынудил вермахт принять план Манштейна. Он не вмешивался больше в детали, оставив их своим штабным офицерам, хотя идея захвата Нарвика была его.

Генерал Иодль относит победу целиком на счет Гитлера: «Человек, который преуспел в захвате Норвегии под самым носом британского флота с его значительным превосходством, который с минимальными силами разбил хваленую французскую военную машину... перехитрил генерала Стаффа с его уверенностью в широком наступлении (как в плане Шлифена)». Йодль, добавляет: «Сначала рухнул вражеский фронт, затем пали Голландия, Бельгия и Франция. Солдаты не встречали сколько-нибудь значительного сопротивления».

Доминирующее влияние Гитлера на свой генералитет, которое после этого стало безусловным, частично объяснено Йодлем: «Именно беспокойный дух Гитлера, проникал в темное, неизвестное будущее, когда военное руководство было еще совершенно неспособно разглядеть там хоть что-нибудь достойное внимания». Несмотря на это, часто говорят, что фюрера нельзя считать настоящим полководцем по той причине, что он никогда не сражался во главе своей армии, хотя ни один полководец двадцатого века, будь то Хейг, Людендорф, Эйзенхауэр или Монтгомери, не делал этого. Недавно Джон Киган опубликовал исследование о том, как выдающиеся полководцы в истории убеждали свои войска в том, что те сражаются за правое дело, создавая у них впечатление, что ими руководит герой. Киган (не включивший Наполеона в свое исследование) описывает, как до второй половины девятнадцатого века генералы находились в непосредственной близости от передовой, а впоследствии, когда вооружение стало более современным и мощным, они стали командовать из тыла. Отношение к этому стилю руководства резко изменилось после войны 1914-1918 годов, когда подобные Хейгу полководцы отправляли огромные массы людей на смерть, не рискуя при этом своей жизнью ни на йоту. Киган не приемлет самооценки Гитлера, считавшего себя одновременно героем первой мировой войны и титаном, схватившимся в смертельной битве с силами зла, что, по его словам, было «моральным эквивалентом физических испытаний, выпавших на долю его армии». При помощи умелой пропаганды, проводимой геббельсовским министерством, он настолько преуспел в этом, что его армия полностью поверила этому мифу и сражалась до последнего. Самое интересное, что, по мнению многих, фюрер и сам верил в то, что говорил.

Клаузевиц утверждал: «Чтобы выиграть войну или какие-то ее крупные акты, которые мы называем кампаниями, необходимо понимать политику государства в высших ее проявлениях. Военная политика следует из политики государственной, и генерал должен быть в не меньшей степени государственным деятелем». В случае с Гитлером государственный деятель стал генералом, объединив, согласно Лидделл Гарту, стратега и политика в одном лице. «Он получил преимущества Александра или Цезаря, если обратиться к античности, а в позднейшие времена эти качества наиболее подходят Наполеону и Фридриху Великому. Это дало ему неограниченные возможности, какими не мог бы похвастаться никакой стратег».

Генерал Йодль, будучи в заключении в Нюрнберге, вторит Лидделл Гарту: «Стратегия - это главное в войне. Она включает в себя внутреннюю и внешнюю политику, военные операции и мобилизацию экономики, пропаганду и популярность в народе. Необходимо также, чтобы эти жизненно важные аспекты войны гармонировали с ее политическими целями и задачами». Он подчеркивает, что фюрер действительно руководил войной, а для всех высших офицеров Германии «стратегия оставалась тайной за семью печатями».

Йодль также говорит, что ранние победы фюрера придали ему уверенности в своих силах, так как он всегда отказывался подчиниться решениям главного командования, если они шли вразрез с его планами. Если Гитлер и потерял чувство реальности на позднейших стадиях войны, то можно согласиться с Йодлем, что его ранние победы основывались на чуде. (Это справедливо и для карьеры Наполеона).

После войны на Лидделл Гарта произвели определенное впечатление допросы немецких генералов, большинство из которых считало, что «у Гитлера был врожденный талант стратега и тактика». Однако генерал-штабист Франц Хадлер был другого мнения. Его дневник полон нелестных отзывов. «Его недопонимание вражеского потенциала начинает принимать гротескные формы, - писал он в 1942 году. - Он характеризуется неадекватными реакциями на происходящее и совершенно неспособен понять принцип лидерства.» Разочарованный генерал фон Типпельскирх считал приказ остановиться под Москвой, запрещающий отходить с занятых позиций, «его единственным достижением». Танковый Генерал Хассо фон Мантойффель, который видел фюрера больше, чем кто-либо из фронтовиков в 1944 году, когда ситуация складывалась уже совершенно отчаянная, говорил, что «Гитлер обладал гипнотическим воздействием на людей». Он читал много военной литературы, а также очень любил слушать лекции по военному делу. «Вкупе с его личным опытом это дало ему большие знания о проблемах, которые обычно не приходится решать генералам, - сказал генерал Лидделл Гарту. - Он прекрасно понимал, как чувствуют себя его войска... С другой стороны, у него не было понятия о высших стратегических и тактических комбинациях... Он не знал, как управлять армиями». В то же время он с интересом прислушивался к мнению военных с практическим опытом и интересными идеями. В отличие of этого, штабные генералы, подобные Альфреду Йодлю, который практически не оставлял Гитлера на всем протяжении войны, соглашаясь, что он отрицал какие бы то ни было формы обсуждения глобальных вопросов войны, продолжали считать его великим военачальником, действовавшим так, «как действовали все исторические герои и как они всегда будут действовать».

Мы уже упоминали, что в отличие от императора фюрер обожал новые технологии. Йодль не только был впечатлен тем, как Гитлер вникал в производство вооружения вплоть До мельчайших деталей, но, по его словам, «несомненная техническая одаренность» сделала того создателем современного вооружения армии. Именно благодаря ему 75-миллиметровое противотанковое орудие заменило 37-миллиметровое и 50-миллиметровые пушки, а короткие башенные пушки танков уступили место 75- и 88-миллиметровым орудиям. «Пантера», «Тигр» и «Тигр-II» своим появлением обязаны личной инициативе Гитлера.

Интересовал его и психологический аспект вооружения: ужасающие сирены цеплялись к концам крыльев пикирующих бомбардировщиков по инициативе Гитлера. Маршал фон Манштейн вторит Йодлю: «Гитлер мог продемонстрировать четкое понимание эффективности как германского, так и вражеского оружия».

Во время короткого визита в Париж через три дня после подписания перемирия фюрер посетил гробницу Наполеона в Доме инвалидов, перед которой простоял в молчании довольно долгое время. Впоследствии он говорил, что его собственная гробница должна быть такой высокой, чтобы паломники задирали головы вверх, а не опускали их. Во время этого визита он сделал еще кое-что. «Орлёнок», сын Наполеона (теоретически - Наполеон II), был похоронен в Вене вместе с Габсбургами. В час ночи 15 декабря 1940 года его гроб, эскортируемый сквозь снежную ночь германскими мотоциклистами, прибыл в Дом инвалидов, где был передан республиканской гвардии для захоронения рядом с отцом.

Британия была в шоке от разгрома Франции и того, что считалось лучшей армией мира. Военные руководители Великобритании предупреждали: «Если германская армия с ее техникой сможет проникнуть на территорию Британии, у армии не хватит сил, чтобы выдворить ее отсюда». Но вот на посту премьер-министра Чемберлена сменил Черчилль. Он признавал, что многие «опасались того, сможем ли мы выжить, глядя на то, как иные королевства и республики были уничтожены за считанные недели или даже дни нацистской военной машиной». К счастью Британии, ее защищало море, у нее был сильный экономический потенциал и, как показала первая мировая война, она была способна в короткий срок поставить под ружье большое количество гражданского населения. Гитлер публично заявляя, что не хочет войны с Британией, давая Гарантии сохранения Британской империи, что, впрочем, вполне соответствовало его расовой и исторической философии. Его основные цели оставались неизменными - уничтожение большевизма и иудейства, покорение и колонизация Западной России.

16 июля 1940 года фюрер издает Директиву № 16: «Поскольку Англия, несмотря на свое безнадежное военное положение, не подает признаков желания достичь взаимопонимания, я решил разработать операцию по высадке на Британские острова, а при необходимости и осуществить ее». Он рассматривал возможность оккупации всей страны. Операция «Морской лев» предусматривала широкий фронт вторжения от Рамсгита до территорий, расположенных западнее острова Уайт.

В то время многие офицеры полагали, что Гитлер не намерен воплощать эти планы в жизнь. После войны Рундштедт говорил: «Мы смотрели на все это как на политическую игру, так как было очевидно, что вторжение невозможно, поскольку наш флот не способен перекрыть Ла-Манш. ВВС также не были способны взять на себя эти функции». Сам Рундштедт всегда был настроен скептически: «У меня было чувство, что фюрер никогда не хотел по-настоящему завоевать Британию. У него не было для этого достаточной храбрости. Он часто говорил: «На земле я герой, а на воде — трус». Гитлер определенно надеялся, что англичане будут стремиться к миру с Германией». В 1940 году, по свидетельствам очевидцев, Рундштедт отзывался о «Морском льве» как о «чепухе». Генерал Блюментрит информировал Лидделл Гарта, что между собой высшие офицеры германского штаба считали этот план блефом, придуманным, чтобы испугать англичан.

Однако Рундштедт признает, что «были сделаны серьезные приготовления». Гитлер издал Директиву № 16 вполне серьезно, однако не проработал возможность осуществления вторжения. Позже он понял, что недооценил трудности, которые ждали его в выполнении этого плана. Но в тот момент сам он и некоторые его офицеры считали «Морского льва» хорошим шансом расправиться с Британией.

Поскольку Франция пала так легко, вермахт был уверен в дальнейших успехах. Йодль говорит: «Восемью неделями раньше они посчитали бы его приказ бредом сумасшедшего». Генерал, однако, объясняет, что Гитлер был не очень-то хорошо знаком с «морскими тонкостями» и поэтому прислушался к совету профессионалов (единственный раз за всю войну) и отменил вторжение. «Предостережение командующего ВМФ адмирала Редера вместе с обзором ситуации, подготовленным мной, решили дело». Оглядываясь назад, можно видеть, что план вторжения фюрера имел еще меньше шансов на успех, чем план императора. Однако нельзя назвать их совершенно не выполнимыми. Сразу после Дюнкерка Черчилль предостерегал британский народ, что нет абсолютной гарантии того, что Гитлер не нападет на Британию: «В дни Наполеона тот самый ветер, который способствовал продвижению его транспортов через Ла-Манш, отогнал бы вражеский флот, Шанс успеха всегда существовал, и именно он будоражил воображение многих тиранов с континента».

Он напомнил палате общин о тех временах, когда император «стоял в Булони целый год со своими плоскодонными кораблями и великой армией». В сентябре он проинформировал британский народ о том, что немцы концентрируют большое количество судов и барж в бухтах и заливах от Гамбурга до Бреста, а войска находятся в готовности. В октябре он предупреждал, что у врага достаточно кораблей, чтобы погрузить «полмиллиона человек за одну ночь», хотя и отмечал, что осенняя погода не очень подходит для переправы, а «на наших островах мы имеем преимущество в воздухе».

По мнению фюрера, были другие способы поставить Британию на колени. Еще в ноябре 1939 года он издал Директиву № 9, вводящую Континентальную блокаду. Сначала он наделся подорвать британскую экономику простой атакой портов и нападением на торговые суда. Затем в мае 1940 года, по его указанию, Кейтель издал приказ о подрыве британской индустрии и импорта продовольствия, чтобы «сломить волю к сопротивлению». Это заменило операцию «Морской лев», которая была забыта. Также» как до него император, он считал отказ Британии сдаться очень опасным препятствием. По словам Лидделл Гарта, «мысли Гитлера по этому поводу были настолько близки наполеоновским, что он вообразил себе тайные связи между Великобританией и Россией, которых на самом деле не существовало». Однако, в отличие от императора, который воевал с Россией, чтобы иметь возможность расправиться с Британией, фюрер считал Россию своим главным врагом.

Он решил нанести удар по Британии, установив контроль над Средиземноморьем. В Директиве № 18 он говорил, что политические меры по вовлечению Испании в войну идут полным ходом, а целью их является захват Гибралтара и перекрытие пролива. Он был уверен, что генерал Франко даст ему возможность провести войска через территорию Испании, учитывая, как он помог франкистам во время гражданской войны. Операция «Феликс» была назначена на .10 января 1941 рода, а захват Гибралтара должен был быть произведен месяцем позже. Совершенно неожиданно Франко отказался помогать Гитлеру, несмотря на встречу, состоявшуюся между ними в октябре 1940 года на испанской границе.

Позднее Гитлер описывал эту встречу, как что-то даже более тяжелое, чем визит к дантисту. Вскоре Кейтель заявил, что операция «Феликс» не состоится по причине того, что «необходимой для этого политической ситуации больше не существует».

Гитлер вынужден был воевать сразу на нескольких новых фронтах исключительно по причине неспособности итальянцев к полноценному ведению боевых действий. К февралю 1941 года генерал Уэйвелл вытеснил итальянскую армию из Египта, загнав ее на 500 миль в Ливию: десять итальянских дивизий было уничтожено, 130000 человек взято англичанами в плен. Британское морское присутствие в Средиземноморье опасно возрастало - в ноябре 1940 итальянский флот понес тяжелые потери во время английского рейда на Таранто, Гитлеру пришлось послать генерала Роммеля и его корпус в Африку.

К весне 1941 года гегемония Гитлера в Европе простиралась от Скандинавии до Пиренеев, от Атлантики до Балкан. В ноябре к нему присоединилась Румыния, хотя он и вынужден был отдать половину Трансильвании Болгарии, как и несколько приграничных городов. Маршал Антонеску, сменивший короля Кароля II несовершеннолетним Михаем, нуждался в поддержке своему полуфашистскому государству. Союзничество Румынии было важно для Германии в первую очередь из-за нефтяных ресурсов; что касается армии, то она была весьма слабой и не представляла для Германии существенной ценности. Венгрия последовала примеру Румынии и в том же месяце, несмотря на сопротивление премьер-министра графа Телеки, в отличие от Словакии, у которой не было выбора. Югославия присоединилась в марте, хотя ее регент князьПавел был далек от пронацистских настроений, как ошибочно иногда считают, и тоже не очень хотел этого союза. Болгария также присоединилась в марте, так как царь. Борис не видел другой альтернативы. На Балканах только Греция оставалась враждебной. Несмотря на то что Испания не присоединилась к Германии, многие министры Франко симпатизировали немцам. Финляндия вот-вот должна была присоединиться, Швеция и Турция были настроены достаточно дружелюбно. Наконец ось влияния Германии стала всемирной - в сентябре Германия, Италия, и Япония вступили в Тройственный союз[36].

Гитлер обнаружил, что посылает свои войска на фронт, который не представляет для него большого интереса. После того как Муссолини завоевал Албанию в 1938 году[37], вдохновленный успехами фюрера, он оккупировал Грецию в октябре 1940-го. Едва ли это можно назвать «блицкригом» - в течение нескольких дней итальянцы были отброшены назад в Албанию. В декабре они заключили перемирие. В январе 1941-го Гитлер согласился выручить их из этого положения, разрешив уйти из Греции, частично потому, что грекам помогали англичане, а частично - из-за странной привязанности к Муссолини. В письме он заверял дуче: «Я тот, кто не оставит тебя ни в радости, ни в печали».

До интервенции в Грецию фюрер был вовлечен еще в один фронт. В конце марта 1941 года группа югославских офицеров свергла прогермански настроенное правительство Цветковича. Гитлер среагировал на это очень быстро, вынудив Венгрию пропустить его войска через свою территорию. Вторжение началось 6 апреля. Югославия сдалась спустя одиннадцать дней после безжалостного подавления оказанного ею сопротивления. После этого немцы могли атаковать Грецию с севера. Греки сдались 24 апреля, а британцы были вытеснены с Крита в конце мая. Лидделл Гарт втайне был убежден, что его страна не сможет выиграть войну.

Гитлер также был уверен в молниеносной победе над Россией. Как он разъяснял в Директиве № 32, «после уничтожения советских Вооруженных сил Германия и Италия будут господствовать в военном отношении на европейском континенте, за временным исключением Пиренейского полуострова. К тому времени никто во всей Европе не будет представлять для нас серьезной угрозы». В результате появилась бы возможность осуществить «полное завоевание через высадку в Англии». Он видел войну с Россией как логическое завершение его «философии» - подлинный триумф тевтонцев над славянами и начало новой Германской империи. С другой стороны, для Гитлера это было столкновением двух идеологий - национал-социализма и большевизма, который предал его страну в 1918 году. Он не считал, что это будет трудно, говоря «Мы вышибем дверь, и вся эта гнилая структура рухнет». Дальнейшая война должна была продемонстрировать господство Германии над всей Европой. Когда все уже шло полным ходом, он в октябре 1941 года разразился речью: «В строю наравне с нашими солдатами шагают итальянцы, финны, венгры, румыны, словаки и хорваты, испанцы; присоединяются к битве бельгийцы, голландцы, датчане, норвежцы, и даже французы сражаются на нашей стороне». Множество людей из покоренных Германией стран ненавидели коммунизм больше, чем нацизм. Такими были и солдаты из французской дивизии СС «Шарлеман».

Так же, как Меттерних в 1811-1812 годах, информированные наблюдатели в 1941 году соглашались с тем, что Россия обречена. Русские ликвидировали своих высших офицеров в 1937 году. Все видели, насколько легко поначалу Финляндия вела свою зимнюю кампанию. Сталин явно боялся Германии, рабски соглашаясь с любым требованием Германии, касающимся поставки сырья. Американская разведка считала, что в случае войны Советский Союз не будет в состоянии продержаться более трех месяцев. Британские прогнозы были еще мрачнее - шесть недель.

Мотивы войны с Россией у фюрера и императора были разными. Наполеон ясно дал понять, что для него война с Россией нужна в первую очередь для усиления Континентальной блокады. Принципиальной целью Гитлера было создание новой Германской империи. Впрочем, оба собирались после успешного завоевания России напасть на британскую Индию.

Поначалу ни один из них не собирался завоевывать Европу. Император пришел к этому постепенно, так как Европа не хотела признавать ни его самого, ни его гегемонии. Причины фюрера были по большей части такими же, плюс к этому Европа стояла у него на пути в его стремлении завоевать Восток. Оба хотели мира с Британией, полагая, что «двум самым могущественным народам» нет нужды ссориться. Можно понять, почему они так считали. Бесконечная война с практически непобедимым Наполеоном означала экономический крах Великобритании; она вынуждена была тратить огромные суммы на флот и финансирование континентальных союзников, тогда как ее торговля и промышленность приходили в упадок. Британские государственные деятели, подобные Фоксу, были против конфликта. В случае с Гитлером Британия надеялась, что он уничтожит коммунистическую Россию, а заодно, может, и сам ири этом погибнет, и его империя рухнет без того, чтобы англичанам пришлось тратить на это свои ресурсы.

Если бы премьер-министром был кто-нибудь другой, а не Уинстон Черчилль, Великобритания наверняка заключила бы с немцами мирный договор в 1940 году. И Наполеон, и Гитлер разыграли фатальную для обоих карту. По иронии судьбы их решение напасть на Россию было вызвано желанием избежать войны на два фронта.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. РУССКИЙ ФРОНТ В 1812 И 1941 ГОДАХ

Я считаю, что Гитлер вторгся в Россию потому, что оказался точно в такой же ситуации, как и Наполеон. Оба рассматривали Британию как наиболее сильного и опасного противника, оба не рискнули захватить Англию прямым вторжением на Британские острова. Оба верили, что Великобритания будет вынуждена пойти на сотрудничество с доминирующей на континенте властью, если будет лишена вооруженной поддержки со стороны мощного союзника. Оба подозревали, что этим союзником может стать Россия.

ГЕНЕРАЛ ВАЛЬТЕР ВАРЛИМОНТ

Большинство командиров спрашивали: «Когда же мы остановимся?» Они помнили, что случилось с наполеоновской армией. Многие из них начали перечитывать воспоминания Коленкура о 1812 годе. Эта книга оказывала сильное влияние на боевой дух в критические моменты 1941 года. У меня до сих пор стоит перед глазами фон Клюге, пробирающийся по грязи в штаб из своего блиндажа и стоящий там подолгу перед картой с книгой Коленкура в руке. И так продолжалось день за днем.

ГЕНЕРАЛ ПОНТЕР БЛЮМЕНТРИТТ

Наполеон и Гитлер подписали себе приговор, пытаясь покорить Россию. Если первый сделал это, повинуясь новым политическим обстоятельствам, то второй изначально планировал это завоевание как основное условие реализации нацистской мечты. Однако втайне они боялись этого предприятия, хотя и были опьянены предыдущими военными успехами и возрастающей манией величия.

Они вторглись в Россию превосходящими силами, обладали лучшим вооружением и более опытными командирами. Их армии набирались со всей Европы. И тот, и другой планировали захватить Москву и Санкт-Петербург-Ленинград, причем император рассчитывал захватить последний при помощи шведов, фюрер — при помощи финнов. Оба начали свое наступление в слишком позднее время года. Наполеон отложил нападение потому, что надеялся на покорность царя, Гитлеру же пришлось потратить время на наведение порядка в Греции и Югославии. В результате каждому пришлось столкнуться с невероятно суровой зимой. Оба наступали слишком широким фронтом; войска императора были так растянуты, что он почти полностью потерял контроль над своими вялыми австрийскими союзниками. Три армейские группировки фюрера были направлены на три различные цели, что ослабляло силу общего удара.

К 1811 году у французов была твердая уверенность в том, что Континентальная блокада нанесла серьезный удар по британской экономике. Британия не только потеряла европейские рынки, но и латиноамериканские были насыщены настолько, что не в состоянии были принимать британские товары. Контрмеры королевского флота против блокады привели Соединенные Штаты в ярость, и объявление войны Британии президентом Медисоном в 1812 году лишило ее и североамериканских рынков. Темза была забита груженными товарами судами. Хлопковое, сталелитейное и другие производства задыхались. Фунт падал. Бумажные деньги подешевели на 18 процентов, и многие банки обанкротились. Растущая безработица сопровождалась повышением цен на хлеб в результате неурожаев 1809 и 1811 годов. Повсюду вспыхивали бунты. «Капитан Лудд»[38] и его последователи громили ткацкие станки, оставившие многих без работы. Было ясно, что вся Европа присоединится к Континентальной блокаде, если император одержит победу, которая, казалось, была вполне ему по силам.

Россия пострадала от Континентальной блокады почти так же сильно, как и Британия, будучи не в состоянии поставлять на английский рынок традиционные зерно, железо, медь, лес, кожу, пеньку, свечное сало. Царь во всеуслышание заявил об упадке русской коммерции. Несмотря на то, что Наполеон предложил царю перехватывать все нейтральные корабли, входящие в балтийские порты, Александр отказался, слепо веря в тайную торговлю с Британией; ходили слухи, что в Риге положение совсем не изменилось по сравнению с мирными годами.

В любом случае отношения между Францией и Россией стали очень непрочными. Царь не только не помог императору в войне с Австрией в 1809 году, но и не дал Наполеону согласия на брак со своей сестрой. С другой стороны, он был встревожен расширением территории Великого княжества Варшавского после 1809 года и опасался, что Франция захочет реставрации Польского королевства. К тому же он был рассержен женитьбой императора на Марии-Луизе и новым франко-австрийским альянсом. Дружба, вспыхнувшая было в Тильзите, исчезла, и хотя Наполеон по-прежнему считал Александра самым умным европейским монархом, в глубине души он думал о нем как о хитром византийце, слова которого никогда нельзя принимать на веру. Со своей сторон царь, который теперь прислушивался к предостережениям Талейрана, был глубоко озабочен завоевательскими амбициями своего бывшего друга и его мечтами о мировом господстве. В декабре 1811 года Александр формально вышел из Континентальной блокады, а Наполеон аннексировал Ольденбург, в котором супругой Великого князя была царская сестра. Целью аннексии, однако, не было спровоцировать Александра — император хотел приблизиться и последней слабой точке германского побережья.

В течение 1811 года Наполеон подтягивал все больше и больше войск в Северную Германию и Великое княжество Варшавское. Они концентрировались у самых русских границ. Хотя Наполеон и отвергал предостережения Фуше с видимым раздражением, иногда он реально смотрел на вещи. Позже он говорил, что не хотел войны с Россией: «Так же, как и все, я знал, что Испания — это раковая опухоль, которую следовало вылечить прежде, чем начинать эту ужасную войну, первая битва которой должна была состояться в пятистах лигах от моих границ... Я был бы дураком, если бы начал войну 1812 года, чтобы получить то, чего мог добиться при помощи мирных переговоров». Он обещал Фуше, что Испания падет сразу же, как только Британия утратит влияние в Санкт-Петербурге, а графу Нарбоннскому он говорил, что один сильный удар в сердце Российской империи отдаст «эту слепую апатичную массу» в его руки. Он уверял, что, когда Москва падет, а царь сдастся или будет убит и на месте Российской империи будет новое государство, франко-русская армия сможет выйти из Тифлиса и захватить Индию, чтобы уничтожить там британское правление: «Это будет экспедиция гигантского масштаба, но, думаю, вполне осуществимая в XIX веке». В минуты отрезвления он чувствовал сильное беспокойство по поводу конфликта. Уже в 1812 году, когда русские предложили ему вывести свои войска из Пруссии, он проревел послу: Вы ведете себя, как пруссаки перед Йеной», но все не решался объявить войну, до последнего момента надеясь на мирное решение проблемы.

Император назначил августейшим особам встречу в Дрездене весной 1812 года. Среди прибывших туда были австрийский император, короли Пруссии, Баварии и Саксонии вместе с вассалами рангом пониже. Это был пик славы Наполеона. Однако только король Саксонии был по-настоящему лоялен. Обозреватели в Дрездене отмечали скрытое недовольство общества явным иностранным вмешательством в дела всех государств, а большинство немцев с трудом выносили вид французских войск. И все же, несмотря на триумф, Франции, русские не желали подчиняться.

Некоторые высшие прусские офицеры не могли перенести союз своего короля с Наполеоном против русских,- их бывших союзников. Тридцать из них подали в отставку и поступили на службу к царю. Среди них был и майор фон Клаузевиц, чье новое начальство немедленно нашло ему должность в штабе.

Еще до начала Русской кампании Наполеона оставили два важнейших союзника. Турция, серьезно озабоченная предложением Наполеона отдать России Молдавию и Валахию, заключила с царем мир в Бухаресте 28 мая, в результате чего большое количество русских войск высвободилось для противостояния Франции. Еще хуже было предательство маршала Бернадота, который был назначен кронпринцем Швеции. Шведы отдали Финляндию России, своему традиционному врагу только в 1809 году, тогда как французы вошли в шведскую Померанию в 1811 году, чтобы усилить блокаду. Император рассчитывал, что кронпринц, в надежде вернуть Финляндию, Эстонию и Померанию, будет готов атаковать Россию с севера и оккупировать Санкт-Петербург. Однако Бернадот, сочетавший в себе изощренную хитрость и непомерные амбиции, не только никогда не любил Наполеона, но и, подобно Фуше и Талейрану, предвидел его крах. В Бухаресте, где он был официальным арбитром между Россией и Турцией, он достиг понимания с русскими и англичанами, которые согласились дать ему Норвегию взамен Финляндии. В августе Бернадот встретился с царем под Або в Финляндии, достигнув соглашения, что в случае необходимости трехтысячный отряд русских, направленный, чтобы помочь ему покорить Норвегию, вернется на выручку русскому генералу Витгенштейну. В результате Санкт-Петербург был спасен; Наполеон впоследствии клялся, что Петербург можно было захватить при помощи одного шведского кавалерийского отряда.

«Великая армия», собранная в Германии, насчитывала приблизительно 675000 человек. Только треть ее были французы. 50000 прибыли из Итальянского королевства, 30000 из Неаполя, более 150000 из Рейнского союза, 60000 из Великого княжества Варшавского, 30000 из Австрии. Там были шведы, датчане, хорваты и даже португальцы с испанцами. (Последних пришлось разоружить, поскольку они начали убивать своих французских офицеров). Всю эту армию сопровождали 150000 лошадей, включая кавалерийских, 30000 фургонов в 1200 пушек. Однако, когда 24 июня Наполеон пересек Неман, с ним было всего лишь 250000 человек. Он наступал фронтом шириной в 50 миль. Австрийские войска находились на юго-востоке, где он не мог осуществлять над ними должный контроль. Вторжение осуществлялось тремя армейскими группировками. Одной командовал сам император, другой Евгений Богарне (сын Жозефины), а третьей Жером Бонапарт под наблюдением маршала Даву.

Наполеон слишком долго оставался в Дрездене, надеясь на то, что царь Александр будет напуган новостями о его «дрезденском спектакле». Он усугубил положение, проведя почти три недели в Вильно — русские разрушили там свои продовольственные склады, и он хотел восстановить их.

Царская армия была гораздо слабее и насчитывала не более 200000 человек, разделенных на две группировки под командованием военачальников, едва ли сделанных из того же теста, что и наполеоновские маршалы. Барклай де Толли, защищавший дорогу на Санкт-Петербург, был слишком осторожен; князь Багратион, оборонявший московское направление, слишком задирист. Кутузов, которого вскоре назначат главнокомандующим, был еще более робок, чем Барклай, и слишком стар для этой роли в свои шестьдесят восемь. С Кутузовым был Карл фон Клаузевиц. Было чрезвычайно жаркое лето, и многие солдаты обеих армий теряли от жары сознание. Клаузевиц говорил, что воды было так мало, что в течение недели он не мог умыться, а пить ему часто приходилось из каких-то грязных луж. Через две недели армия Наполеона сократилась до 182 тыс. человек Из-за болезней, голода и отсутствия корма для лошадей. Поляки были уверены, что он собирается реставрировать их Королевство, пока он не сказал варшавской делегации, что хотя он и восхищен их патриотизмом, но уже пообедал Австрии оккупацию Галиции. Меньше всего он хотел национального подъема Польши. Когда это стало ясно, огромное число поляков, Готовых пожертвовать для него всем, остались сидеть по домам. После стычки с Даву Багратион объединился с Барклаем для зашиты Смоленска. Смоленск пал 17 августа - подожженный русскими, которые, отступая к Москве, ничего не оставляли после себя. Опасаясь за столицу, царь заменил Барклая Кутузовым, приказав ему держаться любой ценой. Кутузов занял сильную позицию у Бородино на Москве-реке, где была установлена укрепленная батарея с мощными редутами на обоих флангах. К этому моменту войско императора сократилось до 133000 человек, тогда как у русских было 120000. У обеих армий было приблизительно по 500 пушек. В 4 часа утра 7 сентября французы атаковали по всему фронту. Это было жестокое сражение, которое длилось 12 часов. Наполеон назвал его «самой ужасной из моих битв». Русские были выбиты со своих позиций серией отчаянных ударов, нанесенных Мюратом, Неем и Евгением Богарне, фланг их был разбит железным Даву. Однако в 16 часов они еще удерживали часть своих позиций. Император мог бы разбить их, если бы пустил в дело старую гвардию, но он держал ее для экстренных случаев. К этому моменту Наполеон потерял 30000 человек, включая сорок генералов. Возобнови он атаку — еще большее количество его солдат погибло бы от рук русских, чью храбрость к тому времени он уже мог оценить. По мнению Клаузевица, его победа была неполной, но он не мог позволить себе дальнейшие людские потери. Путь к его главной цели — Москве — был открыт. Он позволил русским отступить, не преследуя их. Они потеряли 50000 человек, среди которых был и Багратион.

14 сентября «великая армия» вошла в Москву. Опять начались ночные пожары, организованные, по-видимому, по приказу губернатора, и за несколько дней четыре пятых города сгорело дотла. Большая часть населения была эвакуирована. Наполеон обосновался в Кремле, ожидая, что потерявший столицу царь попросит пощады. Александр просто переехал в другую свою столицу — Санкт-Петербург, бывшую в безопасности благодаря союзу со Швецией, и стал ждать зимы. 13 октября ударил первый мороз. Неделей позже император покинул Москву с армией в 80000 человек. 24 октября Кутузов попытался преградить ему путь у Малоярославца, в 70 милях от. Москвы, но это ему не удалось. Наполеон отступал тем же путем, которым пришел; это было бегство, но в его обозе на первое время хватало провианта. Надежды на пополнение в Смоленске запасов провианта и обмундирования не оправдались из-за некомпетентности администрации Кошмарный марш должен был продолжаться. Не переставая валил снег, а температура безжалостно падала. Холод не только убил бесчисленное количество солдат, но и уничтожил всю растительность, оставив лошадей без корма, в результате чего начался их падеж. Фургоны приходилось бросать со всем содержимым. Кутузов окружил Даву у Красного, и пришлось послать ему на выручку императорскую гвардию. (Русский герой-партизан Давыдов так описал это: «... Гвардия с Наполеоном прошла посреди толпы казаков наших, как стопушечный корабль перед рыбачьими лодками»[39]).

25 ноября голодающая «великая армия» достигла Березины. Два моста длиной в 160 футов каждый были наведены через замерзшую реку возле деревни Студянки. При строительстве этих мостов большая часть саперов погибла от холода или утонула. Виктор удерживал силы Витгенштейна на одном берегу, а Ней и Удино отбивались от адмирала Чичагова, пока император переправлялся через реку. На следующее утро подошедшие арьергард и обоз разрушили мосты в попытке последовать за ним; один мост рухнул под многотысячной толпой, второй был разрушен русскими ядрами, при этом погибло около 30000 человек. Мороз усиливался, убив за три дня еще 20000 человек. Наполеон оставил армию в Молодечно 5 декабря и вернулся во Францию на перекладных. Никого не предупредив о своем прибытии, он за две недели добрался до Тюильри, немедленно опубликовав бюллетень, в котором было сказано: «Здоровье императора никогда не было лучшим, чем теперь». Его возвращение было обусловлено попыткой переворота, возглавляемого полусумасшедшим республиканским генералом Мале, который почти преуспел в захвате Парижа. Особенно Наполеона обеспокоило то, что никто не бросился на защиту его сына, что свидетельствовало о непопулярности его режима. Более того, только из Парижа он мог контролировать Австрию. Мюрат был оставлен командовать армией с приказом защищать левый берег Немана и Вильно, где было сосредоточено большое количество продовольствия, обмундирования и амуниции. Однако Мюрат не выдержал и продолжал отступать, пока не углубился на территорию Германии.

«Великая армия» потеряла 380000 человек. Оставшиеся в живых были сломлены свалившимися на них невзгодами. Русский военный теоретик Жомини опровергает утверждение Наполеона о том, что его поражение было обусловлено только лишь пожаром Москвы и холодом («Я уничтожал целые армии, но лед, пламя, мороз и смерть — это я победить не в силах»), доказывая, что «великая армия» была уничтожена ее командиром, а не зимними холодами. Определенно Наполеон совершил несколько серьезных ошибок: не восстановил Польское королевство, слишком надолго задержался в Москве и не остановил своего отступления в Смоленске. Однако сам император считал войну с Россией «лучшей, наиболее умелой, умно спланированной и методично проводимой кампанией из всех, которыми я когда-либо руководил».

Такой авторитет, как Клаузевиц, поддерживает его в книге «Моя война», утверждая, что любой, кто восхищается ранними походами Наполеона, должен оценить и этот. «Эта кампания не удалась не потому, что он продвигался слишком быстро или зашел слишком далеко, а всего лишь потому, что от него отвернулась удача... Только достигнув Москвы, Бонапарт мог надеяться, что ему удастся поколебать стойкость правительства и народа.» План Наполеона провалился потому, что ни правительство, ни народ не были сломлены французскими победами. Несмотря на то, что Клаузевиц считал нападение на Россию ошибкой Наполеона, этот величайший из военных философов полагал, что у него не было другого выбора. «Вместо того чтобы ввязываться в дорогостоящую оборонительную войну на Востоке, подобную той, что он уже вел на Западе, Бонапарт попробовал единственно верный способ достичь желаемого — ошеломить противника одним мощным ударом». Более того, Клаузевиц, который служил в штабе Кутузова, полагал, что у императора были шансы на победу: «Если бы Бонапарт в 1812 году или до или после взятия Москвы был бы способен нанести поражение стодвадцатитысячной армии русских на калужской дороге, то обладание русской столицей с большой вероятностью могло повлечь за собой мир с русским царем». Он отмечает, что «мороз-воевода» оказывал такое же действие на русских, как и на французов, утверждая, что армия, преследовавшая Наполеона (в рядах которой он служил), покидала Калугу, имея в своем составе 120000 человек, а достигла Вильно всего лишь с 30000 боеспособных солдат. Он комментирует: «Каждый знает, как мало людей было потеряно в реальных боях за этот период». Снова и снова он подчеркивает, что французы почти победили: «Для полного поражения русской армии не хватало последнего решающего удара: у императора Александра не было другой армии, поэтому следствием этой Победы был бы безусловный мир».

В феврале 1945 года фюрер признался Мартину Борману, что перед вторжением в Россию он внимательно изучил опыт Наполеона. Одной из его настольных книг была книга Клаузевица «Моя война», где дан анализ кампании 1812 года. Гитлер также объяснил Борману, что, хотя он всегда был против войны на два фронта, не было никакой надежды оккупировать Британию. Время играло на руку России. Единственной возможностью было перехватить инициативу. Как ни обширна Россия, сейчас она была гораздо больше централизованна, чем в 1812 году. В своем дневнике 16 июня 1941 года Геббельс более полно объясняет, почему Гитлер напал на Россию: «Москва собирается воздерживаться от войны, пока Европа не истощит себя полностью. Тогда Сталин решит, что пора начинать большевизацию Европы... Россия атакует нас, когда мы будем слабы, и нам придется воевать на два фронта, Этого мы можем избежать, если нанесем удар первыми, Тогда наш тыл будет защищен. Я оцениваю боевой потенциал русских еще ниже, чем фюрер».

Геббельс добавляет, что Советский Союз необходимо разбить до того, как Германия начнет массированное вторжение в Британию, используя большое количество авиации. «Большевизм должен быть уничтожен, тогда Британия потеряет последнего союзника на континенте».

Несмотря на далеко идущие планы завоевания Восточной Европы и презрение к Советскому Союзу, Гитлер, подобно императору, испытывал временами беспокойство. Незадолго до объявления войны Геббельс говорил, что Гитлер «живет в неописуемом напряжении». Накануне войны он запишет: «Похоже, фюрер перестал бояться и скоро примет решение».

До самого начала войны очень немногие догадывались о намерениях Гитлера относительно России. Он никому не доверял, даже когда кричал на каждом перекрестке, что целью его жизни является война с Советским Союзом. Однако, как утверждает Геббельс, он панически боялся войны на два фронта. Временами он даже думал, что русские могут помочь ему расправиться с Британией. Гитлер ощущал вполне понятное беспокойство по поводу планов Сталина на будущее, Россия не только поглотила Восточную Польшу, но в июне 1940 года опередила Германию, отторгнув у Румынии Бессарабию и Северную Буковину, что не на шутку встревожило Гитлера, так как это создавало ему проблемы с поставками нефти. Россия также посматривала в сторону Финляндии, откуда получала никель. Гитлер ввел войска в Румынию в качестве «военных советников», а в Финляндию — под предлогом транзита в Норвегию. Затем Франко отказался пропустить немецкие войска через Испанию. Гитлер надеялся, что, если Сталин согласится на его предложение присоединиться к оси Рим-Берлин-Токио, это заставит Черчилля пойти на переговоры. России был предложен Стамбул с Галлипольским полуостровом и Дарданеллами, а также Персия. Однако русские потребовали гораздо больше, чем им было предложено: военные базы в Болгарии, признание их интересов в Финляндии, Румынии и Турции, военно-морскую базу, в Дании, нефтяные районы Египта в Персии. А также вывода немецких войск из Румынии и Финляндии.

Жадность Советов обусловила решение Гитлера. Как и Наполеон, он собирался нанести удар по Британии через Россию. 18 декабря 1940 года он издал Директиву № 21 - «Операция «Барбаросса». «Окончательной целью операции являлось создание барьера между азиатской и европейской территориями России по линии Волга—Архангельск, После этого оставшаяся индустриальная зона России может быть, если необходимо, уничтожена с помощью люфтваффе». (Территория за Уралом должна была войти в Японскую империю.) Операция была назначена на 15 мая 1941 года, но потом была отложена на несколько дней из-за Югославской и Греческой кампаний. (Фюрер отдал приказ «видным историкам» публично заявить, что Наполеон выступил днем позже, чем его войска.[40]) Когда германская армия напала на Россию 22 июня, она застала русские войска врасплох, несмотря на многочисленные попытки Запада предупредить Сталина. Когда немецкий посол объявил, что две страны находятся в состоянии войны, Молотов потрясенно выдохнул: «Чем мы заслужили это?» На рассвете три армейские группировки ударили фронтом шириной 1500 миль. В центре фельдмаршал фон Бок вел к Москве 930 танков, на юго-востоке фельдмаршал Рундштедт шел на Харьков и Курск с 750 танками. У фельдмаршала фон Лееба на северо-востоке было 570 танков, с которыми он шел на Ленинград.

У Гитлера были не очень хорошие отношения с людьми, возглавлявшими операцию «Барбаросса». Главнокомандующий вермахта фельдмаршал фон Браухич видел себя военным советником главы государства, тогда как фюрер считал его всего лишь офицером, выполняющим приказы. Дело усложнял противоречивый характер Браухича, умного и осторожного солдата, человека одновременно слабого и упрямого. К тому же он как продукт первой мировой придерживался привычек не нападения, а обороны. Эти взгляды разделяли и командиры трех армейских групп — Рундштедт, Бок и Лееб, каждому из которых было около шестидесяти. Лееба, баварского дворянина и эксперта по оборонной стратегии, ужасала одна лишь мысль о войне с Россией. Генерал Гальдер, начальник генерального штаба, втайне презирал Гитлера. Он считал основной целью кампании Москву. Эти люди, за исключением разве что Рундштедта, были неспособны работать с Гитлером. Будь на их месте такие люди, как Модель и Шернер, симпатизировавшие Гитлеру, вторжение могло бы закончиться по-другому.

Фельдмаршалы видели своей целью Москву. Гитлер не соглашался. Он говорил Гальдеру: «Только полностью окостеневшие мозги, полные идей, устаревших в прошлом веке, могут видеть какой-то прок в захвате столицы». Он сказал группе генералов в августе 1941-го, что если они и читали Клаузевица, все равно не поняли военной экономики: «Я тоже читал Клаузевица и помню его аксиому — «Сначала уничтожьте армию противника, а потом захватывайте его столицу». При других обстоятельствах он не только мог бы захватить Ленинград, но и отрезать Россию от кавказского и украинского зерна, равно как и от промышленности Донбасса.

Армия вторжения вместе с союзниками насчитывала три миллиона человек — 118 пехотных дивизий, 19 танковых и 15 моторизованных. Германии противостояло 178 дивизий, из которых 40 были моторизованные, а 20 - кавалерийские. 3550 танкам немцев противостояло 10000 русских машин, из которых 2000 были великолепны. У люфтваффе было 3350 самолетов, а у русских 12000, хотя они не могли сравниться с немецкими машинами[41].

Русские пострадали по следующим основным причинам: их армейские группировки были сформированы эшелоном в 250 километрах от границы, а офицерский состав был деморализован (во время террора 1936-1938 гг. погибло больше генералов и полковников, чем за всю войну).

Германским войскам был дан приказ вести себя с особой жестокостью. Женевская конвенция не действовала, и пленных русских не считали «военнопленными», а комиссары расстреливались на месте. Этот приказ был издан немецким командованием 6 июня. Дополнение к Директиве № 33 информировало войска о том, что удержать огромную территорию можно только если «проводить в отношении населения такой террор, который подорвет всякую волю к сопротивлению».

Поначалу наступление шло чрезвычайно быстро, и за десять дней германская армия захватила 150000 человек, 600 пушек и 1200 танков. Пессимистичный по природе генерал Гальдер вынужден был написать в своем дневнике: «Не будет преувеличением сказать, что война с Россией будет выиграна в течение двух недель». Рундштедт вошел в Харьков в сентябре, а весь Крым (за исключением Севастополя) был в руках немцев к середине ноября.

Однако Лееб слишком медленно продвигался в Эстонии. Гитлер приказал Боку послать танковые группы на север и юг для помощи Рундштедту и Леебу. В результате Бок простоял под Смоленском два месяца. Фюрера упрекали в этом, но, возможно, он был и прав. Боку нужно было время для ремонта и заправки подвозимым горючим своих танков, а Рундштедт, получив подкрепление, застал русских врасплох и с силой атаковал их в неожиданных направлениях. На севере Лееб захватил Шлиссельбург, открывавший, путь на Ленинград, однако у него не было приказа захватить город. Танки вернулись к Боку, дав ему возможность продолжить наступление на Москву в рамках операции «Тайфун».

И все же потери немцев на 8 октября составили около полмиллиона человек — больше, чем за Время с сентября 1939 до начала операции «Барбаросса». Осенние дожди превратили дороги в море грязи, не давая возможности подвозить припасы. Как и в 1812 году, Смоленск был самой дальней точкой, в которой можно было создать склады. Однако Бок с группой «Центр» рвался вперед и, окружив, разбил две большие группировки противника под Вязьмой и Брянском, где было захвачено в плен около 600000 человек. Русское правительство эвакуировалось из Москвы. Однако Сталин остался в столице, назначив генерала Жукова командовать обороной города. Гитлер и многие другие, подобно Наполеону, считали, что Россия будет сломлена, если захватить столицу. Бок начал решающий бросок 15 ноября, будучи не больше чем в сорока километрах от Москвы. Но уже начинались Морозы, а дождь сменялся снегом. По причине холодов многие танки вышли из строя. Операция «Тайфун» начала тормозиться, хотя некоторые подразделения были уже в 20 километрах от Москвы. К этому времени у Гудериана, командовавшего танковой армией, осталось 50 машин из 600. Температура понизилась до 35 градусов, и многие танки не могло стрелять. 5 декабря фан Бок перешел к обороне.

К этому времени у немцев было выведено из строя три миллиона человек убитыми, ранеными, больными и обмороженными. Мороз унес больше жизней, чем противник, раненые замерзали насмерть на госпитальных койках. У войск не было достаточного количества зимнего обмундирования (Гитлер ведь обещал, что они вернутся домой к Рождеству). Солярка замерзала в баках, и танки и грузовики не могли ехать, и тогда под двигателями разводили костры, чтобы обогреть. Так же, как и у Наполеона, в немецкой армии пало от голода множество лошадей. Сейчас мало кто знает, что до середины войны вермахт очень широко пользовался гужевым транспортом.

Русские, которые умели справляться с морозами, начали контратаковать. Бойцы (большинство из них были сибиряками), в белых маскировочных костюмах, на лыжах, сминали германские позиции по всему тысячемильному фронту. Казаки действовали, как и в 1812 году, обрывая линии связи и срывая поставки продовольствия, сеяли панику и прорывались временами до самого Смоленска. В немецкой армии многие от мороза теряли руки и ноги, уши и носы.

Все трое командующих армейскими группировками были сняты с должностей, за то что начали отступать без приказа. Гитлер назначил себя главнокомандующим вермахта. В середине декабря Гудериан отступил на 50 миль, мотивируя это тем, что его люди «ничего больше не могли сделать». Он также был немедленно смещен с должности. Гитлер своим приказом запретил какое-либо отступление. Генерал Модель особенно восхищался этим приказом. Он верил, что если бы не фюрер, вермахт могла бы постигнуть судьба «великой армии». Города-крепости (Курск, Таганрог и Новгород), снабжались с воздуха и позволяли себя окружать. Вермахт отчаянными усилиями сдерживал Красную Армию, что тоже вело к большим потерям.

Неудавшийся захват Москвы разволновал Гитлера. Гальдер, начальник Генерального штаба, жаловался, что Гитлер постоянно вмешивался в его работу, что он как профессионал считал личным оскорблением. Об этом он рассказал после войны в своей книге «Гитлер как военачальник». С другой стороны, фюрер считал, что его предали собственные генералы. Лидделл Гарт делит вину поровну, говоря, что «решающим фактором нужно считать август, потраченный Гитлером на споры со своими генералами по поводу дальнейших действий». Лидделл Гарт также утверждает, что операция «Барбаросса» провалилась потому, что мобильность германской армии основывалась на колесах, а не на гусеницах. На грязных осенних дорогах России грузовики, везущие горючее и боеприпасы, не успевали за танками. «Если бы бронесилы сопровождались гусеничным обозом, они бы добрались до жизненных центров России невзирая на грязь». Он подчёркивает, что если бы у Советского Союза были дороги, сравнимые с французскими или хотя бы с югославскими, он был бы захвачен так же быстро, как эти страны. Еще одним фактором он считает недооценку немцами гигантских людских резервов России. При этом Лидделл Гарт ссылается на дневник Гальдера, в котором тот говорит, что вместо ожидаемых двухсот дивизий вермахту противостояли триста шестьдесят.

Еще одной важной причиной был плохой личный контакт между Гитлером и его генералами.

Существуют разные мнения о военных способностях фюрера, однако с декабрьским кризисом он справился лучше, чем его генералы. Трое командующих армейскими группами, будучи скорее старыми, чем пожилыми, не переносили холод и не могли видеть, как страдают их люди. Фюрер, не покидавший Германию, за исключением одного короткого визита в Мариуполь, придерживался другого мнения. Позже он говорил Альберту Шпееру: «Я знал, что отступление будет повторением судьбы Наполеона». И подобно императору он был безразличен к судьбе своих солдат.

По словцам Клаузевица, опасно атаковать опытные войска на их территории, к тому же нападающий должен быть хорошо экипирован. Гитлер мог знать, что его солдаты оборачивают себя газетами ввиду отсутствия зимнего обмундирования, но он был уверен, что его вооружение не уступает русскому. Он не сомневался, что его солдаты способны отразить любую контратаку.

Наполеон утверждал, что поход 1812 года был его самой блестящей кампанией, хотя и кричал при форсировании Березины: «Вот что случается, когда совершать одну ошибку за другой!» Его погубили не зима и не московский пожар, а живучесть русской армии. То, что не стало в полной мере звездным часом императора, могло, по мнению многих наблюдателей, удаться фюреру. Генерал фон Типпельскирх говорил: «В этот критический момент войска вспоминали то, что слышали об отступлении Наполеона из Москвы, и опасались, что, начав отступать, они бы обратились в паническое бегство». Гитлер же утверждал, что спас германскую армию от повторения судьбы французов 130 лет тому назад, хотя в отличие от императора иногда ему приходилось снабжать свои войска по воздуху.

Ни один из них не хотел согласиться, что потерпел поражение. Наполеон упрямо отказывался уходить из Германии, а фюрер до 1944 года не желал признавать российские границы такими, какими они были до операции «Барбаросса». Оба были неспособны к рациональному компромиссу, и эта неспособность стала их приговором.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. BLOCUS CONTINENTAL, FESTUNG EUROPA[42]

Поверив в свои сверхъестественные способности, он решил, что законы для него не существуют... Он боготворил самого себя и ожидал от человечества не только подтверждения своей божественности, но также восхищения и поклонения.

ЛОКХАРТ. ИСТОРИЯ НАПОЛЕОНА БОНАПАРТА. 1829 ГОД

Но Германия... будет Германией только когда она будет главенствовать в Европе. Без власти над Европой мы исчезнем. Германия - это и есть Европа.

ГИТЛЕР - ГЕРМАНУ РАУШНИНГУ. АВГУСТ 1932 ГОДА.

О едином Европейском государстве мечтали с древности. Карл Великий реставрировал Римскую империю, а германцы поддерживали ее подобие до XIX века. Весной 1945-го, во время своего кошмарного краха, фюрер говорил о себе как о последнем шансе Европы, объясняя это так: «Европу нельзя было покорить хорошими манерами и уговорами - я вынужден был изнасиловать ее».

Император считал, что возрождает Западную империю. Его «континентальная система» охватывала площадь, соответствующую нынешнему Европейскому Сообществу. Франция поглотила Бельгию, Голландию, юг Рейнской области, немецкое побережье Северного моря, Пьемонт, Тоскану, папские владения и Иллирию. Наполеон был также протектором Рейнского союза, а его родственники правили Испанией и Италией. Западная Польша была тоже на положении вассала. «Из ничего я стал величайшим правителем мира, - говорил он, - Европа у моих ног».[43]

Гитлер был еще большим поклонником Карла Великого, чем Наполеон, и считал его германцем. В 1942 году он говорил Гиммлеру, что Карл Великий был одним из величайших людей в Истории. Что касается Государства Каролингов, то «в течение многих веков народы Европы считали его преемником империи цезарей». (В Нюрнберге в 1935 году ему подарили копию меча Карла Великого). Его собственная «Великая империя германской нации» охватывала все земли, когда-то управляемые «великим франком». К ним Гитлер планировал присоединить восточные земли до Урала. Под прямым правлением рейха должны были находиться территории до Ла-Манша, включая Голландию, Бельгию и Люксембург; южные границы проходили по Сомме, отсекая половину Бургундии. На севере он намеревался присоединить Данию и Норвегию.

И Гитлер, и Наполеон были достаточно реалистичны, чтобы искать младшего партнера, который помог бы им управлять Европой. Поначалу Наполеон прочил себе в союзники Россию, но у него не получилось договора с царем. Затем он обратил свой взор на Австрию Габсбургов, так как она была готова позволить ему династический брак со своей представительницей. Он надеялся, что этот брак заставит всех европейских монархов признать его. За это Австрия могла ожидать снисходительного обращения, а также новых территорий за счет России. Гитлер в качестве такого союзника избрал фашистскую Италию.

Как уже было показано, и наполеоновская, и нацистская империи подразумевали экспансию и за пределами Европы. Около ста лет назад Эмиль Буржуа написал исследование внешней политики Бонапарта, в котором красноречиво и убедительно утверждал, что она основывалась на тайном стремлении покорить разваливающуюся Оттоманскую империю.

Но Наполеон смотрел дальше Малой Азии, предрекая, что «Англия утратит Индию из-за вторжения третьей страны». (По его мнению, индийцы не были способны сами управлять своей страной. Он говорил, что «они никогда не вырастут, они всегда останутся детьми».) Фюрер тоже грешил фантазиями подобного рода, хотя и не такими серьезными, как Наполеон. К тому же он не возглавил поход на Египет. Однако он начал переговоры с Великими муфтием и имел определенные виды на иракские нефтяные районы. Об Индии он говорил так: «Индийцы единодушны в своем желании стряхнуть британское ярмо. Некоторые из них хотели бы попробовать большевизм, другим больше по душе мы».

Император становился все больше диктатором. Он был одержим собственным величием, ни с кем не желал делить власть, не признавал критики, не говоря уже об оппозиции. Трибунал - последний консультативный орган, оставшийся от конституции Сийеса, превратился в призрак, затем был окончательно упразднен в 1807 году. Сенат был слишком послушен, чтобы подвергать сомнению декреты императора. Министры не работали коллегиально. Гениальные люди, подобные Талейрану и Фуше, были отстранены от дел. Следствие ем было то, что любое действие требовало двойных усилий. С самого начала Наполеон создавал атмосферу страха и недоверия. Во время визита в Париж в 1801 году Сирил Джексон, декан Крайст-Черча[44], будучи под сильным впечатлением от увиденного, говорил, что «цель Бонапарта - вызвать всеобщее подозрение». Сам Наполеон признавал: «Я правлю с помощью страха». В страхе с годами стала пребывать не только Франция, но и вся «Великая империя».

«Наполеон был всегда настороже по поводу амбициозных генералов и общественного недовольства, уничтожая первых и предупреждая появление второго», говорит граф Шапталь, бывший министром внутренних дел в течение пяти лет. Он рассказывает нам, как Наполеон держал дистанцию между собой и своими маршалами, никогда лично не поздравлял их, хотя и осыпал почестями, чтобы поддержать их лояльность. Он добавляет, что Наполеон был окружен приспешниками, которых не любил и которым не доверял. «Будучи недоверчивым по натуре, он требовал беспрекословного, слепого подчинения».

«Знание, добрые чувства, религиозность, энтузиазм были в его глазах «вечным врагом», - говорит мадам де Сталь. Он относился к людям, как к вещам. Меттерних говорил, что император считал, что любые действия диктуются только личным интересом.

«Этот ужасный человек поработил нас, - откликается Декре, министр флота. - Он держал нас в кулаке, иногда стальном, иногда бархатном. Никогда нельзя было знать, чего ожидать завтра. Если уж ты попал к нему в руки, обратного пути не было».

Для того, кто решил сравнивать Наполеона с Гитлером, самый полезный исследователь - Ипполит Адольф Тэн (1828-1893). Этого забытого деятеля Франции девятнадцатого века часто цитируют, но редко читают. Левые не любят его за то, что он не признавал революцию, правые не могут простить, что он осуждал императора. Несомненно, Тэн весьма эксцентричен. (В своей «Истории английской литературы» он утверждает, что англичане имеют большие ступни, так как иначе им трудно было бы ходить по пересеченной местности Британских островов.) Однако его портрет Наполеона весьма своеобразен. Он описывает человека одержимого, себялюбивого иностранца, несущего гибель Франции. Тэн говорит: «Он желал не только осуществлять полный контроль над исполнительной и законодательной властями, но и не мыслил никакого морального авторитета, кроме собственного. Он не признавал общественного мнения, следствием чего явилась невозможность никакой инициативы в любых областях. Будучи хорошим тактиком, он желал иметь спокойный тыл во время своих походов - тыл, в котором не было места враждебным элементам».

В чем императора нельзя обвинить, так это в гитлеровской расистской псевдофилософии. Хотя в некоторых случаях он явно возвышал французов над остальними народами. Он пытался создать в самой Франции новый правящий класс, который должен был основываться на браках между старыми аристократическими семьями и простыми людьми, которые доказали свою ценность режиму. Начальник полиции должен был составлять списки подходящих девушек из благородных семей, указывать их физические и умственные данные, образование, а затем насильно выдавать замуж за подобранных им мужчин. Старые учебные заведения были признаны неблагонадежными, так как проповедовали архаичные принципы. Многие родители протестовали против того, чтобы их детей отдавали в новые школы, где царили полувоенные порядки. Тэн замечает, что эти школы напоминали казармы. В 1808 году у Наполеона был список, содержавший фамилии наиболее известных представителей семей аристократии и среднего класса, чьих сыновей он собирался отправить учиться в военную академию Сен-Сир. Если верить описаниям Тэна, то система образования наполеоновской Франции в значительной степени напоминала тоталитарную систему гитлеровской Германии.[45]

И все же несмотря ни на что наполеоновский режим пользовался поддержкой у широких слоев французов. Большую часть времени он процветал в материальном отношении. Поскольку все военные кампании проводились далеко за пределами страны, гражданское население не страдало от военного положения и всего с ним связанного. До 1813 года существовал также и элемент покорности. Большинство французов предпочитало нервирующей нестабильности 1790-х годов сильную руку. Нет сомнения, что многие из тех, кто внешне был лоялен Наполеону, втайне мечтали о реставрации Бурбонов или республики, но никто не хотел гражданской войны, которая бы этому сопутствовала.

Имперская Франция была не в меньшей степени полицейским государством, чем нацистская Германия. Название и сюжет романа Бальзака «Темное дело» напоминают о Директиве «Ночь и туман» 1941-го, гласившей, что люди, представляющие опасность для государства, могут уничтожаться без суда и следствия. Многие восхищаются так называемым кодексом Наполеона. На самом Деле начало этому своду законов было положено Людовиком XIV. У фюрера не было нужды давать Германии новые законы - в стране и так существовал кодекс похожий на тот, который сегодня имеет ФРГ.

Полиция в империи была еще сильнее, чем при Консульстве. Савари был гораздо жестче, чем Фуше. Новая администрация оказалась весьма эффективной. Оппозиция справа была под контролем - роялисты после казни - Жоржа Кадудаля в 1804 году больше не рисковали плести заговоры, ограничиваясь салонными сплетнями. Правда, были и ревностные католики, которым не нравилось отношение Наполеона к папе. Самыми мощными, хотя и молчаливыми оппонентами режиму Наполеона были Фуше и Талейран, боявшиеся, что этот режим может быть разрушен амбициями своего создателя. До самого конца не было больше попыток переворота, за исключением трагикомического поступка генерала Мале.

Цензура была невыносимой. Постепенно остались, только четыре газеты, разрешенные для выхода в Париже (по сравнению с семьюдесятью тремя в 1799 году). Куцый номер перед опубликованием прочитывался министром полиции. Большинство статей писалось государственными чиновниками, некоторые даже принадлежали перу самого Наполеона. Все британские газеты были запрещены во Франции с 1802 года. «Если бы не было цензуры печати, я не продержался бы и недели»,-говорил император. Театр начали подвергать цензуре в 1800 году, а число театров в столице сократилось до восьми. Торговцам книгами запрещалось продавать любые издания прежде, чем те были, представлены цензорам. Издательства и типографии находились под правительственным контролем с 1810 года, количество книжных магазинов в Париже уменьшилось до 60, и те регулярно инспектировала полиция. Печатники обязывались не печатать материалов, затрагивающих интересы государства. Почтовые отправления регулярно проверялись, частные письма прочитывались. Наполеон не любил интеллектуалов и не доверял им, называя «метафизиками», «идеологистами» и «паразитами». В 1803 году факультет морали и физических наук в университете был закрыт. Императора интересовали литераторы только как свидетели и описатели его славы, однако классический французский театр пользовался его всемерной поддержкой. Он покровительствовал таким композиторам, как Чимароза и Паезиелло. Шатобриан, известный противник режима, мог публиковать свои книги только при условии, чтобы там не было ничего политического.

Наполеон получил поддержку церкви, которую побуждал к изданию декретов, призывавших к смирению. Однако полного контроля над церковью ему достичь не удалось, и его мечта сделать Париж центром христианского мира не осуществилась. Если бы Наполеон смог покорить Россию, тогда он поработил бы и церковь. Он хотел, чтобы понтифик был его подчиненным, готовым выполнять команды по первому знаку. «Мне надо было стать хозяином религии, как будто я ее единственный бог», - говорил он уже на острове Святой Елены. Он хотел византийского папства, в котором папа был бы послушным патриархом. Папа Пий в это время подстрекал католиков к революции и даже цитировал Руссо в своих проповедях, поэтому Наполеон отказался от этой роли. После того как он отказался поддержать Континентальную блокаду, император в 1808 году оккупировал папские государства, аннексировав в мае Рим под предлогом того, что он был частью государства Каролингов. Папа был арестован и в 1811 году подписал конкордат (продиктованный Наполеоном) под действием морфина, данного ему под видом успокоительного средства. Придя в себя, Пий отказался от своей подписи. Его перевели в Фонтенбло, но он продолжал упорствовать. Последняя попытка сломить престарелого понтифика в 1813 году не увенчалась успехом. Удивительно, что после всего этого в 1817 году Пий просил об освобождении императора с острова Святой Елены. Результатом действий Наполеона явилось то, что после 1809 года многие католики стали считать его антихристом. Некоторые священники даже проклинали его войны с амвонов.

Наполеоновский режим был весьма помпезен. В Париже были построены такие сооружения, как Триумфальная арка, Биржа, «Храм Славы» и Одеон, а также проложены улицы Рю-де-Риволи, Рю-де-ла-Пе и Рю-Суфло. Лувр был расширен, кони с собора Святого Марка в Венеции были установлены на воротах Тюильри, а на Вандомской площади была возведена колонна в честь одержанных Наполеоном побед. В Париже были построены новые зернохранилища и скотобойни, чтобы обеспечить рабочий люд столицы дешевой пищей.

Император хотел построить новый Пале-дю-Руа-де-Ром, который должен был по величине превосходить Люксембургский дворец, а также новый оперный театр. В столице проводились великолепные военные парады.

Императорская гвардия - старая гвардия, средняя гвардия и юная гвардия - была надежным защитником режима и его создателя. Он выбирал своих людей с осторожностью и тщательностью, постоянно держа их в поле зрения, не забывая об их продвижении по службе и обеспечении. Ему пришлось скакать впереди своих гвардейцев на многочисленных полях сражений и столь же многочисленных парадах под волнующие, хотя и хрипловатые звуки марша «Песнь прощания» -эту музыку императорского триумфа, которую он любил тихонько мурлыкать себе под нос.

Имперская Франция была на удавление хорошо организована для войны, в какой-то мере даже лучше, чем нацистская Германия. Она справлялась с дефицитом, вызванным Континентальной блокадой, с завидной легкостью. Поскольку сахарный тростник больше не поступал из Вест-Индии, недостаток был восполнен выращиванием сахарной свеклы; отсутствие строевого леса из прибалтийских государств стало было проблемой, однако изобретение составных мачт успешно разрешило ее. Процветала военная промышленность, ее работники освобождались от армейской службы. В 1806 году было выпущено 27000 пушек. Хотя такие порты, как Нант и Бордо, пострадали от сокращения торговли, в промышленности наблюдался настоящий бум. Большой отток мужского населения на военную службу повлек за собой трудности в обработке земли, и в 1809 году император начал эксперименты с рабской рабочей силой, которой являлись австрийские военнопленные, коих, впрочем, было не очень много. Нельзя отрицать, что Франции доставлял большие неприятности королевский флот, окружавший страну со всех сторон.

Несмотря на относительное процветание, чувство, что французская нация является величайшей в мире, несмотря на победные походы «великой армии», побывавшей во всех европейских столицах, в общем ликовании можно было уловить некоторую нервозность. Коррупция и взяточничество были повсеместными. Состояния быстро сколачивались буквально всеми, начиная от семьи императора и кончая последним армейским вербовщиком. Нувориши опасались за свои состояния при каждой новой военной авантюре Наполеона. Полиция была вездесущей, постоянно проверяя самые безобидные заведения и устанавливая невероятные запреты: в тавернах запрещалось дудеть в охотничьи рожки, а женщины, желавшие одеваться в мужскую одежду, обязаны были покупать лицензию. Кругом были провокаторы, выслеживавшие противников режима. Последних арестовывали по ночам, подвергали пыткам и издевательствам, заключали в тюрьму или казнили.

Парижский рабочий класс был разбалован Наполеоном, опасавшимся повторения революции, свидетелем которой он был в молодости. Однако как рабочие, так и крестьяне страдали от воинской повинности. Сыновья состоятельных родителей могли откупиться от службы, наняв за себя другого человека. Цена такой сделки составляла почти десять годовых жалований рабочего. Около девяти процентов рекрутов поступали именно так. Многие отрубали себе пальцы или выкалывали глаз, чтобы избежать службы в армии. За дезертирами охотилась жандармерия, и в 1812 году было поймано около 60000 человек. Часто отцов арестовывавли в качестве заложников, чтобы вынудить скрывающихся в лесах сыновей сдаться властям. Шатобриан описывает, как люди толпились возле вывешиваемых длинных списков приговоренных к смерти, высматривая в них имена детей, братьев, друзей и соседей. В-1813 году император призывал на службу мужчин старше шестидесяти и мальчиков до пятнадцати лет. Позже он сам признавал, что последние годились только для того, чтобы пополнять госпитали и придорожные канавы.

Страна так же страдала от солдат, как и от дезертиров. Париж и все крупные города были наводнены шумными, беспардонными войсками. Они учиняли стычки между собой, нападали на гражданское население, вламывались в винные лавки и насиловали женщин. Никто во Франции не любил красивую форму солдат «великой армии».

Нет нужды говорить, что положение в покоренных странах было куда тяжелей, чем во Франции. Рассчитанная жестокость по отношению к мирному населению позволяла сдерживать рост населения. Наполеон любил, когда ему выказывалось открытое неповиновение. В этих случаях он мог видеть своих противников, и ему было легче сломить их сопротивление. Восстание в Мадриде в 1808 году и жестокое его подавление Мюратом было как раз то, чего он и хотел. В этом же году он информировал своего брата Жозефа, назначенного королем Неаполя: «Мне бы хотелось, чтобы неаполитанцы попробовали поднять бунт. Пока ты не преподашь им урока, тебе не стать их настоящим хозяином». Испанское сопротивление было подавлено с беспощадной жестокостью. Даже там, где была полная покорность, проводились экзекуции, достойные кисти Гойи. Французские завоеватели творили не меньшие бесчинства и в Южной Италии. Грабеж был обычным делом в Испании, Португалии и Неаполе. Такие маршалы, как Сульт, напоминали Геринга в своей страсти к коллекционированию произведений искусства.

Из родни Наполеона в Испании правил Жозеф Бонапарт, в Голландии - Луи Бонапарт, в Вестфалии-Жером Бонапарт, Иоахим Мюрат правил в Неаполе, а Евгений Богарне - в Северной Италии. Первые трое были назначены только потому, что они были братьями Наполеона. Как личности они были слишком незначительны, чтобы их можно было сравнить с гитлеровскими гауляйтерами. Оставшиеся двое были весьма не уровне, несмотря на то, что их назначение тоже состоялось по причине родственных связей с императором: один из них был зятем Наполеона, а второй - приемным сыном. Оба столкнулись с сопротивлением покоренных народов. В Испании коллаборационистов можно было пересчитать по пальцам, и большинство испанцев считали их предателями. В Голландии Луи Бонапарт пытался заполнить свой двор голландцами, взявшись за это, по мнению своего царственного брата, слишком рьяно. Он отказался поддерживать Континентальную блокаду и подвергал обструкции официальных французских представителей. Он принимал американские корабли с английскими товарами и закрывал глаза на контрабанду. В 1810 году он был смещен, а его королевство присоединено к Франции.

Императора много критиковали за то, что он раздавал короны своему семейству. Гейл описывает наполеоновских наместников как «весьма неприятную компанию», и подчеркивает, что противоречие состояло в том, что, по мнению Наполеона, во главе любой нации должен был стоять француз. Император говорил, что «бросает якоря» по всей Европе, чтобы его новая французская монархия была принята по всему свету. В целом ставленники Бонапарта были весьма неэффективны в этом отношении. Только Мюрат и Евгений не требовали присмотра. За остальными наблюдали маршалы, советники и послы. Самым преданным из сателлитов был Фридрих Август из Саксонии. Будучи по-собачьи благодарен, что его сделали Великим князем Варшавским, он надеялся получить польскую корону. Другие германские сателлиты, например, короли Баварии и Вюртемберга, втайне ненавидели своего французского хозяина и были готовы предать его.

Императора поначалу чествовали как освободителя поляков. «Мы молимся на вас, - сказал ему пфальцграф Гнезненский в 1807 году. - Мы возлагаем на вас все наши надежды. На вас, кто создает и разрушает империи, кто возрождает нашу страну». В 1812 году поляки были уверены, что он возродит их древнюю монархию. Однако у него не было ни малейшего желания обижать австрийцев, оккупировавших треть польской территории. Уже будучи на острове Святой Елены, он говорил: «Обстоятельства были сильнее моих желаний. Я надеялся, что возрожденное сильное Польское королевство станет надежным щитом от амбиций русского царя.» На самом деле поляки, за исключением его Прекрасной возлюбленной, княгини Валевской, были для него не больше, чем источник получения денег и пушечного мяса. Он истощил страну настолько, насколько мог.

Пруссию нельзя было назвать в полной мере марионеточным государством, - зато оккупированным - наверняка. Французские гарнизоны стояли повсюду, обеспечиваемые прусскими деньгами (сумма постепенно вы росла до 160 миллионов франков). Император отказывался вывести войска до установления общеевропейского мира - мира, который должен был включать Британию.

Пока оккупированные государства поставляли во Францию людей и денежные средства, система была неэффективной на всех уровнях, несмотря на стремление императора обращать пристальное внимание не только на военные, но и на экономические проблемы. Основной проблемой было снабжение войск. Вне Франции они квартировали, как правило, в сельской местности, это означало, что еда и вино, зерно и скот изымались без всякой компенсации. Все сено шло на корм лошадям, которые иначе бы паслись на ржаных и пшеничных полях (если те не были вытоптаны военными маневрами). Военной полиции на оккупированных территориях не существовало, поэтому вечно пьяные оккупанты могли безнаказанно грабить и насиловать. Обычная полиция, сопровождавшая войска, вела себя таким же образом. Традиционная ненависть немцев к французам пошла не с походов Людовика XIV, а с наполеоновской оккупации. Постоянный набор рекрутов, растущие налоги, конфискация имущества, хищение предметов искусства и - в Австрии и Пруссии — крупные контрибуции. Из призванных на военную службу мало кто возвращался домой, а вернувшиеся рассказывали об ужасных лишениях, которые им пришлось перенести.

Всегда было больше противников режима, чем его сторонников. В Испании это означало полномасштабную войну. В Италии север и центр были сломлены, а в Калабрии шла партизанская война. В Германии ситуация была еще сложнее.

Хотя император и признавал, что немцы ненавидят его, он утверждал, что с его стороны для этого не было повода: «Я мог бы брать с немцев огромные контрибуции, и это было бы справедливо. Однако я не делал этого только из-за моего глубокого уважения к этому народу». Хотя Наполеон вдохновил многих композиторов и драматургов Германии на создание замечательных произведений, как человек он был им ненавистен так же, как и его оккупационная армия. Журналист из Наумбурга по имени Пальм анонимно опубликовал памфлет под названием «Германия в величайшем унижении». Наполеон приказал расстрелять книготорговцев, торгующих этим памфлетом. Пальм, проживавший на нейтральной территории, был схвачен жандармами и расстрелян. Андреас Хофер во главе 40000 горцев решил освободить родной Тироль, но был пойман и казнен. Полковника Дорнберга, безуспешно пытавшегося захватить Кассель, постигла такая же участь. Прусский полковник Шилл без ведома своего короля захватил со своим полком Вестфалию, но был выбит оттуда и уничтожен вместе со своими людьми.

Однако, как говорит Гейл, «что такое казни Палма, Хофера, что такое карательные рейды по городам и селам в Германии и Испании по сравнению с тем, что в наше время творилось на оккупированных гитлеровской армией территориях?!»

Европа при Наполеоне и при Гитлере была одинаково неспокойна, правительства европейских стран постоянно ждали нападения со стороны агрессора. Оба диктатора были уверены, что, для того чтобы их режимы продолжали существовать, необходимы все новые И новые победы. Оба считали собственные страны слугами, с помощью которых можно удовлетворить свои амбиции. Меньше всего их интересовал народ, а иерархические системы, установленные ими в своих странах, были на удивление схожи.

«Берлин должен стать действительным центром Европы, - говорил Гитлер в июле 1941-го. - Эта столица должна быть столицей для каждого». Его «новая Европа» должна была стать империей не меньше, чем наполеоновская. Хотя Гитлер и не захотел становиться «кайзером Адольфом I», он вполне осознавал свою монархическую роль, постоянно черпая идеи в речах Вильгельма II, четыре тома которых были с ним в течение всей войны. Он не был плодовитым и чадолюбивым, как император, и у него не было представительных родственников. В связи с этим он управлял покоренными землями при помощи «рейхскомиссаров», среди которых большинство составляли люди, которых он хорошо и давно знал, такие, как Ганс Франк или Альфред Розенберг. Зейсс-Инкварт делал именно то, что от него требовалось в Голландии, и фюрер описывал его как «человека выдающегося ума, скользкого, как угорь, дружелюбного, но в то же время толстокожего и жесткого». Он не хотел (по крайней мере в Голландии) «германской строгости и дисциплины», которая могла бы помешать популярности. Таких мыслей у него, однако, не возникало по поводу России и Польши. Бывший мюнхенский адвокат Ганс Франк правил польским генерал-губернаторством из Королевского замка на холме Вавель в Кракове, как коррумпированный тиран, а Эрих Кох терроризировал Восточную Пруссию, включающую большой кусок России, с садистской жестокостью, чрезмерной даже по нацистским стандартам. В прошлом гражданин России Альфред Розенберг, которому предназначалось управление восточными территориями, испытывал симпатию к своим «подопечным», однако хозяин не позволял ему ничего, кроме жестоких репрессий (политика, широко применяемая СС). «Вешатель» Рейнхард Гейдрих оказался на удивление слаб в качестве рейхспротектора Богемии, обеспечив чешским рабочим такой высокий уровень жизни, что это встревожило союзников. Фюрер был очень доволен тем, что делал в Норвегии Йозеф Тербовен. Нацистам оказывали ценную помощь коллаборационисты, подобные Видкуну Квислингу в Норвегии, Антону Муссерту в Голландии, Леону Дегрелю в Бельгии и Анте Паве-личу в Хорватии.

Подобно Наполеону, Гитлер имел своих сателлитов. Он видел не только Италию, но и Финляндию, Венгрию, Румынию и «вишистскую» Фракцию с Испанией частью «новой Европы», так же, как и Наполеон хотел, чтобы германские страны и Великое княжество Варшавское стали единой империей. После Муссолини он избрал генерала Антонеску своим йаиболее близким союзником. Адмирал Хорти, венгерский регент, не очень ему нравился, поэтому он заменил его кровожадным Ференцем Салаши с его партией «Звезды и кресты». В процессе замены был убит сын Хорти.

Что касается самой Германии, то жизнь здесь, с чисто потребительской точки зрения, выглядела довольно приличной. Такие предметы роскоши, как Шампан^4 ское, меха, спиртное, парфюмерия в огромных количествах поступала с оккупированных территорий. Национальная экономика теперь была на удивление немилитаризованной, чего нельзя было сказать в 1918 году. Женщин не заставляли работать на фабриках, как в Британии, поскольку было в достатке дешевой рабочей силы. Гигантская бюрократическая машина давала возможность состоятельным людям уклоняться от призыва на военную службу. В таких условиях абсолютизм Гитлера смог вырасти до невероятных размеров.

Каждый жил в вечном страхе перед гестапо. В соответствии с Директивой «Ночь и туман» 1941 года секретные службы получили право арестовывать людей без предупреждения и уничтожать без суда и следствия. Люди исчезали бесследно, стоило им только высказать свое недовольство режимом. Оппозиция склонилась вправо и состояла в основном из людей, близких социально или по крови. Но уже с 1938 года на Гитлера готовились покушения. Гиммлер знал, что что-то происходит, но не принимал все это всерьез. И действительно, по-настоящему серьезные покушения были предприняты только тогда, когда уже было ясно, что Гитлеру грозит поражение в войне. Германские офицеры были законопослушны, пока нацию не потряс 1944 год. Тогда они уподобились императорским паладинам, которые боялись поражения Франции в 1814-м.

Отношения Гитлера с вермахтом были сложными. Офицеры традиционно держались в стороне от политики, а он и совсем лишил их желания лезть не в свое дело, дискредитируя их лидеров. Двое подающих надежды главнокомандующих были уволены со скандалом - как только фельдмаршал фон Бломберг женился на машинистке из военного министерства, пошли слухи, что она позировала для порнографических открыток. Генерала фон Фрича ложно обвинили в гомосексуализме. И в то же время армия в большинстве своем приняла новый режим, так как он давал огромные возможности повышения по службе, особенно в люфтваффе и СС. Однако Гитлеру так и не удалось подчинить себе Генеральный штаб, даже когда в 1941-м он назначил сам себя главнокомандующим. У Генерального штаба до последнего момента были свои идеи, непоколебимо традиционные - желая иметь сильную Германию в границах 1914 года, он не хотел ввязываться ни в какие военные авантюры, не говоря уже о покорении России. В конце концов именно Генштаб пытался убить фюрера в июле 1944-го. Даже после этого неудачного покушения любой, посетивший штаб, вряд ли услышал бы приветствие «Хайль Гитлер!»[46]

Кардинал Пацелли, после того как стал папой в 1939 году, прекрасно понимая, какую опасность для человечества представляет фюрер, выступил посредником между группой немецких генералов и британским правительством в их попытке устранить Гитлера. Фюрер знал, что понтифик - его враг. Он говорил, что если бы он был дуче, то «вошел бы в Ватикан и вышвырнул всех вон». Пий II был готов одеть своих швейцарских гвардейцев в хаки и вооружить их пулеметами для оказания вооруженного сопротивления. Он также написал секретное послание, в котором временно отрекался от папского престола в случае, если его арестует гестапо. Он хотел избежать кризиса, подобного тому, который наступил, когда Наполеон арестовал Пия VII. Когда в 1943 году пал Муссолини, у фюрера были серьезные намерения захватить папу, но он передумал.

В самом рейхе духовенство не отваживалось на открытые выступления, так же, как это было и в наполеоновской Франции. Когда князь фон Гален, епископ Мюнстерский, осудил действия гестапо, Гитлер не рискнул сделать из него мученика. Иногда фюрер вторил Наполеону в его взглядах на роль католицизма: «Церковь почти наверняка необходима народу, это сильный консервативный элемент», После войны Гитлер планировал поставить католицизм на службу национал-социализму.

Фюрер делал определенные попытки создать новую германскую «аристократию». Специальные политические школы были призваны внушать юным арийцам идеалы национал-социализма. «Ученики этих школ будут избраны среди мальчиков и девочек, принадлежавших ко всем классам германского рейха, - провозглашал Гитлер. - Моя цель - создание элиты, здоровой физически, с правильно сформированным характером и мощным интеллектом». При этом ему не составляло большого труда поносить британские школы, которые во многом послужили ему образцом. (Подобные учебные заведения были созданы также в Голландии и Норвегии). Эти «нордические Итоны» выпекали фанатичных нацистов, но едва ли элиту - многие были востребованы в качестве офицеров СС.

Оккупированные страны управлялись рейхскомиссарами или военными комендантами. Полуголодное население этих стран было безропотно в присутствии вермахта и гестапо, безжалостно подавлявших любое сопротивление. Каждая страна должна была поставлять солдат для СС, ставших чём-то вроде «иностранного легиона». Поставляли они также и дешевую рабочую силу.

Некоторым странам, особенно на Востоке, приходилось тяжелее других. Нет сомнения, что фюрер нашел оправдание своему решению стереть Польшу с лица земли в книге «О войне», где Клаузевиц описывает ее как варварское государство, недостойное занимать место в сообществе европейских наций: «В течение ста лет эта страна (Польша) не играла независимой роли в европейской политике, а была всего лишь яблоком раздора... Если Польша не будет разделена, то должна стать русской провинцией». Он с презрением говорит о легкомысленности ее лидеров, считая, что нет ничего странного в таком быстром падении Польши в конце XVIII века. Клаузевиц считал, что рассуждает не как солдат экспансионистской Пруссии Гогенцоллернов, а как человек, пытающийся смотреть правде в глаза, что я привлекало в его книге фюрера.

Померания, Силезия и Познань били включены в рейх, их население Депортировано на территорию, известную как генерал-губернаторство, управляемое как германская колония, а на их место прибыло три четверти миллиона Немцев. Нацистская Оккупация сопровождалась систематическими попытками уничтожить польскую аристократию, интеллигенцию, духовенство. В октябре 1939 года двадцать человек, носивших наиболее известные польские фамилии, были расстреляны в Косьцяне. В ноябре целый факультет Краковского университета был приглашен на собрание по поводу обсуждения академических проблем, затем в полном составе арестован и уничтожен. К октябрю 1941 года семьдесят четыре священника были расстреляны только в одной Познани, а еще четыреста пятьдесят находились в концлагерях - не потому, что были священниками, а потому, что были способны возглавить сопротивление. Все образованные люди, будь они землевладельцы, адвокаты, учителя, стали наиболее вероятными кандидатами на расстрел. Польские евреи сгонялись в гетто, где было уничтожено около трех миллионов человек. Еще больше поляков было угнано для рабского труда в Германию. Любой поляк, находящийся вне пределов генерал-губернаторства, должен был носить на одежде желтую букву «Р», подобно желтой звезде Давида у евреев. По словам фюрера, «у поляка может быть только один хозяин - немец». Политика уничтожения польской нации не увенчалась успехом только благодаря героическому сопротивлению поляков. Можно предположить, что режим, подобный фашистскому, получил бы поддержку поляков, опасающихся господства русских. В оккупированной России и вокруг нее ситуация тоже стала сложной: тогда как Гитлер хотел ввергнуть всех славян в рабство, многие армейские офицеры и даже некоторые нацистские чиновники высокого ранга симпатизировали украинским националистам и русским белоэмигрантам. В целом, однако, как украинцы, так и русские подвергались крайне жестокому обращению.

В конце 1945 года оберштурмбаннфюрер СС Гюнтер д’Алкен при допросе рассказал полковнику Чарлзу Буклерку: «Мы могли собрать миллионную русскую армию и покорить Россию без труда». По его словам, он был назначен для организации этой операции. До начала операции «Барбаросса» был налажен контакт с украинскими националистами, однако после вторжения те все оказались в концлагерях. Миллионы русских, сдававшихся в плен в 1941 году, и многие попавшие в плен позже сделали это из-за неверия в марксистский социализм. Альфред Розенберг, балтийский немец, назначенный рейхсминистром по Востоку, настаивал на том, что Россия должна быть разделена по национальному признаку, как это пытались сделать после Брест-Литовского мирного договора в 1918 году. Фюрер хотел видеть четыре рейхскомиссариата — Остландский, Украинский, Кавказский и Псковский, населенные расой славянских рабов, управляемых германскими землевладельцами. Он охотно разрешил создание антисоветской армии генерала Власова, хотя она и считалась армией второго сорта и была хуже оснащена. Д’Алкен был убежден, что если бы с населением обращались по-другому, то можно было бы рекрутировать гораздо большее количество людей, в результате чего Германия могла бы выиграть войну еще в 1943-м.[47]

Евреям не приходилось ждать пощады. Без сомнения, их уничтожение было одним из самых сильных желаний Гитлера. Еще до 1941 года у него мелькала мысль депортировать их со своей территории в какое-нибудь отдаленное место, вроде Мадагаскара, вместо того, чтобы убивать их. Однако огромный рост его империи сделал это невозможным. Шрамм говорит, что «никто не мог сравниться с ним в скорости, с какой он позволил своему антисемитизму превратиться в манию, как у средневекового человека, которому повсюду мерещится дьявол». Трудно найти объяснение причин такого ярого антисемитизма.

Существует теория, что по-настоящему ответственность за «окончательное решение» (систематическое уничтожение евреев) лежит не на фюрере, а на Гиммлере. По этой теории, рейхсфюрер начал проводить эту политику без ведома Гитлера, однако такие же методы применялись и раньше, и не только в отношении польской элиты. Он никогда не испытывал жалости к тем, кто не подходил для его идеального расистского мира: в 1939-м в Германии начали уничтожать в газовых камерах умственно отсталых людей, и тысячи были убиты до того, как протесты религиозных лидеров остановили эту практику. Еще одна раса, кроме евреев, подвергалась систематическому истреблению: по всей империи в газовых камерах уничтожались цыгане. Таким образом было истреблено 25 процентов всего цыганского народа. Трудно поверить, что всевидящее око Гитлера не замечало происходящего в рейхе.

При Наполеоне не было такого уничтожения евреев, как при Гитлере. Кроме того, что Наполеон был весьма благосклонен к евреям, он никогда не довлел над Фуше, как фюрер над Гиммлером. Фуше мог быть отвратительным, но он был самостоятельным персонажем. Гиммлер без Гитлера - никто.

Обе империи стали крупным достижением своих создателей, несмотря на то, что принесли много горя народам Европы. Однако, как будет показано ниже, вскоре они начали создавать проблем больше, чем решать. Для того чтобы держать в повиновении покоренные народы, требовались многотысячные армии и гигантский чиновничий аппарат. В течение всего своего существования Континентальная блокада и крепость Европа сами сеяли семена своего будущего краха.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЯЗВЫ

Никакое завоевание не может быть завершено слишком быстро.

КЛАУЗЕВИЦ. О ВОЙНЕ

Нельзя забывать, что Наполеон, хотя и был профессиональным стратегом, был настолько загипнотизирован собственными успехами, что сделал одни и те же роковые ошибки в одном и том же месте.

СЭР БЭЗИЛ ЛИДДЕЛЛ ГАРТ. ДРУГАЯ СТОРОНА ХОЛМА

И Наполеон, и Гитлер воевали на два фронта. Как уже было сказано, «испанская язва» Наполеона (вместе с постоянной угрозой со стороны Британии) повлияла на решение напасть на Россию в 1812 году, с тем чтобы избежать двойного конфликта. Фюрер тоже думал, что успешное вторжение в Россию даст ему возможность уничтожить Британию. Оба потерпели сокрушительное поражение. Неспособность мирного урегулирования хотя бы на одном из фронтов оказалась самоубийственной.

Уже будучи на острове Святой Елены, император признавал: «Неудачная война в Испании погубила меня. Она уничтожила мою репутацию в Европе, усложнила обстановку и обучила британскую армию. Можно сказать, что я сам обучил англичан на полуострове».

Ситуация требовала личного присутствия Наполеона, однако он не мог найти для этого времени. Клаузевиц считает, что он мог бы справиться с Испанией в 1808 году, несмотря на английскую интервенцию. Однако не решился проигнорировать Австрию. Он также считает, что французы могли остаться на полуострове только потому, что у них было «огромное моральное и физическое преимущество перед австрийцами».

Наибольшее беспокойство в Испании Наполеону доставлял не Веллингтон, а местные партизаны. Клаузевиц подчеркивает огромный потенциал партизанский войны, которую ему самому пришлось увидеть в России: «Испанцы своим упорным сопротивлением показали, что может быть, когда на борьбу поднимается весь народ». Гитлер, судя по всему, считал, что марксизм уничтожил русский национализм. Эта ошибка дорого ему обошлась. Подобно императору, недооценившему поляков, фюрер отметал любую мысль о том, что можно получить поддержку от украинских националистов и русских антикоммунистов.

Императорский брат Жозеф - «Дон Хосе Примеро»[48] - плохо подходил на роль короля Испании, точно так же, как его маршалы не могли сравняться с Веллингтоном, который был великолепным военачальником, одинаково сильным как в стратегии, так и в тактике. Ситуация постоянно ухудшалась. По словам Клаузевица, «в Испании война стала всенародным делом». Он считает, что в 1812 году пример испанцев вдохновил русских. Наполеон говорил: «Испанцы в массе действовали, как один человек». Он осознал эту проблему в самом начале ее возникновения. «Для умиротворения Испании необходимо применять самые серьезные меры, - говорил он, - а ни один испанец не поддерживает меня». Во время Австрийской кампании 1809 года весь Пиренейский полуостров превратился в зону боевых действий. Можно сказать, что за каждым кустом стояла пушка. В бесчисленных маленьких сражениях и кампаниях было задействовано почти 300000 французских солдат.

Испанские регулярные войска, противостоявшие французам, находились под командованием отставных генералов. В результате их били снова и снова. Однако для французов это были пирровы победы, так как разбитые войска пополняли партизанские отряды. Количество французов, гибнувших в Испании, приближалось к сотне в день с 1809 по 1814 год, а всего число жертв составило 180000 человек. На счету Веллингтона за это время было 45000 вместе с пленными.

Основой задачей Британии было поддерживать и воодушевлять партизан. Обычно Веллингтон встречал стотысячное французское войско с отрядом не более 20 тыс. человек. Он ставил себе целью превратить страну в пустыню и деморализовать противника, заставив его голодать. К несчастью для Наполеона, его командиры были неспособны на скоординированные действия, считая друг друга соперниками и пытаясь урвать себе львиную долю денег, амуниции и людей. Со временем они разлагались и начинали жить, как сатрапы. (Питер Гейл говорит, что Испания была «местом, где было очень хорошо вырабатывать неподчинение у маршалов».) Наполеон не мог контролировать их, будучи за тысячи миль. Он не мог не признать, что его обычная система снабжения своих войск - разграбление страны - не сработала. В отличие от британцев, чьи обозы составляли шесть тысяч навьюченных мулов и которые систематически Снабжались с моря, у французов было только то, что они могли найти в своих походных ранцах. Политика Веллингтона, который поддерживал партизан и оставлял за собой выжженную землю, оказалась смертельной для французов. Он мог перемещаться с небольшим отрядом по территории Испании куда хотел, а французам приходилось тратить огромные средства и силы, чтобы охранять свои разросшиеся коммуникации.

В июле 1809 года Веллингтон нанес поражение маршалу Виктору при Талавере, хотя потом ему и пришлось отступить в Португалию, преследуемому превосходящими французскими силами. После разгрома Австрии император смог посвятить больше времени испанской проблеме (до 1812 года), хотя сам и не принял командование. Он послал Массену вытеснить англичан с их португальской базы. Веллингтон вышел на позиции вблизи Лиссабона. Массена был остановлен и через месяц вынужден был убраться восвояси, так как его войска начали голодать.

В это время партизаны стали еще более активными, держа связанными те войска, которые должны были воевать с Веллингтоном. Только 90000 человек обороняли дорогу, ведущую во Францию. В Андалусии потребовалась вся армия Сульта, в результате некому было помочь Мармону, заменившему Массену. К 1811 году в Испании было 370000 французских солдат. Однако за следующий год Веллингтон захватил Сьюдад-Родриго и затем Бадахос, в июле разбил Мармона в Саламанке, после чего оккупировал Мадрид. Французы сконцентрировали свои силы и выбили его оттуда, в результате чего не смогли сдерживать партизан в остальных районах страны. Они еще больше ослабли после того, как император вывел часть войск с полуострова, когда началось отступление из Москвы. Конец наступил летом 1813 года, когда маршал Журдан был полностью разбит при Виттории.

Даже Жозеф Бонапарт жаловался на «ужасное обращение», которому подвергалось мирное население. Однажды даже император впал в отчаяние, когда один из офицеров Мармона приехал к нему в начале 1812 года и описал ситуацию в стране. Он пытался выяснить возможность перемирия с Англией и Испанией, однако прервал переговоры после того, как англичане начали настаивать на реставрации Бурбонов.

Но были язвы и поменьше. Люди стали забывать, что Наполеону мешал еще один южноевропейский фронт. Неаполитанские Бурбоны нашли убежище в Палермо, где их защищали не только королевский флот, но и британская армия. Последняя в любой момент могла начать вторжение, как она сделала это в 1806 году, когда экспедиционные силы нанесли поражение превосходящему числу французов в Калабрии. Ситуация несколько исправилась, когда королем Неаполя стал Мюрат. И все равно партизанская война продолжалась, связывая руки 50000 французов.

Поскольку Британия господствовала на море, она могла высаживать свои десанты где и когда считала нужным. Одна такая высадка имела место в 1809 году, когда возобновилась война между Францией и Австрией. Генерал лорд Четем, кузен покойного Уильяма Питта, попробовал захватить остров на голландском побережье, однако в его отряде разразилась эпидемия, унесшая тысячи жизней, после чего Четем отвел своих людей обратно на базу. Хотя эта экспедиция и оказалась неудачной, она продемонстрировала уязвимость Континентальной блокады.

Не стоит говорить, что русский фронт был величайшей военной язвой фюрера. За время войны не менее миллиона немцев одновременно находились на Восточном фронте. В 1942 Году 72 процента вермахта и две пятых люфтваффе базировались в России.

После неудачной попытки разбить Красную Армию 1941-м, многие командиры советовали отступить. Рундштедт говорил Гитлеру, что можно довольствоваться Польшей, но, подобно Наполеону, фюрер был уверен, что ему нужны новые победы, чтобы сохранить свое господство над Европой. Он набирал все больше и больше рекрутов, а германские фабрики выпускали огромное количество оружия; в 1942 году численность вермахта достигла трех миллионов человек, а выпуск вооружения удвоился. 5 апреля вышла директива фюрера за номером 41, в которой северным армиям был дан приказ взять Ленинград, а южным - форсировать Дон, взять под охрану кавказские нефтяные районы и отрезать от них Россию. Этот амбициозный проект, детище Гитлера, как это ни странно, оказался ближе к успеху, чем ожидалось. В начале лета 1941 года Красная Армия терпела поражение за поражением. (К концу года она потеряла семь миллионов человек.) К концу июля немцы были уже за Доном, часть их войск шла на Сталинград, а другая двигалась к Кавказу.

Подобно испанской кампании Наполеона, военные действия армии Гитлера управлялись издалека. Однако, в отличие от императора, он не отсиживался во дворце, а руководил войсками из прифронтового командного пункта в Виннице на Украине. Он был настроен более оптимистично, чем император. Однако не все было безмятежно - очень много неприятностей ему доставляли действия партизан, а также большие потери среди его отборных войск.

Фюрер понял, что «бандиты» представляют не меньшую опасность, чем Красная Армия. В Директиве № 46 от 18 августа 1942 года он приказывал обращаться с местным населением «сурово, но справедливо», не забывая об удовлетворении его самых насущных потребностей. В противном случае они пополнили бы отряды партизан. Однако он предостерегал от доверия к местному населению.

Русские не захотели сдать Сталинград, потеря которого означала бы разделение страны надвое. Немцы начали атаку 1 сентября. Русские обороняли город с поразительной стойкостью, отстреливаясь из корпусов заводов и фабрик, когда все здания вокруг уже превращались в дымящиеся руины. Бои шли в шахтах лифтов, подвалах и канализационных коллекторах.

Красная Армия сконцентрировала у Сталинграда почти тысячу танков и миллион человек, превысив численность немецких войск в этом районе вдвое. 19-20 ноября они взяли в клещи армию немцев численностью 250000 человек. Фюрер наделся спасти ситуацию и приказал командующему, генералу Паулюсу, держаться, получая снабжение по воздуху, как было предыдущей зимой. Эта задача оказалась не по зубам люфтваффе, и хотя контрнаступление Манштейна позволило продвинуться на целых сорок миль, к Рождеству оно захлебнулось. Несмотря на то, что его произвели и фельдмаршалы (в надежде, что это вдохновит его скорее совершить самоубийство, чем сдаться), Паулюс сдался 30 января 1943 года вместе с двадцатью четырьмя генералами. К этому времени немцам удалось уйти с Кавказа, хотя и не без сложностей.

Наиболее думающие и информированные германские офицеры понимали, что эту войну выиграть невозможно. И все же вермахт, хотя и оборонял фронт шириной в 1200 миль, был достаточно грозен и хорошо управляем. Если Геринг и был прав, когда говорил Геббельсу в 1943 году, что «фюрер постарел на пятнадцать лет за три с половиной года войны», Гитлер по-прежнему был полон решимости продолжать борьбу. Русские войска клином вдавились в германский фронт возле Курска, и в июле 1943 года 64 дивизии вермахта начали операцию «Цитадель». Однако огонь русских танков расшибал броню «тигров», «пантер» и «ферди-нандов». Через неделю немцы вынуждены были остановить свое наступление, потеряв около 2500 танков. Провал «Цитадели» означал, что русский фронт Гитлера не имеет перспективы. К концу 1943 года он отодвинулся назад на 250 миль. Русские вернули такие ключевые пункты, как Смоленск, Брянск, Киев и Харьков, изолировав немецкие и румынские войска в Крыму.

Подобно императору, фюрер имел и другие фронты - не такие значительные, но, без сомнения, стоящие больших средств. Самым значительным из них был атлантический, где немцы при помощи своих субмарин почти преуспели в попытке блокировать поставки в Англию. Хотя фюрер и не был способен контролировать реальные боевые действия, он мог диктовать стратегию, подчеркивая в своей Директиве № 23 в феврале 1941 года, что потопленный транспорт более важен, чем нападение на вражеский военный корабль, а постоянное использование минных полей не менее эффективно, чем торпедирование: «Путем уменьшения общего тоннажа вражеских судов будет не только усилена блокада, но и вражеские операции в Европе и Африке окажутся под угрозой»; Британия не могла справиться с подлодками до весны 1943 года, да и тогда ей удалось это только с помощью американцев.

На суше итальянцы преподнесли Гитлеру еще два фронта, вовлекшие его в боевые действия в Северной Африке, а затем и в самой Италии, перейдя на другую сторону, после того как союзники захватили страну. В январе 1941-го фюрер решил оказать помощь Италии «по соображениям стратегическим, политическим и психологическим». Генерал-лейтенант Эрвин Роммель прибыл в Ливию в следующем месяце с отрядом, который впоследствии получил название Африканского корпуса." Боевые действия он начал в день своей высадки. Уступая врагу в численности, имея гораздо меньшее количество танков (иногда вместо них использовались закамуфлированные «фольксвагены»), его немецко-итальянское войско громило англичан то тут, то Гам, в результате изгнав их из Ливии. В июне 1942-го ой овладел опорным пунктом Тобрук, важность которого была не только стратегической, но и психологической, после чего Гитлер произвел его в фельдмаршалы. Он готовился к захвату Египта, имея своей целью Суэцкий канал. Абвер готовил массу разных операций, планируя даже использовать племена туарегов в Сахаре для борьбы с англичанами.

Однако фюрер не был готов к тому, чтобы сделать Северную Африку основным фронтом. Он обещал послать туда крупное подкрепление, но оно так и не прибыло. Если бы подкрепление прислали, по мнению Роммеля, к весне 1942-го можно было бы разбить англичан в Египте, выдвинуться в Ирак и отрезать русских от Баеры. Не стал фюрер, несмотря на призывы Йодля, и пытаться захватить Мальту, на которой базировались британские подлодки, блокировавшие снабжение Африканского корпуса. Всякая надежда на захват Египта и Суэцкого канала исчезла при Эль-Аламейне осенью 1942 года, когда Монтгомери с огромным количеством людей, вооружения и самолетов блокировал и наголову разбил немцев.

Безусловно, в Эрвине Роммеле было что-то от наполеоновских маршалов; и это касается не только его солдатских качеств. Влияние фюрера на него было таким же, как влияние Наполеона на некоторых его командиров. Во многих кинороликах его можно видеть рядом с Гитлером. Благодаря доктору Геббельсу, назвавшему Роммеля «достойным подражания», после взятия Тобрука тот стал всеобщим любимцем. Фюрер всячески приветствовал прославление нацистского героя. Наполеон никогда бы не позволил себе этого, так как был чрезвычайно ревнив.

Успех Роммеля убедил Гитлера в том, что Северную Африку необходимо удержать и что это можно сделать (иллюзия, усилившаяся после разгрома американцев у Кассерина в феврале 1943 года, после вторжения англичан и американцев в Тунис). Роммель покинул Африку в связи с болезнью в марте и не мог предотвратить поражения и сдачи Африканского корпуса в мае. Фюрер потерял 240000 ветеранов, которые в другом месте могли бы быть для него весьма ценными.

Англо-американское вторжение в Италию во второй половине 1943 года повлекло за собой смещение Муссолини королем Виктором Эммануилом III. Хотя итальянцы и перешли на другую сторону, мастерство фельдмаршала Кессельринга - гораздо более талантливого полководца, чем Роммель, которого можно было бы назвать немецким Веллингтоном - надолго отлучило союзников от Италии.

Часто забывают о важности Балкан для фюрера. Он всегда боялся, что союзники нанесут удар именно здесь, чтобы облегчить положение России. Особенно эти опасения усилились после поражения Африканского корпуса. Уинстон Черчилль хотел, чтобы высадка состоялась в «мягком подбрюшье Европы», в Югославии, а не в Италии. Югославские партизаны сражались с немцами с 1941 года, связывая большое количество германских войск. Надо сказать, что оккупанты получали поддержку от хорватов и усташей, а также от многих офицеров старой австро-венгерской армии, желавших отомстить сербам за унижение 1918 года. Могли они также рассчитывать на поддержку болгарских ВВС и албанской Скандербегской дивизии СС. Однако горы и леса были идеальны для партизанской войны. Даже отборные альпийские стрелки не могли остановить действия партизан. Гитлер не отваживался вывести войска с территории, так близко расположенной к итальянским и румынским нефтяным полям. Опыт России напоминал ему, что партизаны не менее опасны, чем регулярная армия.

Венгрия могла стать еще одной ахиллесовой, пятой. Венгерские аристократы, правившие страной, не испытывали большой симпатии к Гитлеру, хотя большевизм ненавидели еще больше. Фюрер инстинктивно не любил их и не доверял. Особенно ему не нравился вычурный старомодный немецкий язык, на котором писал ему свои послания регент адмирал Хорти. Он не мог забыть, как в 1941 году премьер-министр князь Телеки застрелился в знак протеста после того, как его страну вынудили принять участие в оккупации Югославии. Почти такое же беспокойство Гитлер испытывал по поводу Карпат, контроль над которыми был необходим для успешной обороны Балкан. Весной 1944 года он оккупировал территорию Венгрии.

На последних стадиях своей карьеры Наполеон и Гитлер настолько растянули все свои фронты, что им требовалось все больше и больше людей. Оба применяли национальную широкомасштабную стратегию. В такой ситуации они не могли преуспеть. Годы конфликта истощили их страны, подорвали боевой дух их армий, в то время как сами они становились более самоуверенными и оторванными от действительности, что мешало им правильно действовать. Они утратили всяческую гибкость - и политическую, и дипломатическую.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ВОЙНЫ НАЦИЙ - 1813 И 1944

Гитлер настолько разрывался между Африкой, и Россией, что это стало для него неразрешимой дилеммой, повлекшей за собой крах, подобный наполеоновскому.

СЭР БЭЗИЛ ЛИДДЕЛЛ ГАРТ. СТРАТЕГИЯ

Клаузевиц одобрил бы попытки Гитлера в начале его карьеры использовать вооруженные силы в качестве инструмента политики, но наверняка обратил бы внимание на то, что неограниченный характер его устремлений превратил войну в тотальную, в результате чего он стал неспособен управлять событиями.

СЭР МАЙКЛ ГОВАРД. ВЛИЯНИЕ КЛАУЗЕВИЦА

В конце концов император и фюрер оказались в окружении коалиций гораздо более мощных, чем их собственные. Несмотря на это они продолжали бороться до самого конца, и были моменты, когда об исходе войны нельзя было судить наверняка. В 1813 году, имея на одном фронте Россию, Австрию, Пруссию и Швецию, а на другом — Британию и Испанию, Наполеон имел все же шанс победить на первом фронте и сдержать второй; невзирая на поражение в России противники продолжали его бояться. После неудач в Германии у него еще была возможность сохранить большую часть своей империи.

Он сражался за свою империю, за свою мечту о европейской монархии, хотя и объединил почти всю Европу против себя. Гитлер тоже сражался за свою империю, за свою гегемонию, становясь в позу главного борца с большевизмом на континенте. Если бы император отступил за «естественные границы» Франции (Рейн, Альпы и Пиренеи) в первые месяцы 1813-го, до того как у его врагов появилось время мобилизовать свои силы, Россия, Пруссия и Австрия отстали бы от него, занявшись разграблением Восточной Европы и Германии. Несмотря на требование союзников о безоговорочной сдаче в январе 1943-го, если бы Гитлер отступил к границам 1941 года в Польше, Сталин мог бы прийти к соглашению с ним, сконцентрировав впоследствии свои усилия на Ближнем Востоке. Однако ни Наполеон, ни Гитлер не рискнули нанести такой удар по своему престижу. Оба знали, что окружающие жаждут мира, но боялись, что если он наступит, то покоренные народы начнут требовать политических свобод. Ни один из них не потерпел бы сокращения своих территорий.

В случае с Гитлером ситуация отличалась его отношениями с Америкой. Хотя Соединенные Штаты вступили в войну с Британией в 1812 году из-за вмешательства в их морскую торговлю, большинство североамериканцев недолюбливали Наполеона. Однако их было слишком мало, они были слишком бедны и слишком далеки. В 1940-м все было совсем не так. Как предсказывал Бисмарк, решающим фактором в XX веке было то, что американцы говорят по-английски, несмотря на то, что многие из них предпочитают оставаться в стороне от европейских конфликтов. В данном случае не они объявили войну фюреру, а он им, причем сделал так из преданности своему японскому союзнику. Это было еще худшей ошибкой, чем вторжение в Россию, и это обусловило его поражение, в противном случае, он, без сомнения, сдержал бы Британию и покорил Советский Союз. Однако фюрер не сдавался до самого последнего момента, даже когда англо-американские силы высадились в Европе в День «Д» в 1944 году. Не отвернись от него удача, он бы смог их разбить прямо на пляжах; только когда союзники разбили немецкие плацдармы, поражение стало неминуемо. Подобно Наполеону, он никогда не согласился, бы добровольно закончить войну. А с января 1943 года союзники соглашались только на безоговорочную капитуляцию.

Наполеон всегда рассчитывал ошеломить врага быстрым наступлением. По словам Клаузевица, «конечная цель — политика, а война только средство для ее достижения». Однако в 1944 году, если не раньше, фюрер разошелся в этом вопросе с Наполеоном, хотя и не перестал быть игроком. Понимая, что война проиграна, но отказываясь сдаться, Гитлер перестал следовать Клаузевицу, продолжая, однако, почитывать его для «тактического вдохновения». Он обратился к самому яростному критику Клаузевица генералу Эриху фон Людендорфу, который в 1916-1918 годах главенствовал в германском Верховном командовании. Генерал не принимал веры Клаузевица в политические цели, утверждая, что война является целью сама по себе -«выражением воли нации к жизни». Это стало и убеждением Гитлера...

В декабре 1812 года в штаб-квартиру генерала Йорка фон Вартенберга в Восточной Пруссии прибыл офицер. Он привез послание от начальника штаба русских, в котором говорилось, что русские войска готовы отрезать пруссаков. Узнав офицера, генерал закричал: «Прочь!» Этим офицером был майор фон Клаузевиц. Однако прочитав письмо, а затем выслушав гостя, фон Вартенберг согласился отвести свои полки к русским. Пруссия формально Находилась по-прежнему в союзе с Францией, но Вартенберг решил выполнить задуманное, хотя бы это и стоило ему головы. Три месяца спустя прусский король встретился с царем на границе, где оба разразились слезами и бросились друг к другу в объятия. 28 марта 1813 года Фридрих Вильгельм III объявил войну Франции, а Евгений Богарне, вместо того чтобы сжечь Берлин, как приказывал ему отчим, отвел свои войска за Эльбу.

Поражение Наполеона в России и разгром «великой армии» означали удар не только физический, но и моральный. Наполеона можно было разбить. Наиболее сильно осознание этого факта повлияло на немцев, которые уже много лет мечтали избавиться от кровопийц-французов с их расквартированием, конфискациями, мобилизацией и расстрельными командами. Генерал Витгенштейн направил из России послание, адресованное всем немцам, в котором говорил, что в народной войне не будет больше классовых противоречий. «Немцы! Ряды прусской армии открыты для вас. Дети рабочих будут сражаться бок о бок с детьми королей. Классовые различия будут уничтожены словами: «Король, Свобода, Честь и Страна!» Это был почти язык французской революции, но с точностью до наоборот. По всей Германии поднялась волна национализма, распевались патриотические песни и убивались французские солдаты, каждую ночь партизанские отряды совершали нападения на объекты французов. Официальные французские представители начали в спешке покидать Кассель с тем скарбом, который успели погрузить в кареты.

Пруссия и Россия начали мобилизацию весной. Это навело Бернадота на мысль, что можно попытаться отомстить старому обидчику. Швеция — «балтийская Пруссия» — поставляла отличных солдат, 35000 которых и высадились при Штральзунде, чтобы пройтц через Мекленбург и присоединиться к союзникам. В то же время Веллингтон продолжал свое неумолимое движение через Испанию к Пиренеям.

Однако императору был далеко не побежден. Несмотря на поражение в России, он собрал новую армию быстрее, чем его противники сумели провести мобилизацию — половина русских была по-прежнему по другую сторону. Вислы, а пруссаки не могли набраться сил. На бумаге все выглядело для Наполеона не так уж плохо: полевая армия в 150000 человек и 372 пушки, плюс еще 75000 человек и 85 пушек в гарнизонах. Не войска Наполеона — это были уже не ветераны, а большинству солдат не исполнилось и пятнадцати лет. Кавалерия его была далека от прежней — 8000 сабель на третьесортных лошадях, что являлось следствием крупных потерь лошадей в России.

Меттерних был не слишком уверен, что с Наполеоном покончено, и надеялся обеспечить свое будущее династическим браком, который сделал бы его зятем императора. В любом случае, австрийский канцлер чувствовал беспокойство по поводу амбиций Пруссии и нового германского национализма и боялся, что интервенция русских в Европу нарушит баланс сил. Он даже готов был гарантировать сохранение Рейнского союза (включая бонапартистскую Вестфалию), но Франция должна была отдать Варшаву, Ломбардию и Иллирию Австрии.

Император был готов к концу апреля 1813 года, собрав войска в Майнце. Как обычно, он планировал нанести удар как можно скорее: нацелившись на Данциг, форсировать Эльбу, взять под контроль мосты на нижней Висле и рассечь связь между Россией и Пруссией. Он надеялся разбить их до того, как вмешается Австрия. Он не брал в расчет ни слабую подготовку своих солдат, ни убогость кавалерии. Он не мог теперь посылать перед собой легкую конницу, как делал это в былые годы.

Двигаясь быстро, как всегда, он пересек Заале и вошел в Саксонию, где союзники оккупировали Дрезден — столицу короля Фридриха Августа. 1-2 мая треть снарядов, заряженных картечью, оказалась непригодной, однако это не помешало ему разбить Витгенштейна и Блюхера под Лютценом, так что им пришлось отступить за Эльбу. (Майор фон Клаузевиц в этом сражении получил ранение.) Враг, однако, показал себя с очень хорошей стороны, заставив французов понести большие потери, не допустив при этом попадания в плен ни одного из своих солдат. Не потерял он и ни одной пушки. 6 мая император вошел в Дрезден и восстановил Фридриха Августа. Три недели спустя под Баутценом он снова нанес поражение союзникам, хотя и потерял 15000 человек против 10000 солдат противника. Если бы Ней правильно выполнял его приказы, он мог бы безусловно уничтожить врага. Император проворчал, что звезда того клонится к закату. Особенно он был неприятно удивлен яростью и упорством, с которыми сражались пруссаки, прокомментировав: «Эти животные, похоже, чему-то научились». Пруссаки ушли с поля боя, как с парада, и все же больше врагов у императора по ту сторону Эльбы не оставалось.

«Вольный город Гамбург» оказался достаточно неумным и недальновидным, чтобы во всеуслышание объявить о своей враждебности к императору и выйти из Рейнского союза. Даву оккупировал город, конфиско-вав все фонды гамбургского банка, а затем разрушил пригороды, чтобы освободить место для земляных работ и строительства укреплений. Зверства, творимые войсками сурового маршала, были так велики, что гамбургцы мстили за ни даже в 1870 году.

4 июня император заключил в Плейсвице перемирие на два месяца, совершив этим роковую ошибку. Онсогласился на это перемирие только потому, что ожидал подкрепления из Италии — в основном кавалерию. Прибыло 65000 пехотинцев и всего 2000 всадников. Если бы он продолжил преследовать Витгенштейна и Блюхера в Богемии, он наверняка разгромил бы их, что повлекло бы за собой распад коалиции. Теперь же союзники получили возможность мобилизовать большое количество людей и дождаться перехода Австрии на их сторону.

По мнению Клаузевица, император ошибался, когда думал, что сможет обманывать Бернадота и Блюхера мнимой оборонной тактикой. При этом он не учел очень существенный фактор - ненависть пруссаков к французам.

Меттерних назначил свою цену во дворце Марко-лини в Дрездене 26 июля, во время встречи, которая длилась несколько часов. Наполеон ответил ему: «Итак, вы хотите войны. Хорошо, вы получите ее!». Он продолжал, что, если бы не возможность австрийской интервенции, для него не составило бы труда заключить мир с Россией и Пруссией. Австрийский канцлер снова и снова напоминал ему, что мира хотят все, а особенно французская армия. Император яростно настаивал: «Я скорее умру, чем сдам хотя бы дюйм территории! Рожденные на троне могут позволить себе быть битыми двадцать раз, не потеряв при этом короны. Я не могу этого, поскольку сам сделал себя!» Меттерних продолжал убеждать его, что французская армия состоит в большей части из детей, что, когда их перебьют, императору больше некого будет набирать. Наполеон взорвался: «Такому человеку, как мне, ничего не стоит пожертвовать миллионами людей. Если меня разобьют, я похороню весь мир вместе с собой!» (В реальности он мог бы сохранить за собой французский трон, если бы расстался с «Великой империей», но при этом он наверняка потерял бы свою абсолютную власть. Когда он был вынужден гарантировать конституцию во время «Ста дней», то сделал это, проворчав, что никогда бы не вернулся, если бы мог предвидеть такое унижение.) Австрийский канцлер уговаривал его распахнуть окна, чтобы его можно было услышать везде. Наполеон стал говорить, что из 300000 погибших в России только 30 тыс. были французы, а остальные - поляки и немцы. На это его гость напомнил, что он и сам немец. Временами дискуссия становилась весьма неприятной. Один раз император даже спросил Меттерниха, сколько ему заплатили англичане. Тот удалился, бросив Наполеону на прощание; «Вы обречены!» Однако Наполеон все-таки послал человека в Прагу, чтобы разведать возможности заключения мира, хоть ему и не хотелось подписывать его.

Несмотря на свое вызывающее поведение, император был обеспокоен. После Баутцена он сказал Мариону: «Игра пошла не так, как надо!» Его беспокойство разделял и его штаб. Меттерних заметил это во время встречи во дворце Марколини: «Трудно передать болезненно озабоченные взгляды, которые бросали на меня императорские генералы. Начальник штаба Бер-тье прошептал мне: «Не забывайте, что Европе нужен мир, а Франции — в особенности. Это все, чего она хочет».

Даже Мюрат был настолько озабочен положением дел, что вступил в тайные переговоры с австрийцами, чтобы спасти свое Неаполитанское королевство. Однако никто из маршалов не планировал государственного переворота. Все они были обязаны своими карьерами и положением только Наполеону.

На следующий день после встречи Австрия заключила в Рейхенбахе тайное соглашение с Россией, Пруссией, Швецией и Британией об объявлении Франции войны, если она не согласится на мирное урегулирование. В июле союзники собрались на совет в крепости Трахенберг в Силезии, для того чтобы обсудить стратегию и тактику. Бернадот и шведский генерал князь Ловенхельм разработали тактику борьбы с императором, основанную на опыте тех дней, когда они служили под его началом. Они собирались наступать на французскую армию широким полукругом, атакуя фланги, но отходя от тех мест, где император сам руководил сражением. В те времена тактическое взаимодействие зависело от докладов вестовых, поэтому Наполеону трудно было бы руководить войсками по всей ширине фронта.

Перемирие закончилось 10 августа, а на следующий день Австрия объявила Франции войну. (Новости о полном разгроме французов в Испании и информация о том, что Наполеон не сможет сейчас отозвать оттуда войска, побудили Меттерниха рискнуть.) Новая стратегия союзников, оправдала себя лишь в самом начале. Клаузевиц подчеркивал, что союзники слишком растянули свой фронт. Результатом явилась победа Наполеона над австрийцами под Шварценбергом неподалеку от Дрездена 26-28 августа, когда он со своими 120000 обратил в бегство 220000 солдат противника, заставив его потерять около 40000 человек. Начни Наполеон преследовать противника по своей старой тактике, он разбил бы союзников наголову, однако вечером 28 августа его вывело из строя пищевое отравление, в результате чего он оказался в постели в Дрездене. Там ему сообщили, что генерал Вандамм увлекся преследованием врага и был взят в плен при Кульме с 8000 человек, что генерал Макдональд был разбит Блюхером, потеряв 18000. Дурные вести заполнили комнату больного. Удино, пытавшийся помешать Бернадоту соединиться с Блюхером, был разбит 23 августа у Гроссберена. Маршал Ней потерпел 6 сентября неудачу при Денневице, потеряв 20000 человек.

Когда император в середине сентября поправился, ситуация уже была весьма неблагоприятной. Армии союзников смогли объединиться, составив в общей сложности 350000 человек. Бавария перешла на сторону союзников, а ее войска под командованием генерала Вреде, охранявшего тылы Наполеона, теперь препятствовали его отступлению. Французская армия была ослаблена голодом и болезнями, малолетние солдаты не могли справляться с длинными изнурительными маршами, хотя в бою вели себя достаточно отважно. Император оставил Дрезден в начале октября, сознавая, что больше не в состоянии удерживать Эльбу, и отступил в Лейпциг, который был ключом к Северной Германии. Здесь он со своими 190000 голодных солдат ожидал сильного и сытого, врага, у которого к тому же было гораздо больше пушек. Генеральное сражение (немцы впоследствии Назвали его «Битвой народов») состоялось 16 октября на равнине у Лейпцига, пересекаемой многочисленными речушками, которые не давали никакого тактического преимущества. Во время первого дня сражения союзники предприняли шесть атак, которые были безжалостно отбиты. Масса сшибалась с массой. Французы не могли подавить врага морально. На своей земле пруссаки сражались яростно и отчаянно. Клаузевиц с гордостью пишет: «Под Лейпцигом Блюхер в одиночку выиграл сражение». На следующий день наступила передышка. Шел проливной дождь, и Наполеон был необычно пассивен. С поля убирали раненых и готовились к продолжению битвы. У Наполеона было всего 15000 ядер, чего ему хватило бы не больше чем на два часа. Противник же постоянно получал подкрепление. На третий день сражение возобновилось и было еще более ужасным, чем в начале. Саксонцы (3000 человек) внезапно повернули оружие против французов. У них было 60 пушек, что существенно осложняло обстановку. Войска императора понесли такие ужасные потери, что к вечеру он вынужден был признать, что потерпел поражение, и приказал своей армии отступать. Несмотря на то, что множество его людей, включая тяжело раненного князя Понятовского, утонули, пытаясь переплыть реку Эльстер (единственный понтонный мост был в панике взорван саперами слишком рано), император пробился во Францию с 70000 выбитых из сил мужчин и подростков. Союзники уничтожили 40 тысяч французов, а еще 20 тысяч взяли в плен. Сами союзники потеряли еще больше людей, однако им было кем заменить погибших. Главным результатом стало то, что Наполеон впервые потерпел полный провал в таком грандиозном сражении.

Он снова был в Париже к 9 ноября. «Великой империи» больше не существовало. Рейнский союз с королевством Вестфалия растаяли, как дым. Все, что осталось от французского господства - это изолированные гарнизоны, в чьих солдатах Франция испытывала крайнюю нужду. В Швейцарии, Голландии и Северной Италии вспыхнули восстания, а Веллингтон постоянно создавал опасные ситуации на южных границах Франции. Стране грозило вторжение со всех сторон, хотя состояние дорог и препятствовало проведению крупных кампаний в зимнее время. И все же, как писал сэр Вальтер Скотт 10 декабря, «Бонапарт — это тот отчаянный игрок, который не встанет из-за стола, пока в запасе есть хоть одна ставка».

Клаузевиц, как обычно, утверждает, что у императора был реальный шанс выиграть сражение. Он считает, что под Дрезденом союзные армии спасло только то, что Наполеон по-прежнему был вынужден вести войну на нескольких фронтах. Клаузевиц также уверен, что если бы атака императорских войск под Дрезденом в первый день увенчалась успехом, он рассек бы союзников надвое, и их превосходство в численности уже не было бы настолько существенным Он знал, что говорил, так как лично присутствовал при этом сражении, находясь в штабе Блюхера в качестве русского офицера связи. Эти страницы «Моей войны» были утешительным чтением для фюрера в 1944 году.

Как император, так и фюрер, плохо понимали суть своих противников, будь то целые народы или отдельные исторические лица. Меттерних был поражен необычными идеями Наполеона по поводу британцев и полным пониманием императором их институтов. Император резко выступал против олигархии, которая правила Англией, считая ее чем-то вроде венецианских патрициев. Британия, по его словам, была «нацией лавочников», а простой народ этой страны «грубым и неотесанным». Он приходил в ярость от оскорбительных для него статей, появлявшихся в лондонских газетах и регулярно прочитывавшихся ему секретарями. И в то же время он периодически мечтал о мире с Британией, хотя и понимал, что он вряд ли возможен. Мы уже видели, что он делал намеки на возможное примирение с британцами в Испании в 1812 году. Император также считал, что дела могли бы пойти совсем по-другому, если бы был жив Фокс. Он понимал, что среди вигов немного найдется симпатизирующих ему, да и те, что симпатизировали, делали это только из желания насолить правительству тори. В 1815 году он надеялся, и Тщетно, что принц-регент предоставит ему убежище. Понять британский характер ему так никогда и не удалось.

Подобно императору, Гитлер до самого конца продолжал настаивать, что по-настоящему никогда не ссорился с Британией. Он также верил, что там у него есть друзья. Среди последних он особенно выделял сэра Освальда Мосли и его «чернорубашечников», которых считал «представителями лучших семей», а также престарелого Ллойд Джорджа, «человека потрясающей дальновидности», сказавшего ему однажды, что у Британии «нет другой альтернативы, как только жить в мире с Германией». Он лелеял наивные надежды на герцога Виндзорского: «Если бы он был на Троне, все было бы по-другому. Его смещение — ужасная потеря для нас». Гитлер не мог понять, как британцы «смогли отказаться от такого столпа власти». (В 1944 году Геббельс жаловался Вилфреду фон Овену, что «если бы Эдвард Виндзор был сегодня на троне, то, даже если допустить, что при его правлении Британия и ввязалась бы в эту войну, он давно бы уже сделал решающий шаг и два наших народа сражались бы лицом к лицу против общего врага — большевизма, а не раздирали друг друга на части». По словам Геббельса, «Эдвард никогда не позволил бы этому ужасному спектаклю стать реальностью». (До фюрера не доходила незначительность политической роли монархии в Великобритании, и он не понимал герцога.)

Отношение Гитлера к Черчиллю было таким же резко отрицательным, как и отношение Наполеона к Питту. Он говорил, что Черчилль — это «недисциплинированная свинья, которая пьяна восемь часов из двадцати четырех». С еще большим презрением он относился к Рузвельту, «слабоумному», насмехаясь над словами того о «благородной еврейской крови», текущей в его венах. (Он добавил: «Негроидная внешность его жены ясно говорит, что она тоже полукровка».) Однако к 1943 году Рузвельт вчетверо увеличил численность американской армии, которая теперь насчитывала семь миллионов человек, а американские фабрики выпускали 50000 самолетов и 25000 танков в год, и производство продолжало расти.

... Императору перестал нравиться царь, и он стал говорить о том, что последнему нельзя доверять. Наполеон никогда не мог понять сложностей Александра, которые были следствием его положения наследного правителя. К тому же он не любил и боялся русских. После победы под Лютценом в мае 1813 года ему пришлось сказать своей армии (нет сомнения, что он обращался больше к немецким и польским войскам): «Мы вышвырнем этих варваров обратно в их ужасную страну, откуда они уже никогда не вернутся. Пусть сидят в своих замерзших варварских степях, там, где человек опустился до уровня животного». На Святой Елене он говорил, что больше всего боится того, что «казаки однажды будут править Европой».

Мнение фюрера о русских было еще ниже. «Славяне — это раса прирожденных рабов, которым нужен хозяин», — неоднократно говорил он. По его словам, если бы другие расы не научили русских ничему, те по-прежнему бы «жили, как кролики». С другой стороны, он восхищался лидером русских, который, возможно, был единственным правителем в мире, чьим качествам Гитлер отдавал должное. В тесном кругу Гитлер говорил: «Сталин вызывает наше безусловное уважение. В своем роде это замечательный парень». Он также называл его «животным, но животным грандиозного масштаба», не единожды подчеркивая гениальность Сталина. Шпеер иногда подозревал, что фюрер чувствовал симпатии к Сталину и даже проявлял солидарность со сталинским режимом, считая русского лидера своим коллегой. В Берлине во время войны бытовала шутка: «В чем разница между нацистской Германией и Советской Россией? В Советской России холоднее».

Немецкой разведке давно было известно, что союзники планировали высадку во Франции, но не было известно точного времени и места. Со свойственной ему интуицией фюрер предполагал, что высадка состоится в Нормандии, однако большинство генералов считало, что это будет побережье Па-де-Кале. Он пошел на компромисс, расположив войска так, чтобы их легко можно было перебросить в любое из этих мест. Во Франции у него было 77 дивизий, и он считал, что это вдвое превысит количество войск, которое союзники могли бы перебросить через Ла-Манш; он игнорировал факт, что эти дивизии были укомплектованы наполовину и состояли зачастую из плохо обученных солдат. Фюрер выбрал наиболее компетентных командующих, чтобы справиться с возможным кризисом, — фельдмаршалов Рундштедта и Роммеля. Он планировал сбросить союзников обратно в море с помощью массированной танковой атаки. Рундштедт предлагал эвакуировать население Франции к югу от Луары и переместить все германские войска на северо-запад, чтобы при необходимости можно было организовать мощную контратаку. Гитлер не пожелал слушать эти пораженческие разговоры, так как «вишистская» Франция была составной частью его Европейской империи. Без своего разрешения он не позволял Рундштедту переместить ни одной дивизии. Впрочем, Рундштедт не предполагал подавляющего превосходства союзников в воздухе. Подобно фюреру, Роммель ожидал атаки в Нормандии, хотя предвидел, что она состоится на ограниченном пространстве вокруг Шербура по соображениям удобства высадки десанта: он не подозревал о существовании новых десантных судов, способных проводить операции в любой точке побережья Роммель считал, что сможет разгромить любой десант в первый же день.

На самом деле, когда вторжение началось 6 июня 1944 года, Рундштедт не знал об этом в течение нескольких часов, тогда как Роммель отсутствовал, навещая Гитлера в Берхтесгадене. Большинство танковых дивизий находилось по другую сторону Сены. Несмотря на это, войска сражались отчаянно, и союзникам потребовалось потратить много сил, чтобы вбить в оборону клин, достаточно мощный для обеспечения бесперебойных поставок оружия и продовольствия продвигающимся войскам. Союзники преуспели в этом, так как силы оборонявшихся были разделены надвое. В течение недели клин вторжения составил 60 миль в ширину и 12 в глубину. Еще через 6 недель германский фронт рухнул, а сорок пять тысяч человек попали в Фалезс-кий котел. Ко времени падения Парижа 24 августа Германские потери во Франции составили 400000 человек. 1 июля, отвечая на исторический вопрос фельдмаршала Кейтеля «Что мы будем делать? Что мы будем делать?», Рундштедт ответил просто: «Заключать мир, дураки, что вы еще можете сделать!» На следующий день он был смещен с поста. В ужасе от потерь Роммель предупреждал Гитлера: «Неравная борьба приведет нас к концу!» Сам Роммель был тяжело ранен при авиационном налете британцев 17 июля и ушел в отпуск по болезни, из которого уже не вернулся. (Ему было приказано покончить с собой по подозрению в причастности к июльскому покушению.)

Отовсюду поступали плохие новости, для всех уже было очевидно, что Германия проиграла войну. Русские неуклонно наступали, в Италии Кессельринг сдавал позицию за позицией, а на Тихом океане американцы все ближе подбирались к Японии. В конце концов ропот в определенных кругах вермахта, среди аристократии и религиозно настроенной части населения должен был получить конкретное выражение. Подобная оппозиция, существовавшая в армии с 1938 года, поначалу не принималась фюрером во внимание, так как он был уверен, что генералы полностью в его власти. И хотя гестапо знало о серьезных оппозиционных движениях с начала 1943 года, Гитлер не обращал на это внимания.

Не принимал он во внимание и растущий страх немецкого народа перед возмездием. В своей поэме 1943 года «Элегия вечерней земли» Ханс Каросса отразил ужас, который начинала чувствовать вся страна. «Что за странный вечер навис над нами, о, земля заката?... Люди стоят повсюду с болью в сердце среди шума и суеты». (Шпенглеровские пророчества о судьбе «страны заката» ясно просвечивают в этом произведении.) Правда, поэт заканчивает на оптимистической ноте: «Но из руин поднимается благословенный день, когда нам не нужно будет прятаться от света». Однако некоторые немцы не хотели ждать, пока наступит этот благословенный день. 20 июля полковник Клаус Филипп Шенк граф фон Штауффенберг, аристократ-католик из Вюртемберга, с одним глазом, одной рукой и двумя пальцами на ней, поместил портфель, содержавший бомбу с часовым механизмом, под стол Гитлера в зале заседаний в Растенбурге в Восточной Пруссии. Бомба взорвалась, но только после того, как портфель кто-то передвинул. В уверенности, что фюрер погиб, Штауффенберг вылетел в Берлин, чтобы возглавить переворот, в результате которого к власти в стране должно было прийти консервативное правительство во главе с Гогенцоллернами. Оно должно было заключить мир с союзниками. Однако покушение было плохо организовано, и хотя Гитлер получил ожоги и повреждение барабанной перепонки (у него так и не восстановилось чувство равновесия), он выжил. Несмотря на первоначальное волнение в столице, он быстро овладел ситуацией.

Дьявольская натура тирана вскоре проявила себя в полной мере. Были арестованы тысячи подозреваемых, особенно среди аристократии, которую он ненавидел. Все они предстали перед так называемыми «народными судами». (Эта ненависть и эти названия были последними признаками первоначального социализма нацистов.) Многие были приговорены к смерти и повешены на крюках для мяса при помощи рояльных струн. Фюрер заявлял: «Я хочу, чтобы они висели, как туши на бойне». Эти казни снимались на пленку, чтобы потом он мог насладиться их просмотром. После этого он уже не доверял ни одному офицеру-ненацисту, за исключением Рундштедта и одного-двух прочих. А его ненависть к германской и австрийской аристократии превратилась в манию. С тех пор у генералов вермахта не было возможности организовать покушение, подобное тому, какое было организовано на Наполеона в Фонтенбло в 1814 году. Гитлер по-настоящему стал «судьбой» Германии.

Как это ни удивительно, положение на Западном фронте стабилизировалась. Сразу после попытки покушения фюрер получил послание с выражением преданности от одного из своих любимых солдат. Это был пятидесятитрехлетний фельдмаршал Вальтер Модель, самый молодой офицер такого ранга в вермахте.

Человек простого происхождения, преданный нацист, он прославился на русском фронте своими способностями находить силы и творить чудеса в критических ситуациях. Он принял командование Западным фронтом у фельдмаршала фон Клюге (тот в отчаянии покончил с собой) 16, августа 1944 года. За несколько недель он превратил паническое бегство немецких войск в медленное отступление, используя растянутую и запутанную систему снабжения союзников.

Союзники достигли германской границы 12 сентября. Британские танки неожиданно появились в Антверпене, чей порт стал вскоре источником подкрепления союзников. Однако Модель усилил германскую оборону по всему фронту. Попытка британцев проникнуть за пределы этой линии путем высадки парашютного десанта в южной Голландии закончилась трагическим поражением в конце месяца. Союзники в основном сражались с группами германских войск, попавших в окружение, которые сопротивлялись с отчаянным упорством, а общее наступление союзных армий забуксовало. Благодаря усилиям фельдмаршала Модели линия Рейна осталась непрорванной.

Ситуация на Востоке превратилась из плохой в очень плохую. Вопреки ожиданиям русские продолжали наступление зимой 1943-1944 годов и последующей весной. К маю 1944-го они отбросили немцев за пределы Советского Союза. Их новое летнее наступление началось через неделю после Дня «Д», и вскоре русские были уже на Висле, угрожая Восточной Пруссии. В августе Финляндия запросила мира. В Болгарии и Румынии произошли государственные перевороты, и обе эти страны перешли на сторону Советского Союза. В Варшаве поднялось восстание, а из Греции и Югославии пришлось эвакуировать войска. Большое количество отборных частей было отрезано в балтийских государствах (не менее 26 отчаянно необходимых Германии дивизий, остававшихся в Прибалтике до конца войны). Спасителем русского фронта был еще один нацист такого же происхождения, как и Модель, любимец Гитлера генерал-полковник Феликс Шенер. Он творил чудеса от Финского залива до Восточной Пруссии. Он был таким же жестоким и беспощадным, как Модель, безжалостно расстреливая любого, кто проявлял неповиновение. Он был великолепным инструментом фюрера, выполнявшим его приказы буквально.

И все же к концу 1944 года Гитлер по-прежнему контролировал большую территорию балтийских стран, а также Западную Польшу, Чехию, Венгрию и Северную Югославию.

Но, как и у Наполеона, у фюрера просто не хватало войск, чтобы защищать все территории. Военная промышленность была в хаосе, хотя Шпеер и творил чудеса. Если люфтваффе и получали по-прежнему великолепные новые самолеты, горючего для них катастрофически не хватало. Германские города систематически сравнивались с землей британскими и американскими ВВС. Железные дороги взрывались, фабрики и заводы по переработке нефти уничтожались — к сентябрю 1944 года производство авиационного спирта упало до 10000 тонн в месяц, тогда как требовалось 160000 тонн. Каждую ночь тысячи гражданских жителей гибли от воздушных налетов. Однако воля Гитлера к победе осталась неколебима, да и германский народ больше окреп духом, чем был напуган, как это случилось с британцами в 1940 году. Кроме того, требование союзников о безоговорочной капитуляции заставляло немцев сражаться и без надежды на победу.

По словам Альберта Шпеера, «чем неотвратимее события двигались к катастрофе, тем непреклоннее становился Гитлер, считавший, что все его решения безусловно правильны. Шпеер также верил, что фюрер был единственным немецким лидером, не питавшим иллюзий по поводу настойчивости союзников, требующих безоговорочной капитуляции. В мае 1945-го Йодль заявил, что невозможность победы стала очевидной для каждого еще зимой 1941-1942 годов, когда германские войска остановились у ворот Москвы. Генерал Гальдер говорил, что в июне 1942-го он получил точную информацию о русской военной промышленности и гигантских людских резервах. Это было бесконечно больше того, что предполагали немцы. Гальдер проинформировал фюрера. После войны он рассказывал: «Когда я показал ему Цифры производства русских танков, он вышел из себя. Это был не человек. Не знаю, он не хотел понимать или не верил в то, что я ему показал. В любом случае с ним совершенно невозможно было обсуждать эти вопросы. С пеной у рта он размахивал кулаком у моего носа и орал во всю мощь своих легких.» Надо сказать, что Гальдер раздражал Гитлера и раньше. Фюрер часто называл его хроническим всезнайкой, не переставая покрикивать на него даже во время триумфальной Французской кампании. Несмотря на это, можно предполагать, что он был достаточно хорошо информирован, а Гальдер только подтвердил его предположения. Однако Гитлер, не мог отказаться от роли вагнеровского героя, ведущего народ к победе.

Вопреки своему соглашению с Западом о требовании от немцев только безоговорочной капитуляции, в конце 1943 года русские начали зондировать почву на предмет заключения мира с Германией. В сентябре русский дипломат встретился с представителями определенных немецких кругов в Стокгольме, с которыми имел длительную беседу. Обсуждались возможный отход немцев из России к границам июня 1943 года и уступка русским Турции и Персии. Должно быть, Сталин был серьезно заинтересован в этом, так как его агенты никогда бы не рискнули действовать без его приказа.* Риббентроп с энтузиазмом воспринял такую возможность. Однако фюрер не захотел обсуждать эти вопросы. Он сказал Риббентропу: «Если бы я заключил соглашение с Россией сегодня, я бы нарушил его завтра, ничего не могу с собой поделать.» Возможно, это была шутка, подобная анекдоту Шпеера о том, как коллеги Риббентропа хотели подарить ему украшенную драгоценными камнями корзину с копиями его договоров, но в последний момент осознали, что почти все они были нарушены. Говорят, Гитлер смеялся до слез, когда ему рассказали. Известно также, что Геббельс в 1944 году был настолько захвачен идеей заключить мир с Советским Союзом, что подготовил Гитлеру сорокастраничный меморандум, в котором уговаривал его вступить в переговоры со Сталиным. Гитлер не стал читать и отказался выслушать Геббельса. Так же отмахнулся от его совета и осенью 1943-го - договориться с Черчиллем, чтобы избежать войны на два фронта.

Причина, по которой Наполеон отказывался заключить с кем бы то ни было мир, состояла в том, что он был уверен: сдача любых территорий ослабит его авторитет у собственного народа и лишит его абсолютнои власти, которую он любил больше всего на свете. Он был игроком гигантского масштаба. Потеряв свою империю, он по-прежнему надеялся сохранить хотя бы страну, неважно — силой оружия или при помощи какого-либо политического чуда. Страдания своего народа, не говоря уже о покоренных, не трогали его.

Этим можно объяснить и поведение фюрера в подобных обстоятельствах. Он тоже был абсолютистом, ставящим на кон все, чтобы добиться власти, и ему так же была безразлична судьба своих сограждан, даже в более ужасной степени, чем императору.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ДЫМЯЩИЕСЯ РАЗВАЛИНЫ. 1814 И 1944-1945 ГОДЫ

Кровавое разрешение кризиса, попытка разгрома вражеских сил - вот первенец войны.

КЛАУЗЕВИЦ. О ВОЙНЕ

Когда Этцель (Аттила) послал своих гонцов на Рейн, новости разнеслись из края в край земли. При помощи быстрых посланцев он пригласил гостей на свое половодье. Там многие встретили свою смерть.

ПЕСНЬ О НИБЕЛУНГАХ

Игроки почти всегда идут ва-банк, когда удача начинает отворачиваться от них, и оба наших героя готовы были скорее поставить все на кон, чем пойти на компромисс. Тот факт, что на кон ставилась судьба целых народов, не имел никакого значения. Они достигли блестящих успехов в начале своей карьеры, и ни один из них не мог поверить, что фортуна отвернулась от него. Оба были готовы продолжать игру до последнего и либо сорвать банк, либо потерпеть крах. Ставкой в игре была власть, а оба считали, что жизнь без власти не имеет смысла.

В начале 1814 года у Наполеона остались только Франция и Северная Италия. Он открыто признавал, что окружен врагами: «Веллингтон оккупировал юг Франции, русские угрожают нашей северной границе, а пруссаки, австрийцы и баварцы - восточной». Союзники предлагали ему «естественные границы» Франции (Альпы, Пиренеи и Рейн), если он согласится заключить мир. На практике это означало уход из Северной Италии и отказ когда-либо начать новую войну. Император отверг эти условия. Он не мог заставить себя расстаться с «Великой империей», отказаться от мечты о гегемонии в Европе. Отрава былой власти не давала ему прислушаться к голосу здравого смысла. Не желая откладывать вторжение до марта или апреля, когда дороги будут в лучшем состоянии и войскам будет легче продвигаться по сельской местности, союзники вторглись в северную Францию в декабре 1813 года. Объединенная армия союзников насчитывала 400 тыс. человек с резервом еще в 400 тыс. В это количество не входит армия под командованием Веллингтона, которая насчитывала 160000 британских, немецких и испанских солдат. У императора не было другого выбора, как оставить Южную Францию для сражения с Веллингтоном - это была его единственная надежда. У него самого было меньше 120000 человек, из которых собственно полевая армия содержала 60000. Поскольку ветеранов становилось все меньше и меньше и среди солдат преобладали мальчики, еще моложе тех детей, о которых говорил Меттерних, а также пятидесяти- и шестидесятилетние старики (некоторое из них - инвалиды), Наполеон не питал иллюзий по поводу их боевых качеств и говорил, Что все они годятся только для госпиталей.

Законодательный орган представил документ, в котором было сказано, что Франция переживает разруху, какой еще не было в ее истории, - «торговля разрушена, промышленность гибнет». Император отмахнулся от них, говоря, что «не стоит вспоминать прошлые ошибки, когда двести тысяч казаков переходят наши границы. Это не вопрос индивидуальной свободы или безопасности. Речь идет о независимости государства». В кулуарах он признавал, что с Францией покончено. «Возродить нацию? Когда революция уничтожила аристократию и духовенство, а сам я уничтожил революцию?!»

На «домашнем фронте» дела тоже шли неважно. Впервые его войскам пришлось жить во Франции, реквизируя вино, транспорт и фураж. Это не добавило войне популярности среди мирного населения. Буржуазия была недовольна режимом. Набор рекрутов производился повсеместно, а дезертиры расстреливались десятками каждый день. В великосветских салонах тоже зрело недовольство. Фуше и Талейран вошли в контакт с Бурбонами, и Талейран говорил, что это начало конца. Попытки возродить революционные настроения, вновь разрешить «Марсельезу», ранее запрещенную, полностью провалились - даже парижские простолюдины не проявили энтузиазма. Сильное сопротивление вызвало и очередное повышение налогов. Императорская сокровищница была пуста, дефицит бюджета достиг астрономической цифры. Только 10 миллионов франков осталось в тайном хранилище, где первоначально было 75 миллионов золотом. Наполеон хранил эти деньги из чистой жадности. На острове Святой Елены он говорил генералу Бертрану: «Деньга - это все».

Столица была в ужасе от беженцев, хлынувших с севера и везущих свои пожитки в тележках и тачках. Как обычно, император предпочел наступательную кампанию оборонительной. Он говорил своему начальнику штаба Бертье: «Мне снова придется провести Итальянскую кампанию». Его армия плохо подходила для этой роли, гораздо хуже, чем в 1797 году. Будучи неспособен отозвать 120000 человек, отрезанных в Германии, он вынужден был полагаться на новобранцев, никогда не державших и руках оружия. Эти мальчики вызывали жалость, когда маршировали холодной зимой По полям Шампани — по колено в грязи, под дождем и снегом, без всякой надежды найти еду и кров.

Несмотря ни на что Наполеон выбил Блюхера из Сен-Дизье 27 января 1814 года. Четырьмя днями позже, после сражения при Ла-Ротьере ему пришлось отступить в город Труа. 7 февраля союзники предъявили ему ультиматум. Ему больше не предлагали «естественных границ», а лишь границы 1789 года. Когда союзники императора пытались уговорить его принять эти условия, он зарычал от ярости, как лев, попавший в капкан, крича, что ни за что не отдаст территорию, завоеванную революционными армиями, никогда не оставит Францию меньшей, чем получил ее.

У него было одно неоценимое преимущество перед своими противниками - он лучше знал территорию, потому что имел более точные карты. 120000 пруссаков под командованием Блюхера опасно растянулись от Шалона до Ла-Фера. 10 февраля он рассек их у Шам-побера. На другой день он повернул от Шампобера к Монмираю, где стояли русские и пруссаки. Битва при Монмирае 11 февраля закончилась блестящей победой Наполеона, так же, как и 13 февраля при Шато-Тьерри. На следующий день он разбил Блюхера при Бошане, затем последовал разгром Шварценберга в Монтре. Всего Наполеон одержал 7 побед за восемь дней.

Понятно, что император был опьянен успехом после Шампобера. Но он решил, что сможет вернуть все. «Враг отступит за Рейн быстрее, чем пришел сюда, а я скоро снова буду на Висле», - возглашал он к вящему ужасу своих генералов. Это говорило о том, что император полностью потерял чувство политической реальности.

Эта кампания была образцом храбрости даже по наполеоновским стандартам. К нему вернулось чутье и способность быстро принимать решения. Это Тем более удивительно, что в течение последних лет он явно сдавал физически. Еще во времена Консульства говорили, что он набирает вес. Однако здоровье его было относительно хорошим, если не считать периодические боли в мочевом пузыре, что доктора относили на счет простуды, полученной при осаде Тулона. К 1811 году он явно страдал от ожирения. Немалую роль в этом сыграла необходимость участвовать в обильных трапезах Марии-Луизы. Он выглядел нездоровым и изможденным. Русская и Германская кампании не пошли ему на пользу: во время последней ему редко удавалось добраться до постели, и часто он спал в карете, повязав платком голову. Императорский почтмейстер граф де Ла Валетт, видевший его возвращение в ноябре 1813 года, говорил, что он был настолько измучен, что это путало. Ложась спать в одиннадцать, он вставал в три утра и опять работал целый день до одиннадцати. «Если так будет продолжаться, это убьет его», - говорил его секретарь барон Фен. Остается загадкой, откуда Наполеон взял силы для проведения кампании 1814 года.

Ясно, что он верил в свою победу. Поскольку у него было недостаточно сил для решающего удара, император избрал своей стратегией нарушение коммуникаций союзников, чтобы усложнить их взаимодействие. Каждый раз он нападал на противника с тыла, умело концентрируя свои силы так, что умудрялся окружить противника, превосходящего его вдвое, а то и втрое. И все же, как подчеркивает Клаузевиц, император недооценивал «старика Блюхера», родившегося в 1742 году. Он смеялся над ним даже больше, чем над «генералом сипаев» Веллингтоном, говоря, что Блюхер «похож на быка, бросающегося на все, что кажется ему представляющим опасность». На острове Святой Елены, впрочем, он признавал: «Старый негодяй всегда атаковал меня с одинаковой яростью и, как бы сильно его ни били, мгновенно вновь оказывался на ногах, готовый к новому сражению».

В течение всей своей карьеры Наполеон имел тенденцию недооценивать противника, будь то армия, генерал или государственный деятель. Наиболее очевидными примерами можно считать его постоянную недооценку мастерства русских и британских военных, макиавеллистских качеств Меттерниха и профессионализма Веллингтона. Он был обречен на провал в 1814 году, так как не принимал во внимание стратегические качества Блюхера и Шварценберга. По его мнению, ни один противник не был его достоин.

Блюхер перегруппировался и пошел на Париж в начале марта. Император атаковал его настолько успешно, что тот едва смог найти убежище за стенами Суассона. 7 марта Наполеон настиг его у Краонна и разбил. Блюхер бежал к городу Лаону. На следующий день император атаковал его с 40000 против 100000 солдат, попробовав на этот раз лобовую атаку, однако потерпел поражение, стоившее ему больших потерь. Несмотря на то, что, как сам он признавал, «юная гвардия таяла, как снег», он выбил Блюхера из Реймса 13 марта, а неделей позже схватился со Шварценбергом у Арси. К этому времени мальчиков, которых он называл своей армией, косили болезни, голод и истощение, в результате чего у него осталось всего 30000 человек. Надо было искать людей или сдаваться. Как и всегда, Наполеон решил продолжать игру. Узнав, что союзники движутся к Парижу, он решил не встречать их, а отойти на восток, пополняя армию из местных гарнизонов. Он знал, что национальная гвардия и парижские рабочие будут сражаться за свой город, что его брат Жозеф способен сам организовать свою оборону. В конце концов и у маршала Мармона было 8000 пехотинцев, 3000 сабель и 60 пушек. Мармон уверил императора, что тот может рассчитывать на его поддержку. Однако Наполеон был настолько беспечен, что послал Марии-Луизе нешифрованную записку: «Я решил отправиться к Марне, чтобы выбить врага из Парижа». Записку перехватил русский патруль, и союзники после обсуждения решили продолжать наступление на Париж. Мармон пытался остановить их при Фер-Шампенуазе, однако легко был отброшен прочь.

Император приказам оборонять Париж до последнего человека, хотя бы город и был превращен в груду развалин.[49] В Париже не было никаких укреплений, даже уличных баррикад, и Жозеф Бонапарт оказался неспособен мобилизовать горожан. 200 пушек стояли на Марсовом поле, а еще 60 - на Монмартре 30 марта Мармон подписал перемирие, чтобы спасти город от уничтожения. Блюхер и Шварценберг вошли туда на следующий день. Это был конец.

9 марта союзники подписали договор, который обязывал их воевать до полной победы над Наполеоном Бонапартом и не признавать никакой капитуляции, кроме безоговорочной. 3 апреля Сенат, ловко манипулируемый Талейраном, сместил императора. Тремя днями позже Людовик XVIII был приглашен занять французский трон.

Мы уже знаем, что еще весной 1812 года и даже до войны с Россией высшие офицеры французской армии были обеспокоены. Нет причин не верить Меттерниху, говорившему, что к лету 1813 года они были в отчаянии. Последней соломинкой был отказ их господина заключить мир. Когда он поспешил в Фонтенбло после падения Парижа, он еще мог набрать более или менее приличную армию из войск, находившихся южнее Луары. Но его маршалы уже были сыты по горло. Немного известно о заговоре офицеров в 1814 Году, кроме того, что сам император надиктовал в ссылке, но можно предположить, что этот заговор зрел уже в течение какого-то времени. Принято говорить об этом событии, как о чем-то спонтанном, но у нас есть основания полагать, что это было заранее спланированное действие, причем инициатор его остался неизвестным.

По версии императора, в Фонтенбло, после Принятия парада 4 апреля, Бертье сказал ему, что маршалы просят об аудиенции. Когда они вошли, то их сопровождали представители Верховного суда, включая и Коленкура. Один из маршалов заявил, что все будет потеряно, если император не отречется. «Армия деморализована, измождена и дезорганизована. Дезертиры повсюду. Мы не можем надеяться вернуться в Париж, Любая попытка сделать это будет гибельной». Они не сказали ему, что большинство младших офицеров горят желанием продолжать сражение. Император подписал отречение. Впоследствии он клялся, что сделал это только чтобы избежать гражданской войны, Даже маршалы Бертье и Ней - «храбрейшие из храбрых» - отвернулись от него, хотя и боялись, что он прикажет расстрелять их. Еще одно, безусловное отречение он подписал 11 апреля. На следующий день он попытался покончить с собой при помощи яда, который носил на шее в шелковом мешочке, однако резкая боль после приема вызвала рвоту, он остался в живых. 20 апреля, после театрального прощания со своей гвардией, он покинул Фонтенбло и отправился на Эльбу, где союзниками ему было определено место изгнания. Одному из охранников он сказал: «Я отрекся, но не сдался.»

Не стоит искать сходство между заговорами офицеров в 1814 и 1944 годах. Отношения Наполеона и его маршалов скорее напоминали отношения Гитлера со своими товарищами по партии, но никак не отношения фюрера со своими генералами. Веллингтон впрследствии предположил, что Наполеон боялся своих маршалов, однако это не соответствует действительности. Они были обязаны ему всем, тогда как он втайне презирал их. Это напоминало отношение Гитлера к таким людям, как Геринг и Гиммлер.

История в 1814 году была не той, которой можно было бы удивить Гитлера. «Возможно, я, как никто другой, способен понять, что чувствовал Наполеон», -диктовал он Борману 26 февраля 1945-го. Ко времени своего последнего кризиса он постоянно читал «О войне». Клаузевиц считал, что, если бы Наполеону в 1814 году не пришлось воевать на своей земле, он мог бы и не проиграть (Веллингтон разделял это мнение). Он считал, что самой большой ошибкой Наполеона было то, что после побед при Шампобере и Монмирае он переключил свое внимание с пруссаков на австрийцев. Он объясняет успех императора в 1814 году умелым использованием ошибок противника и рассечением его сил. Клаузевиц уверен, что падение Парижа сыграло решающую роль в крахе Наполеона, даже если считать, что взятие вражеской столицы и не означает победы в война, как это было с Москвой.

Модель - «гений быстроты», по словам Геббельса, - потряс союзников сохранением Западного фронта. Нет сомнения, что некоторые его успехи были возможны только благодаря вдохновляющим речам Гитлера, которые тот адресовал ему. 16 сентября фюрер обратился ко всем дееспособным мужчинам с призывом сражаться с фанатичной верой в победу, в то же время предупреждая войска, что выбор у них только один - «держаться или быть убитыми!» Однако, подобно Наполеону, он был органически неспособен вести оборонительную войну. Новые бомбардировщики дальнего действия, которыми обладали союзники, не только обеспечивали им превосходство в воздухе, но и разрушили последние заводы, производившие синтетическое топливо. Подобно императору в 1814-м, Гитлер решил попробовать последнее «западное» наступление, пусть даже для этого и пришлось бы снимать резервы с Восточного фронта, как сделал император, когда отозвал гвардию из Испании. Впрочем, он позволил войскам, сражавшимся с русскими, оставить. 88-миллиметровые зенитные орудия, которые использовались ими против танков противника, ослабив тем самым тех, кто на западе вынужден был сражаться с самолетами союзников. Танкам выделялась и львиная доля горючего (для люфтваффе приходилось экономить). Фюрер выбрал Арденны, помня свой триумф 1940 года. Четыре стоявшие там американские дивизии были недоукомплектованы и плохо снабжались. Гитлер решил атаковать по семидесятимильному фронту, имея главной целью Антверпен.

Хотя фельдмаршал Рундштедт, командующий Западным фронтом, считал эту операцию бессмысленной, план этот было приказано воплотить в жизнь фельдмаршалу Моделю, командующему танковой армией Мантойфелю и генерал-полковнику СС Дитриху. Это были любимцы Гитлера, признанные воплощать в жизнь его идеи. Однако в частных разговорах они поддерживали точку зрения Рундштедта. Мантойфель говорил Лиддел Гарту: «Мы были единодушны в наших сомнениях по поводу этого плана». Дитрих иронизировал: «Все, что мне нужно было сделать, - это перейти реку, взять Брюссель, а по пути прихватить и порт Антверпев». Однако, даже несмотря на сомнения, они были готовы попробовать.

В отличие от начальства, младшие офицеры были полны решимости снова атаковать врага. Фюрер добавил им решимости, издав приказ, согласно которому каждого офицера, сомневающегося в победе, можно было разжаловать. Он говорил: «Война покажет, достоин немецкий, народ существовать или он должен исчезнуть с лица земли».

Второе наступление на Арденны началось на рассвете 16 декабря и застало американцев врасплох. Они обосновались на зимних квартирах, будучи в полной уверенности, что германская армия неспособна проводить серьезные операции. Густой туман сделал для союзников невозможным использовать свое превосходство в воздухе. Поначалу 300000 немецких солдат некоторые были закаленными ветеранами с русского фронта - достигли большого успеха, разрушив коммуникации американцев и отрезав их от баз оружия и продовольствия. Те были настолько встревожены, что пригласили фельдмаршала Монтгомери командовать фронтом. Однако уже через неделю немцы потерпели неудачу, пытаясь взять Бастонь, и Модель увидел, что дальнейший успех невозможен. К Рождеству Рундштедт посоветовал отступать. Гитлер отказался: это был его последний шанс. На Рождество туман рассеялся, дав союзникам возможность использовать авиацию против танков. Топливо у немцев кончилось 26 декабря, хотя часть танков была всего лишь в четверти мили от американских складов, где хранилось два с половиной миллиона галлонов бензина. В начале 1945-го союзники начали контрнаступление, и к 16 января все было кончено.

После войны Рундштедт назвал поражение в Арденнах «Сталинградом № 2». Немцы потеряли 120000 человек, а также 600 танков и самоходок. Это был весь резерв для Западного фронта. И все же германские солдаты продолжали сражаться, без танков и прикрытия с воздуха, но в плен сдавалось все больше и больше - у некоторых не было даже патронов для винтовок. На Востоке фронт разваливался под бешеным натиском русских. Красная Армия перешла Вислу 18 января 1945 года. Место разбитых и захваченных в плен германских войск занимал гитлерюгенд - мальчики, начиная с двенадцати лет, а также фольксштурм - народное ополчение, в котором бойцам было по 60-70. В конце января Альберт Шпеер проинформировал Гитлера, что с потерей Верхней Силезии немецкие заводы больше не в состоянии будут производить в достаточном количеству боеприпасы, артиллерию и танки. Гитлер холодно ответил: «Оставьте мне решать, в каком состоянии находится военная промышленность!»

Его отношение к происходящему совершенно по-разному описывается Геббельсом и Шпеером - двумя наиболее информированными свидетелями последних месяцев его жизни. Первый, почти сведенный с ума нежеланием принять неизбежное, разделял взгляды хозяина. Второй дает довольно правдивый портрет фюрера.

«Кто знает, может, завтра Луна упадет на Землю и вся планета превратится в мертвую глыбу, - записал Геббельс высказывание фюрера. - В любом случае мы должны выполнить свой долг до конца». В своем дневнике в марте 1945 года он писал о Гитлере: «Он с потрясающим спокойствием переносит удары, которым мы подвергаемся. Его выдержка восхищает. Если кто и способен справиться с кризисом, так это он!» Однако здесь же Геббельс добавляет: «Общее настроение в рейхсканцелярии наимрачнейшее. Не хочется приходить туда, так как сама атмосфера там заразна. Генералы совсем упали духом, и только фюрер держит голову высоко поднятой».

Шпеер рассказывает, как во второй половине марта Гитлер постоянно требовал от него подтверждения, что война еще может быть выиграна. Он описывает своего патрона в последние месяцы его жизни как полного старика: «Руки его дрожали, он с трудом двигался. Даже голос его потерял былую властность... Он весь был желтый, лицо стало одутловатым, форма, которая всегда была в безупречном состоянии, теперь висела мешком и была испачкана остатками пищи, которую роняли его трясущиеся руки».

Он угрожал даже самым высокопоставленным лицам, что расстреляет их, если они будут говорить, что война проиграна. Он обязал шефа гестапо Эрнста Кальтенбруннера присутствовать на всех военных советах, с тем чтобы своим присутствием урезонивать тех, кто мог бы высказать пораженческие настроения. В феврале и марте он иногда намекал, что предпринимает попытки договориться с союзниками. Похоже было, что фюрер разрывается между непоколебимой волей к победе и желанием организовать пышные похороны и поминки.

Он был настолько отравлен властью, что До самого последнего момента отказывался расстаться с самым крошечным осколком былой империи. Из-за этого он не смог защитить сердце рейха. Когда Гудериан умолял его отправить морем 26 дивизий из Латвии в Германию, он в ярости закричал: «Мы не можем отдать эти территории!» Все источники единодушны по поводу его отвратительного физического состояния, которое особенно стало заметным после покушения 1944 года. Мантойфель, который был у фюрера в гостях на Рождество, пришел в ужас, когда посетил его перед наступлением в Арденнах: «Я увидел сутулую фигуру, обмякшую в кресле, руки его дрожали, особенно левая, и дрожь было невозможно унять». Капитан Герхард Болдт, встретивший его впервые в феврале 1945-го, говорит, что Гитлер двигался, как глубокий старик, а лицо его выглядело совершенно изможденным. «Тревор-Ропер относит это на счет режима, когда день был перепутан с ночью, и лекарств, которыми фюрера пичкали врачи. Сон его был нарушен еще с 1914 года, а некоторые лекарства, такие, как стрихнин и белладонна, оказали на его здоровье разрушительное действие. Доктор Брандт, подозревавший, что Гитлер страдал болезнью Паркинсона, говорил, что использование этих инъекций было подобно тому, что «эликсир жизни» принимают в течение многих лет, тогда как его положено принимать один раз. Джон Киган подозревает, что природа болезни фюрера была чисто психологической и происходила от боязни, что он окажется недостоин германского народа. Однако сам фюрер убеждал Альберта Шпеера и других, что именно германский народ подвел его. В марте он говорил Шпееру: «Нация оказалась слабой, поэтому будущее принадлежит людям Востока».

В середине марта союзники пересекли Рейн, и в течение месяца им сдалось около 350000 немецких солдат. Модель застрелился. Однако русские не спешили начинать последнее наступление, предпочитая сначала занять Восточную Пруссию, Венгрию и Австрию.

Несмотря на падение «тысячелетнего рейха», Гитлер по-прежнему отказывался признать, что с ним покончено. 21 апреля Геббельс сказал, что «советский представитель высокого ранга в Стокгольме» предложил переговоры, но фюрер отказался, сказав, что любые переговоры были бы проявлением слабости. Геббельс протестовал, говоря, что нельзя упускать возможность договориться, однако Гитлер был непреклонен, считая, что любые переговоры в этой ситуации только подстегнут англичан и американцев на более тесное сотрудничество с русскими.

Геббельс всегда разделял роковую неспособность Гитлера правильна оценивать противников - таких, как «пьяница Черчилль» и «уголовник Рузвельт». Когда 13 апреля пришла новость о смерти президента США, фюрер решил, что провидение повернулось к ним лицом. Он был уверен, что от Трумэна к нему прибудет посланник. Даже в безумной атмосфере бункера вскоре стало ясно, что ничего не изменилось, но в состоянии минутной эйфории фюрер издал две последние директивы от 15 апреля. В первой, за номером 73, предполагая, что Германия будет разделена надвое, он указывал, что территория, отделенная от него, должна иметь своего главнокомандующего, хотя до той поры, пока коммуникации не будут нарушены, он продолжил бы командовать всей территорией Германии. В Директиве № 74, адресованной непосредственно войскам, он возглашал: «В эти часы вся Германия смотрит на вас, мои бойцы на Востоке, и надеется только на то, что благодаря вам наступление большевиков захлебнется в море крови».

Шли разговоры об «альпийском редуте» в Баварии, где лидеры вместе с отборными войсками должны были укрыться, чтобы продолжать битву, в надежде, что «провидение» не оставит национал-социалистскую Германию. Пока большая часть юга оставалась неоккупированной союзниками и в горах сохранялось место, подходящее для последнего убежища, Гитлер старался поддерживать в своих сподвижниках волю к борьбе до тех пор, пока сам он не посчитает, что надежды больше нет. Клаузевиц подчеркивал, что волна оппозиции поднялась во Франции после того, как Наполеон потерял свою столицу. Этого боялся и фюрер. Геринг и Гиммлер, оба, планировали занять «вакантное» место в случае его устранения.

Когда мир Гитлера рушился вокруг него под шквалом бомб и сгорал в огне многочисленных пожаров, он оставался в своем бункере, в 50 футах под землей, цепляясь за остатки своей власти. (Пр словам Отто Дитриха, на дверях, ведущих в бункер, он велел повесить надпись «Не курить».)

Раз за разом он проигрывал на граммофоне «Гибель богов» Вагнера. 15 апреля, тогда же, когда он выпустил свои последние директивы, три русские армии начали наступление, целью которого был Берлин. В тщетной надежде отразить их атаку Гитлер отдавал приказы дивизиям, существовавшим только на картах Генерального штаба. 25 апреля город был окружен, а те, кто находились в нем, полностью лишились всякой надежды на помощь или бегство.

За три дня до этого фюрер признал, наконец, что война проиграна. 22 апреля, узнав, что контратака обергруппенфюрера Штайнера не состоялась, он сорвался и закричал на перепуганных «придворных», что армия предала его, что он окружен предателями. «С «третьим рейхом» покончено!» - вопил он, затем заявил, что останется здесь, чтобы встретить смерть в Берлине.

Во время бегства из России в 1812 году император пытался представить себе, что бы сделали союзники, если бы им удалось захватить его. «Представьте, Коленкур, как меня выставят в железной клетке посреди Лондона», - говорил он. У Гитлера тоже не было никаких иллюзий. Он знал, что его будут публично судить, а затем казнят. К 28 апреля 1945 года русские были всего в полумиле от бункера. 29 апреля Гитлер совершил единственный благородный поступок в своей жизни, женившись на Еве Браун. На следующий день оба удалились в спальню, чтобы умереть. Сжимая в руке фотографию матери, Гитлер застрелился, а Ева Браун приняла яд.

Во время своего краха 1814 года император признавался в тесном кругу: «Если казаки достигнут стен Парижа - это конец императора и империи». Казаки царя Александра действительно поставили своих лошадей в парижские конюшни. В 1945-м сталинские казаки вошли в Берлин. Обе столицы оказались во власти казаков только из-за безумия своих правителей.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЗАВЕТЫ ВОЖДЕЙ

Пока продолжается его правление, будет продолжаться и война.

ИППОЛИТ ТЭН. ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦИИ

Больше я ничего не скажу. Пусть мертвые упокоятся в мире. Однако такое случилось и с гуннами, на этом кончается и мой рассказ. Это падение Нибелунгов.

ПЕСНЬ О НИБЕЛУНГАХ

Наполеон Бонапарт и Адольф Гитлер оставили после себя в наследство измененную карту Европы и политические завещания. Франция и Германия сильно пострадали от вражеской оккупации, но смогли быстро оправиться от этого, так же, как от правления императора и фюрера, хотя Германия и осталась разделенной надвое. Оба диктатора оставили после себя документы, в которых пытались оправдаться перед историей, с тем чтобы можно было возродить былое. Наполеон преуспел в этом, и последствия оказались ужасными. Гитлер, к счастью, не сумел сделать этого.

Основной разницей между завершающими стадиями их карьер явилось, безусловно, то, что император вернулся из изгнания, вернул себе трон и держал его в течение ста дней, ведя свою армию, усиленную ветеранами, репатриированными со всей Европы, к последнему поражению при Ватерлоо. Хоть он и провел свои последние годы практически в заключении, вопроса о суде над ним и предании его смерти никогда не возникало. Если бы Гитлер каким-либо чудом смог вернуться из небытия в 1946 году, он нашел бы одни руины, среди которых его не ждала бы ни армия, ни партия. Личное завещание Наполеона касалось в основном его семьи, а также в нем было выражено его желание отдать свое заспиртованное сердце Марии-Луизе. Он обращается к французской нации, «которую любил так сильно», и просит своего сына никогда не забывать, что тот родился французским принцем». Однако некоторые его записки весьма злы. Так, он утверждает: «Я умираю раньше положенного мне срока, убитый английской олигархией и ее наемниками». Затем пишет, что оставляет в наследство 100000 франков французскому сержанту, который пытался убить герцога Веллингтонского, и утверждает, что снова бы расстрелял герцога Энгиенского при схожих обстоятельствах. Гитлер тоже оставил завещание, назначив Мартина Бормана душеприказчиком. В этом завещании он просил, чтобы его родственникам, теще и секретарям был обеспечен «уровень жизни мелких буржуа». Кроме завещаний личных, оба оставили и политические.

Завещание императора было составлено в форме легенды, призванной побудить бонапартистов вернуть французский трон сыну императора. Он надиктовал своим секретарям множество записок, ставших популярным чтением в 1823 году и в течение всего последующего века. Недовольство французов вернувшимися к власти Бурбонами, воспоминание о днях, когда французские войска триумфально, маршировали по всем столицам мира, обеспечили мифу о Наполеоне привлекательность. Подобно Прометею, прикованному к скале, Наполеон стал героической фигурой в глазах французов. Сочинения Беранже и Виктора Гюго помогли в этом. В 1840 году тело Наполеона было возвращено во Францию по приказу короля Луи Филиппа и положено в гробницу в Доме инвалидов, куда впоследствии совершил паломничество Гитлер. Суть бонапартизма была достаточно проста: процветание дома, военная слава, за границей.

«Я спас революцию, когда она погибала, я отмыл ее от всего преступного и отдал народу во всем блеске ее славы, - говорил он на острове Святой Елены. - Я дал Франции и Европе новые идеи, которые никогда не будут забыты». Он считал, что его завоевательные войны на самом деле являются освободительными, ведущими народы Европы к объединению в одно великое братство. Пытаясь оправдать и в то же время возвеличить себя, он писал: «Как бы ни старались исказить меня или замолчать, моим врагам не удастся сделать так, чтобы я исчез бесследно, дела говорят сами за себя». По его словам, он облагородил нации, укрепил трон, дал возможность развиваться талантам. «В чем можно обвинить меня, чему не было бы оправдания?.. В том, что я слишком любил войну? Так я всегда только защищался. В том, что пытался сделаться властелином мира? Так это произошло по чистой случайности в связи со сложившимися обстоятельствами и потому, что враги сами толкали меня на это.» Нет сомнения, что историки обвинят его в непомерных амбициях, но единственное, чего он хотел, - это чтобы восторжествовал здравый смысл, в царстве которого буйно расцвели бы таланты каждого гражданина.

О его правдивости можно судить по отношению к религии дома и на людях. В своем завещании он говорит: «Я умираю в римско-католической вере, и чьем лоне был рожден более пятидесяти лет назад». Там же он дает указания провести у своего смертного одра все Положенные религиозные обряды. Однако в августе 1817 года он признавался барону Гуржо: «Я не верю, что Иисус когда-либо существовал». А 27 марта 1821 года, за пять недель до смерти, говорил графу Бертрану: «Я нахожу большое утешение в том, что у меня нет воображаемых страхов перед будущим».

Однако легенда о Наполеоне пришлась по душе французскому рабочему классу и мелкой буржуазии, которые с ностальгией вспоминали о сравнительно благополучной жизни при императоре, когда рекрутские наборы обеспечивали постоянное количество рабочих мест, а цены на хлеб не поднимались. По прошествии лет им казалось, что времена империи были сытыми и спокойными» по сравнению с тем, что Гюго впоследствии описал в «Отверженных». Можно считать, что вторая наполеоновская империя, провозглашенная в 1851 году, родилась на Святой Елене.

Миф оказался поразительно живуч. И сегодня он продолжает восхищать. Создатель его сказал: «Моя Жизнь - это целый роман». Однако бонапартизм доказал свою полную несостоятельность, когда Наполеон III попытался претворить его идеи в жизнь. Несмотря на его заботу о бедных, режим становился все более непопулярным на родине. Агрессивная внешняя политика оказалась нерезультативной, и в конце концов «Великая империя» рухнула во время франко-прусской войны 1870-71 годов. В конце своей жизни запертый в бункере в разоренной стране фюрер был совсем не в таких условиях, как Наполеон. Он исключил из партии своего преемника Геринга вместе с Гиммлером за интриги и назначил адмирала Деница новым преемником в качестве фюрера, тогда как Геббельс должен был стать канцлером.

Его монологи о том, почему Германия проиграла войну, которые он произносил между февралем и началом апреля 1945 года, принято считать его завещанием. Подобно императору, Гитлер цинично отрицает свою вину, говоря, что ни он, ни кто другой в Германии не хотели войны в 1939-м. Гитлер обвинял Британию и «еврейского приспешника, полуамериканца-пьяницу Черчилля» в том, что они не хотели объединить Европу с Германией, в том, что Британия втянула Америку в войну. Что касается нападения на Россию, то самым его страшным кошмаром была боязнь, что Сталин нападет первым. Он обвиняет своих офицеров, что они подвели Германию, сдавшись слишком легко, перефразируя свои слова 1918 года о том, что Германия подвела армию. И все же он считал, что война в один прекрасный день войдет в историю как славное и героическое выражение воли народа к жизни. Он считал, что после бойни останутся только две противостоящие друг другу силы - Соединенные Штаты и Советский Союз. «Законы истории и географии вовлекут эти две силы в борьбу либо на поле брани, либо в сфере экономики и идеологии.»

В отличие от этого, никакой легенды не вышло из бункера фюрера. Однако там существовал аромат тайны, которого не было в истории с Наполеоном. Отец Гитлера категорически отрицал рассказы о том, что его дедушка бы евреем по фамилии Франкенбергер. Подробности жизни Гитлера в Вене и Мюнхене до 1914 года никогда не были выяснены. Досье венской полиции показывает его Как гомосексуалиста. Говорят, что в 1918 году он примыкал к спартаковцам. Полагают, что Гитлер обещал вернуть кронпринцу Рупрехту баварский трон - Рупрехт вполне определенно предлагал ему герцогство. По слухам, не кто иной, как нунций, будущий папа Пий XII, сказал ему, что монархия изжила себя и надо создавать новый тип Государства. Не удалось выяснить подробности его связи с Гели Раубаль и Евой Браун. Не сразу были восстановлены подробности его последних дней. И сейчас никто на сто процентов не уверен, что обугленные останки, найденные русскими, принадлежали фюреру.

Обоих деятелей объединяет реакция на Французскую революцию. Император начал уничтожение христианской Европы, а Гитлер завершил его. Сколько бы ни говорил Геббельс «Мы отменили 1789 год», нацистская Германия в не меньшей степени, чем наполеоновская Франция, произошла из революции. Ужас лейтенанта Бонапарта, видевшего, что творили санкюлоты в 1792 году, перекликается с отвращением капрала Гитлера, которое он испытывал к творившемуся в Германии в ноябре 1918-го. И каждый клялся, что исполняет волю народа.

Наполеон считал, что является связующим звеном между старым режимом и революционным террором. Он клялся, что очистил революцию, взяв лучшее из прошлого, обновив это при помощи революционных идеалов. На самом же деле император принял революцию только потому, что она сделала возможной его карьеру, а также потому, что все, кому революция была выгодна, готовы были поддержать его режим.

Так же и Гитлер убеждал, что протаптывает тропку между капитализмом и марксизмом. Национал-социалисты утверждали, что их политическая и социальная программа расстраивает интриги международных финансистов, уничтожая в то же время губительные последствия Французской революции, воплощенные в ее детищах - либерализме и большевизме. Фюрер говорил о себе одновременно как о консерваторе и социалисте. В свое время его считали ультрасовременным, и он соглашался с этим, хотя современность его заключалась в том, что он отрицал все, предшествующее ему. Несмотря на все его претензии, коричневая революция повторяла 1789 год.

В поисках «секрета Наполеона» Клаузевиц иногда предполагает, что император предпочел бы достичь своих целей невоенными средствами. Говорят, что в XX веке Бонапарт смог бы сделать это. Карьера фюрера противоречит этому мнению - он начинал с политики, надеясь достичь желаемого без войны, а закончил войной как самоцелью.

Гитлеровская диктатура была первой диктатурой в индустриальном государстве на нынешнем уровне современной технологии, причем именно технология помогала подавлять народ. Альберт Шпеер, подчеркивал в Нюрнберге: «Телефон, телетайп и радио сделали возможным передавать команды с самого высокого уровня в низшие эшелоны, где они исполнялись беспрекословно. Таким образом, многие офицеры и должностные лица получали преступные приказы». В прошлом диктаторам нужна была помощь квалифицированных специалистов на нижних уровнях, людей, способных думать и действовать независимо, однако теперь «авторитарная система в век технологий может обойтись без таких людей... Образовался тип бездумного приемника приказов». Кто осмелится определенно сказать, что бы мог сделать при наличии таких средств Наполеон? Это одна из сложностей сравнения.

Оба остаются для нас загадкой во многом. Мы по крайней мере можем предположить, что и один, и второй восхищались собой, драматизируя в воображении свою карьеру. Ипполит Тэн - наиболее критически настроенный из всех французских историков - говорит о тотальном, всепоглощающем эгоизме. Император настаивал на монополизации всей исполнительной и законодательной власти. Он хотел уничтожения всех авторитетов, кроме собственного, не желал слышать ни общественного мнения, ни мнения отдельных граждан. Он «любил французский народ» лишь до тех пор, пока тот служил удовлетворению его амбиций. В нашей книге подчеркнута роль вагнеровской музыки в жизни Гитлера. Вначале она помогала ему уйти от действительности, а потом обеспечивала ему уход в придуманную им реальность - реальность тевтонских мифов, которые, по его мнению, продолжали оказывать огромное влияние на всю историю Германии. Нет сомнений, что он чувствовал себя по меньшей мере Лоэнгрином. Мало кто был настолько отравлен Вагнером, даже Людвиг II Баварский не был так поглощен им. Оперы Вагнера олицетворяли для фюрера саму суть Германии, добавляя в его национализм лихорадочный мистицизм, который не оставлял его до последних дней жизни. Альберт Шпеер сказал, что «третий рейх» был не более чем оперой».

Ни один из наших героев не признавал моральных ограничений. Наполеон старательно делал вид, что у него имеются моральные принципы, однако то, что он диктовал своему секретарю в качестве частных записок, весьма разительно отличается от того, что он Декларировал публично. Хотя фюрер по части злодейства был определенно впереди императора, масштаб их вины перед человечеством сопоставим. Невозможно точно подсчитать ущерб и потери, нанесенные императором, но бесспорно, что они составляют миллионы человек, - и это в Европе, где плотность населения была в его время гораздо ниже, чем в середине двадцатого века. Между 1804 и 1815 годами по крайней мере 1700000 французских солдат погибли только на действительной военной службе, а настоящая цифра приближается к двум миллионам. Погибло также около двух миллионов союзников и противников Наполеона. Эти цифры огромны, учитывая, что ввиду отсутствия железнодорожного и автомобильного транспорта солдаты прибывали, на фронт пешком или верхом. И все же император не оставил после себя горы трупов и газовых камер и крематориев Треблинки и Освенцима.

Мы гораздо больше знаем о количестве жертв как плоде амбиций Гитлера. По словам Сталина, пропало без вести по крайней мере семь миллионов русских из числа гражданского населения, многие из них умерли от голода. Три с половиной миллиона русских солдат умерли в лагерях для военнопленных[50]. Гитлером было уничтожено, более пяти миллионов евреев, что составило больше половины всех евреев «новой Европы». Кроме этого, было методично истреблено три миллиона поляков.

В 1823 году, во время своего «пробурбонского периода», Виктор Гюго, в ту пору еще не успевший обратиться в наполеоновскую веру, написал издевательскую оду «Бонапарту». В ней он говорил о «живой чуме», управляемой «огнем и мечом», о «воине, лишенном удачи». «Коронованный кровью... он сделал скипетр из своего меча, трон - из походной палатки.» Гюго писал, что император «вступил на путь славы, путь преступления. И рассыпался в прах... как метеор, чей путь проходил рядом с Солнцем». Все это можно было бы отнести и к фюреру.

В 1945 году, когда гитлеровская Германия была в преддверии ужасного конца, профессор Шрамм попросил свою жену напечатать для него холодящий душу пассаж из гетевской «Поэзии и правды»: «Наиболее пугающее выражение демонического начала мы видим тогда, когда оно проявляется в отдельном человеке. За свою жизнь я имел возможность видеть несколько таких случаев... Эти люди излучают ужасающую силу и обладают невероятной властью над другими... Все моральные устои не властны над ними. Тщетно люди пытаются остановить их. С ними в состоянии справиться только сама Вселенная, против которой они, по существу, и поднимают оружие». Пассаж заканчивается пословицей Nemo contra deum nisi deus ipse - «Тот не может сделать что-либо наперекор Богу, кто сам не Бог». Ясно, что Шрамм относил эти слова Гете к Адольфу Гитлеру. Однако написаны они были по поводу Наполеона Бонапарта.

Шпеер подчеркивает, что современные средства связи сделали возможным создание государства фюрера. Если именно в этом кроется причина того, что Гитлер смог причинить больше зла, чем Наполеон, или хотя бы одна из причин - тогда технический Прогресс гарантирует нам, что следующий «спаситель нации» мирового масштаба будет бесконечно более ужасным. Антихрист еще не пришел. И может быть, Наполеон и Гитлер были его предтечами.

SELECT BIBLIOGRAPHY

NAPOLEON

Bainville, J., Le Dix-huit Brumaire, Paris, 1925.

Bainville, J., Napoleon, Paris, 1931.

Balzac, H. de, Une ténébreuse affaire, Paris, 1841.

Barras, P. de, Mémoires de Barras, Paris, 1895.

Bausset, L.F.J., Mémoires anecdotiques, Paris, 1827-9.

Bertrand, H.G., Cahiers de Sainte-Hélène, Paris, 1949.

Bourgeois, E., Manuel de politique étrangère, Paris, 1898.

Bourrienne, L. de, Mémoires de M. de Bourrienne, Paris, 1831.

Broglie, Due de, Souvenirs du feu due de Broglie, Paris, 1886.

Caulaincourt, L. de, Mémoires, Paris, 1933.

Chaptai, J.A., Mes souvenirs sur Napoléon, Paris, 1893.

Chuquet, A., La Jeunesse de Napoléon, Paris, 1897.

Fain, A., Mémoires du Baron Fain, Paris, 1908.

Fouche, J., Memoires, Paris, 1945.

Fox, C.J., Memorials and Correspondence, London, 1854.

Geyl, P., Napoleon For and Against, London, 1949.

Gourgaud, G., Journal de Sainte-Hélène, Paris, 1944.

Haussonville, J.O.B. de, L’église romaine et le premier Empire, Paris, 1868-70.

Houssaye, H., 1814, Paris, 1888.

Jomini, H., Vie politique et militaire de Napoléon, Paris, 1827.

Précis politique et militaire des campagnes de 1812 á 1814, Paris, 1886.

Las Cases, M.J.E.A.D. de, Le Memorial de Sainte-Heltne, Paris, 1951.

Lefebvre, G., Napoléon, Paris, 1936.

Lockhart, J.G., Life of Napoleon Buonaparte, London, 1829.

Marmont, A.F.L.V. de, Mémoires, Paris, 1857.

Masson, F., Napoléon et sa famille, Paris, 1897-1919. Napoléon Inconnu, Paris, 1895.

Meneval, C.F., Mémoires, Paris, 1894.

Metternich-Winneburg, Prince Klemens von, Mémoires, documents et écrits divers, Paris, 1880-4.

Mounier, P.E., Souvenirs intimes du baron Mounier, Paris, 1896.

Napoleon I, Correspondence, Paris, 1858-69.

Napoleon I, Correspondence militaire, Paris, 1876-7.

Pitt, W., Orations on the French War, London, 1906.

Pradt, Abbe D.D. de, Histoire de I’ambassade dans le grand-duché de Varsovie en 1812, Paris, 1815.

Rdmusat, C.E.J. de, Mémoires, 1802-8, Paris, 1880.

Roederer, P.L., Journal, Paris, 1909. Memoires, Paris, 1942.

Shulirn, J.I., The Old Dominion and Napoleon Bonaparte, New York, 1952.

Stael, G. de, Mémoires, Paris, 1818.

Stendhal, Mémoires sur Napoleon, Paris, 1930.

Stendhal, Vie de Napoléon, Paris, 1930.

Taine, H., Les Origines de la France contemporaine, Paris, 1891-4.

Talleyrand-Perigord, Prince C.M. de, Mémoires, Paris, 1891-2. Tulard, J., Napoleon, Paris, 1977.

Vandal, A., L’Avènement de Bonaparte, Paris, 1903.

Vandal, A., Napoléon et Alexandre Ier, Paris, 1903.

HITLER

Aster, S., The Making of the Second World War, London, 1973.

Bezymenski, L., The Death of Adolph Hitler, New York, 1968. Boldt, G., Hitler's Last Days, London, 1973.

Bullock, A., A Study in Tyranny, London and New York, 1964. Carr, W., Hitler: A Study in Personality and Politics, London, 1978.

Churchill, Sir W., Arms and the Covenant. Speeches..., London, 1938.

Churchill, Sir W., Into Battle: Speeches..., London, 1941.

Churchill, Sir W., The Unrelenting Struggle: Speeches..., London, 1942.

Churchill, Sir W„ The End of the Beginning: War Speeches..., London, 1943.

Ciano, G., Ciano's Diaries 1939-43, London, 1947.

Cooper, G., The German Army 1933-45, London, 1978. Craig, G., Germany 1866-1945, Oxford, 1978.

Deakin, F.W., The Brutal Friendship, London, 1962. Dietrich, O., The Hitler I Knew, London, 1955.

Erickson, J., The Road to Stalingrad, London, 1975.

Fest, J., Hitler, New York, 1974.

Fest, J., The Face of the Third Reich, London, 1970. Francois-Poncet, A., The Fateful Years, London, 1949. Gilbert, M., Winston S. Churchill 1922-39, London, 1976. Gilbert, M., Winston S. Churchill 1939-1941,' London, 1983. Gilbert, M., Winston S. Churchill 1941-1945, London, 1986. Goebbels, J., The Diary of Joseph Goebbels 1925-6, London, 1962.

Goebbels, J., The Goebbels Diaries 1942-3, London, 1949.

Guderian, H., Panzer Leader, London, 1952.

Halder, F., Hitler as War Lord, London, 1950.

Hanfstaengl, E., Hitler, the Missing Years, London, 1957. Henderson, N.. Failure of a Mission, London, 1940.

Hitler, A., Mein Kampf, London, 1972.

Hitler, A., Hitler's Table Talk 1941-44, ed. H.R. Trevor-Roper, London, 1953.

Hitler, A., The Speeches of Adolf Hitler, 1922-39, ed. N.H. Baynes, Oxford, 1942.

Hitler, A., Hitler’s War Directives, ed. H.R. Trevor-Roper, London, 1964.

Hitler, A., The Testament of Adolf Hitler, London, 1961,.

Hitler, A„ Hitler's Secret Book, New York, 1961.

Irving, D., Hitler's War, London, 1977. Jetzinger, F„ Hitler's Youth, London, 1958.

Kubizek, A., Young Hitler, New York, 1955.

Langer, W., The Mind of Adolf Hitler, London, 1972.

Leach, В., German Strategy against Russia, 1931-41, Oxford. 1973.

Liddell Hart, B.H., The Other Side of the Hill, London, 1951.

Liddell Hart, B.H., History of the Second World War, London, 1972.

Liddell Hart, B.H., Strategy: the indirect approach, London, 1954.

Ltidecke, K.G.W., I Knew Hitler, London, 1938.

Maser, W., Adolf Hitler: Legende, Mythos, Wirklichkeit, Munich, 1971.

Milward, A., The German Economy at War, New York, 1964. Paget, R.H., Manstein, his Campaigns and his Trial, London, 1951.

Papen, F. von, Memoirs, London, 1952.

Rauschning, H., Hitler Speaks, London, 1939.

Rauschning, H., Germany's Revolution of Destruction, London, 1939.

CLAUSEWITZ

Clausewitz’s great work, Vom Kriege, was first published in Berlin between 1832 and 1834. An English translation by Colonel J.J. Graham appeared in 1873, the best-known edition being that (with an introduction by Colonel F.N. Maude) of 1908. An excellent new translation by Sir Michael Howard and P. Paret was published in 1977; although this is sometimes more accurate, I have nevertheless used the Graham version since it has been the standard English text for over a century.

His historical writings are little known. A definitive edition of Der Feldzug von 1812 in Russland und die Befrei-ungskriege von 1813-15 appeared in Berlin in 1906 (with an introduction by General von Schlieffen). A not altogether reliable English translation, The Campaign of 1812 in Russia, was published in London in 1843 while La Campagne de 1814, which came out in Paris in 1914, is also confined to a single year.

Примечания

1

Е.В. Тарле. Наполеон. М., 1991; А.З. Манфред. Наполеон Бонапарт. М., 1989; Д.Е. Мельников, Л.Б. Черная. Преступник №1. М., 1991.

2

Мартин Гильберт в своей книге «Уинстон Черчилль. 1939-1941» цитирует фрагмент из предисловия Черчилля к тому речей Питта: «Победа нацистов будет для всех нас более страшной катастрофой, чем могла бы быть победа Наполеона. Наполеон мог не только разрушать, но и создавать. По части цивилизованности также не может проводиться сравнения между нацистским и наполеоновским режимами, да и вольнолюбивые французы никогда бы не смогли стать орудием такого вопиющего варварства, которое сейчас идет к нам из Берлина».

3

Р. Арон. Мысли о войне. Париж, 1976.

4

И другие стратеги тоже, если верить Кейтелю.

5

И. Тэн. История Франции, т. 1, с. 111-112.

6

Жак Шарль Байлейль (1762-1843), член Конвента и к Совета пятисот.

7

Мартин Гильберт в своей книге «Уинстон Черчилль. 1939-1941» цитирует фрагмент из предисловия Черчилля к тому речей Питта: «Победа нацистов будет для всех нас более страшной катастрофой, чем могла бы быть победа Наполеона. Наполеон мог не только разрушать, но и создавать. По части цивилизованности также не может проводиться сравнения между нацистским и наполеоновским режимами, да и вольнолюбивые французы никогда бы не смогли t стать орудием такого вопиющего варварства, которое сейчас идет к нам из Берлина».

8

В действительности известно и более раннее изображение, относящееся еще к младенческому возрасту. (Прим. редактора)

9

Письмо майора В. Е. Л. Сьюарда, проживавшего по Унтер дер Линден, 56, Берлин, от 17 августа 1926 г. (Позднее гестапо заподозрило, что он британский агент, и в 1936 г. его друг из СС посоветовал ему не возвращаться в Германию.)

10

Уильям Питт Младший (1759-1806) - государственный деятель Великобритании, лидер т. н. новых тори, премьер-министр в 1783-1801 и 1804-1806 гг. Один из главных организаторов коалиции европейских государств против революционной, а затем наполеоновской Франции. Деятельность Уильяма Питта была направлена на обеспечение английской колониальной и торговой гегемонии. (Прим. ред.)

11

На этих последних перед приходом к власти выборах за кандидатов НСДАП проголосовало 33 процента избирателей - 11737000 человек. (Прим. ред.)

12

«Вершить правосудие - не моя работа, - сказал Геринг в 1933 году, - мое дело - уничтожение».

13

Отчаянные попытки дискредитировать мемуары мадам де Ремюзе предпринимались с момента их опубликования в 1830 году. Однако писались эти мемуары без всякой надежды на их издание.

14

Дофин - во Франции с XIV в. до 1830 г. титул наследника престола. (Прим. ред.)

15

Это вполне в духе черного юмора Талейрана и Фуше, хотя многие приписывают это высказывание юристу графу Буле де Ла Мерту.

16

Информация В. Е. Л. Сьюарда.

17

Информация со слов вдовы принца.

18

Отто Дитрих, бывший пресс-секретарь нацистской партии и правая рука Геббельса, писал: «В душе Гитлера теплота и ледяная бессердечность, любовь к своим ближним и безжалостная грубость и черствость существовали неотделимо друг от друга».

19

Отто Дитрих так комментирует вспышки ярости фюрера: «Смертные приговоры и концентрационные лагеря часто были не только последствиями неконтролируемых вспышек гнева, но и результатом хладнокровных размышлений».

20

Информация В. Е. Л. Сьюарда.

21

«Клянусь богом, что я буду беспрекословно подчиняться фюреру германского рейха Адольфу Гитлеру, главнокомандующему вооруженными силами, и как храбрый солдат буду готов отдать за него жизнь в любой момент.»

22

Мазер, с. 199.

23

«Он призывал к гуманному обращению с животными», - писал Отто Дитрих. Германия была первым государством, запретившим охоту с собаками.

24

Согласно некоторым историкам, отношение императора к евреям было сложным и неоднозначным, хотя, по общему мнению, в основном он благоволил к ним.

25

Клаузевиц, несмотря на свои «философские» взгляды, считал, что войны не может быть без массового кровопролития.

26

Автор дает достаточно вольную интерпретацию истории аншлюса (присоединения) Австрии. В действительности не Шушнинг, а Гитлер своим открытым шантажом «ускорил возникновение фатального кризиса, стоившего Австрии независимости». По свидетельству Фридриха Райнера, видного нациста, присутствовавшего при переговорах в Берхтесгадене, Гитлер «толкал Шушнинга, дергал, кричал на него». В критический момент переговоров фюрер вызвал в кабинет генерала (будущего фельдмаршала) Кейтеля, бросив Шушнингу: «Вас я позову потом!» Через полчаса канцлер Австрии подписал соглашение, означавшее, по сути дела, капитуляцию его страны перед Гитлером. Что касается самого Шушнинга, то спустя месяц после встречи с фюрером он был арестован и просидел в концлагере до окончания войны. (Прим. ред.)

27

И снова, как и в истории с аншлюсом, автор довольно свободно оперирует фактами. В действительности конфронтацию провоцировала германская сторона, косвенным подтверждением чему может служить факт, приводимый абзацем выше самим Сьюардом: стремительное увеличение Германией численности ее вооруженных сил - с 28 дивизий весной до 55 осенью 1938 года. Известно, однако, и другое: «Зеленый план» - план агрессии против Чехословакии — был подписан Гитлером уже через два с половиной месяца после аншлюса Австрией намечен к реализации на 1 октября того же 1938 года. (Прим. ред.)

28

Фельдмаршал Манштейн утверждал после войны: «В одном нет сомнения: Гитлер всегда пытался избежать войны с Британской империей».

29

Т. X. Гир. О чем думал Рузвельт. Мичиган, 1958, с. 181-182.

30

Это окончательное мнение Тэйлора - см. «Истоки второй мировой войны».

31

Шарлеман (фр.) - Карл Великий (742-814) - король франков, первый император Священной Римской империи (800-814 гг). (Прим. пер.)

32

Дж. И. Шулим, «Старый доминион и Наполеон Бонапарт»

33

Непотизм - от латинского слова nepos, означающего «внук», «племянник». Использование служебного положения для покровительства родственникам и вообще своим людям. Русским эквивалентом этого понятия можно считать слово «кумовство». (Прим. ред.)

34

Вильям Вордсворт. Сонет XVI. Перевод. А. Криволапова.

35

Брандер - судно, груженное горючими веществами, которое поджигали и пускали по течению на вражеские корабли (Прим. пер.)

36

Автор непроизвольно смещает события во времени: Румыния присоединилась к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии 23 ноября 1940 года, Болгария - 1 марта, а Югославия - 25 марта 1941 года. Сам же пакт, оформивший военно-политический союз трех держав гитлеровской коалиции, был подписан в Берлине 27 сентября 1941 года. (Прим. ред.)

37

В действительности Албания была оккупирована итальянскими войсками в апреле 1939 года. (Прим. ред.)

38

«Капитан Лудд» - легендарный подмастерье, первым разрушивший свой ткацкий станок и положивший этим начало движению луддитов («разрушителей») в конце XVIII - начале XIX вв. (Прим. пер.)

39

Е. В. Тарле. Наполеон. Минск, 1993, с. 293. (Прим. пер.)

40

Переправа войск Наполеона через Неман проходила в ночь с 11 на 12 июня 1812 года. (Прим. ред.)

41

По данным отечественных историков, Германия и ее союзники сосредоточили против Советского Союза 190 дивизий (в том числе 19 танковых и 14 моторизованных) общей численностью 5,5 миллиона человек. Эта группировка насчитывала около 4300 танков и штурмовых орудий, 47,2 тысячи орудий и минометов, 4980 боевых самолетов.

В западных приграничных округах СССР насчитывалось 170 дивизий (103 стрелковые, 40 танковых, 20 моторизованных, 7 кавалерийских) - около 2,7 миллиона человек личного состава, 37,5 тысячи орудий и минометов, 1475 новых танков КВ и Т-34, 1540 боевых самолетов новых типов, а также большое количество танков и самолетов устаревших конструкций. (Прим. ред.)

42

Континентальная блокада, крепость Европа (нем.). (Прим. пер.)

43

Необходимо видеть разницу между Континентальной блокадой, и континентальной системой, вытеснением Британии из Европы и политическим и экономическим доминированием Франции в Европе.

44

Крайст-Черч - один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета. (Прим. пер.)

45

И. Тэн. История Франции, т. 2, с. 188-189.

46

Личная информация автора.

47

Информация полковника Боклера. Оберштурмбаннфюрер Д’Алкен впоследствии повесился в своей камере.

48

Хосе Первый (исп.). (Прим. пер.)

49

15 января 1814 года он продиктовал инструкции по укреплению Парижа, который при необходимости должен был быть «похоронен под собственными развалинами». См. М. Геррини. Наполеон и Париж. Париж, 1967.

50

После Великой Отечественной войны безвозвратные потери Советского Союза в людях определялись в 7 млн. человек, включая пропавших без вести. При этом имелись в виду как боевые потери, так и жертвы среди мирного населения. В настоящее время безвозвратные людские потери СССР в войне определяются цифрой в 27 млн. человек. (Прим. ред.)

Content

Десмонд Сьюард
Наполеон и Гитлер

К ЧИТАТЕЛЮ

ВВЕДЕНИЕ. СУПЕРМЕНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НЕУДАЧНИКИ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПУТЬ НАВЕРХ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. БРЮМЕР И ЕДИНАЯ ИДЕОЛОГИЯ. 1799 И 1933 ГОДЫ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. НОВАЯ ФРАНЦИЯ, НОВАЯ ГЕРМАНИЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОЙНА ИЛИ МИР?

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПОКОРЕНИЕ ЕВРОПЫ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. РУССКИЙ ФРОНТ В 1812 И 1941 ГОДАХ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. BLOCUS CONTINENTAL, FESTUNG EUROPA

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЯЗВЫ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ВОЙНЫ НАЦИЙ - 1813 И 1944

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ДЫМЯЩИЕСЯ РАЗВАЛИНЫ. 1814 И 1944-1945 ГОДЫ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЗАВЕТЫ ВОЖДЕЙ

SELECT BIBLIOGRAPHY

Примечания