Александр Ржешевский

Пляж на Эльтигене

роман  повесть • рассказы

«Пляж на Эльтигене» — первая книга Александра Ржешевского. В нее входят роман «Пляж на Эльтигене», повесть «Малахова горка» и рассказы. Все произведения объединяет тема беззаветного служения Родине, благодарная память к людям, прошедшим героический путь в революции и Великой Отечественной войне. Роман был напечатан в журнале «Север», повесть — в журнале «Подъем».

Оба произведения писателя были тепло встречены читателями и литературной критикой.

_______________________

Художник ЕЛЕНА ЕНЕНКО

Пляж на Эльтигене

роман

1

— Вы получили повестку от прокурора?

Скрывая радость, Полина Филипповна оглядела стоявшую перед ней маленькую старую женщину, мельком отметила новое на ней черное платье с серебряными узорами, как бывает на гробах и катафалках. И хотя речь шла о вещах серьезных, не зависящих от ее радушия или неприязни, она улыбалась, стремясь не выдать беспокойства, что эта сухонькая старушка уйдет, сошлется на нездоровье, найдет другие причины и не даст ей почувствовать наконец всю меру торжества.

Подзорова Зоя Васильевна, так звали старую женщину, давно уже потеряла власть, которую имела и которая сыграла роковую роль в жизни Полины Филипповны. И она отлично сознавала, что сама Подзорова, как бы ни улыбалась в ответ от старости и слабости, как бы ни изображала приветливость, будет у прокурора говорить лишь то, что может пойти ей, Полине, во вред. И в то же время встреча с ней стала главным событием в этот долгий уходящий день.

Она могла бы много лет назад добиться справедливости и доказать Павлику и Фросе свои права. Все складывалось хорошо, но тут-то и сказала слово в их пользу Подзорова, старуха властная, колючая, принимавшая особые решения и умевшая убеждать районное начальство в своей правоте.

Поработавшая не один год секретаршей у начальника строительного треста, сперва у Борцова, потом у Елагина, привыкшая к полированной мебели в кабинетах, Полина Филипповна всегда с недоумением глядела на обшарпанный старый стол в кабинете Подзоровой, телефонную коробку допотопного образца, которая тем не менее беспрерывно трещала. На низкой приставке размещалась старенькая пишмашинка, которую не взяли бы ни в один комиссионный. Буквы там прыгали, и бумагу, подписанную Подзоровой, можно было отличить с первого взгляда. Полина Филипповна не понимала, как можно работать в таких условиях, а тем более сохранять энтузиазм. Подзорова же казалась если не радостной, то, во всяком случае, спокойной, приветливой, энергичной. На бесчисленные просьбы воспользоваться ее телефоном она успевала с улыбкой ответить; в общем, выглядела милой слабой старушкой, хотя Полина Филипповна знала по своему опыту, сколько твердости и упрямства было заключено в этой кажущейся немощи. Не случайно и Борцов и Елагин с почтением говорили:

— Подзорова вызывает…

А уж, казалось бы, миллионные средства, которыми они ворочали, не сравнить с бюджетом маленького горсовета, на территории которого вел работы трест. Эту же почтительность переняла у своего начальства и Полина Филипповна. Только теперь, с уходом Подзоровой, она могла вздохнуть спокойно и рассчитывать на успех. Главная же причина торжества состояла в том, что Подзорова теперь сама оказывалась в неприятном положении. Ее, защищавшую нарушителей, должен был допрашивать прокурор.

Полина Филипповна видела, что старухе тяжко и неприятно говорить с ней, и едва удержалась, чтобы не рассказать подробно о разговоре с прокурором, переменившим наконец точку зрения и даже уверившим Полину Филипповну, что она сможет выиграть дело.

— Мне велено передать, чтобы вы обязательно были, — сказала она.

Возражений Подзоровой она не слышала и не понимала. Та ссылалась на болезнь, на поликлинику, куда ее провожает сын. Полина Филипповна заметила краем глаза рослого мужчину, который странно выглядел рядом с тщедушной старушонкой и оказался вдобавок ко всему ее сыном. Полина Филипповна и ему улыбнулась приветливой улыбкой и не огорчилась, встретив равнодушный взгляд. Она была готова к равнодушию, к возражениям и твердила лишь то, что много раз продумывала про себя.

— Прокурор велел… мне поручили известить… — говорила она, улыбаясь и щуря свои красивые зеленоватые глаза. Когда она щурилась, ей легче было скрывать свои чувства.

— Меня кладут в больницу, — жалобно сказала Подзорова. — Я не могу…

— Дело очень важное, — уточнила Полина Филипповна доверительным тоном, как будто Подзорова слышала о нем в первый раз. — Вызвали всех свидетелей. Сегодня я принесу повестку, а там пусть власти решат.

Подзорова в это же время говорила то, о чем она уже рассказывала много раз другим людям, а именно о своей болезни, которая мучает ее целый месяц, о том, что врачи не могут прийти к единому мнению, что температура держится и помогает только аспирин, но короткое время. А если ее положат в стационар, то она, естественно, не сможет быть у прокурора, и, кроме того, она давно высказала свое мнение по делу, существо которого совершенно не переменилось. Ей хотелось, чтобы доводы, казавшиеся ясными, понятными, были точно так же ясны и понятны Полине Филипповне, которую Подзорова считала женщиной вздорной и опасной, тем более что эта вздорность была помножена на неукротимую энергию. И в то же время она не могла вполне отделаться от чувства жалости к ней. В пылу спора в глазах Полины Филипповны, женщины еще красивой, сохранившей изящество, несмотря на годы, проступало вдруг такое отчаяние, такая безнадежная тоска, как будто один шаг отделял ее от пропасти, она видела эту пропасть и сопротивлялась, чтобы не упасть, из последних сил.

Этих мгновений, когда отчаяние было видно, Подзорова не умела объяснить, потому что считала жизнь Полины Филипповны вполне благополучной.

— Я больна… больна… — повторяла она, — слабо себя чувствую. Я не могу.

Однако говорила она все это неуверенным тоном, потому что привыкла в разговорах и спорах уважать чужое желание и представлять себе душевное состояние говорившего. Эта привычка всю жизнь мешала ей, но она не могла от нее отделаться. И теперь, возражая Полине Филипповне, она в то же время прислушивалась к ней, и в один момент ей вновь показалось, что стоявшая перед ней крепкая, модно одетая женщина близка к отчаянию. Как будто она знала о себе такое, чего не знал никто, и это тайное знание было хуже любой казни.

Впечатление было столь отчетливым и сильным, что Подзорова растерялась вконец и, сославшись на больницу, все-таки обещала прийти. Полина Филипповна тотчас отступила, лихорадочное оживление сменилось у нее на лице усталостью, блеск в глазах погас, и через секунду уже никто бы не смог отличить ее в текучей толпе.

Возвратившись домой, она решила сделать то, что давно собиралась: пересмотреть все документы, отыскать старый разграничительный план участка, который был утвержден сразу после войны и затерялся в архивах. Тогда весь процесс стал бы делом техники. Она стала перелистывать пухлый альбом с фотографиями, где оказалось находившееся в самой крайней стадии ветхости, истонченное на сгибах и уголках ее свидетельство о рождении.

Чего только не было в альбоме! Ей попалась фотография, где они с Павликом были сняты в молодости. Она забыла про нее, но, отыскав, тотчас вспомнила, при каких обстоятельствах был сделан снимок. Фотографировал отец Павлика, когда они приехали в деревню; Павлик перед этим долго показывал отцу, где нажимать, а когда проявили, поднялся хохот. На первом снимке были ноги, на втором головы, вернее, макушки, на третьем руки, и только пятый или шестой снимок оказался удачным.

Конечно, этот снимок к делу не подошьешь и не покажешь прокурору, можно все испортить. Полина Филипповна хотела порвать фотографию, но вспомнила, что то же самое собиралась сделать много лет назад, и опять отложила, спрятав в черный конверт из плотной вощеной бумаги.

Потом бесцельно прошлась по комнате, вытерла пыль с серванта, тронула пальцами, наводя порядок, позолоченные рюмки, стоящие за стеклами, прикрыла дверцу нового шкафа со вставленным в нее ключом и полюбовалась полировкой. Перестелила скатерть, сменила воду цветам.

Сделав это и обретя душевное спокойствие, она хотела убрать фотографии, но раздумала, решила сменить зимние гардины на летние, принесла даже табуретку из кухни, но силы оставили ее, и она села на табуретку, уронив руки на колени и глядя не на фотографии, не на сервант, не на шкаф, а куда-то между полом и стеной, в угол, уловив точку, за которой задрожало, встрепенулось и мелькнуло прошлое.

Когда они с Павликом встретились, не было ни этого дома, ни участка. Только чистое поле и вдалеке приземистые темные постройки. А как она любила ту, прежнюю Сосновку, в ней как будто ощущалось больше простора, какого-то проселочного, деревенского покоя, не поколебленной временем старины.

Раскинувшийся между Семеновским лесом и речкой Беглянкой городок был чист и пустынен. Склоны оврага за домом весной покрывались подснежниками. Их фиолетовый нежный цвет всегда волновал Поленьку, пробуждая неясное, щемящее томление, предчувствие чего-то нежного, лучшего, дорогого. И пусть это лучшее не наступало, все равно радужное настроение от близости и множества подснежников держалось долго, изменяя окружающий мир фиолетовым отсветом, плескавшимся в глазах. Бесчисленное количество раз она видела этот овраг летом, когда трава вырастала в пояс, и зимой, когда стволы деревьев до нижних ветвей были укрыты снегом, но стоило подумать о родных местах, в памяти рождалось одно — фиолетовый отсвет подснежников на убегающей вниз земле.

Под оврагом круто выгибалась плесом речка Беглянка. Воды в ней было немного, но умела прикинуться большой речкой, говорили о ней с почтением. На перекатах ее светлые говорливые струи разливались так широко, что кони с телегами останавливались дважды, прежде чем выйти на другой берег. А в тихих омутах река застаивалась и мрачнела. Казалось, в сумраке свесившихся над водой зарослей рождаются сказки, и стоит внимательно, тихо застыть на месте, и вслушаться, и поймать миг, как из темных вод выплеснется серебряным хвостом русалка в своей тоскующей пляске или затрясет длиннющей синей бородой хозяин здешних немереных глубин — водяной.

Против дома Поленьки разлилась Беглянка целым озерцом, в неспокойной зеленой воде которого отражались золоченые купола стоявшего на горке монастыря.

Монастырь был старый. За метровыми стенами в древние времена могло разместиться целое войско. Чугунные пушки, замолкшие у ворот, с забитыми мусором жерлами, защищали, видно, от разбойничьих напастей когда-то и сам монастырь, и лепившиеся вокруг него избы.

Теперь монастырь был пуст, но сама пустота казалась как бы осязаема, точно вела между стен какое-то таинственное существование, и чудилось, будто не ушла отсюда жизнь, а затаилась в долгом сказочном сне.

В маленькой пристройке помещался краеведческий музей. Большая же часть территории была ограждена от посещений. Только однажды Поленька попала туда и поразилась богатству настенной росписи, невиданной ее красоте, на которую без трепета нельзя было глядеть.

Впрочем, восхитилась и забыла, оставив в памяти высвеченный уголок, но редко возвращалась к нему и вспоминала об этом. Потому что жизнь текла по другим путям-дорогам. Монастырь, укрывшийся за могучими стенами и давший некогда жизнь Сосновке, теперь отошел за ненадобностью и безмолвствовал на горе. Гораздо интересней были новые приметы: магазин, открытый на центральной площади, и трехэтажная кирпичная школа, вставшая почти вровень с высоченными соснами. Поленька доучивалась в ней последний год, ошеломленная после деревянной школы просторными и новыми классами.

Сосновка разрасталась вширь и вдаль, защищаясь от солнца и высокого неба зелеными шапками садов, тенистыми аллеями. Со школьной крыши редкие дома виделись, все было закрыто деревьями. Даже над новым зданием станции курчавились тополя. Коснувшаяся края Сосновки одноколейка быстро убегала в сторону Семеновского леса. А возле нее застучал заводик, поплевывая в небо сизым дымком, поднялись трубы трикотажной фабрички.

Прежде от оврага, куда теперь выходила калитка, и до Вильяминовской дороги, проходившей через площадь мимо монастыря, тянулось ровное поле. По весне обычно, когда снежный наст делался твердым, обветренным, здесь хорошо было скатываться на лыжах. Горки почти не видно, а лыжи все мчат и мчат, и ветер почему-то всегда дул в спину. Взрослые парни лихо поворачивали перед оврагом, а малыши падали прямо в сугроб. Поленька, совсем девчонка, каталась здесь, наверное, десятки раз, но помнила только один; яснее, чем вчерашний день, видела ослепительное солнце, режущий свист ветра в ушах и опрокинувшийся на нее сугроб с острыми колющимися краями обломанных льдинок. Помнила испуг и восторг, когда выяснилось, что лыжи целы, лицо даже не поцарапано и можно со смехом и счастьем опять катиться вниз.

С такой же ясностью она помнила ветку белой сирени у окна. А стоило подумать о ней, и возникал силуэт Павлика Вот и сейчас ветка сирени распустилась в памяти, и она, Поленька, очутилась на его руках. Павлик нес ее к распахнутому окну, возле которого невесомо застыл в предутренней тишине этот самый бело-зеленый куст.

Они познакомились, когда за рекой стали строить МТС. Павлик приехал по оргнабору из Брянщины в серой помятой шапке, сером ватнике, такой же помятый, серый, ничем не выделявшийся в толпе новобранцев, глядевших на мир веселыми голодными глазами.

Пройти мимо них и не получить вслед какое-нибудь словечко было невозможно. Поленька долго избегала любых встреч и начинала трепетать, едва завидев на улице ли, в клубе ли, у станции эту серую гогочущую толпу.

Вербованные подрабатывали, разгружая вагоны с углем, тесом, загружали картошку, муку, кирпич. Прошло немало времени, прежде чем она научилась их различать. И каких людей обнаружила! Что стоил Пашка Чулюгин, белобрысый богатырь, добродушный, как все богатыри, поднимавший одной рукой сцепившихся хлопцев. Дружил с ним Сашка Гурьянов — ее первая и безответная любовь. Поленька опоздала, не успела подрасти. Приехавшая с вербованными ребятами Дамира уже следила за Гурьяновым влюбленными злыми глазами и ревновала к случайному взгляду, к любой улыбке.

Ничего в нем не было особенного: соломенная шевелюра, блеклые голубые глаза, крупный нос. Он и выделялся среди других парней из-за откровенной Дамиркиной ревности. От природы или от этой безумной любви, глаза его вечно лучились насмешкой, — может, лишь это и было в нем необычно. Но за все пролетевшие, промелькнувшие годы Поленька так и не перестала думать, что, будь с ней Гурьянов, жизнь могла бы сложиться иначе.

Они заметили ее в те времена, отличили в пестрой стайке девчат. Чулюгин не раз, кинув летучий взгляд, гудел басом:

— Малышню не трогать… Не обижать!

Услышав этот бас, Поленька всегда становилась уверенней и храбрее.

С Павликом же они не должны были встречаться. Все было против, и прежде всего ее чувство. Уж если надо было придумать типичного сорванца, выразителя озорных выходок и злых шуток всей этой серой массы вербованных, то надо было брать Павлика. Хоть ни силой, ни глоткой он не отличался, был высок, и тощ, и длиннорук, и ничего не запоминалось на его лице, кроме глаз. Некрасиво выглядел, нескладно, молодо, неотесанно.

Можно было отыскать в нем, при известном усилии, доброту, настойчивость, порядочность, храбрость, нежность, даже некоторую начитанность. Не было только одного во все времена, напрочь отсутствовало важное, на ее взгляд, свойство — изящество; костюмы и пальто болтались на нем как на вешалке, даже часы электронные без стрелок, которые вручили ему недавно за какое-то дело, выглядели на его худой, поросшей черным волосом руке, как хомут на теленке. Единственным нарядом, подходившим ему, были кирзовые сапоги, ватные брюки и телогрейка. Шапку он в те времена носил редко, полагая, что смолистый чуб надежно защищает от ветра, снега и дождя.

Само собой вышло, что представление о вербованных как о безликой однообразной массе скоро разрушилось, и оказалось, что вовсе они не примятые и серые, а орлы, молодцы, которые ни в чем не уступали местным парням.

Первую зиму вербованные еще дрались с местными ребятами, и ходить, к примеру, в клуб даже девчонкам было так страшно, что жуть брала. Обязательно потом у входа собирался темный кружок и слышен был страшный треск палок и кулаков. А то и вот — разбегается толпа, и несут одного, черной кровью залито лицо, голова до земли. Пашка Чулюгин! Какая же мощь нужна была, чтобы его свалить.

У Поленьки перехватывало дыхание от ужаса. А каково было тем, кто в кругу?

И все равно не ходить в клуб было невозможно, когда синие ночи опускались над белыми снегами, небо казалось высоким, счастье близким, а воздухом нельзя было надышаться; ноги сами несли туда по синей тропе.

Теснота была, домик маленький, одна лампочка над красным кумачом. А ничего дороже не было тех ступенек, по которым поднимались, стуча сапожками и оглядываясь, тех скамеек, где важно было сразу углядеть единственное место, от которого зависел вечер, зависел час и даже первый миг. Важно было увидеть сразу, где «он», не обязательно рядом с ним садиться, пусть бы «он» смотрел на нее или, наоборот, не видел бы, а вертел головой и старался угадать. Тут много значил каждый взгляд, каждый жест и расстояние в скамейках. А «он» был разный. Сначала Сашка Гурьянов, потом вместе Сашка Гурьянов и Вихляй, потом один Вихляй, потом Вихляй и Павлик.

Весной, когда строительство развернулось вовсю, вражда между вербованными и местными сама собой унялась. Работа сблизила и всех поставила на одну доску.

Девчата, Поленькины подружки, долго еще не могли унять дрожь в коленках после зимних баталий, а недавние поединщики уже обменивались папиросами, пили сообща брагу по выходным и распевали, обнявшись, «От полудня до заката…».

Поленька уже встречалась с Вихляем, когда к ней привязался парень из вербованных. Познакомились они на вечеринке у Нюшки Агаповой. Танцуя с ней, парень просто потоптался на одном месте и усадил с таким видом, будто оказал честь. После снова пригласил, но она не пошла.

Ему, верно, казалось, это он отличил ее от других. А она знала его давно. С той самой драки, когда пронесли Чулюгина и потом били его. Двое, третьему не хватало места. Но и тот, третий, ходил кругом и прыгал, пытаясь достать. Парень поднимался, откуда сила бралась, а его снова валили наземь.

Имя у него было ласковое, теплое — Павлик. После того случая она вздрагивала каждый раз, когда видела его в клубе, чувствовала, что над ним висит опасность, и не могла понять, как может он так бесстрашно приходить в клуб, оглядывать девчонок, подмигивать парням, словно бы ничего не случилось, не было той ночи и никто из местных ребят не следил за ним, не поджидал возле клуба, не совал свинчатку в чужой кулак. Правда, он и сам бил крепко, его опасались. К тому же приходил Павлик не один, пятерка вербованных всегда была с ним, хоть и на убыль шла вражда с местными заводилами.

Боясь за него, Поленька приглядывалась: высокий, с черным чубом, нахальными глазами и белозубой улыбкой. Хотя по лицу видно, по улыбке, что дурак дураком, два действия арифметики.

Однажды Павлик появился в клубе один, без сопровождения. С той же бесстрашной белозубой улыбкой, расточая приветы знакомым девчонкам, прошелся по рядам, задев ее колени сильными ногами. Она возмущенно вскинула голову, прошептав так, чтобы он слышал:

— Надо же! Ходят тут… всякие…

Краем глаза заметила, что он обернулся, поглядел и решительно направился к ней. Потеснив сидевших, хотя на других скамейках было много места, сказал:

— А ну-ка подвинься, красавица. Мы где-то встречались?

Забыл про Нюшку Агапову и про танцы.

Вовсе не нравился, только она сразу почувствовала, что он будет с ней, пойдет провожать и не уступит никому.

Полина Филипповна тяжело поднялась, побродила по дому, затеяла было стирку, но собрала половину белья и опять опустилась на табуретку. Слишком уж разбередила душу память, возвращая ее к дням далекой предвоенной весны.

Господи, четыре года была война, четыре года! Сколько раз по четыре она потом прожила, а как сложилось тогда, как надорвалось, надломилось, так и не поправилось потом.

Весной, за год до войны, для Поленьки началась новая жизнь. Как будто до той поры сидела за закрытыми дверями, поглядывала на мир из-за какой-то черной, глухой занавески. А тут вдруг откинула занавеску и вышла на свет — глядите, мол… Это чувство было живо в ней и сейчас. Лучше других, лучше всех радостей она помнила ощущение первооткрытия самой себя и могла в любой миг застыть на ходу и вызвать его, это чувство, вновь и вновь.

Она хорошо помнила взгляд Павлика, насмешливый прищур, с каким он тогда в клубе шел между рядами к ней. Не дал ей смотреть кино, брал за руку. Соседи кругом шикали. Она встала и ушла посреди сеанса, потому что невозможно было никуда деться от его рук. И, только выйдя, поняла, что наделала. Они оказались наедине, в ночи.

— Ирод несчастный! — чуть не плача проговорила она. — Руки-то хоть вымыл?

Сразу не сложилось у них. «Ирод» — первое слово, которое она сказала ему. Не «здравствуй», не «привет», не «отчаливай», а это смешанное со слезами — «ирод».

По сравнению с Чулюгиным и Гурьяновым Павлик выглядел мальчишкой. Он был примерно одних с ней лет, а ровесников она не терпела. За ней вовсю ухаживал сосед Сережка Вихляев, по-уличному просто Вихляй, к семье которого она испытывала уважение, внушенное по большей части родителями. На их улице у Вихляевых был самый добротный и богатый дом. В нем все выглядело прочно, даже ступеньки на крыльце обиты железом для долговечности. Сад знаменитый; моченые яблоки не переводились до весны, чем сверстники Сережки в младенческом возрасте пользовались.

— Дай яблоко, — говорили они, — а то не будем водиться.

Повзрослев, Вихляй обрел солидность, он уже не раздавал моченые яблоки в обмен на дружбу, да у него и не осмеливались просить. А в сущности он оставался таким же незащищенным и одиноким, как раньше. И все же ей было лестно, что Вихляй стал ухаживать, так сильно было царившее в семье почтение к этому дому.

Он был одним из многих ухажеров, но оказался единственным, кто вышел вслед, когда она покинула клуб, чтобы отвязаться от Павлика.

В первый момент она испугалась, что будет драка. И пошла молча впереди Павлика вдоль улицы, не сопротивляясь, не ругаясь, как хотела сперва. Потом в напряженном молчании они обнаружили, что Вихляй идет следом.

— Чего ему нужно? — спросил Павлик.

— А что тебе? — ответила она.

— Эй, что тебе нужно? — крикнул Павлик. — По пути с нами, что ль?

— По пути! — подходя, выдохнул Вихляй.

— Ну, а мы в другую сторону, — крикнул Павлик и потащил Поленьку в переулок, упиравшийся в овраг.

Через некоторое время они оглянулись. Вихляй шел сзади.

— Дать ему по кумполу? — деловито осведомился Павлик.

— Посмей только! — Поленька высвободила локоть и вскинула голову. — Самому-то наши мало дали?

Павлик как будто удивился, осознав, что гуляет с девчонкой из враждебного лагеря. Поленька подумала, что Павлик обидится и уйдет, но он еще раз повторил:

— Ваши? — и примирительно согласился: — А, за товарища.

— Что? — Поленька остановилась, продолжая гнать его взглядом. Никто ей не был нужен: ни Вихляй, ни Павлик. — Что за товарища?

— А вступился, — легко сказал Павлик, будто речь шла о вещах, которые сами собой разумелись.

Подошел Вихляй.

— Ты что? Опять с нами? — удивленно спросил Павлик.

Вихляй промолчал. Он весь вечер был молчалив, и сперва Поленька не удивилась. Гуляя с ней, он тоже не отличался разговорчивостью. Если начинал говорить, то все какие-то умные истории выкапывал в памяти, про умных людей, которые не силой и храбростью, а умом брали. Теперь стало жалко Вихляя. Она чувствовала, что он отчаянно боится Павлика, но скорее даст себя убить, чем отступится от нее.

Луна заливала белым светом умолкшую улицу, заметна была каждая линия на ладошке; Поленька щурила пушистые ресницы и видела их. Казалось удивительным, почему безмолвие не нарушается, не хлопают двери, калитки и люди не выбегают, полуодетые, растерянные, заспанные, чтобы вымолвить:

— Какая красота!

Облака темной тяжелой цепью выстроились до самого горизонта, и казалось, чем они ближе к земле, тем тяжелее. Возле луны же, наполненные белым светом, они казались невесомыми. Дома стояли тогда далеко друг от друга, улица выглядела чистой, умиротворенной. Были видны деревья, каждое в отдельности, и светлая дорога в пыли. Ветра не хватало, чтобы шевельнуть самый слабый листочек.

Поленька видела задиристый вихор Павлика, насупленную физиономию Вихляя и точно знала, что так же хорошо видна сама. А о том, какова она, можно не спрашивать. Она и в зеркало смотрелась, и сама слышала, как другие говорили о ней. Особенно старалась соседка Свиридова. У самой дочка Тамарка была завидная, на два года моложе Поленьки. А Свиридова все Поленьку хвалила:

— Что ножки, что грудь, что ресницы бог дал!.. Мы все мужиков ругаем, а поди-ка супротив такой красоты.

Поленька и сама знала про ресницы, но все-таки, думая про себя, часто вспоминала старуху Свиридову. И теперь шла и знала, что ребята оттого смирны и покорны, что она рядом. Вихляй шел как в рот воды набравши. А Павлик вел себя нахально, говорил без умолку сам, рассказывал, какая рыба водится у них в речке — в рост человека. Вообще заливал, как мог. А потом замолк и вдруг выпалил, подумавши:

— Кто-то из нас третий лишний.

Ни Вихляй, ни Павлик не интересовали ее всерьез. Все, что думалось о мужчинах, что виделось в сияющей тьме над подушкой, укладывалось в два слова: «Саня Гурьянов». Но Гурьянов был с другой. И поэтому возле своего дома она высвободила руки, соединила локти Вихляя и Павлика, сказала:

— По-моему, я третий лишний.

И исчезла с легким смехом.

Как они там выяснили отношения, осталось тайной, только Вихляй больше не подошел к Поленьке.

Весна закатилась, пришло лето. У Поленьки было такое чувство, что самое важное, самое главное у нее впереди и это важное и главное непременно будет прекрасным. С Павликом роман развивался вовсю. Она встречалась, целовалась, а когда смотрела кино про летчиков, инженеров, моряков, думала (в зависимости от картины), что мужем ее непременно будет летчик, инженер или моряк.

Для нее самой было неожиданностью, что вокруг заговорили о свадьбе. Лизка Мельникова, встретив ее у магазина, стрельнула заговорщицки глазами и проговорила, почти не разжимая губ:

— Чего скрываешь? А!

Поленька знала, как стремилась замуж Лизка Мельникова. Пока подружки пели песни, они с Ваней другие утехи придумали, и теперь Лизка не знала, как только Ваню удержать. Поленька же относилась к свадьбе с прохладцей, шла безо всякого желания. Пожалуй, немного сожаления, немного жалости к себе. И — ожидание чуда.

Когда заметила, что мать и отец, не терпевшие Павлика, тоже начали готовиться к свадьбе, удивилась еще больше и опять ничего не сказала. Ей казалось, что в последний момент все расстроится, что Сашка Гурьянов, узнав о свадьбе, развяжется с Дамирой, наберется храбрости и увезет ее куда-нибудь ночью. Проигрывая мысленно душераздирающие сцены, от которых сладко щемило сердце, она даже подумывала, что бы прихватить с собой на тот случай, если Гурьянов действительно заявится и позовет с собой.

Поленька и фату надела с чувством, что это временно и несерьезно, что самое важное и главное еще впереди. Она не думала, конечно, что замужество дело временное, но была слегка удивлена, что ее непротивление, обычные добрые слова и добрые намерения были истолкованы так серьезно, привели к свадьбе. Отец, который одно время возражал против замужества дочери, смирился в конце концов. За столом смотрел на нее слезящимися пьяненькими глазами и кричал:

— Горько-о!.. Го-орько!.. Го-орько-о!

Мать плясала с Петром Ивановичем. Это был сослуживец отца, которому мать нравилась, Поленька знала о нем по нередким родительским ссорам.

Последним на свадьбу пришел Вихляй. Был он тихий, приглаженный, но потом быстро напился. Когда выходил на крыльцо курить, Поленька заметила и галстук на боку и разорванную рубаху.

Лизка Мельникова затянула:

От полудня до заката…

За столами, составленными вдоль стен, разом подхватили песню. Привели Вихляя, с намоченными волосами, притихшего, и посадили на уголок.

Пока пели, Вихляй крепился. А потом в краткий миг, когда наступила тишина и каждый еще переживал свое, взятое из песни, Вихляй поднялся, выпил водки и хлобыстнул стакан в дверь.

— Вам хорошо? Да? — сказал он, обведя взглядом гостей, точно готовился произнести тост. — А мне плохо.

Сел. И только мать произнесла, имея его в виду: «Есть все-таки у человека благородство», — как Вихляй поднялся и начал шатаясь пробираться к молодым. Его удержали. Он вырвался и разбил зеркало. Его пробовали схватить, он отбивался, хрипя:

— Я запомню… я все запомню! Гады-ы!.. А-а!!!

Ударил сгоряча Петра Ивановича, тот сел и начал обтирать губы. Вихляю скрутили руки и потащили в сарай, чтобы отоспался.

Вся свадебная ночь, в которую Поленька не сомкнула глаз, запомнилась ей тяжкой и трудной. Но что за чудесная пора наступила потом. Уж как Поленька не хотела замуж, как сомневалась, как невысоко ставила Павлика. Если бы не его неуемная настойчивость, ни за что бы не вышла. А все получилось лучше, чем думалось. Она словно бы приготовила себя ко всему плохому, к жизни без любви, а плохого не было! И нежность какая-то появилась к Павлику. Все-таки муж… Слово-то какое. Муж — и Павлик. Она мечтала о другом, она сама себя обманула. Но каким приятным оказался обман.

Так же как свадьба подоспела неожиданно, безо всяких Поленькиных усилии получилось и другое важное дело — дом. Кто добился, Павлик или отец, и когда, только само собой вышло, что им дали участок, завезли смолистые пахучие бревна. Строительство развернулось, и ей оставалось смотреть на все счастливыми глазами и ждать. В глубине души она была убеждена, что все идет к ней за то, что она красива, мила, молода, что так и должно быть.

Вначале, когда крест-накрест положили венцы, дом показался ей чересчур маленьким.

— Где же тут я размещусь? — говорила она. — Где станет моя кровать?

Тайком от Павлика она даже измерила расстояние ОТ угла до угла и сравнила с двумя большими домами. Получилось одинаково. Но она продолжала тревожиться. И только когда поднялись стены, дом показался просторным, и она успокоилась.

Она уже чувствовала себя хозяйкой, когда выводили крышу, и Павлик стоял, обсыпанный стружкой, и кричал, держась за стропила:

— Не упади, Поленька! Держись! — хотя она стояла на земле среди бревен и досок, а держаться надо было ему там — наверху.

Все им строили дом — и Пашка Чулюгин, и Саня Гурьянов появлялся. Поленька старалась их приветить в равной мере. Меньше всех заботы, пожалуй, перепадало Павлику. Просто Поленька стеснялась выказывать к нему какое-либо теплое чувство на людях, хотя уж он-то заслужил, трудился от зари до зари. Зато в его отсутствие с достоинством говорила родным и знакомым:

— Работать он любит и умеет. Ничего не скажешь.

При этом испытывала такое незнакомое чувство собственности и гордости, как будто, отозвавшись хорошо о Павлике, хвалила себя.

Построили дом быстро, по крайней мере Поленьке запомнилась короткая счастливая пора. Новоселье отгуляли, только на веранду не хватило пороху. Вернее, материалов не подвезли. Так и поднимались долгое время по приступочкам, попадая сразу в теплую комнату с настоенным на смоле воздухом.

— Как в лесу живем, — смеялась Поленька.

Весной Павлик повез ее к своим родителям.

— Дорога великолепная, — говорил он.

На самом же деле дорога оказалась тяжелой и долгой. Ночь ехали на поезде, переправлялись на пароме через реку под проливным дождем. Потом пересели на телегу.

— Сколько же до твоей деревни? — спросила Поленька.

— Скоро, — ответил Павлик.

— А все-таки?

— Какая деревня-то? — спросил возница.

— Та Лужки, — ответил Павлик нехотя.

— Верст пятнадцать.

Через пятнадцать верст они увидели деревню — черными углами, длинной конюшней с прохудившейся соломенной крышей вылезла она к ним из-за холма — все схватывал глаз, так было неуютно и тоскливо. Павлик же сделался совсем другой. Если бы не ясный солнечный день, можно было сказать, что он сам светится. Поленька впервые обратила внимание, какой у него ровный цвет лица, ресницы с загнутыми концами и голубые глаза под темным чубом. Если бы надо было вылепить шута, озорного, веселого, следовало взять Павликов нос картошкой, припухлые губы, узенький подбородок с ямкой. Поленька считала, что он некрасив, но теперь вдруг обнаружила: темные кудри и голубые глаза — вот что необычно в нем. Радость открытия этой необычности, мимолетная влюбленность в Павлика скрасили первые грустные минуты встречи с деревней.

Дом Павлика — черная изба с печью посредине. Тонкая перегородка из досок разделяла всю избу как бы на три части: кухоньку, маленькую комнатку, почти клетушку, и большую — «залу», как шутя говорил Павлик.

Мать была дома. Поленька не сразу разглядела ее: в темном платье, темном платке, с бледным благообразным лицом. Позже это впечатление так и сохранилось. Отцу сказали, и он прибежал с поля, коренастый, приземистый, в плечах шире Павлика, но седая макушка едва доставала сыну до подбородка.

Обнялись. Постояли так.

— Приехал? Ну и ладно, — проговорил отец. — А где же невестушка?

«Зала» была увешана пожелтевшими фотографиями, среди которых Поленька неожиданно обнаружила новенькую, свою. Вполне современная карточка выглядела необычно здесь, в глуши и древности. Поленька сопоставила все действия Павлика — как взял лишнюю карточку, как писал письма в деревню — и со страхом подумала о прочности и крепости связей его с этим домом, с людьми, которые пугали ее именно потому, что никакого расположения к ним она не чувствовала.

Избе, наверное, было лет триста: огромная квадратная печь, которую надо было полчаса обходить, маленькие подслеповатые окошки, скрытые занавесками, без форточек. Оттого в избе стоял годами копившийся запах овчин и хлеба. Считалось, наверное, что воздуху достаточно на улице. А народу собралось многовато: еще один брат с женой приехал, их дети крутились возле ног, явились какие-то кумовья.

Золовка, жена брата, с которой Поленька быстро сошлась в поднявшейся суматохе, сразу поделилась секретом и выказывала недовольство тем, что муж мало выговорил себе благ, когда отделялся. И получилось так, что виновата в этом Поленька. Вернее, Павлик, ну и, естественно, его жена.

— Вот кто главный в этом доме, — сказала золовка, указывая на Павлика.

— Почему главный? — изумилась Поленька.

— Так уж повелось, — ответила золовка. — В каждом дому по кому. Павлик хоть младший, а тут всё берегут для него.

На Поленькин взгляд, родители — и свекор и свекровь — относились к детям ровно, дружески и главой был отец, крепкий мужик с аккуратной бородкой, свирепыми надбровьями и добрыми глазами.

— Какую красавицу привез! — говорил он ворчливо, оглядывая молодых. — Чего шла за этого шаромыжника? Он же из дома сбежал. Лучше не могла найти? — выговаривал он Поленьке.

Брови с трудом, свирепо сошлись на переносице, но глаза смеялись. Вообще всякое выражение на каменно-спокойном лице давалось ему с трудом, даже улыбка. Чтобы он, улыбнувшись, раздвинул плиты скул, ой сколько надо было усилий.

Маленькую комнату отвели молодым.

После долгой дороги Поленька несколько дней не могла очнуться. Ей все не нравилось, и она страшно жалела, что согласилась на это путешествие. У себя дома она могла бы ходить к подружкам, делиться новыми впечатлениями, слушать, посмеиваясь, Лизку Мельникову, теперь-то она знала, о чем будет речь.

Она представляла, как вечерами Мельникова поднимается на веранду Ленки Широковой, усаживается и, раскачиваясь в соломенном кресле на манер старой графини, говорит:

— Ну, девоньки, а мой-то…

И все смеются, потому что Лизка умеет рассказывать о самом сокровенном не стыдясь, не изображая из себя барышню.

Поленька раньше других догадалась, что Иван никогда не женится на Лизке, и ее было немного жаль. Она это чувствовала, оттого и говорила о своих отношениях с Иваном в грубоватом тоне, словно и сама могла показать ему от ворот поворот. Ей ничего не стоило рассказать, что он говорил, как целовал и как она хотела влюбить его побольше и отбивалась.

Девчонки смеялись до слез, и теперь, сидя в одиночестве, за тысячу верст от них, Поленька очень хорошо представляла эти вечера. Она не знала, что в те дни Ивана взяли в армию. И Лизка Мельникова уже не шутила и не плакала, а шла темнея лицом, блестя сухими глазами, точно нутром догадывалась, что видит своего ненаглядного Ванечку в последний раз. Не догадывалась только, что сама через три месяца закончит курсы радисток и будет заброшена в эти самые места, за линию фронта, и погибнет, как погиб весь их класс.

О том, как уходил Иван и как гуляли на проводах, Поленька узнала в подробностях от подруг. Тогда же, сидя в Лужках, ни о чем не догадываясь, тосковала и мучилась. Она мысленно убеждала себя, что должна быть терпима, старалась привыкнуть к тому, что видела вокруг. И ей иногда казалось, что это получается. На «доброе утро», на поклоны Поленька отвечала весело и чувствовала, что ей удается изображать приветливость и внимание. Происходило это не оттого, что она была в самом деле приветлива и внимательна, а оттого, что красива и молода. А раз молода, ничего не стоило выглядеть радушной, хотя в душе была пустота.

Наблюдая Вережниковых, Поленька удивлялась, насколько особняком в семье оказался Павлик. И волосы темнее, и ростом повыше да покультурней, чем старший брат — сморчок, который каждое утро начинал с шутки, а шутка заключалась в том, чтобы придумать повод для выпивки.

— Что-то стало холодать! — говорил он, потирая круглые ладошки и вертя круглой головой.

Работал на бензоскладе где-то возле райцентра и, когда выпивал, часто любил повторять:

— Я могучий человек. Без меня ни одна таратайка на ферму не выползет.

При этом смеялся и стучал себя в грудь круглым кулаком. У него и жена была маленькая, кругленькая, как колобок, и дети, двое, такие же. А третий неизвестно в кого — белобрысый голубоглазый увалень. Младший, а уж макушкой вровень с братьями.

— Перегонит скоро, в бабкину линию пошел, — говорила не то насмешливо, не то уважительно Нюра, Анна Никитична, мать Павлика. — У нас в роду все мужики были рослые да голубоглазые. Отца моего в детстве за белые волосы пекарем звали.

Она и младшенького, Василька, звала пекарем. Он впрямь ходил весь как мукой обсыпанный, светлый-светлый, только глаза голубые, почти синие, как васильки. Братишки возятся с колесом или удочки налаживают, а он уставит свои синющие глаза в окно, за которым дождь, и задает вопросы, какие в голову залетят:

— Бабань, а почему капли прыгают? Они же не резиновые. А почему собака под дождем?

Нюра через раз отзывалась из-за печки:

— Какая собака, миленький?

— Вон та!

Бабке на кухне — хочешь не хочешь — догадывайся.

— Семенихиных, што ль?

Василек медлит с ответом, соображает.

— Ага!

Бабка рада отвязаться от внука, легче подумать о деле, которое перед глазами, в руках; но ведь не ответишь, все равно прибежит, начнет помогать. А пока дело горячее, лучше одной.

— Где ж ей быть, миленький?

Ухватом чугунок из печи, другой, поменьше, на то же ровное местечко, на раскаленные угольки.

— Ба!.. Она что, беспризорная?

— Кто?

— Собака.

— Нет, у нее есть хозяин.

— А почему она на улице зимой и летом?

Бабка соображает за печью.

— У нее мех теплый.

Отвечает, радуясь своей находчивости. Но «пекарь» давит, выволакивая на свет божий какую-то запрятавшуюся мысль.

— А зачем ей тогда хозяин?

Пока старший брат слонялся по деревне в поисках выпивки, Павлик держал другое на уме. Для него каждое утро находилась работа. Поправил крышу сарая, снял и обратно повесил калитку, установил новые раскосы. Начал ремонтировать забор. Кое-где, особенно в дальнем углу сада, столбы повалились, их надо было ставить заново, менять в цоколе гнилые прожилины, нашивать штакетник. Только и было разговоров. Даже по воскресеньям, когда все собирались к завтраку за столом чистые, умытые и ощущалась праздничность, Павлик опять заводил об этом речь, и мать и отец ему отвечали, точно дела заборные были гораздо важнее всего, важнее ее, Поленьки.

Зина, золовка, ругала Павлика:

— Да оставь все, отдыхай! Вон жена молодая.

Но Павлик был неумолим. Казалось, он отвел жене заведомо определенную незначительную роль.

Поленька разделяла возмущение золовки: нравилось, что о ней думают и заботятся. Мать Павлика Анна Никитична тоже вроде бы беспокоилась, что молодые плохо отдохнут. Но цену этому беспокойству Поленька узнала очень скоро и убедилась, что люди говорят одно, а думают другое.

Как-то, закончив завтрак, Павлик вышел в сенцы, загремел скобяной снастью. Поленька, надеявшаяся погулять вместе с ним, надула губы. Показалось, что и мать, ласково глядя, разделяет ее досаду. А та вдруг выдала свое, сокровенное:

— Руки-то у него золотые.

Вышло, что думала не о Поленьке, а о сыне. И ласковый обращенный к ней взгляд ничего не означал. Поленька не выдала обиды, спохватилась вовремя. В словах матери почудилась такая гордость, что Поленька опешила и не посмела возразить.

Чтобы починить забор, надо было куда-то ходить или ездить, доставать доски, пилить, строгать. Кажется, избенка невелика, сад — пять яблонь, сараюшка — перепрыгнуть можно, а как связались с починкой, дел оказалось невпроворот.

Больше всех старался Павлик.

— Уймешься ты когда-нибудь? — с досадой выговаривала Поленька.

Павлик обещал быстро управиться, но ничего не менялось, и Поленька часто оставалась одна. Иногда в саду, растянув гамак и устремив сквозь листья взгляд в небо, она начинала догадываться, что это и есть счастье. Мысль эта витала, бродила где-то недалеко.

Много лет спустя, вспоминая эти дни, она и в самом деле думала, что прожила счастливую пору. Но тогда негодовала. Как?! Она, молодая, красивая, привезена в какую-то глушь и принуждена слушать мерный стук молотков, визг пилы, находиться вдали от танцев, музыки, зеркал? Она могла без устали воображать себя в нарядном платье в окружении поклонников. Ей хотелось шума, смеха, веселья, а тишина, унизанная яблоневым цветом, блестящими стрекозами и как будто пропитанная небесной синевой, была не по ней. Она без конца ломала себя, старалась казаться проще, гордилась этим, но чувствовала себя несчастной.

В последние дни скрасил одиночество новый помощник, приятель Павлика Митька Почивалов. Уж на что простоват был Павлик — звезд с неба не хватал, а рядом с Митькой выглядел прямо красавцем. Митька весь какой-то резкий, клешнятый, могучий. Как будто природа пригоршнями накидала на мощный остов — вот плечи, вот грудь. Может, без изящества, но силой наделила — без меры, без прикидки. «Глаза ведь у него волчьи, волчьи, — думала Поленька, наблюдая. — Вон как глубоко запрятаны под бровями. Должно быть, ужасный человек».

И, однако, ее жутко потянуло к этому парню. Отчего — она сама не могла понять. Может, оттого, что ей всю жизнь нравились некрасивые грубые мужчины, терпеть не могла робких, прилизанных, смазливых, с телячьей поволокой в глазах. А уж в Митьке сошлись вся грубость, вся сила, вся некрасивость. О женщинах он говорил пренебрежительно, и это как-то само собой означало, что он и Поленьку не выделяет.

Надо было видеть, с каким выражением он говорил:

— Сегодня Зойка придет.

Или через два дня:

— Вчера Симка приходила.

Поленька могла вполне ясно представить себе, что было за этими приходами. Чутьем она угадывала: не хвастовство это, не бравада; для Митьки сойтись с женщиной проще, чем выпить стакан чаю. Почему-то она ревновала, не признаваясь в этом себе, возмущалась скорым согласием женщин, которых никогда не видела. Ей было жаль их, хотелось отомстить. И в то же время ее тянуло к Митькиной простоте, к его какому-то первобытному естеству. Но она и подумать не могла, чтобы вот так, наяву, с ней, несмотря на желание, оказался не Павлик, а другой.

По отношению к приятелю Павлика нельзя было даже в мыслях допустить ничего греховного. Митька, видно, был того же мнения. Но иногда он смотрел на нее своими волчьими, глубоко запрятанными глазами, словно не замечал улыбки, не слышал слов, не видел нарядов, а только раздевал взглядом, как бы приговаривая: «Знаем мы эти фокусы». Она терялась первое время, отвечала молчаливым вызовом, и ей стоило немалых усилий сломить этот взгляд, чего в конце концов она добилась. Но когда казалось, что Митька обращал на нее недостаточно внимания, она злилась и негодовала мысленно: «Ну погоди, ты у меня дождешься, ты поплачешь, я тебя заставлю пожалеть».

А сама надевала лучшее платье, колдовала перед зеркалом до тех пор, пока сама про себя могла сказать: «Ну, чудо!» Потом брала кринку молока, хлеб, укладывала в сумку и шла к запарившимся строителям. Выпархивала из-за кустов воздушная, невесомая, ощущая свою невесомость и красоту:

— Подкрепитесь, мальчики!

Она знала, как встать, как присесть, как повернуться. К концу перекура, хоть Митька молчал, чуяла, что он задет за самое-самое.

Но Митька не давал ей увериться в своем успехе, и она начинала испытывать чувство, похожее на ненависть, когда он с равнодушным видом пил молоко, отламывал клешнятыми ладонями хлеб.

— Еще налить, Митенька?

— Нет. — Митькины думы тащились по другим колдобинам. — Вчера Зойка приходила. Рассказывала, как Куделиха гусей спасла. Пошла вечером во двор — нету гусей. Она за перелог. Смотрит, сидят гуси на дне оврага, будто снег выпал, а над обрывом красные угольки — волки.

Для Поленьки было неважно, что говорит Митька и привела ли гусей Куделиха. Поленька механически отмечала: «Вчера Зойка… третьего дня Сима…» — и смотрела на Митьку долгим, глубоким взглядом.

Однажды, поймав и выдержав такой взгляд, Митька сказал Павлику, ничуть не боясь, что Поленька услышит:

— А ты это… посматривай за своей.

Павлик (она была благодарна ему) влепил Митьке затрещину. Но что такое была для Митьки Павликова рука. Митька почесал за ухом.

Иногда в работе наступал перерыв, и приятели рыбачили. Поленька один раз напросилась с ними, но Митька не пришел. И они выплыли с Павликом вдвоем.

Рыбалка Поленьке не понравилась. Река катилась мимо неспокойно. В тонкий борт била волна, лодку качало, и Поленьке было страшно. Мокрая сеть, вытащенная из воды, запах рыбы — трепещущие на дне золотые и серебристые листики — все внушало Поленьке отвращение.

В довершение всего по реке стал надвигаться туман, как будто облако спустилось на землю и поплыло встречь течения. Поленька не успела даже пошутить по этому поводу, как они очутились в молоке. Края лодки едва были видны. В воду плюхнулось что-то тяжелое.

Она закричала:

— Павлик!

Ответ прозвучал близко и спокойно:

— Якорь бросил. А то унесет.

Вода била по лодке, и Поленька с ужасом подумала, что они могут погибнуть. Спросила, умеряя дрожь в голосе:

— А якорь крепкий?

С тех пор на всю жизнь Поленька невзлюбила волны и лодки. Когда на другой день Митька с Павликом опять засобирались, Поленька решительно отказалась:

— С меня хватит одной рыбалки.

Ремонт закончили, когда наступила пора уезжать. Подновленный, прямо стоящий забор радовал глаз, Поленька и себя чувствовала причастной к этому делу. Ведь она носила строителям молоко с хлебом и смотрела на Митьку долгим глубоким взглядом, пока была уверена, что он не замечает ее.

Хорошо, что быстро уехали, а то неизвестно, до чего довела бы эта игра.

Провожать Митька не пришел, и Поленька с решительностью отрубила все мысли о нем, отвела ему в прошлом крохотное местечко и, чуть высветив слабым светом, оставила там.

Когда уезжали, без слез не обошлось. Всплакнула мать, жалея, что Павлик с молодой женой мало пожили и быстро уезжают, говорила много слов, которые казались Поленьке ненужными и лишними, потому что их отъезд представлялся ей важным и правильным делом.

А ведь неспроста были слезы и уговоры. Это было последнее, что она помнила. Изба, яблони, к которым привязывала гамак, забор, что чинили Павлик с Митей, паромная переправа — все это виделось последний раз. В Лужках побывала война. Старика Вережникова расстреляли, Анна Никитична пережила его на несколько дней. Погиб в оккупации Василек.

А тогда, на берегу, он зачерпывал воду ладошкой, смотрел, как она, бесцветная, чистая, просачивается сквозь пальчики, и спрашивал:

— Почему вода белая, а река синяя?

Поленька попыталась объяснить. Василек словно впервые заметил ее, оглядел с доверчивостью, придвинулся бочком:

— А что там, где кончается земля? Обрыв?

В ожидании парома старик Вережников стоял, облокотившись на перила пристани, дымил цигаркой, доживая последние месяцы жизни, седой, кряжистый. По его потемневшему лицу видно было, как трудно давалась разлука с сыном.

— Пять тракторов Кузьма вчера пригнал. Да-а… — ронял он будто невзначай. — В Петровском курсы организовали.

Понимать это надо было так, что Кузьма — инженер из МТС, уроженец Лужков — получил пять новых тракторов, есть нужда в механизаторах и неплохо бы Павлику…

Вот уж хуже этого ничего нельзя было придумать.

— Что вы, Иван Акимович, — говорила смеясь Поленька. — У него прекрасная профессия.

Вережников-старший глубже затянулся цигаркой. Невестке не возразил, был мудр.

— Я ничего.

Ах, как хорошо она помнила тот вечер. В стенку пристани билась волна, паром приближался, и любопытно было видеть, как на середине реки двое мальчишек пытались на лодке поставить парус. Парус метался белым мотыльком, выскальзывал из рук, но мальчишки снова и снова хватались за него и водружали на место. И наконец, видно, справились, парус напружинился, лодка завалилась на бок и заскользила к синеющему дальнему плесу.

Все-таки то последнее предвоенное лето помнилось особенно ярко, четко, день за днем, словно занимало половину жизни. И чувства были какие-то особые, радости сильные и чистые, ни на что не похожие.

Когда они вернулись, веранда уже достраивалась. Отца надо было благодарить и Сашку Гурьянова. На Сашку теперь Поленька смотрела спокойно. Митька Почивалов, лужковский лиходей, казалось, и пальцем не пошевелил, но перебил эту несостоявшуюся любовь, научил Поленьку трезвее смотреть на вещи. Гурьянов отступил в тень, оказался обыкновенным парнем, чуть лучше одного, чуть хуже другого. Главным для Поленьки была не эта прошлая привязанность, а пришедшее к ней новое чувство хозяйки. Было приятно, когда Чулюгин, Гурьянов и другие Павликовы друзья, наработавшись в воскресенье, усаживались в кружок, Поленька в рабочем ладненьком наряде, видная собой и чувствовавшая это по взглядам парней, разливала обед, говорила, как когда-то в Лужках:

— Подкрепитесь, мальчики!

Вихляев на стройке не работал. Но иногда проходил мимо, заговаривал с ней и оставался подолгу, точно не он кричал: «Гады! Запомню!..» И Поленька разговаривала с ним спокойно, не показывала, что помнит, как он буянил на свадьбе и лежал в сарае с побитым лицом.

В том Вихляе, стоявшем перед ней в отутюженном костюме, говорившем отчужденным, даже высокомерным тоном, ничего не было от мальчишки, который плакал, когда она выходила замуж, и вырывался из рук скрутивших его парней. Ей почему-то было немного досадно: выходило, что он не так уже ее любит. И в то же время она чувствовала себя как бы выше его, замужней женщиной, а он оставался мальчиком. Несмотря на важность, в глазах его нет-нет да приоткрывалась мальчишеская незащищенность. А она специально наводила его на любовные разговоры, чтобы выведать, нет ли соперницы.

— Тебя видели с Леной, — говорила она вкрадчиво.

Вихляй отмахивался.

В другой раз Поленька не на шутку забеспокоилась:

— С Лизкой Мельниковой ехал? Смотри, опасная женщина.

Хмурясь, Вихляй оправдывался, Поленька смеялась. В одном он обретал значительность, уверенный тон — когда начинался разговор о работе. Поленька знала, что он имеет право на эту значительность, потому что не слесарил, не варил металл, как Павлик с друзьями, а работал в конторе и быстро продвигался по службе. У него с детства был талант к точным наукам, и теперь этот талант рос и рос, выпирая изо всех должностей, по которым Вихляй переступал. За год он поднялся от простого счетовода до заместителя главбуха на Тишковском механическом заводе. И говорили, будто сам главный его побаивается. Когда Поленька, заинтригованная, прямо спросила об этом, Вихляй, вытянув губы, прищурился, словно прикидывал в уме, какой довод будет самым уничижительным для начальника. Но произнес только одно слово:

— Старик…

Поленька сразу поняла, что двух мнений быть не может, и с тем главбухом завод долго не сработается.

Теперь, когда всем стал виден талант Вихляя, его успех, вспомнили, что и в школе он был такой выдающийся: каждое дело по полочкам разложено, карандашики отточены, расписание уроков цветочками раскрашено. Что раньше принималось за чудачество, оказалось знаменательным, важным. Во всем он любил симметрию, аккуратность. Один раз, посадив на правую штанину чернильное пятно, залил и левую для симметрии. Когда подрос, любил говорить:

— Красота — это точность.

Оказывается, не бывает в жизни мелочей, все связано. Вон как поднялся, замом главбуха, это в его-то годы! По мнению Поленьки, Вихляй вообще был удачлив. Даже то, что она вышла замуж за другого и вроде бы принесла ему несчастье, нисколько не поколебало эту ее убежденность.

В ожидании нового повышения Вихляй постепенно преобразился. Купил себе серый костюм в полоску. Даже волос начал редеть со лба, что придавало ему вид степенный, строгий. Вихор, торчавший на затылке, выглядел не забавно, как раньше, а значительно. Может быть, Поленька заново подгоняла все впечатления к новому своему представлению о нем. Он держал ее в курсе своих дел и очень ждал назначения. Был уверен, что оно придет со дня на день. А пришла война.

2

Из многих воспоминаний, читанных и слышанных, Поленька знала, что это был солнечный день, но сама отчетливо помнила холодное, мглистое, дождливое утро.

Проснулась, будто кто ее толкнул. Приподнявшись на локте, долго смотрела на спавшего Павлика, подивилась, не с радостью, а с какой-то робостью, тому, что он раздался в плечах за последний год, худоба прошла, он будто бы вошел в силу. А вместе с этим какая-то жесткая мужская прямота запечатлелась в лице. Впервые Поленька подумала, что она не все о нем знает, не все может предположить, не всеми его чувствами и думами владеет. Он лежал родной и в то же время какой-то отчужденный, незнакомый, и эта его отчужденность и возникшая робость были неприятны. Поленька поднялась с постели с этим чувством и скоро забыла о причинах, его вызвавших. Но испорченное настроение держалось само по себе.

Для нее шли последние минуты мира, вернее, последние его мгновения. Фронт уже полыхал на всем протяжении от Белого до Черного моря, но в Сосновке в этот ранний час никто об этом еще не знал.

Поленька вышла во двор, развесила остатки выстиранного накануне белья, набрала воды в колодце. И, ставя ведро на приступочек, услышала разговор.

— Слушай, Лида, ты не знаешь? — говорила через забор одна соседка другой. — Сегодня никакой не праздник?

— А что?

— Да в церкви звонят…

И Поленька услышала далекий звон.

Соседский мальчик Ваня вышел на крыльцо в галошах на босу ногу, но в зимнем пальто. И это было не удивительно. Поленька почувствовала, что озябла, и, подхватив ведра, потащилась к крыльцу. В кухне, стараясь не шуметь, наколола лучину, собралась затопить печь.

Под окном пробежал Вихляй, заметила Поленька торчащий вихор. Ей потом казалось, что она сразу узнала Вихляя и одно это узнавание стало тревожным. Скорее всего, было наоборот, она не узнала его и никакой тревоги не ощутила: чего особенного — мужской затылок под окнами? Тревога пришла позднее.

Вихляй появился в дверях и пошел к ней со странным выражением на лице. Она отшатнулась, зашептала: «Что ты?.. Чего тебе?»

Он остановился и сказал с тем же странным выражением, точно все смешалось и он приобрел на нее какие-то таинственные права:

— Война, Поленька…

Она сказала, показывая на Павлика, вернее, на ту комнату, где он был!

— Тише. Пусть он спит.

И таинственное выражение исчезло из глаз Вихляя, он подошел, опустился на скамью у окна и взялся за голову. А она стояла у двери, вытянувшись в струну, испытывая одно лишь желание — чтобы Павлик не проснулся и подольше не знал о войне. Желание это, мудрое, доброе, какое-то материнское, помогло ей не пускать в глубь сердца жуткую, разрывающую душу тревогу.

Проводила Вихляя до калитки без слов, а может быть, говорила что-нибудь, да не помнила о чем. И была ли нужда в словах? Улица показалась ей сперва пустынной. Но потом заметила людей, много людей, которые стояли группами, тревожно переговаривались. Она поймала обрывки фраз о союзниках и не поняла, кого имели в виду. Вернулась в дом с чувством: теперь уже не скрыть, что началась война. Зашла в маленькую комнату, увидела — Павлик не спит, смотрит на нее ясными глазами.

У нее не хватило сил на улыбку, захотелось вдруг, чтобы не было этого утра, чтобы Вихляй не приходил со страшной вестью и она не видела людей на улице. Она попыталась представить другое утро, как если бы ничего не случилось, но уже не могла. С тоскливым чувством подумала, что можно прекратить ссору, отменить празднество, перенести отъезд, можно все исправить и отменить. Нельзя только отменить войну.

Пройдя по комнате, сказала безжизненным голосом:

— Началась война…

Павлик быстро сел на постели, взъерошил волосы, провел ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, и рявкнул с досадой, точно она в чем-то провинилась:

— Так и знал!

Оделся, хватанул воды из ковша, закурил. Умчался. Печку топить не пришлось. Поленька погремела кастрюлями, заметила, что банка из-под соли пуста, поискала в шкафу. Оделась, пошла в магазин.

Медленно добрела до площади. Там громко звучал черный большой репродуктор, выставленный на столбе. Вокруг толпились люди. Передавали последние известия. Все было тревожно. Немцы бомбили Ригу, Кронштадт, Киев, Житомир, Севастополь. Сражения начались по всему фронту, от моря и до моря.

Перед военкоматом двор был заполнен людьми. Низкий, невзрачный домик совсем затерялся. Сидели даже на заборах. В разных местах начинали наигрывать гармошки, но мелодии тут же обрывались. Лица у мужчин были серьезные, решительные, только группа совсем молодых подростков бодро и задиристо распевала «Катюшу». А народ все шел, все прибывал к зданию. Поленька понадеялась разыскать тут Павлика, но поняла, что его невозможно углядеть в такой массе народа.

Зашла в магазин. И тут в который раз дрогнуло сердце. В магазине было пусто. Лишь накануне, она помнила, всего было полно. Теперь пустые прилавки, пустые полки. В углу на ящиках сгрудились продавцы. Поленька подумала, что, может, вышло какое-нибудь распоряжение правительства или предприимчивые люди с утра все похватали. Понять было нельзя, да и спрашивать ни к чему. На вопрос о соли продавцы грустно покачали головами.

Поленька пошла к станции, заглянула во второй магазин. Там было так же пусто, и она не стала больше спрашивать.

В ее отсутствие Павлик, видно, заходил домой, ворошил продукты. Потом она ждала его до утра, а он так и не вернулся. Она заснула на постели не раздеваясь.

Воздушного налета в ту ночь не было.

Первая щель появилась во дворе у Вихляевых. Ее старательно вырыл Сергей. Соседи ходили смотреть. Щель получилась аккуратная, как и все, что делал Вихляй. По краям на зеленой траве ровными валиками краснел вывороченный и тщательно уложенный песок.

Работу хвалили.

— А маскировка? — крикнул бородатый сосед-сапожник, с которым вся улица почтительно здоровалась, так хорошо и крепко он шил. И видно, причина заключалась не только в сапогах, человек был не дурак. Он сказал, и все тотчас прислушались и перестали хвалить Вихляя. — Маскировка, — повторил сапожник, добиваясь взглядом, чтобы поняли смысл сказанного слова. — Бруствер-то вон! Эти окопы с неба видать…

— Ночью-то? — спросил Вихляй. Но отпор его прозвучал неубедительно.

— Смотря какая ночь, — подсказал кто-то.

Сапожник не унимался:

— А взрывная волна? Щель надобно углом рыть.

Вихляй слушал молча.

Через пару дней, проходя мимо, Поленька увидела: к щели под углом примыкала другая траншея. А бруствер закрыли дерном.

Вихляй был в рубахе, с лопатой.

— Погляди! — крикнул он.

Поленька вошла за ограду. Опять собрался народ, меньше, чем в прошлый раз. Поленька обратила внимание на то, что перестала встречать многие знакомые лица. Будто какую-то прослойку вырубили. Не сразу осознала причину, а поняв, оцепенела: призвали! уже воюют… Неужели и Павлика возьмут? Она знала, что возьмут, но каждый раз, думая об этом, холодела: «Неужели?»

Через Сосновку несколько раз проходили войска. Поленька чувствовала, что идет где-то рядом мощная жизнь. И эта мощь выбрасывает навстречу фронтам эшелоны с людьми, оружием. Но ее маленький мирок еще не был затронут этой мощью. И она вся извелась, стремясь сохранить его. По-особому стала глядеть на Вихляя, Чулюгина, Гурьянова.

Вихляй, распаренный, красный от работы, с уверенным, удовлетворенным видом подвел младшего братишку и, взяв за руки, опустил в щель. Малыш, еще не коснувшись земли, повиснув на вытянутых руках, спросил:

— Ты меня в могилку опускаешь?

Гомон умолк. Молчание придавило людей.

Разошлись так же молча.

Сперва на затею Вихляя смотрели как на чудачество. Не долетят! Но когда начались воздушные тревоги, а потом и налеты, щели появились в каждом дворе.

Возле Поленьки не было никаких важных предприятий, которые бы представляли интерес для немцев. Но у Сосновки проходила какая-то линия ПВО, поэтому над ней без конца завязывались сражения. Снизу казалось, что самолеты разворачиваются медленно, и сердце у Поленьки стучало чаще, чем пулемет, все казалось, что летчики медлят. Только падая, самолеты быстро увеличивались в размерах, и становилось ясно, на каких скоростях идет в небе бой. Когда в конце оврага, срезав елку, упал наш самолет, ребята научились различать за этой медлительностью смертельный вихрь. И видели, кто не успевает, а кто выходит победителем.

К войне, наверное, легче всего привыкают семнадцатилетние. Не ко всяким ее проявлениям, а вот к такой жизни, какую вели они, стоя на родной земле, видя рядом солдатские лица в касках, лица зенитчиков. Вместе с ребятами Поленьке довелось дежурить на крыше школы. Ночь выдалась плохая, хуже не придумаешь: небо чистое, полное звезд, видны были над городом самые дальние тополя у железнодорожного разъезда. Около полуночи, как и ждали, послышался отдаленный гул, и Поленька, еще ничего не видя, в беспамятстве обнаружила, что кругом стреляют. Тополя на разъезде, которые она только что видела при звездах, высветились вдруг желтым пламенем. Пожары начались еще в нескольких местах на окраине Сосновки. Но центр не трогали, ни одна зажигалка не упала возле школы. А только накануне Павлик с ребятами сбросил три штуки. Судя по словам Павлика, все было просто, и она напросилась с ним. Но Павлика вызвали в ночную смену, и теперь рядом с ней стоял Мишка Чернухин, неловко опираясь на большие клещи. Мишке она не доверяла, хоть вид у него был суров. Трое ребят дежурили на другом конце крыши.

Прожекторы светлыми палками били по небу. Во дворе школы, раздирая барабанные перепонки, методично, спокойно хлопала зенитка. Когда в перекрестье прожекторов попал «юнкерс», зенитчики не ускорили темп, видно стреляли на пределе, но под самолетом вспухло сразу несколько облачков. Он покачнул крыльями, словно отмахиваясь от назойливых приставаний. Зенитка в школьном дворе выстрелила снова, и облачко будто прилипло к бомбардировщику. Казалось, «юнкерс» углядел-таки главную опасность: зенитку и ребят, стоящих на крыше. На миг будто задумался, выбирая, что главнее, развернулся и с жутким нарастающим воем помчался к ним, нацелившись на школу.

Все пятеро «бойцов ПВО» опрометью кинулись вниз, пролетев скопом два этажа. Чудом не переломали костей. Только в конце лестницы Поленька упала на Мишку и сбила его с ног. Он же помог ей подняться, раньше чем грохнул взрыв. На всех этажах посыпались стекла. Когда они выскочили из школы, зенитка оставалась на месте и по-прежнему била. Над центром городка занималось зарево нового пожара.

Утром выяснилось, что «юнкерс» свалился на городской стадион и спалил все деревянные постройки: кассу и трибуны. Самолет был тут же, сплющенный, обгорелый, с хвостом и страшными крестами. Поленька, прибежав, с жутким торжеством смотрела на его дымящиеся останки.

В доме чаще стали бывать ребята. До военкомата и после. Павлик вместе с ними просился на фронт. Вихляя не было. Он рассудительно объяснял, когда Поленька пожаловалась на мужа:

— Чего суетиться? Когда надо, вызовут.

Собираясь, парни курили до хрипоты, поминали Вихляя.

— Думает, ему бронь дадут, — ронял с усмешкой Чулюгин.

— Правильно! — говорила Поленька. — Тебе не дадут, ты сам весь из брони. А Вихляй поступает правильно.

Павлик вскинул брови, словно хотел прожечь взглядом:

— Да! А немцы?

Можно было догадываться о том, что Вихляева рассудительность вызвана страхом. Однажды Поленька услышала, как Вихляю говорил отец, инвалид первой империалистической, безногий старик с могучими от вечных костылей плечами:

— Пережить надо первые дни, когда никто ничего не поймет. Тогда люди гибнут как мухи. Без пользы. Потом можно, куда денисси?

Но как ни хитрил Вихляй, как ни избегал товарищей, изображая спокойствие и всерьез, может быть, надеясь оттянуть срок, а призвали их вместе. И Павлик, и Сашка Гурьянов, и Чулюгин, и Вихляй уходили в один день.

В образовавшейся на станции толчее она видела всех ребят. Только Вихляй стоял на отшибе, возле отца, серьезный, сосредоточенный, побледневший. Павлик куда-то исчез. Старый вояка говорил с сыном, вонзив костыли в землю могучими плечами. Что он говорил? Каким опытом делился? Да и какой опыт мог пригодиться… Видно было, что слушал Вихляй невнимательно, весь ушел в себя. Даже когда Поленька встретилась с ним глазами, Вихляй ничего не выразил взглядом, а вернее, выразил одно: что ему все равно и теперь Поленька ему безразлична. Ей почудилось, будто он рад, что настал момент, когда он может посчитаться и отплатить ей равнодушием за измену.

Оставшись одна, Поленька подошла к Вихляю.

— Уезжаешь… — сказала она совершенно лишнее слово, глядя ему в плечо, чувствуя по-прежнему равнодушный, даже враждебный взгляд, но понимая в то же время, что должна себя переломить и проститься с ним по-человечески. — Не помни плохого, Сереженька, помни только хорошее. Так легче воевать.

Коснувшись его руки, отошла так же стремительно и легко, как приблизилась, стала отыскивать взглядом Павлика. Без гнева, без отчаяния, без обид стояла и думала, что в жизни мужчины наступают минуты, выше и тяжелее которых нет ничего на свете, когда никто не поможет и каждый должен справиться сам.

Появились ребята перед самой посадкой в эшелон.

— Не опоздали! — крикнул Павлик.

Басовитый смех Чулюгина и улыбка Сашки Гурьянова были ответом.

— Я бы не возражала, чтобы ты опоздал, — сказала Поленька.

И все-таки она сердилась на него за то, что он весел, что уходил, оставляя ее одну, по каким-то товарищеским делам, и вспомнила, как он сказал однажды: «Друзья для меня всё». Ей хотелось разреветься, но вид Павлика — бесшабашный и в то же время отсутствующий, выражение лица, как будто припорошенного мелкой металлической пылью, мешали ей, заставили сдержаться.

Плакали многие, а Поленька глядела на них, на Павлика и думала: «Гляди-ка, я не плачу, могу не плакать. Как же так?»

— Я положила в мешок две рубашки, — сказала она.

— Береги себя, — сказал Павлик, взяв ее за руки.

— Одну рубашку в красную полоску прятала до дня рождения, теперь что ж…

Она уже не видела Павлика из-за слез.

— Береги себя, — сказал Павлик.

Загрохотали двери, к вагонам вверх по насыпи потянулись вереницы призывников.

— В кармашке соль и чай, — крикнула Поленька.

— Береги себя! — крикнул Павлик. — Береги себя! Береги себя!

Она понимала, что не может сказать ему то же самое, она еще владела собой и не знала, что сказать. Но когда сверху, ссыпая гравий сапогами, сбежал Чулюгин и сказал: «Едем!» — она завыла в крик, повторяя: «Нет! нет!..»

«Себя… себя…» — что он кричал? Ах, чтобы она берегла себя…

Лязгнув металлом, поезд тронулся. Она пробежала несколько шагов за вагоном, видя Павлика, пока не натолкнулась на спины бегущих баб. А когда выбралась, уже нельзя было различить, кто машет из вагона.

3

Несколько дней девчата дежурили во время налетов, но уже без ребят. Бомбежки усилились, хотя видно было, что большинство самолетов идет дальше, не обращая внимания на Сосновку и ее батареи. Скоро привезли еще зенитные пулеметы и расположили их между домами. На всю жизнь запомнила Поленька огоньки самолетов, которые искрясь падали из перекрестья прожекторов.

В разгар бомбежек откололась Лизка Мельникова. Пришла похоронка на ее Ивана. Вот когда Поленька поняла, как надо любить. Она не представляла, что можно так убиваться на людях. А кто она ему? Не жена — полюбовница, которой ничего не обещано.

Похоронка на Ивана была первой в поселке. Мать его в тот же день слегла с сердцем. А Лизка исчезла. Только через месяц приехала откуда-то на сутки, держалась строго: это был уже совсем другой человек. Девчата хотели было похвастаться, как выучились хватать зажигалки, но язык прилипал в гортани. Догадывались: Лизка Мельникова знает и умеет в тысячу раз больше. Поленька с какой-то пронзительной отчетливостью подумала, что Лизка была бы для Ивана отличной женой, а Иван, дурачок, этого не понимал. Даже зло подумала, но тут же спохватилась. О погибшем разве можно?

— Что, Лиза? — спросила только. — Где ты?

Лиза поглядела на Поленьку, словно соображая, кто перед ней и зачем, а Поленька подумала, что это она считала Мельникову подружкой по праву и наивности младшей. А та вряд ли ее замечала. Однако полной истины не было в этом предположении. В следующую секунду взгляд Лизы потеплел, она сказала, тряхнув кудрями, доверительно, даже как-то мечтательно, точно рассказывала про затаенную мечту:

— За Ваню надо посчитаться.

Сказав, улыбнулась прежней искрящейся улыбкой, и Поленька была готова ее расцеловать. Но Лиза уже заговорила с Нюшкой Агаповой. Та рассказывала про начавшуюся эвакуацию, раскрыв глаза от волнения, страха, а может быть, по привычке, так как всегда раскрывала глаза, если что-нибудь говорила.

Но в общем все изменилось. И когда Лена Широкова, тощенькая, белобрысая, с конопушечками, вдруг произнесла: «Ой, девочки, что же будет…» — всем стало не по себе. Вопрос этот бился у каждой в глубине души. Но так, по-школьному, его выражать было неловко.

Мельникова исчезла так же внезапно, как появилась. А через несколько дней девчонок повезли рыть окопы. Сказали, за сто верст. А вышло дальше. И оттого, что вышло дальше, отлегло от сердца. Потому что сотня верст показалась уж больно близким расстоянием. Если тут рыть окопы, значит, может немец дойти до Сосновки. Эта мысль представлялась невероятной, чудовищной. Особенно когда покидали родные места. Так щемило сердце, такой покой был разлит в осеннем воздухе. Золоченые купола монастыря сияли на солнце. Деревья зеленые, как летом, скрадывали издали очертания улиц. Трудно было угадать, где чья. Только школа, не тронутая бомбежками, возвышалась над зеленым морем.

Окопы рыли месяца полтора.

Как ни была изнежена Поленька тонким домашним обхождением, а мигом научилась и лопату держать в руках, и тачку возить.

Война всему научит.

Обматывала сбитые в кровь ладони тряпками, кусала губы от боли. Ничего, обтерпелась. Потому что сильней этой боли была боль душевная и в то же время злость, энергия какая-то, порожденная душевной болью, отчего все другие женщины могли делать вдесятеро больше обычного.

Дни стояли теплые, ласковые. И по теплым пыльным дорогам им навстречу катила немецкая техника. Об этом помнили, укрываясь на ночь лоскутьями и пробуждаясь, помнили на работе и даже во сне.

Второй раз до кровавых мозолей Поленька не допустила, умней стала. И вспоминала потом об этих мозолях и тряпках просто: было. Гораздо больше в памяти занимали место тихие вечера, когда, собравшись в какой-нибудь избе, москвички пели, шутили, отгоняя тревогу. Тут всех называли москвичками, хотя были девушки из Тулы, Вологды, Истры и даже из Уфы.

Из сосновских девчат вместе с Поленькой оказалась в одной деревне Ленка Широкова. Но теплые отношения не сложились у них и здесь. Поленька догадывалась, что причиной мог быть Вихляй. Одно время Ленка была к нему неравнодушна, да и он, когда Поленька вышла замуж, пробовал ухаживать. Но те времена казались такими далекими, а причина, по Поленькиному разумению, столь пустячной, что она и не позволяла себе больно-то размышлять об этом. Жили они с Ленкой в одной избе, но гораздо ближе Поленька сошлась с другими девчатами, особенно с Алькой, истринской ударницей, как она сама себя отрекомендовала шутя. С ней и работали вместе и спали на полу, прижавшись друг к дружке.

Один раз, пообвыкнув на вечерних посиделках, они запели вместе «От полудня до заката…». Пели на два голоса, Алька пищала и хрипела, но слух у нее был удивительно тонкий, поэтому она нисколько не портила песню, даже красивей получалось. В одиночку Поленька и не решилась бы петь.

Наступившее молчание Алька же и нарушила: хлопнув Поленьку по спине, воскликнула:

— А ты молоток. Артистка! Какой голос пропадает…

Уфимочка Рая Шамракулова ринулась на защиту Поленьки с пылающим лицом, у нее всегда пылал румянец, некуда здоровье девать.

— Это почему же пропадает?

С виду посмотреть да песни послушать, будто бы и не рыли окопы с утра до вечера: кто косыночку достанет, кто юбочку подновленную разгладит, хоть и нет рядом парней.

Один хромой был, проходу не давали. Крепкий, широкий в плечах и лицом ладный. Только ногу подламывал как-то странно. Упал в детстве с крыши. Ну и что, хромая нога?

«Эй, — кричали девчата, когда он ковылял вдоль деревни, — иди к нам!» — «На всех меня не хватит», — отмахивался хромой. «А мы не гордые, подождем», — отвечала под общий хохот Алька.

Ее толкали, щипали, хоронили стыд в пересмешках.

Хромой удалялся. Потом стал появляться на спевках. Та же Алька привела. В нее точно бес вселился. Глаза блестели горячим огнем. Каждую спевку заводила она, начиная своим хриплым, но верным голосом:

От полудня до заката…

Помнилась, чудилась в этом напеве мирная жизнь. Некоторые девчонки плакали… Тогда Алька, чтобы высушить слезы, заводила переиначенную на военный лад песенку:

И кто его знает,

Чего он моргает?

. . . . . . . . . . . . . . . .

Я разгадывать не стала

И бегом в НКВД.

Говорю, кого вида-ала,

И рассказываю где…

Песня была уже не про любовь, а про шпиона. У Поленьки замирало сердце, и ей, как, наверное, и другим, представлялось, что и она смогла бы так же ловко задержать врага. А потом Поленька поняла, что песня про Альку, про ее отчаянные глаза, про ее скорый на всякое дело характер.

Хромой тоже пел, глядя на нее. Посмотреть — мужик мужиком, даже волнение в груди, расслабленность какая-то наступала. Только ногу при ходьбе подворачивал, будто опрокидывался на спину. Как всякий калека, жалел о прошлом, в минуты откровения говорил, что можно было выправить ногу, но виноватыми оказались врачи и родители. Поленька смотрела на него и думала, сколько же он должен был пережить мальчишкой, приволакивая ногу за сверстниками. Да теперь те сверстники в бою, в огне. Их не так — похлеще располосовывает. А хромой тут, среди девок. Что по военному времени хромая нога? Рядом мужик — и то счастье. Хоть запахом его потным, махорочным подышать.

Алька все глаза проглядела, все песни перепела. Из-за нее первое время никто к хромому не подступался. Алька заводилась прямо с пол-оборота. Однажды пришла тихая, спокойная, на спевке даже не взглянула на хромого. Поленька сразу поняла, что у них произошло.

Несколько дней спустя, когда рыли окопы уже под самой деревней, Алька говорила, глядя мокрыми черными глазами:

— Я счастлива, понимаешь? Счастлива! Он рядом — спокойна, нет его — все во мне переворачивается.

Вдали послышался гул. По большаку, скрытому за лесом, который почему-то назывался Бобровым, с грохотом шла к фронту техника. В деревне было тихо.

Дорога, за которой они рыли окопы, считалась на танкоопасном направлении. Но девчонки за несколько недель не видели ни одной машины. Деревушка была небольшой, два десятка домов, не считая скотного двора, кузницы и других построек, называлась Храмцево, но никаких тут храмов не было. И все же деревушка чем-то была примечательна, скоро Поленька поняла: над придавленными к земле избами высились могучие березы. Кругом поле, а тут словно водопады зеленых и желтых брызг падали на соломенные крыши.

Гул на большаке затих, и стал вновь слышен шум берез. Начался дождь с ветром. Отяжелевшая листва клонилась вниз. Деревья упорствовали, вскидывали ветви и никли вновь.

Алька говорила о счастье.

Поленька смотрела на тонкое Алькино личико с острым носиком, синими тонкими губами и думала, насколько сложна жизнь: у этой невзрачной девчушки оказался крутой характер — как она заявила свои права на парня! А к нему были не прочь многие прислониться. Алька же своей решительностью не оставила им никаких шансов. В этой маленькой головке с прилизанными волосами, в этой цыплячьей душе была на поверку такая твердость, которую не переспоришь, такая сила, которую не пересилишь. И еще Поленька подумала, как прекрасна женщина в счастье. Ведь в Альку можно было в самом деле влюбиться, так сияли ее глаза, так преобразилось лицо. А еще несколько дней назад, увидев ее под дождем, Поленька подумала, до чего девчонка некрасива. Конечно, все они тогда были похожи на мокрых куриц, но Алька все же выделялась своей некрасивостью. А теперь? Теперь это была совсем другая женщина. Она, которая из-за своей внешности, казалось, ни на что не может претендовать, говорит: «Счастлива!»

— Я рада за тебя! Ты не представляешь, как я за тебя рада. Не может ведь жизнь прекращаться с войной. А нет жизни без любви! — говорила Поленька, думая в то же время про себя, что вот она с ее чу́дными волосами, изящной фигуркой, глазами бездонными, как ночь, — все это знали, да что там внешность — с тонкой душой и нежным сердцем, — она, Поленька, ни разу не могла сказать себе: «Счастлива». А уж всё позади — и спешка свиданий, и встречи под луной, и замужество, — чего еще ждать? А тут война. Жизнь кончена, жизнь прожита. Правду говорят, не родись красивой…

— Я никогда не любила, — говорила Алька, словно притягивая Поленьку своими блестящими глазами. — Понимаешь? Ни с одним парнем не гуляла. Считала себя несчастной, неудачницей, потом вдруг начинала ждать. Но жизнь текла мимо. А тут сразу все. И мой он!.. Хромой? Ну и что? Никто не позарится. А мне много не надо. Лишь бы любил.

— Ты считаешь, это немного? — рассмеялась Поленька.

— Но ведь некоторые хотят другого: чтоб слава, и положение, и дом — полная чаша. Кто об этом не мечтает?

— Я! — солгала Поленька, и после того, как солгала, почувствовала, а ведь так и есть, достаточно одной любви. Раньше хотелось блистать и покорять всех. Теперь она завидовала истринской ударнице, чувствам ее, радости, счастью, которое оказалось возможным.

— Ты особый человек, — серьезно сказала Алька. — Я это сразу заметила.

В то время как Альке казалось, что подруга ее понимает и живет одними с ней мыслями, Поленька с трудом изображала сочувствие и понимание. На самом же деле разговор оказался для нее тяжким. Усилившийся дождь загнал женщин под навес молотилки, где беседа оборвалась сама собой. И Поленька с облегчением начала оглядываться вокруг, вслушиваться в другие разговоры.

По ночам на дороге за Бобровым лесом слышался грохот. Шли танки к Смоленску. Оставшихся деревенских жителей и постояльцев, заполнивших деревню и рывших окопы, этот гром за лесом лихорадил. Казалось, что наступает перелом в войне. Несколько девчат во главе с Алькой бегали к дороге смотреть танки. Копать было нельзя из-за дождя. В третий поход увязалась и Поленька. Они прошли примерно километровую толщу леса и припали к кустам. Пришли засветло, шоссе было пустынно. Но с наступлением темноты послышался гул машин. Поленька угадала:

— Идут!

Услышали и остальные. Спустя полчаса, а может быть, несколько часов на шоссе показалась колонна тягачей с длинными пушками.

Черные громады будто плыли в вечернем сумраке сквозь грохот и брызги грязи. Поленьке казалось, что нет такой силы, которая могла бы остановить эти машины. Она любила их, пронзительно любила и тех мужчин, воинов, которых не видела, любила страну, пославшую могучие орудия на выручку всем людям, страдавшим сейчас. И ей, так же как другим, показалось в ту ночь, что в войне наступил перелом и окопы, вырытые ими, уже не пригодятся. Но не было жаль труда, потому что ощущение победы, уверенность в ней были в тысячу раз важнее.

Девчонки кричали и махали платками.

На другой день земля подсохла, и надо было рыть дальше.

За лесом опять слышался гул.

Потом наступила тишина.

Утром прилетел самолет. Поленька закричала «ура!» — и другие тоже. Самолет прошелся над окопами, и Поленька отчетливо запомнила мгновенную смену любопытства, ужаса и щемящее ощущение близкой смерти. Уже когда ее сбили с ног, она, вжимаясь виском в слипшуюся на кончике лопаты землю, поняла, что самолет немецкий, что он обстрелял женщин. Едва гул затих, она поднялась, еще не думая ни о чем, не ощутив, что обошлось, жива. И вдруг отшатнулась, точно ветром ударило в лицо, повело в сторону.

Уфимочка Рая Шамракулова, сбившая Поленьку то ли сознательно, то ли случайно, лежала на боку, обратив к небу тускнеющий взгляд. Черные волосы и зеленая кофта были смешаны с кровью.

Народ подходил, Поленьку начали теснить.

— Дети… дети… — слышалось кругом.

Поленька непонимающе, беспомощно оглядывалась:

— Какие дети?

— Трое сирот остались.

— Я думала, она не замужем, — говорила Поленька с ужасом, глядя в лицо мертвой.

Весь день ее лихорадило. Работы на окопах не прекратились, и в этом было спасение. Раечку Шамракулову и еще нескольких девушек похоронили на деревенском кладбище. Когда на следующий день самолет прилетел снова, люди попрыгали в те же окопы, уже просто, без любопытства и ужаса. Тяжкая ненависть заполнила, казалось, весь мир, все пространство между землей и небом. А он, гад, продолжал летать, не замечая ненависти, кружил и делал заходы по нескольку раз. И снова ходили на кладбище и хоронили убитых. Постепенно чувство беззащитности начало подавлять работавших на строительстве женщин. Уныние овладело всеми. Но, видно, этот ас, этот воздушный убийца был замечен. На четвертый день, когда фашист начал пикировать, короткая очередь пробила из-за леса. Видно, следил за самолетом и примеривался мастер. Напрасно женщины думали, что они беззащитны и одиноки. Солдат сработал наверняка. Фашист будто захлебнулся на подъеме и заскользил к земле, выбросив черный шлейф. Миг этот исторгнул единый вздох у сотен работавших женщин. Поленька подумала, как же должен быть проклят человек, если гибель его вызывает у людей такой единый вздох облегчения.

Срывая платки, теряя их, бежали женщины к тому месту, где немец ударился о землю.

Взрыва не было. Самолет, свернув себе морду наподобие бульдожьей, тихо горел. Женщины, сгрудившись и не решаясь приблизиться, стояли и плакали от ненависти, оттого что нельзя вытащить из обломков даже мертвого фашиста, чтобы поглядеть, на кого он похож, чтобы увидеть прежде, чем растащить на куски.

Плакали и смотрели, как горит черный силуэт.

Поленька с подружками еще раз бегала к дороге за лесом, чтобы отыскать солдата, который сразил немецкий самолет. Но теперь дорога была пустынна. Птицы верещали в кустах. Солнце, висевшее над зелеными холмами, излучало мягкое ласкающее тепло, и хотелось не прятаться, а, наоборот, тянуться к нему, подставиться его прощальным лучам. Но, подставляясь и нежась в закатных лучах, девчонки не могли скрыть тревоги.

— Что же пусто-то? Как неуютна тишина. Когда танки громыхали, было спокойнее. Оказывается, на войне тишина хуже всего, — испуганно говорила Маруся Мишина, и странно было видеть огорчение на ее широком лице, вечно искрившемся весельем.

— Хуже всего, когда они прилетают, — отозвалась Поленька, хотя чувствовала правоту в Марусиной тревоге и была так же, как другие, огорчена наступившей тишиной.

Девчата прошли вдоль опушки, пособирали орехи. Среди желтеющих листьев висячие бокальчики орехов выглядели маленькими подарками. Поленька радовалась, находя их. «Надо же, — думала она, чтобы прогнать тяжкие мысли, которые лезли в голову, — надо же, — говорила себе она, чтобы не думать о войне. — Вот ведь война, немец идет, сводки слушаешь, и все замирает. А я хожу по лесу, собираю орешки. Что, казалось бы, пустячней этого занятия. А ведь собираю. Немец наступает, а я хожу по лесу и красоту земли замечаю. Как это все умещается в одном человеке? Если бы только не помнить, если бы сбросить тяжесть. Как бы легче дышалось. Хорошо хоть, подруги рядом. Одной можно с ума сойти от таких мыслей».

За кустами — цветастый платок, Рита Гаврилова из Тулы. Рядом голубое в белый горошек платье Маруси. Она здешняя, у нее и дом, и корова, хозяйство, одним словом, и сливки каждый день, и доброе материнское слово по утрам. Оттого она такая, как яблоко налитое, цветущая, крепкая, ухоженная. Навряд ли выйдет красивая женщина, уже сейчас, в девятнадцать, нитки да пуговицы трещат от полноты, да носик на широком лице маловат, вот-вот утонет. И глазки маленькие, с белесыми короткими ресницами. Но уж счастье-то в каждой черточке светится, уж доброжелательства полон до краев каждый взгляд. Может, это счастье и доброжелательство важнее любой красоты? Возле Маруси становится спокойнее. Счастливые люди не делают подвоха. Кажется, всех бы она приголубила, всех бы одарила, и все бы мало было. А потому, думала Поленька, что сама в доброй семье росла, с добрым отцом, доброй, не крикливой матерью. Может, и счастлива будет так же незаметно для себя, не узнает, что может быть боль не физическая, а хуже — душевная, не поймет, что некрасива. Господи! Неужели немец здесь будет? Неужели все прахом? А для чего бы тогда окопы рыть?

А вот Рита хохочет. Уж этой точно счастья не видать. И яркая, и глаза завидущие, беспокойные, тянущие как омут. Смуглянка, каждая тряпка на ней — украшение. А вот без семьи, детдомовка. Пошло-поехало. Мужиков у нее перебывало… Черта лысого испугается. Недавно спросила Поленьку: «Сколько у тебя ребят было? До мужа. Только не ври, я не поп».

Поленька сделала большие глаза, Рита расхохоталась. И сейчас смеется звонко Маргарита, со вкусом. Вот откуда у нее сила. Одним смехом и уведет в дали дальние. А чего смеяться? Родить скоро. Без мужа. Как ни утягивайся, а уже заметно. Осчастливила какого-то солдатика проезжего. Обещал писать. А уже взгляды косые, с квартиры гонят. И вот поди ж ты, смеется! Так, будто весь мир у ее ног.

Поленька прислушалась. Девчонки мусолили вечную тему: «Он говорит… А она… А он… А я…»

Перебирая орешник, Поленька очутилась возле того солнечного пятна, на котором расположились девушки.

— А он говорит…

Теперь стало слышнее.

— Я ему говорю (это Рита): зачем ты мне нужен?

— А он? — спросила Маруся, придвинувшись.

— Он говорит «женюсь». А-ха-ха-ха!..

Рита бросила платок на колени и расхохоталась. Отсмеявшись, продолжала:

— Я опять: зачем ты мне? А он за свое. Руки уже шарят. Между прочим, он парень хоть куда, пока не видишь, как ходит.

Затаившись, Поленька поняла, что речь шла о хромом. В последнее время хромой совсем разболтался с девками, не у каждой строгости хватало.

Прогнав свои мысли, Поленька прислушалась. Опять голос Риты:

— Когда отдышалась, говорю: «Уходи. У тебя Алька есть, бесстыжий черт». А он, представляешь, говорит: «Ну и что?» Вот ведь забаловался. Сперва ему Алька была божий дар. А теперь? Представляешь?

— А ты? — спросила Маруся.

— Я опять: «Уходи!» А он бух на колени. А глаза хитрющие. Я даже обалдела. Во всяком виде нагляделась на мужиков, а на коленях не приходилось. Ах ты скот, говорю. Мой Витек воюет, а ты по бабам шастаешь? Тебя же Алька любит, говорю, черта белобрысого. А он: «Хочу, чтобы ты меня любила». Ну не идиот? Бормочет про любовь, а мне смешно. Гоню его, а самой жалко. Вот гадючья бабья натура. Никакой злости на него нету. Если бы не ушел, может, и пожалела. А чего? — Рита помолчала, вздохнув: — Если бы не Витек.

Первых беженцев увидела Маруся. Вскрикнула, сжав лицо ладонями.

Рита поднялась:

— Ты чего?

Маруся показала на дорогу. Беженцы шли небольшой группой. Будто люди с другой планеты. Мальчик с женщиной катили тележку с младенцем. Женщина была стара. Но когда разговорились, Поленька сопоставила время, и оказалось, что старуха старше ее на пять лет.

Невозможно было припомнить, сколько времени они проговорили: минуты? часы? Скорее первое. Потому что люди были истощены и должны были идти дальше.

Это был исход. Переглянувшись, девчонки кинулись через лес за хлебом, но, когда прибежали обратно, шоссе было пустынным. Разревелись все трое, плюхнувшись прямо в пыль. А Ритка Гаврилова, наревевшись, вдруг встала и пошла, захватив хлеб, вслед за беженцами.

В тот вечер она не вернулась. Утром вышли копать окопы без нее. Окинув взглядом холмы, долину маленькой речушки, цепочку откинутой земли, Поленька подивилась, как медленно движется дело. Сначала людей было много, а окопов мало. Теперь же окопов было много, они тянулись от одного края леса до другого, выгибаясь по горбатинам земли. А людей почти не видно, рассосались по траншеям. И вроде старались больше, а работа шла медленнее, потому что рыли вглубь и по бокам.

По ночам немецкие бомбардировщики шли на восток. Время как будто уплотнилось. Прошел слух, что их распустят по домам. Изо всех девчонок, наверное, только Алька выглядела несчастной от этого известия.

Ночью со слезами на глазах, с трясущимися губами, с обидой на весь женский род и на чинимые им несправедливости Алька рассказала Поленьке о том, что хромой стал ей изменять, что избаловали его девки, зла на них не хватает.

Утром снова рыли окопы. Алька держалась Поленьки, охотно подсобляла в мелочах, прежде других отвечала на вопросы. И вдруг, когда остались одни, взмолилась:

— Поговори ты с ним?

— Что скажу? — изумилась Поленька. — Он же меня отругает и прибьет еще, — добавила она, понимая прекрасно, что хромой не сделает ни того, ни другого, а будет слушать. Но о чем угодно она могла говорить, только не об этом. И ей хотелось, чтобы. Алька поняла. Но та с оловянным блеском в глазах смотрела на нее, и Поленька чувствовала, что любые мысли и доказательства не пробиваются сквозь этот блеск, отскакивают, и она слышит и понимает только то, что говорит сама.

— Пристыди его, — взмолилась Алька. — Скажи, ну кому ты, хромой, нужен? Алька будет тебе женой, позаботится о тебе. А уедет, обидится, всему придет конец, девки ведь разбегутся. Побалуют и бросят. А я нет…

Слушая, Поленька удивлялась, как точно и далеко продумала Алька свои отношения с хромым, как унизилась, смирилась. И, удивляясь себе, понимала это смирение и униженность. В мирные дни она бы не посмотрела на хромого, а теперь всегда замечала его присутствие, поправляла прическу, прихорашивалась, как могла. «Для кого, господи?» — укоряла себя потом. Но рассказы девок про хромого вызывали любопытство.

В конце концов это тайное любопытство сложилось в истовое и твердое намерение поговорить с хромым, наставить его на путь истинный. Все желания, вся бабья неутоленная тоска вдруг нашли выход в этом стремлении, показавшемся ей целомудренным и праведным.

Устройство встречи взяла на себя Алька, и вечером Поленька не успела сообразить, как осталась с хромым наедине. Сначала боялась, что кто-то войдет, или хромой заковыляет прочь, не знала, с чего начать. Но никто не входил, и хромой никуда не порывался, а следил за ней покорными бараньими глазами, в которых старательно прятал хитринку. И оттого, что он сидел на скамье прямой, ладный, с опрятным чистым лицом, она стала понимать Альку, и ее вдруг прорвало, понесло на разговор про любовь, про верность.

Хромой слушал внимательно, со всем соглашался. И Поленька впервые заметила, какие у него умные глаза. Она ходила по избе, поправляла занавеси с вышитыми петушками, наводя порядок, преображая комнату.

— Чистое, верное чувство дороже любых красот, — говорила она с воодушевлением. — Счастье зависит от душевного согласия с самим собой и с близким человеком, а вовсе не от успеха и всеобщего почитания. Часто, когда приходит успех, пропадает согласие и ровный душевный лад. И счастье не возвращается.

Она высказывала мысли, которые ей самой никогда раньше не приходили в голову. Теперь же, захваченная порывом, она впервые поняла, как интересно, прекрасно наставлять заблудших мужчин на путь истинный. Она открыла в себе призвание. С задумчивостью глядя в окно, чувствовала, что само наставление волнует и занимает ее не меньше, чем чье-то ухаживание.

Покинув скамью, хромой подкрался к ней. Она чуяла, но не верила, что после всех мудрых и справедливых слов он рискнет приблизиться.

И вдруг его руки будто в охлест ударили по ногам и груди. Она развернулась, хотела отпихнуть его, но хромой, видно, ждал — перехватил руку, прижал к себе. И откуда столько сил у него взялось. Как по деревне шел, душа от жалости выворачивалась. А тут стоял — не оторвешь.

Она боролась с ожесточением и, хоть он был ловчее, чувствовала, что не уступит. Борясь, они упали на кровать. Все она успела увидеть — и обнажившиеся свои ноги, и зеленые трусики с белой каемочкой, которые утром успела выстирать и прогладить и только перед приходом хромого переодела. Успела подумать об этом, пока падала на кровать, заметить вид свой, неловкий и нелепый. Она — принцесса на горошине — и в таком виде.

Силен был хромой, как клещ. Но и она недаром на окопах вкалывала. На ее бы хрупкие плечи до войны такую силищу — уломал бы ее хромой, сил бы не хватило. А помахав лопатой с месячишко, она стала не та хрупкая девочка, что была.

Заметила, у хромого азарт прошел, пропало желание, осталась разве что злость. Движения стали механически повторяться, причинять боль. По-кошачьи изогнувшись, Поленька вырвалась из его рук, вскочила с постели, споткнувшись, растянулась посреди комнаты, но в следующую секунду, не успел хромой свалиться на нее, была уже на ногах. Не оглянувшись, вышла в сени, притаилась в полутьме, тяжело дыша и приводя себя в порядок. И, только отдышавшись, вышла на крыльцо.

Девчата — Маруська с Ритой и третья, незнакомая, — сидели на бревнышках во дворе. Рита вернулась за день перед этим, догнала-таки беженцев, отдала хлеб. На вопросы подруг отвечала коротко: «Ужас чего рассказывают. Идут немцы!»

Стала хмурой, молчаливой. И теперь, едва взглянув на подходившую Поленьку, отвела взгляд. Зато Маруська затараторила как всегда, глянув на нее своими добрыми глазами, которые, казалось, не могли воспринимать ничего плохого.

— Ой, Поленька, до чего же ты красива. Румянец во все щеки, глаза полыхают. Мне бы половину твоей красоты, ну вот четвертушечку, я бы горюшка не знала. Правда, правда, бабы и то на тебя засматриваются. Вот, говорят, счастье…

— У тебя горе, — с досадой обронила Рита.

— Бывает, — уточнила Маруся. — Иногда просыпаешься, и белый свет не мил.

— Да… так с жиру и бесятся.

Маруся, как ни была добра, как ни привыкла к колкостям в необъятной своей беззащитности, вся вспыхнула.

— Ну уж! Я еще все платья старые ношу.

— Сейчас у всех одно горе, — сказала незнакомая девушка.

Рита окинула Поленьку хмурым, все понимающим взглядом:

— Чо у вас с хромым было?

— А что может быть? — в тон ей ответила Поленька.

— Тебя Алька дожидается за Анчихиной избой.

— А ну ее.

— Поди, поди!

Улица была пустынна, на дороге по щиколотку пыль. Деревня убегала под уклон, будто выутюженная поднимавшимися из-за горизонта облаками. И Поленька вдруг поняла причину снедавшей ее тоски. Дело было не в хромом и не в Альке, а в смысле слов, которые обронила Ритка, вернувшись от беженцев: «Идут немцы».

Алька поджидала, сидя на крыльце Анчихиной избы.

— Ну что? — бросилась к ней.

— Обещал подумать, — сказала Поленька.

Едва не задушив, Алька расцеловала ее.

— А ну тебя! — Поленька прямо разозлилась. — Другого, что ли, не можешь найти? На нем свет клином сошелся?

— На нем! На нем! — счастливо соглашалась Алька.

Мимо пробежала Маруся, ухватилась за поручень крыльца, словно не решаясь взойти. Поленька окликнула, чтобы отвязаться от Альки, уж больно тяжело было видеть ее доверчивые, светящиеся радостью глаза. Маруся оглянулась на крик, и Поленька впервые увидела, что на ней нет лица от горя. Маруся медленно, с потерянным видом подошла к ним.

— Вас всех собирают и увозят, — сказала она. — А мне что делать?

И все поблекло. Поленька почувствовала, что остывают в ней все чувства, цепенеет душа и вместе с ужасом где-то рядом гнездится удивление, как могла она чему-то огорчаться или радоваться, в сравнении с тем, что надвигалось и ни на миг не уходило из ее жизни, из общей жизни. Осталось только крыльцо, высокое небо с прозеленью и мрачный, клубящийся дождевыми тучами запад, откуда шел немец.

Беженцы, окопы… машины за лесом… тоскливая пустота над полями… мальчик, волочащий тачку… неужели здесь будет немец? Где ж его остановят? Уж Москву-то ему не сдадут? У Поленьки, как и у многих девчат, с которыми она говорила, было такое чувство, что беды могут продолжаться сколько угодно и немец может наступать, но уж Москву-то ему не сдадут.

По деревне вдоль палисадников, закидывая голову и плечи назад, едва не опрокидываясь на спину, шел хромой. Теперь можно было бежать домой. Домом была изба, где спали вповалку пятнадцать человек. Поленька беспомощно оглянулась, удивляясь про себя, как же вышло, что в ее жизни появилась эта деревня, изба, в которой она боролась с хромым, занавески с петушками, темные сени, где она приводила себя в порядок, даль с черным лесом и рыжими пучками кленов, тихий пруд за околицей, Маруся с добрыми смеющимися глазами, не такими, как сейчас.

В тот миг ей казалось, что это останется с ней всегда и это главное. А на следующий день главной стала дорога и грузовик, дребезжавший на ухабах, новый налет, тонкая травинка у глаз, когда она лежала, вжавшись в землю, очнулась и увидела дым, услышала голоса. А деревня растворилась в этом дыму и хромой пропал. И ведь не замкнулась цепь жизни. Никогда больше Поленька не была там. Не узнала, что с хромым стало, где Алька, она ведь осталась. Поженились ли они? Верней, уцелели? И что с Марусей, что осталось от той ее доброты, которой хватало на всех людей. Неужто она пережила оккупацию?

Неделю добиралась Поленька домой. Вернувшись, не узнала Сосновку. Весь городок был как будто нашпигован техникой и войсками. «Есть еще сила!» — обрадованно подумала Поленька. А то после бомбардировок, в которые она попала, после эшелонов с ранеными ей временами начинало казаться, что на западе уже некому сдерживать немца. Когда уезжала, было только две зенитных пушки — возле школы и у почты. Теперь орудия и счетверенные пулеметы были разбросаны по всему городку. В переулках дымили солдатские кухни, молодые лейтенанты с кубарями в петлицах и неустрашимым выражением, какое бывает у новичков, отдавали приказания, как будто не замечая местных жителей с их обычными заботами. Армия жила своей жизнью.

Запах гари стойко держался над уцелевшими домами, и с ним не могли справиться никакие ветры. Тихие улочки, прежде ухоженные, были теперь разворочены гусеничными машинами, тракторами, тягачами, а может, танками. Аккуратные заборчики — предмет изобретательства и гордости прежних хозяев — были во многих местах проломлены, точно здесь гулял ураган. Тихий мирок взорвала пришедшая сила. И Поленька не огорчалась, а, напротив, радовалась происшедшим переменам. Радовалась развороченным дорогам, поломанным заборам, сдавленным гусеницами кюветам. Потому что это было свидетельством силы, а ничто теперь Поленька так не ценила, как силу, которая должна была противостоять другой, надвигающейся с запада.

Дома было самое дорогое — мать. Не бросилась она, не закричала. А, как всегда, может быть только торопливей, вытерла ладони о фартук и пошла от плиты к дверям мелким шажком, старенькая и добрая. Но слово «доченька!», вернее, голос, каким оно было произнесено, и выражение счастья в глазах — это было ни на что не похоже.

Поленька со стуком опустила на пол рюкзак и обняла мать.

— Как же ты уцелела? Как уцелела? — удивилась мать. — Как вас увезли тогда, у меня руки-ноги тряслись. Ну, думаю… А ты здесь!.. Слава тебе, господи!

— А вы тут как? В глубоком тылу, — смеялась Поленька.

— Мы-то? Хорошо, — говорила мать, хлопоча у стола и у плиты. — Бомбят только. У Симеренковых и Жилевых сгорели дома. В дом Буданцевых прямо бомба угодила. А вся семья в убежище забралась. Так старик Буданцев цельную неделю выпимши ходил и кричал: «ура!». Перед тем как бомбе упасть, старуха уперлась с ребятишками, не хотела в убежище идти. «Куды, говорит, ты меня в яму запрочь опускаешь?» Насилу старик уговорил. Только ушли, и тут бомба. Старуха убивается по добру пропавшему, а дед «ура!» кричит.

Поленька стояла сильная, молодая, сама чувствовала свою силу и молодость. Удивилась, какая легкая и хрупкая мать. Прежней нежности не было, словно сердце загрубело, оцепенело от увиденного и пережитого. Не думая, не рассуждая, знала: в грядущих тяготах на родителей надеяться нельзя. Им надо помочь, увести, спрятать стариков от надвигающейся беды.

— Солдат-то сколько нагнали, — сказала Поленька, все более подчиняясь радостному сознанию, что добралась домой. Прошла в свою комнату, сняла дорожную одежду, накинула на обнаженное тело простое полотняное платье. Потом налила теплой воды в корыто, замочила белье и уселась на скамью против печки, глядя на огонь, нежась в тепле, наслаждаясь чистым полотном, прикрывшим и согревавшим грудь. — Прямо все улицы забиты. А у нас почему не стоят?

— Были, да ушли дальше. И всё подходят, — говорила мать, глядя на Поленьку. Никогда Поленька не видела в ее глазах столько счастья, ни до, ни после этой встречи. Мать была удивительным человеком, ровным, приветливым, добрым настолько, что эти ровность, и приветливость, и доброта уже переставали замечаться.

— Отец где? — спросила Поленька.

— На объекте. — Мать вздохнула. — То в одно место бросают, то в другое. На прошлой неделе, когда станцию разбомбили, он там был. Пришел глухой, ничего не слышит. Сейчас начал отходить, и то иногда на пальцах объясняемся, чтобы не больно кричать. Махнет рукой, — значит, пошел на службу. Станцию так разбомбили, что страшно было глядеть. А все равно через полдня пошли поезда. На Речной улице в домах все стекла повылетали. Школа пока уцелела, и занятия идут. Хотя многие дети экуировались.

Мать оторвалась от печи и со стуком поставила на стол чугунок с румяной картошкой. Из сеней принесла соленых огурцов. Наладилась еще бежать куда-то.

— Сядь же, мам! — в сердцах крикнула Поленька. — Не надо мне ничего, только сядь.

— Сейчас, доченька, сейчас, — ответила мать, ничуть не обижаясь и не изменив планов. — Еще капустки принесу.

Поленька смирилась. Мать выставила на стол соленья в двух чашках, положила себе одну дымящуюся картофелину и несколько минут сидела, подпершись ладошкой и глядя на Поленьку, пока та рассказывала про свое житье, про окопы и сбитый самолет. Потом засуетилась опять. Поленька хотела спросить о Павлике, но, не спросив в первые минуты, теперь уже не решалась, боясь услышать плохие новости. Всматриваясь в добрые, собранные в уголках глаз морщинки, подумала, что мать не могла бы выглядеть такой спокойной и безмятежной, если бы ей предстояло сообщить что-либо плохое. Однако первой заводить разговор боялась.

— Скоро их часть экуировать будут, — сказала мать об отце. — Вот и мы тронемся.

— Я останусь, — сказала Поленька. — Устроюсь на фабрику.

— Так фабрику тоже наполовину экуировали.

— А Тишковский завод?

— День и ночь гудит. Туда большинство сосновских ездят.

— Вот и я подамся.

— Надо бы вместе держаться, — проговорила мать с настойчивостью. — Время такое…

— Не будет здесь немца, — сказала Поленька.

Теперь, когда она вернулась, окопы и фронт казались ей чем-то очень далеким. Пришла уверенность, что враг не дойдет до Сосновки. Она бы не смогла объяснить, откуда у нее такая уверенность возникла и почему быстро и радостно утвердилась. Забыв об осторожности, воскликнула:

— А Павлик?

Мать спохватилась, принесла два письма. Поленька жадно вчитывалась в неровные строчки. В первом письме Павлик сообщал об училище, в которое его направили и откуда он рвался на фронт. Из второго письма было ясно, что обучение еще не закончилось. О службе — ни слова. Писал Павлик про эвакуацию, советовал Поленьке ехать с родителями на Урал. И оба письма, хоть и были вроде бы проникнуты заботой, показались Поленьке холодноватыми, в них было слишком много заботы и мало про любовь. Она ждала, истосковалась по каким-то сильным словам и чувствам. И с легким сожалением отложила письма.

Зоркий неприметный взгляд матери скользнул по ней, и Поленька, ощутив неловкость, пояснила:

— Об одном и том же пишет. Чтоб себя берегли. Скучно.

— Нашла об чем тужить! — полыхнула взглядом мать. — Может, он-то за скукой тоску свою прячет. Ведь Брянск под немцами. А значит, Лужки и вся родня.

— Да, мам. Я знаю, — отозвалась Поленька.

Третьего дня задержавшись в каком-то селе, название которого навсегда забылось, услыхала по радио о Брянске. Тогда уже с притупленным за войну чувством ужаса подумала о Лужках. Теперь лишь удивилась, как привычно и быстро назвала мать неизвестную ей деревеньку, которая была связана только с Павликом и с ней. Некоторая даже ревность к этой привычности и твердости кольнула Поленьку, точно родители, не спросись, вмешивались в ее личную жизнь, в ее тайну.

— Сперва-то, как ты на окопы подалась, Павлик большое письмо прислал тебе и нам, — как бы оправдываясь, сказала мать. — Все в точности рассказал, как ехали, что солдаты говорили. Про эшелон с ранеными. И как некоторых наших в училище отписали. Только теперь небось учеба-то скорая.

— Где письмо?

— Отец куда-то запрятал, все дедам своим перечитывал. Я уж обыскалась. Надо ждать, как возвернется сам.

Мать словно бы уже сожалела о маленьком упреке, брошенном дочери. Это видно было по смягчившемуся выражению лица, по тому, как она оборотилась к дочери с радостным видом, точно ко времени отыскала среди хлопот и забот добрую весть:

— Артисты у нас вчера выступали, — сказала она. — На фронт приехали.

Поленька изумленно вскинула брови:

— Разве у нас фронт?

— Может, они дальше двинутся, не знаю. У нас сегодня тыл, завтра фронт. В Каменке немцы. Слыхала?

— Мам, ты что? — вскинулась Поленька.

— Да-да! Валентина Сергеевна прибегала. У ней там родственники.

— Кто?

— Свекровь.

— Какие уж теперь родственники…

Всей улице известно было, что Валентина развелась с мужем перед войной. Свекровь сохранила с ней дружбу и осуждала сына, надеясь, видно, скрепить когда-нибудь прежнюю семью. Она приезжала в Сосновку из Каменки, но в искренность этих отношений Поленька не верила.

— Может, неправда, мам?

Мать отозвалась не сразу.

— Кто знает…

— Нет, мам? Нет! — твердила Поленька. — В Каменке?!

Мимо окон с грохотом протащился тягач. За ним, болтаясь на ухабах, подпрыгивала пушечка. Затем длинной, казалось, многокилометровой, колонной протопали солдаты. Поленька, замерев, стояла у окна.

— Вишь, на фронт, — негромко отозвалась мать. — Одни уходют, другие приходют.

— Не может быть! — сказала Поленька, думая про Каменку.

К вечеру вместе с матерью истопили баню, и Поленька вымылась. Отдохнула, посвежела, опять жизнь показалась прекрасной, когда сидела в той же кухоньке с полыхавшим от жара лицом, ощущая только ногами спасительную прохладу. Хотела рассказать матери про хромого, но не решилась. Рассмеявшись, обронила безо всякой связи с тем, что говорила мать насчет продуктовых карточек и Валентины Сергеевны, которая выручала ее во время стояния в долгих очередях:

— А все-таки, мам, усталая женщина — это не женщина!

Весь следующий день Поленька никуда не выходила из дому, помогала матери по хозяйству или просто, закутавшись в халат, глядела на пляшущий огонь.

Мать окликала ее несколько раз:

— Пошла бы воздухом подышала!

Поленька смеялась в ответ:

— Нет, мам. Воздухом я надышалась. Мне дома хорошо.

Ей казалось, что так отдыхать и наслаждаться покоем можно до бесконечности; но уже на следующее утро проснулась в тревоге. Чувство неуверенности постепенно охватывало ее. Она привыкла к тому, что ее куда-то брали, куда-то направляли, за нее думали, за нее решали. Теперь же получалось так, что никто ее не ждал и не звал, вроде бы дали отдохнуть, а отдых сделался хуже наказания.

Вечером прибежала Ленка Широкова, с которой были на окопах, выложила местные новости. Узнала, кто погиб, кто эвакуировался, кто на месте. Рассказала про концерт в клубе. Выступал рыжий толстый артист, читал монолог Чацкого, отрывки из Толстого и басни. А артисточка тонкая черненькая пела про войну.

— Чего же не позвала, злыдня? — шутя посетовала Поленька.

— А-а?.. — не нашлась Широкова. — Во! Пойдем к Селиверстовой Зинке, спросим. Может, артисты не уехали.

Они прошли через площадь и Поленьке показалось, что городок заметно опустел. Она вспомнила уходивших солдат. Только у школы и еще в двух местах остались орудия.

— Куда ушли? — тревожно спросила она. — На запад? На восток?

— К Семеновскому лесу, — ответила Широкова.

— Там развилка. Можно вправо и влево.

— А я, знаешь, — сказала Широкова, не поняв, — целыми днями сплю. Только к вечеру оживаю. Надорвалась, что ли? Как муха сонная, покуда солнце не зайдет. А ты?

Поленька не ответила, да и нужда отпала. Дошли. Представляла она Зинку весьма туманно, та была старше на три года, в молодости срок громадный. Но война перемешала сроки. Селиверстова встретила девчат объятиями, расцеловала. И однако же Поленьку не покидало чувство, что Зинка смущена их приходом, приглашать в Дом не хочет. Но Ленка Широкова не выразила ни малейшего колебания. Они переступили порог и застыли в изумлении. Впрочем, это только казалось, что застыли. Об оцепенении, охватившем Поленьку, не догадались ни молодые лейтенанты с кубарями, тотчас поднявшиеся при появлении молодых женщин, ни рыжий толстяк, сидевший рядом с хрупкой черноволосой дамой. Дама, пожалуй, меньше всех выразила удивление. Рыжий же толстяк восторженно вскинул толстые короткие руки и вскричал:

— У вас здесь что, в каждом доме красавицы? Это просто неприлично, так много красавиц в одном городе быть не должно.

— Почему? — сказала Поленька, проходя к столу, усаживаясь на предложенный стул и улыбаясь так, что ни одна душа не догадывалась о том, что и гости, и стол, и торжество для нее неожиданны, что она скорее согласилась бы исчезнуть, нежели присутствовать здесь. Но после первых слов смущение исчезло, через несколько минут она почувствовала себя так же привычно и уверенно, как дома. Лейтенанты смотрели на нее.

Поленька почему-то была убеждена, что сидевшая напротив артистка будет непременно хохотать, пожимать плечами и показывать манеры. Но артистка сидела грустная, бледная, куталась в платок и зябла, уткнув остренький носик в плечо. «Что же она умеет?» — вопрошала Поленька недоверчиво.

Артист попался жутко рыжий. Вначале показался старым и вроде бы много пережившим человеком, а вблизи был молодой, с пушистыми рыжими ресницами, крупным носом и плотно сжатыми губами. Скорее боксер, чем артист. Поленька представляла себе артистов совсем другими. Рыжий пил водку наравне с лейтенантами. Но те не хмелели, только румянец у одного становился гуще. Другой, долговязый, как будто нарзаном баловался. А рыжий на глазах веселел. Поленька то и дело замечала его летучий, устремленный к ней взгляд.

Завели пластинку, но никто не танцевал. Под конец рыжий артист вызвался изобразить сцену. Он представлял, как подвыпивший папаша возвращается домой и не может найти ключ. А чтобы не терять достоинства, спрашивает через дверь у сына уроки. Тут-то Поленька поняла, что артист он настоящий, без подмесу, необычный, талантливый. Поленьку никто бы под ружьем не заставил изображать что-нибудь. Один раз в самодеятельности ей поручили роль пионервожатой. Она ходила на негнущихся ногах, говорила деревянным голосом и чувствовала себя круглой идиоткой. Ей все казалось стыдным и неловким. А этот рыжий, ничуть не смущаясь, прижался головой к двери и переговаривался с воображаемым сыном, стараясь упереться неверными, подгибающимися ногами в землю, спрашивал про задачи, про географию. Кричал:

— А где Африка?

И это было по-настоящему смешно. Лейтенанты просто лежали на столах. Зинка хохотала, вытирая слезы. И артистка тоже смеялась, глядя на рыжего с добрым женским выражением. И видно было, что ей не просто смешно, а она больше всех понимает, что это по-настоящему талантливо.

А за домом была ночь, висели аэростаты и стояли врытые в землю зенитки. Была война. Девчонки смеялись, хотя окна были зашторены непроницаемой для света бумагой от бомбежек. Смеялись лейтенанты, которым предстоял бой. Может, первый, может, последний. Не смеялся только артист. Но он сейчас был главным событием. Поленька понимала, что завтра все изменится, на улице он, скорее всего, станет беспомощным, обыкновенным человеком, а главными будут эти молчаливые лейтенанты. Но сейчас время как будто сместилось.

«Нет, мы победим, мы точно победим, — думала Поленька, следя смеющимися глазами за артистом. — Если мы можем смеяться сейчас, значит, мы победим… Мы победим! Если бы не могли, не смеялись бы сейчас. Нет, остановим!.. — продолжала она свой лихорадочный монолог. — Остановим и победим! Мы остановим вас… остановим и победим!..»

— Радио включено? А вдруг тревога? — спросила артисточка. Спросила тихо, обращаясь к Зине, но все услышали.

— Как приказано, — ответила Зина так же тихо, но это опять все услышали. — Круглые сутки включено.

— Нас раньше вызовут, — улыбнувшись, сказал румяный лейтенант, глядя на Поленьку и обращаясь главным образом к ней, хотя она никаких вопросов не задавала. — Так что будьте спокойны.

В это время в дверь постучали. Неразговорчивый долговязый лейтенант поднялся, как раскрученная пружина. Поленька подивилась: сколько силы было в одном этом движении. Вернувшись, долговязый позвал товарища.

— Тревога?! — спросила Ленка, побледнев.

— Это для нас, — коротко обронил долговязый.

Румяный чернобровый лейтенант бросил на Поленьку отчаянный взгляд, который означал, что, если бы не служба, он свернул бы для нее целые горы и сожалеет, что нету гор, а есть война.

Ни улыбкой, ни единым движением Поленька не отозвалась на этот призывный взгляд. Лейтенант ей надоел порядком, больше импонировало спокойное внимание долговязого. Она каким-то чутьем угадывала, что за страстным призывом ничего не кроется. «Будь здоров, — подумала она, бросив на румяного лейтенанта безмятежный взгляд, потому что ничего другого не оставалось. — Ступай и успокойся. Все равно ничего не выйдет».

Худенькая артисточка осталась ночевать у Зины. А рыжий вызвался проводить молодых женщин. Ленка поторопилась уйти, так как чувствовала, что артист пошел ради Поленьки. Но все равно получилось не очень ловко. Впрочем, рыжий не обратил на это внимания и стал уже одной Поленьке рассказывать о знаменитом актере, с которым, как выяснилось, был дружен и даже посылал его за пивом. А Поленька шла и думала, что вот наконец идет рядом с ней мужчина, это могло бы случиться и раньше, бессчетное количество раз, но она запрещала себе, а сегодня вышло само собой. «Да что в нем? — говорила себе Поленька. — Толстые щеки, нос картошкой, маленькие глаза, сверлящие, как два бурава». Но она чувствовала, что сверлящий этот взгляд был взглядом мужчины, лицо, несмотря на рыхлость, имело твердое выражение, — словом, неизвестно почему ее тянуло к этому человеку, в котором она не могла найти ничего красивого. Она думала: теперь может позволить с ним все или не позволить ничего. И если она позволит, то рыжий обязательно расскажет об этом худенькой черноглазой спутнице, а если не ей, то уж непременно своим друзьям. И будет смаковать и рассуждать, как Поленька была неумела или, напротив, сколь опытна в свои девятнадцать лет.

«Боже мой! — с грустью подумала Поленька. — Как быстро течет время. В феврале мне исполнилось девятнадцать, а сейчас уже октябрь».

Рыжий обнял ее за плечи, осторожно, ненавязчиво, она даже с удивлением подумала, как он ловок и нежен, этот толстяк. И все же высвободилась. Рыжий смирился, взял ее за локоть. Она позволила и в этот самый момент решила больше ничего не допускать и разделаться с ним как можно скорее. Победив соблазн, почувствовала облегчение. Поленька не знала, как бы она поступила, окажись на месте рыжего чернобровый, по-мальчишески румяный лейтенант. Но что толку в этих красивых и румяных? Они скучны. Ее всегда тянуло к чему-нибудь грубому, некрасивому. Да разве Павлик красив? А Саша Гурьянов? В нем было все, не было только красоты и аккуратности. А страстность, с которой оглядывал ее румяный лейтенант, была неприятна. Она вспомнила Митьку Почивалова из Павликовой деревни. Волчий, исполненный силы взгляд. Это было по ней. Но как все оказалось далеко.

— Сойти с ума, — сказал молчавший до этого рыжий. — В феврале я планировал свой отпуск и думал в это время находиться у Черного моря. А сейчас на Черном море падают бомбы, и нас судьба несет неизвестно куда.

— В феврале? — переспросила Поленька, вспомнив про свой день рождения.

Рыжий, сбитый с толку нелепым вопросом, замолчал. Но так как молчала женщина, шедшая рядом с ним, он снова заговорил, уже о трудностях, потому что в его кругу принято было говорить о трудностях. Иначе у людей неосведомленных могло возникнуть впечатление, что в лихую годину народного горя артисты поют и веселятся.

— На прошлой неделе группа наших попала под артобстрел, — сказал он. — И все погибли.

— Да? — механически ответила Поленька. Рыжий почувствовал происшедшую в ней перемену. Вот где она ощутила его опытность. И тут же, остановившись за пять домов от своего, стала прощаться.

Артист сказал:

— Хотелось бы вас навестить. Мы здесь два дня… А потом буду ждать вас в Москве.

— Зачем? — сказала Поленька, смеясь, возражая и в то же время всем своим видом показывая, что ей приятно это предложение, что она сама немножко жалеет о его невозможности, но в то же время если он будет настаивать, то почему бы нет…

Артист замолчал, опять сбитый с толку, а Поленька, видя, что он не настаивает, добавила:

— Я ведь замужем.

Изумление, отразившееся на толстом лице артиста, было заметно даже в темноте.

— Не может быть! — воскликнул он. — Разыгрываете! Лично я берусь провести вас в театр по детскому билету.

— Театр! — вздохнула она, понимая, что он уже ни на чем не настаивает, а лишь состязается в остроумии сам с собой.

Ветер сыпал водяной пылью, и дышалось легко. Из-за темноты нельзя было увидеть аэростаты. С укрепившейся за войну привычкой применяться к обстановке Поленька сразу определила, что налетов не будет и ночь предстоит спокойная. Чувствовалось, что облака мчатся низко, почти задевая сосны и крыши.

— Тихо как, — сказала Поленька. — Что там наши лейтенанты убежали?

— Может, они вообще убежали? — сказал рыжий.

Шутка показалась Поленьке оскорбительной, оттого что касалась не только ушедших лейтенантов, но чего-то очень сокровенного и важного, на чем держалась вся ее жизнь, вернее, представление о жизни. Она с решительностью высвободила руку из руки артиста и молча пошла рядом.

— В самом деле тихо, — примирительно сказал он.

— Постойте! — сказала Поленька.

Она первая услышала со стороны Каменки непонятный гул. Он был неровным, с перерывами. Не переставая улыбаться, Поленька поддерживала разговор с артистом, прислушиваясь в то же время к непонятному далекому гулу, потому что опять-таки война научила тревожиться по поводу непонятного шума. Поленька поглядывала на артиста, стараясь заглушить тревогу, не думать о ней. Рядом был взрослый человек, они шли по улице, которая была привычна с детства, хоть и разворочена войной. Вдруг она заметила то, что искала подсознательно. И, осознав, испугалась. В поселке не осталось войск. Тогда она сказала, с трудом владея собой:

— Постойте!.. Слышите?

Рыжий встревожился.

— Что это такое? — пробормотал он. — Ничего нет…

«Неужели?!»

Сказал это рыжий? Или она только выкрикнула и, схватив артиста за руку, потянула за собой, приговаривая: «Сейчас… сейчас…»

В парке за школой, где стояли батареи, осталась пустая развороченная земля. Ни слова не говоря, Поленька потащила рыжего в другое место, которое знала наверняка.

— Вот, — сказала Поленька, внезапно остановившись. Она хотела сказать «вот нас бросили и ушли». Но сказала только «вот», на другие слова не хватило сил.

В березовом колке, который вклинивался между магазином и монастырем, где виднелись раньше огоньки, дымила кухня, слышался говор, сейчас было пусто. Поленька до боли в глазах вглядывалась в темноту, ощущая себя одинокой и беззащитной в этом огромном пространстве. Рыжий был не в счет. Войска ушли. Снялись тихо и незаметно. Когда? А гул, который явственно слышался со стороны Каменки и нарастал, явно не мог принадлежать тем, ушедшим войскам. Каменка была южнее.

Одинокие силуэты старух, застывших на улице, на ступеньках домов, Поленька увидела не сразу, на одну чуть не натолкнулась.

Старуха перекрестилась, потом сказала, вытянув шею:

— Неужто немцы?

Поленька задохнулась от догадки, которую гнала. Небо придавило, опустилось ниже, потрясая космами.

«Немцы?»

Мир словно остекленел, потом закружил, завыл жутко, бросая в лицо пригоршни брызг. Липким холодом заполз в душу ужас. Заледенил все тело от губ до кончиков пальцев.

На переезде лязгнул состав. Словно пробудившись, Поленька помчалась туда. «Скорее! Скорее! И оттуда уходят?»

Она бежала задыхаясь. В какой-то момент сообразила, что бежит одна, пробовала вспомнить, что ей говорил артист и куда звал, но не могла. Мысли вновь переключились на станцию. «Немцы?» Это несчастье должно было случиться. Только так у нее случалось, всегда ее надежды рушились, стоило поверить в их незыблемость. А может быть, помощь прибыла? И на станции она увидит деловито разгружающиеся войска?

Эта мысль придала Поленьке столько сил, сколько хватило добежать и подняться на взгорок, откуда виднелся переезд. Со станции, погромыхивая пустыми платформами, уходил состав. Вот он вытянулся в нитку. Паровоз, бросая дым на сторону, преодолел подъем, и поезд исчез, втянув красные огни в черную бездну леса.

Луна в разрыве туч осветила пустую станцию, пустую сетку рельсов, которые тянулись вправо и влево на унылом полотне, поднятом над оврагами.

Забыв про себя, Поленька с мстительным чувством, с облегчением подумала, что поезд ушел вовремя и не достанется немцам. А грохот со стороны Каменки разросся до невозможности, был рядом, бил в лицо.

«Ага!.. Не взяли!»

И вот на переезд выскочил первый танк. Раздавив губы в кровь костяшками пальцев, Поленька глядела, как танк развернулся, точно широкогрудый зверь на мощных лапах, и ринулся к станции. За ним из темноты показался другой.

Оцепенев стояла Поленька у дороги, и мысли толкались перед глазами с тягучим назойливым однообразием. «Вот она, сила-то, которая додавила нас почти до Москвы. Как ей противятся те белоголовые смешливые ребята, которых мы провожали? Господи, ну хватит…»

Но на дорогу выскакивали из черноты новые и новые танки. Они были странные, приземистые, с длинными душками, а не высокие, с короткими аккуратными башенками, которые помнились по фильмам и киножурналам. В этих танках аккуратности не было, от них веяло мощью. Так же как первый, другие танки разворачивались точно на широких приземистых лапах и кидались к станции.

Ехали, откинув люки.

Первый танк, перескочив через переезд, встал углом к железной дороге. Спрыгнувший с башни долговязый танкист вышел на дорогу, махая рукой в сторону города.

— Вперед!

Второй танк промчался мимо.

— Вперед!

Третий прошел, разворошив слегка деревянный настил переезда.

— Вперед!

Это был сигнал четвертому. Долговязый танкист хрипло кричал, взмахивал рукой, точно ему не хватало скорости. А куда уж там, когда танки рвали с ходу, чуть задерживаясь у переезда. Из приплюснутых броневых башен торчали могучие орудийные стволы.

Поленька, плача в голос, шла к переезду и слышала только одно, хриплое:

— Вперед!..

Теперь танкист был виден хорошо: скуластое лицо с широким коротким носом и черным провалом глаз.

Одна из машин остановилась, из открывшегося люка высунулась голова на тонкой шее, в шлеме, и что-то прокричала.

Понял или не понял и не хотел понять командир, только махнул рукой, указывая направление, и прокричал сорванным голосом, в котором был, однако, такой запас сил, что он слышался, несмотря на грохот, крикнул то, что было для него в этот момент важнее всего:

— Вперед!!

Танки, пришедшие в ту ночь и выбившие немцев из Каменки, остановились у опушки Семеновского леса.

Утром, чуть свет, постучалась в окно Валентина Сергеевна. Мать, почти не спавшая ночь, и Поленька, не раздевавшаяся со вчерашнего дня — волосы не прибраны, под глазами темные круги, — встретили ее в нетопленной кухне.

— Думала, конец нам, — заговорила Валентина Сергеевна, приближаясь к огню и грея ладони. — Как захолодела, так до сих пор отойти не могу.

Жила Валентина Сергеевна через три дома. Прежде расстояние огромное. Они почти не замечали друг друга. А за войну сдружились. Валентина Сергеевна запросто приходила в дом, спрашивала какие-нибудь мелочи. И мать видела, что заходит она не от нужды, а от одиночества. Но просто так зайти почему-то стесняется. Мелочи, что брала, окупались множеством ее услуг, коим по военному времени цена была несравнимо большая.

Из разговора выяснилось, что не одна Поленька, а многие думали, что немец наступает и ему сдадут городок. Оттого и не спали ночь, а утром чуть свет потянулись к танкистам. Ребятишки, девчата, старухи, все оставшееся население. Старухи несли молоко в кринках, куски сала, завернутые в тряпицы, а кто половчее и пооборотистее, и лепешек напек. Валентина Сергеевна рассказывала взахлеб.

Мать глянула с укором:

— И нам надоть.

— Да не берут они, Марья Тимофеевна. Смеются. Говорят, приказ у них такой.

Валентина Сергеевна и сама рассказывала смеясь, но движения, жесты ее, даже смех показались Поленьке какими-то взволнованными, взвинченными. На ней была пушистая зеленая кофта и зеленая юбка, чуть светлее, на ногах новые черные сапожки. Поленька готова была признать, что она красива, если бы не лихорадочный, какой-то болезненный отсвет в глазах. И вместо того чтобы подумать: «Она красива» — Поленька подумала: «Она несчастна».

Положив на стол завернутый в бумагу кусок сала, Валентина Сергеевна попросила взамен немного водки. Поленька слышала, как они договаривались с матерью в прихожей.

— Не возьму сала, за что? — говорила мать. — А водки сколь?

— На компресс, Марья Тимофеевна.

— Хватит полстакана, зачем тебе целая бутылка?

— Чтобы вернуть целую же, — смеясь пояснила Валентина.

Наскоро выпив чаю, Поленька помчалась к Ленке Широковой. Они захватили Зинку Селиверстову (артистов уже не было) и втроем подались в Семеновский лес. Моросил дождь, но они и не заметили его.

При виде танкистов и замаскированных, с выпирающей из-под елок мощной броней танков оробели. К счастью, народ из городка еще оставался. Старуха Федосьевна, у которой два сына были в армии, тянула к ближнему танку наверх кринку молока. Танкисты, молоденькие, казавшиеся худыми из-за больших шлемов, отказывались, улыбались:

— Да что вы, мамаша… Не положено нам…

Глядя на них, Поленька думала: «Ведь это они… они выбили немцев из Каменки. А сейчас шутят как ни в чем не бывало. Какие удивительные…»

Отчаявшись и разобидевшись, Федосьевна бросила кринку с молоком и пошла в слезах, не разбирая дороги.

— Взяли бы, чего уж! — крикнула Поленька с досадой, забыв, что за миг до этого восхищалась танкистами.

Метнулась, перехватила упавшую кринку, в которой осталось немного молока, и поставила на танк. Увидев молодую женщину, танкисты перестали ссылаться на приказ. Поленька поспешила вслед за Федосьевной со словами:

— Бабушка, взяли, взяли…

Встретилась опять Валентина Сергеевна. Неожиданно появилась, снова поздоровалась с улыбкой, но Поленьке показалось, что новая встреча не то чтобы неприятна Валентине, а как бы не ко времени. Перед ней была уже другая женщина. Может быть, всего лишь успокоенная. Но разгладились морщинки у глаз, пропало напряженное выражение. А вместе со спокойствием появилось ощущение красоты, достоинства.

— Представляешь? Они уже месяц в боях… — сказала она. — И все время в танках. А там тесно, ну некуда повернуться.

«Что же она еще узнала здесь? — думала Поленька, продолжая между тем следить за уходившей Федосьевной и возвращаясь мыслями вновь к Валентине Сергеевне. — Уж не влюбилась ли, а может, пригласила, кого хотела? Отчего ей не пригласить. Живут же солдаты во многих домах. Я бы сама пригласила… того, что вчера командовал на переезде… Но нельзя даже замысливать такое. Стоит уступить самой себе… и сорвется все, поплывет… не удержишь. Я уже сейчас чувствую, как полна сил… этих ужасных… холодной водой по утрам и побольше работы… Вот что нужно».

Долго разглядывала танки, поражаясь их холодной мощи. Длинные орудия, которые удивили ее накануне, теперь казались привычными и красивыми. Поленька пыталась представить, сколько же надо сил, чтобы сдвинуть с места одну бронированную громадину. И вместе с этой мыслью все время стояла другая: куда ходила Валентина? Неужели кому-то назначила? Поленька старалась не думать, но думала с завистливым, ревностным чувством, мысленно возвращаясь к прошедшей ночи и к тому командиру, который гнал танки вперед. И в то же время пробовала прогнать это ревностное чувство привычной мыслью о том, что она молода и хороша собой, замужем, а Валентина Сергеевна в годах, тридцать почти, и полнеть начинает. Как ни мойся по утрам огуречным соком, какие кремы ни накладывай, а уже морщинки у глаз. И невезуча. Даже если она назначила свидание кому-нибудь из танкистов, это нельзя назвать счастьем.

Но рассуждения о мимолетности свиданий все же не принесли ей успокоения. Представить себе возможность свидания и то было приятно, она еще не истощила запаса чувств, а может, даже и не починала его.

О своем же замужестве Поленька думала точно так же, как вначале. Ощущение ошибки, преждевременности, снисходительное отношение к Павлику утвердились в ней раз и навсегда. Даже возникшее у Поленьки почтение к тяжкой доле мужчин и трепет, впервые с такой силой взволновавший душу, не относились к Павлику. Судя по письмам, он был вне опасности, и она, думая о нем, тревожась по привычке, в то же время не могла отделаться от давнего укрепившегося в ней чувства и простить своей поспешности с замужеством. Поленька не знала и не могла знать, не понимала и не могла понимать, что, выйди она за Павлика годом позже, даже сейчас, ее чувства и отношение к нему могли быть иными, что в раннем замужестве она была бы почти наверняка разочарована с любым человеком, потому что не ожидала стольких обязательств и ограничений. Павлик виноват был в том, что встретил ее слишком рано, полюбил чересчур горячо и был свят и настойчив в этой любви. Лишь теперь, пробудившись от девической романтики, которая на деле ничего другого не означала, кроме способности глядеть на себя и прислушиваться к себе, — лишь теперь, пробудившись и раскрепостив душу, она могла дарить любовь, а не только требовать ее.

Но во всем этом вихре чувств Павлик держался особняком, она старалась просто не думать о нем, пока он был вне опасности. Не могла знать Поленька, что в то самое время, когда она возвращалась с пустым узелком в городок, курсанты артиллерийских учебных лагерей, где был Павлик, грузились в эшелон, что дивизия, в которую они вольются, примет бой на юге, будет отступать через Крым, что потом, после госпиталей, Павлик снова окажется на Черном море и там во второй и в последний раз начнется его тяжкий ратный путь.

Но до этого надо было дожить, а покуда Поленька находилась гораздо ближе к войне. Возвращаясь в Сосновку, думала, как несправедлива к ней жизнь. Валентина Сергеевна шла рядом мягкая, задумчивая; молчала почти всю дорогу, точно не допускала Поленьку в свою тайну, точно теперь она была в выигрыше, несмотря на свой возраст и одиночество, несмотря на Поленькину молодость и красоту.

Спокойствие Валентины Сергеевны злило Поленьку. Ревность к этому спокойствию, к тому, что подразумевалось под этим спокойствием, снова останавливала и останавливала сердце, держала ее в напряжении весь оставшийся день и вечер Она нервически разговаривала с матерью, нагрубила приехавшему отцу. Его расспросы про рытье окопов и возвращение почему-то раздражали ее. Поленька не могла уже говорить с интересом о том, что прошло. Она удивилась, как равнодушна стала, в сущности, к тому, что волновало ее совсем недавно, — судьба Альки, история с хромым. Неужели она перестала думать и сочувствовать, как только перестала видеть? Неужели то же самое происходило с Павликом, вернее, с ее отношением к нему. Когда отец упомянул несколько раз о Павлике, поинтересовался, о чем тот пишет, Поленька не сдержалась.

— Оставьте! Оставьте! — выкрикнула она со злостью. — Когда я замуж выходила, что вы говорили? Помните? А теперь чуть что — Павлик да Павлик. Дает советы в каждом письме, как уберечь себя. Самое простое — давать советы… потому что они не стоят ничего! Ничего!

Ошеломленный отец долго молчал, собираясь с мыслями, и ответил негромко:

— Возражали, потому что молодая была. Сейчас что ж… Второй год пошел. Другой человек. Так и хочешь всю жизнь девочкой пробегать? Что для девочки хорошо, для взрослой, замужней неловко и плохо может быть. И не забывай — он на войне.

— Мы все на войне! — в сердцах бросила Поленька и ушла, хлопнув дверью, не слушая дальнейших возражений.

А вечером непонятная сила, которая крутила весь день, потащила ее к Валентине Сергеевне. Она шла и выдумывала повод, хоть повода не было, подыскивала объяснения, но с объяснением тоже было нелегко.

Холодный ветер на улице постепенно отрезвил ее, охладил кровь, но перед домом Валентины она опять заволновалась; когда входила на крыльцо и взялась за перила, пальцы ее дрожали.

Встретила ее Валентина Сергеевна удивленно: не ждала. Обычно приветливая, радушная, она в этот раз испытующе поглядела на Поленьку, опять ее глаза были полны тайны, куда она не хотела никого пускать. Но в дом все же пустила, отступив медленно, как бы раздумывая. Как бы говоря: «Ну что ж, если сама напросилась, тогда не удивляйся».

Шла Поленька за Валентиной Сергеевной, оглядывая сзади ее стройную фигуру, слишком праздничный по военному времени и потому необычный наряд. Она невольно любовалась хозяйкой дома и догадывалась, как должны быть желанны для мужчин эти плечи, чуть сутуловатые, оттого что полновесна и по-девичьи высока грудь, как хороша талия и сильные красивые бедра под узким платьем, а платье, может быть, для того и узко, чтобы хоть немного была видна эта красота. Ноги в лакированных туфлях, где каждая линия — совершенство. Поленька даже задохнулась от зависти, почувствовала себя дурнушкой. Обычная спасительная мысль насчет своей молодости уже не принесла успокоения. Перед ней шла женщина, не имевшая возраста, наделенная высшим смыслом — дарить миру продолжение жизни. Поленьке впервые представилось, как несправедливо лишать женщину ласки и любви даже на миг в ту краткую и бесконечную в своем волшебстве пору, что ей отведена — отведена же все-таки… Вспомнились подведенные, как будто расширенные глаза Валентины, яркие губы.

Поленька шла как во сне, чувствуя себя жалкой и несчастной. Она видела, что у Валентины праздник, что она вторглась в этот праздник, и уже не имела сил остановиться.

Случилось самое худшее: в комнате за столом сидел тот самый танкист, которого Поленька видела на переезде.

«Господи, ну за что? за что? Кто бы угодно, только не он», — мысленно твердила Поленька, между тем поприветствовав гостя и ответив на приветствие. Снимая платок в ответ на приглашение Валентины Сергеевны, она уже знала, что делает непозволительное, что единственный выход для нее — бежать. И все же в каком-то оцепенелом спокойствии она прошла к столу, позволила налить себе чаю.

По размягченности Валентины Сергеевны, по едва заметной небрежности в одежде, которая вдруг стала видна, по тому, что танкист собирался уходить, по выражению его лица Поленька поняла, что было здесь. «За что, за что? Когда она его встретила? Какой счастливый случай свел их?»

Ей казалось, она была бы рада простому вниманию: одного его доброго слова ей хватило бы надолго; не страсти она желала, а только внимания, участия. И никак не соглашалась с тем, что внимание ее обошло.

Она сидела не прикасаясь к чаю, не поднимая глаз, чувствуя, что стоит сделать движение и расплеснется ее ревность, желание быть с человеком, который сидел напротив и говорил незнакомым глуховатым голосом о каких-то невероятно простых вещах.

Например, он сказал:

— Мать писала, что у них идут дожди.

Поленька это услышала и запомнила. А Валентина Сергеевна ответила:

— Здесь осень теплая.

Танкист помолчал и сказал:

— У нас в эту пору всегда дожди.

Где это — у него, откуда он? Много раз Поленька убеждалась в том, что характер у нее железный. Но больше всего убедилась в тот вечер, когда нашла в себе силы встать и уйти.

На другой день, не помирившись с отцом, она перебралась от родителей в свой дом, расколотила заколоченные досками окна и стала жить одна.

Жизненные пути неисповедимы, а тем более военные. Каким приказом выбросило танки к Сосновке? Почему они простояли три дня, затаившись? К чему готовились или готовили их? Отчего в этом вселенском передвижении Валентине Сергеевне выпало огромное человеческое счастье? Несмотря на военные тайны, в народе знали и говорили, что с Дальнего Востока, из Сибири подходят свежие дивизии. Может быть, «ночные танкисты», как называла их Поленька, тоже пришли из Сибири?

Распространилось убеждение, что танки будут Сосновку защищать. Но однажды ночью взревел моторами Семеновский лес, и к утру на его опушке никого не осталось. Ни одного танка, ни дымка, ничего, кроме свежевзрытой земли.

Поленьке много раз чудилось, что где-то в ночи мчатся танки. Почему-то надеялась, ждала, что та же неисповедимая сила, судьба забросит их назад в Сосновку. И тот танкист-командир случайно или намеренно остановится возле ее дома — может быть, она потому и перешла от родителей в «свой» дом, хотя себе в этом не признавалась. Да и думать всерьез об этом было просто невозможно, танкист даже не знал Поленькиного дома. А нет ведь! Жила, теплилась не мечта, не надежда, а просто крохотная, едва заметная мысль.

Она подала документы на завод и пошла работать, куда направили — в литейный. Там тоже поговаривали об эвакуации, но большинство людей не думали трогаться с места. Грозно звучали сводки. Фашисты дошли до Вязьмы, захватили Калугу. На юге приблизились к Ростову. Но люди словно бы устали отчаиваться, были заряжены злостью, решимостью, и возникло чувство, что об эту решимость должен непременно расшибиться враг. Слушая радио и пропуская все события через собственную жизнь, жители Сосновки почему-то были убеждены, что их городок немцу не сдадут. Отчего так было, Поленька и сама не могла объяснить. Но когда дома заговорили об эвакуации — часть отца переводили в Куйбышев, — она, несмотря на слезы матери, твердо отказалась уезжать, вознамерившись, как и все заводские, быть тут, с заводом, до самого критического часа.

Видимо, так же была настроена и Валентина Сергеевна — она тоже не уезжала. Поленька видела ее несколько раз издалека. Но обе они не захотели подходить друг к другу. Что уж там думала и вообразила Валентина, что ей показалось тогда? Она делала вид, что не замечает бывших друзей. Может, это выходило случайно, и надо было просто подойти и поздороваться, или вбежать, как прежде, в дом. Но для Поленьки казалась невыносимой мысль, чтобы снова подняться на крыльцо, взявшись рукой за шаткие перила, и пережить весь тот позор, который она пережила. «Уж не ей обижаться, — думала Поленька про Валентину Сергеевну, — ей нечего обижаться. Пусть обижается на себя, на свое отчаяние, оттого что танкист уехал». А может быть, Поленька что-то испортила своим приходом? Помешала? Спугнула? Но чем она виновата?

Целыми днями, иногда сутками Поленька пропадала в литейном. Работали женщины молчаливо, споро и зло. Притерпелись будто, а может, жизнь вошла в какую-то колею, тяжкую, но уже привычную, сработала извечная способность человека приноравливаться к обстоятельствам. Хотя по ночам стали видны всполохи на западе и слышался гул, паника отступила.

Валентина Сергеевна была начальницей в литейном, и Поленька часто видела ее, одетую в синий халат, вытертый на спине, на животе. Ничто не напоминало в этой тетке с усталым лицом ту женщину с пышной прической, выгнутыми соболиными бровями, с молчаливой улыбкой, которая могла кого угодно увлечь в бездну.

Часто Поленька приходила с работы за полночь, ложилась сразу в постель. Иногда пила чай с сахарином и, взбодрившись, лежа в постели, предавалась воспоминаниям, не забывала аккуратно подобрать волосы, чтобы не перепутались. Будь рядом кто-нибудь, она бы, наоборот, разметала их по подушке, но теперь в этом необходимости не было. Поленька подолгу лежала, раскрыв глаза и вглядываясь в темноту. У нее находилось о чем подумать. Она стала больше вспоминать о Павлике, находя в мыслях успокоение и удивляясь своему открытию. Мысли были безболезненные, тихие. Она как бы заранее отвела Павлику уголок в своей душе. Заглядывала туда, если хотела успокоиться, вовсе не тревожась, не думая, что он на войне и может быть убит. Напротив, самым непонятным образом она уверила себя, что Павлик будет жив.

Иногда в ее голове мелькали обрывки воспоминаний о мимолетных встречах с мужчинами, о словах, брошенных вдогонку, о бессвязных безумных предложениях. Возникал в памяти рыжий артист. Командир танкистов в шлеме и кожаной куртке энергично махал рукой, а потом виделся другим, усталым — в доме Валентины Сергеевны. Эти воспоминания были с Поленькой даже в цеху, когда она механически набивала формы или проходила среди женщин, занятых делом и также не обращавших на нее внимания, как она на них.

Письма от Павлика приходили редко. Павлик не писал ни о боях, ни о захваченных немцах, ни о друзьях, с которыми воевал; выходило так, будто Чулюгина, Гурьянова и Вихляя не было с ним; зато сам спрашивал обо всех знакомых и соседях, словно любые сведения о них могли его утешить. Ответы Поленьки были пространны и полны чувств, в них нельзя было найти и намеков на холод, голод; она не писала, что научилась колоть дрова, но иногда так устает, что, приходя с работы, засыпает в нетопленном доме. Постепенно Поленька начала тосковать по Павлику и часто засыпала в слезах, но жалость была скорее не к Павлику — к себе.

На его вопросы она старалась ответить в точности, подробно писала обо всех жителях поселка, которых она знала, это ее увлекало, ей казалось, что подробности делали письма интересней. Она по нескольку раз переписывала их, добавляя детали, пересказывая чужие слова, и расстраивалась от каждой непредвиденной закорючки.

Ей почему-то непременно хотелось, чтобы письма выглядели аккуратными, опрятными, были написаны строгим почерком. Она никогда не отправляла очередное послание, пока не добивалась этого.

Последнее, запомнившееся письмо от Павлика было коротким и злым, состоящим из каких-то рубленых, разорванных фраз. Будто Павлик сперва хотел, а потом не решился сказать ей о чем-то. Но тем не менее письмо успокоило Поленьку. Сообщал Павлик, что они наступали и видели сожженные деревни. А теперь часть находится в тылу, на переформировании. Намекал на возможность скорых перемен.

«А вдруг приедет?» — с острым счастливым чувством подумала Поленька, и от одной этой мысли у ней захватило дух.

В ответ она написала нежное и длинное письмо. Писала ночью и утром бросила в ящик. На работу явилась бодрая, ясноглазая, как будто заряженная энергией. Спокойствие за Павлика остро и приятно напоминало, что она замужем. Работалось весело.

Следующую ночь она снова писала и читала. Обретя душевное равновесие, пристрастилась к чтению, не слишком утруждая себя выбором. Главное, чтобы все было счастливое, начиналось и заканчивалось любовью. То, что нравилось, она отбирала для себя и воображала себя то в одной, то в другой понравившейся ей роли. А героями были те, кого она хотела видеть. Иногда Павлик. В последнее время все чаще — Павлик.

4

Стук в окно оторвал ее от книги.

— Поленька! — крикнул за окном Павлик.

Точно пружина бросила ее к окну. Она прижалась к стеклу, пытаясь что-нибудь разглядеть, и ничего не увидела. Через мгновение она уже засомневалась, что это Павлик. Так велико, так непомерно тяжко было желание увидеть его. Лишь шапку со звездой она успела разглядеть в черном стекле.

Откинув стул, стоящий на пути, Поленька бросилась к другому окну, но опять едва успела заметить фигуру военного, который шел к двери в длинной шинели, перетянутый ремнями, в сапогах. Она опять засомневалась, что это Павлик, и все равно, пробиваясь сквозь нараставшее волнение, опережая его, выросло в ней и охватило пламенем огромное, всепобеждающее чувство: «Вот оно! Вот этот миг. Вот счастье, ради которого стоит жить и ждать». Мысли и чувства взвихрились в беспорядке, пока Поленька металась по комнате, пытаясь разглядеть военного. Стук в дверь оторвал ее от стылого стекла и кинул в другую сторону. Задохнувшись, не поспевая, будто в сумасшедшем танце откинув голову, она заскользила через всю комнату с одной мыслью, полыхавшей в ней: «Не обманулась! Не обманулась!.. Это ко мне, ко мне…»

Раскрыв дверь, кинулась, уткнулась головой в шинель. И ощутила, прежде руками, чем сердцем и головой, что это не Павлик, что это Вихляй. Но так силен был порыв, с которым она бежала к двери, что она продолжала стоять, обхватив руками крупную фигуру («конечно, не Павлик»), и так простояла на ветру, остужаясь и постепенно успокаиваясь, привыкая к тому, что чуда не произошло. Не Павлик, но все-таки друг ее, давний ухажер пришел с войны. И она имела право, во всяком случае убедила себя в этом уже в ту секунду, когда они стояли неловко обнявшись на крыльце, убедила себя, что имеет право принять Вихляя с самыми добрыми чувствами.

Через полчаса они пили чай, ели консервы, привезенные Вихляем. От рюмки водки, которую тоже привез Вихляй, Поленька отказалась. Она и так чувствовала себя на высочайшем душевном подъеме и, кутаясь в пуховый платок, который шел ей, говорила, наклоняясь вперед:

— Сережа, как же вышло, что ты приехал?..

Он улыбнулся, сощурив белесые, жесткие, прокуренные ресницы, и сказал, будто заново приглядывался к ней:

— Тебя защищать!

Она уже привыкла к мысли, что это не Павлик. Но даже приезд другого — с фронта — был удачей.

— Надо же быть такому счастью… — сказала она и сама же поправилась: — Вот родные обрадуются.

Поправилась, потому что женский инстинкт и такт снова вернулись к ней и управляли ее поступками, словами, улыбкой, выражением глаз, и она уже чувствовала, что слишком большая и откровенная радость удешевит ее отношение и уменьшит ликование самого Вихляя.

— У матери был? — деловито осведомилась она.

Ответ удовлетворил ее.

— Нет, — сказал он. — Сперва к тебе.

Она об этом догадывалась. «Все-таки это прекрасно, — твердила она себе, — могло и не быть этого чудесного вечера. Такой вечер не может повториться в жизни. А с Павликом одной встречей больше, одной меньше. Это ничего не значит».

— Ты первый, кто вернулся после пятого июля, — сказала она и поняла по легкому наклону головы и глазам Вихляя, что он тоже вспомнил отправку всех призывников на станции, когда были вместе и Павлик, и Чулюгин, и Сашка Гурьянов, и вечно служивший у них на посылках Костя Воронин. Теперь от Чулюгина и Сашки нет вестей, на Костю Воронина пришла похоронка. А он был с ними тогда и, прощаясь с матерью, все поправлял попеременно то очки, то ворот рубахи.

И все отступило вдруг, и она сказала тихо:

— Знаешь, Костя погиб под Гомелем. Конечно, какой он солдат. Он всегда был неуклюжим, неуверенным в себе парнем. Но очень милым. И многим девчонкам он нравился как раз этой своей неуверенностью.

Вихляй улыбнулся. Плиты скул раздвинулись, ноздри расширились, одна белесая жесткая бровь взметнулась вверх. И Поленька подумала, что совсем не знает этого лица, этого человека. Мягкий, нерешительный Вихляй куда-то делся. А вместо него появился другой, нагловатый, уверенный в себе, с мягкой кошачьей поступью. «Он как рысь… рысь», — подумала Поленька, и ей вдруг стало весело от этого сравнения.

— Разве неуверенность может нравиться женщинам? — спросил Вихляй.

— Одним нравятся завоеватели, другие предпочитают видеть в мужчине застенчивость, мягкость в обхождении. Но то, что может нравиться женщинам, наверное, не годится на войне.

— Никто не знает, что может годиться на войне, — сказал Вихляй. — Я видел, как нелепо гибли могучие парни и рядом выживали слабые. Столько же примеров наоборот. У меня закон такой: не заглядывать дальше чем на час. Даже на полчаса, на минуту. Имеет смысл то, что со мной сейчас. Иногда из сумасшедшей ситуации выходишь невредимым и тут же пропадешь на пустяке. Хотя не так, на фронте пустяков нет.

Он говорил, а глаза его отдыхали, задерживаясь на ее лице, плечах, коленях. Поленька чувствовала, что взгляд этот ничего не означает, Вихляй просто наслаждался ее обществом, не заботился о том, что говорил сам, едва вслушивался в то, что говорила она.

По радио играла музыка. Потом передали сводку: «Под натиском превосходящих сил противника войска Западного фронта оставили Малоярославец и Можайск».

— Возле самой Москвы, — тихо сказала Поленька. — А ты говоришь — не заглядывать. Понять это невозможно…

— Вероломное, внезапное нападение, — сказал Вихляй привычным тоном.

— А мы обязательно должны раскачиваться и настраиваться? — спросила Поленька с таким видом, точно Вихляй был виноват.

— Ты не знаешь, что там творится, — сказал Вихляй. — Вероломное нападение дало Германии преимущество.

Поленька бросила в его сторону жесткий несогласный взгляд.

— Так в любой войне кто-то первым нападает, — проговорила она, удивляясь какой-то необъяснимой, неуправляемой досаде, которая возникла и расстраивала ее. Настроение упало после сводки, обкатанные формулировки, которыми сыпал Вихляй, вызывали одно лишь раздражение. — Уж четвертый месяц воюем. Сколько мы должны раскачиваться и настраиваться?

Впервые слова Поленьки задели, казалось, Вихляя за живое. Лицо его стало тверже, глаза сузились.

— Ты не знаешь, что мужчинам приходится выдерживать, — произнес он после некоторого молчания. — Я насмотрелся за войну и подумал: за одно то, что мужчинам приходится выносить, женщины должны всю жизнь их обхаживать, заботиться не покладая рук…

— Ах! Ах! — сказала Поленька. — Когда мы в Храмцеве хоронили Раечку Шамракулову, мать троих детей, и других женщин, убитых фашистским летчиком, я думала об обратном. Что же мы, как Кутузов, Москву сдадим? По-другому воевать не умеем?

— Никто Москву не думает сдавать, — сказал Вихляй. — А немца бьют! Гитлер хотел к этому времени войну уже закончить. А где он сейчас?

Поленька встала, сняла с плиты чайник. Она хоть понимала, что не только от Вихляя зависит, сдавать или не сдавать Москву, но его слова почему-то успокаивали.

Вихляй стал расспрашивать про Лену Широкову, про Лизку Мельникову, про других девчат и ребят. Поленька отвечала на его вопросы, стоя у плиты, рассказывала про школьного учителя физики Загогулю, который ушел на фронт, бросился в бою под танк и посмертно получил орден Красного Знамени.

— На самом деле у него была вполне нормальная фамилия, — сказала Поленька. — Но ребята его не любили и прозвали Загогулей.

— Сомов была его фамилия, — подсказал Вихляй. — Он страшно радовался, когда ученики отвечали правильно, и этим свой авторитет загубил навсегда.

Едва они заговорили о другом, не связанном с войной, тревоги и досады у Поленьки как не бывало. Вихляй слушал внимательно, щурил выгоревшие от дыма ресницы. Иногда наступали минуты, когда полное единение мыслей и чувств охватывало их, они судили обо всем одинаково, понимали друг друга с полуслова, и Поленька думала, что никто никогда так не понимал ее. Она сама, когда говорил Вихляй, поддерживала это понимание взглядом, улыбкой, наклоном головы. И взгляды и чувства вовсе не были связаны с тем, что Вихляй говорил. Иногда она не слышала его, а думала о своем, вспоминая давний приезд в Сосновку, первую встречу с Вихляем, представляла Павлика, стараясь добраться до самой сути тех событий, после которых с ней остался Павлик, а не Вихляй. Она удивлялась этому, потому что человек, сидевший перед ней, был ближе и говорил понятнее, чем Павлик. В его присутствии она могла расслабиться и отдыхать, не думая ни о чем. А при Павлике, который был ниже Вихляя по интеллекту, она всегда держалась начеку, в напряжении, точно боялась поступиться свободой, боролась за свою самостоятельность, на которую он в принципе не посягал. Она меньше была уверена в его любви — вот в чем дело.

Вихляй — другое; в его отношении, в его безоговорочном поклонении она не сомневалась. Она читала по глазам его мысли, приготовилась к неожиданностям, чувствуя временами восхитительный жуткий холодок: она была уверена в себе, и в то же время опасность манила и притягивала ее.

Страхи оказались не напрасны. Они проговорили до утра. Вихляй хотел остаться (все-таки война сделала его наглым и решительным). Она прогнала его и помчалась на завод, чувствуя, однако, удивительную бодрость и легкость. Встретив в литейном Валентину Сергеевну, впервые пожалела ее, заметив усталое лицо и поняв, как тяготилась она одиночеством, когда приходила к ним раньше. «За что же я на нее злилась? За что обиделась?» — думала Поленька. Теперь, когда у нее появился Вихляй, когда он просто пришел, она могла себе позволить великодушие. Про Вихляя она вначале думала с радостью, постепенно угасавшей, по мере того как наваливалась усталость.

Напарница, Соня Комарова, обучавшая Поленьку на первых порах, обронила, проходя рядом:

— Ты что, Вережникова, две нормы решила дать?

Поленька не ответила, да Соня и не ждала ответа.

Набивая одну форму и начиная укладывать новую, Поленька сознавала, как спасительно и прекрасно однообразие ее работы, не мешавшее думать и вспоминать. И сами воспоминания возвращали хорошее настроение, помогали в работе.

После смены — не двужильная же — едва доплелась домой, твердила про себя: «Лишь бы спать. Лишь бы спать. Только бы он не пришел». А среди ночи проснулась: «Неужели не пришел?»

И она до того часа, как отправляться на работу, пролежала, думая о Вихляе, о судьбе своей, о том, что же означало его внезапное появление и может ли оно повториться вновь. Война ведь не оставляла места для обыкновенной человеческой радости, удачи, не говоря уже о счастье.

То, что произошло потом, Вихляй, возможно, приписывал своим достоинствам, но все было решено именно в эти предутренние часы.

После смены она снова ждала его. Угар, снедавший ее, какое-то чувство вины, растерянность толкали на поступки, объяснить которые она бы не смогла в спокойном состоянии. Ожидание было бесполезным.

На следующий день она зашла к родителям Вихляя, представляя, насколько рискованным может оказаться такой шаг. Когда она вышла замуж, родственники Сергея перестали с ней здороваться. Это лишний раз доказывало, что он любил ее всерьез. Теперь же Поленька правильно рассудила, что война перевернула вверх тормашками прежние отношения. И действительно, была встречена хорошо. Мать Вихляя, и отец, и маленькие ребятишки были полны радости от внезапного появления Сережи, а Поленька, выразив удивление, подсчитала сразу же, что из восьми часов, которые Вихляю просто-таки подарила судьба, он отдал родным лишь час. Остальные ей. Скрыв его визит, она подробно расспросила, какой он из себя, удивляясь, как много замечательных качеств обнаружили в нем родственники.

Самый младший из Вихляевых, трехлетний Витек, крутился вокруг Поленьки, терся головой об ее колени, соображая, что бы такое выдать про старшего брата.

— У него лемень, — объявил он как бы между прочим, уткнувшись русой головой в угол стола, не глядя на Поленьку, но явно ей адресуя эти слова.

— Будет тебе, — с добрым выражением на лице, изображая, однако, досаду, сказала мать Вихляя. Ей никак не удавалось казаться строгой, как она хотела. Вместо этого чувствовалось, что она гордится сыном, безмерно рада за старшего. И этой радостью готова поделиться с Поленькой, с соседями, со всем миром. — Расспрашивал, про всех расспрашивал! — обратилась она к Поленьке. — И вашим привет послал.

Поленьке показалось, что мать Вихляя, замолкнув, как будто дыхание перехватило, подумала, что Поленька едва не пришла к ним в дом и все бы тогда в их жизни повернулось по-другому. По крайней мере, сама-то Поленька именно об этом и подумала.

— У него ливорвер, — сказал Витек.

— Это надо же! — в сердцах отмахнулась мать, но видно было, что она радуется вниманию и сообразительности младшего. — Вот так, — продолжала она. — Все замечает! Как Сережа. Тот в пять лет буквы знал.

Чего только не наслушалась Поленька про Вихляя, хоть визит ее был коротким, стремительным, насколько позволяли приличия. Не помня себя, очутилась она на улице, а в памяти продолжали звучать слова, сказанные про Сергея: уж он чуткий, внимательный, честный, заботливый. И буквы знал, оказывается. Поленька под конец совсем расстроилась и шла вдоль улицы с нежным, гнетущим ощущением, что упустила нечто значительное в своей жизни.

Она вновь и вновь вспоминала о внезапном появлении Вихляя, и что-то подсказывало ей, что чудо чудом, однако должно же быть и какое-то объяснение. Для нее оно заключалось в том, что Вихляй должен находиться где-то рядом по делам службы. Потому как не станут же его посылать на несколько часов в родные места без всякой связи с делами. Уверившись в этом, Поленька внушила себе, что он так же внезапно может появиться вновь.

Иногда она спрашивала себя: зачем это бессмысленное ожидание, зачем эта вспыхнувшая жажда видеть человека, которого она отвергла. И тут же отвечала себе, что не ждет ничего от встреч и, не будь войны, она бы и глаз не подняла на Вихляя. Да и сам он разве прибежал бы к ней за полночь, не добравшись до родных. Но война все переменила, сблизила людей. И ей просто нужно увидеть еще раз не того, прежнего ухажера, а совершенно нового человека, который пришел с войны, вернее, вернулся на миг и уйдет туда опять. Она верила почему-то, что он так же хорошо будет воевать дальше, что превратности войны его минуют, что ему на роду написано, счастливой звездой указано дружить с удачей. Он оказался исключительно везучим человеком. И это везение сопутствовало ему давно, просто не проявлялось раньше так ярко и не замечалось.

«Мужчина должен быть везучим!» — думала Поленька с беспощадностью и неизвестно откуда взявшейся решимостью, принимая решимость и беспощадность за ту мудрость, которой жизнь оделяет не многих, а лишь самых умных, самых проницательных.

Когда ее одолевали сомнения и вспоминались похоронки, пришедшие в дома соседей, она опять думала об удачливости Сергея, молилась за эту удачливость и вспоминала отца, который отвоевал первую мировую, гражданскую и теперь «ломал», как он однажды выразился, третью войну.

Размышляя таким образом, Поленька стала с опаской относиться к приходу матери, потому что боялась, как бы в это время не появился Вихляй. Ее напряжение было настолько велико, что она совсем не чувствовала себя усталой после смены, шутила, смеялась, когда приходила мать.

— Эх, жизнь наша!.. — говорила она весело.

— Что это ты больно прихорашиваешься? — с подозрительностью спрашивала мать.

— Может, наголо мне постричься? — говорила Поленька, расчесывая волосы, любуясь ими и раздражаясь на мать. — А то возьми вон ножницы, остриги, как овцу у Кутаховых.

Она смеялась, мать отмалчивалась, но мира не было.

Во время таких визитов Поленька становилась дерганой, нервной, грубой и ничего не могла с собой поделать, хотя видела, что мать несколько раз уходила в слезах.

В конце концов Поленька все-таки пересилила себя и перестала ждать Вихляя, постепенно возвращаясь из лихорадочного состояния к нормальному. Но привычка прихорашиваться, одеваться наряднее после смены продержалась еще некоторое время. До того момента, когда так же ночью, так же стуча в стекло появился Вихляй.

Отворила дверь Поленька не спеша, с сознанием собственной силы и неотразимости. Как будто свидание было условлено и только кавалер непростительно задержался. Она успела подумать даже, что чай еще горячий на плите.

— Что случилось? Почему ты не приходил? — говорила она, увлекая его в дом и чувствуя, что находит самые правильные слова.

Изображая веселость и непринужденность, крепко сжимая тонкими пальцами грубую широкую ладонь Вихляя, она угадывала, что нашла правильный тон, что веселость и простота, с какой она провела его в дом, и дают ему то единственное нужное впечатление уюта, которое может создать женщина и чем она сильна. В прошлый его визит она говорила ему такие слова, как «уходи» или «никогда», и боялась в его отсутствие, что они не только слишком много значили для него, но и на нее наложили определенные обязанности. Теперь безошибочным чутьем угадывала, что ничего такого не надо вспоминать и то, что говорила она в прошлый раз, сейчас не имеет значения. Понимала: нет ничего важнее уюта для истерзанного мужского сердца, потому что оно конечно же истерзано, как бы он ни был суров, как бы ни был крепок, как бы ни был готов пожертвовать собой. Потому что война!

Поставив себе целью выглядеть в его глазах хорошей хозяйкой, не позволяя себе думать и загадывать что-либо дальше следующего шага или жеста, она ввела его в дом, помогла снять грубую немнущуюся шинель и повесила, вскинувшись не только руками, но плечами, и грудью, и бедрами, и коленями, приподнявшись на носки, чтобы дотянуться до гвоздя. И, чувствуя, что хороша и что он заметил это ее движение и залюбовался, как она мысленно сама любовалась, Поленька прислонилась к стене и засмеялась:

— Фу, какая тяжелая шинель.

Он сказал:

— В ней я протопал тыщу верст.

Она улыбнулась и провела его в комнату.

Все было готово, так что и придумать лучше нельзя. На ужин сварили картошку. Поленька достала кусок сала и немного соленых огурцов от летнего сбора, рассчитав так, чтобы хватило еще на несколько дней. Пока жарилась с салом картошка, Поленька открыла патефон и завела довоенную пластинку:

…Утомленное солнце

Нежно с морем прощалось.

В этот час ты призналась,

Что нет любви…

Хлопоча на кухне, краем глаза видела, что Вихляй расположился на стуле и отдыхает. Лицо его казалось спокойным, и это было сейчас самое важное, в чем он нуждался и чего добивалась Поленька. «Неужели? — думала она, обжигаясь от мысли. — Неужели это возможно?» Неужто она… сама… хочет и допустит это. Ведь он будет ни при чем, что бы он там себе ни воображал потом, этот плечистый военный, незнакомец — Вихляй, разглядывающий сквозь стекло ночь. Счастье и ужас встречи и грех — все будет на ней.

В считанные мгновения мысль эта опустошила все вокруг, Поленька перестала видеть плиту, сковородку, вилку, ложку и, обжегшись, отшатнулась от плиты. «Черт!» — сказала себе Поленька, внезапно успокоившись.

— Что-нибудь случилось? — крикнул Вихляй.

Он поднялся из-за стола, прошелся по комнате, расправляя скрипучий ремень, и уставился в окно.

— Помнишь? — спросила она, входя. Поставила на стол черную сковородку с дымящейся картошкой и быстрым незаметным движением убрала кухонное полотенце. Она знала, что дома он точно так же любил есть со сковородки. Но вопрос относимся к «утомленному солнцу», Вихляй это понял и сказал, откинув пятерней волосы со лба:

— Кажется, это было в прошлом веке, а не три месяца назад. Нет! Прошла тысяча лет!

— Это тебе тысяча лет, — сказала Поленька. — А мне девятнадцать. Ешь. Ты устал. На всякий случай я поставила тарелки, но лучше со сковородки.

Без возражений, с покорностью, которая ей понравилась, он принялся за еду. Теперь, когда он был занят, она могла лучше разглядеть его. Смотрела и думала: уж если можно было говорить о том, кому война пошла на пользу, так это Вихляю: он не то чтобы раздался в плечах, но покрепчал. Лицо заострилось, посуровело, исчезла рыхлость и вялость. Взгляд сделался жестким и каким-то озорным, точно он знал такое, чего не знала она, и каждую минуту отдавал себе отчет в том, что жив и жизнь хороша. А мерил он эту жизнь совсем другими мерками, чем Поленька и окружающие. Мерка эта была получена на войне от самой смерти. Об этой войне думал сейчас и стар и млад, Поленька думала и боялась думать. А Вихляй там был. И она не могла не восхищаться им, не чувствовать свою подчиненность, хотя раньше такое было ей неведомо и она всячески противилась этому.

Вихляй, будто бы не замечая этого восхищения, рассказывал, как шел от Смоленска, куда их впервые бросили против немцев, до Вязьмы, где приходилось отбивать по несколько атак в день, а потом выбираться из окружения.

— Первый раз, когда отбили Котеревку, деревушку, ее за один мах перебежать можно, я все немцев разглядывал. Ползу по окопам, убитых считаю, думаю себе, какие же они, что в них особенного? Что мы всё пятимся и никак не уцепимся? Ничего, гляжу, обыкновенные люди. Один, помню, лежал свесившись в окоп, голова вниз, шея цыплячья, глаза и губы землей позабило, так, будто он плакать собрался. «Ах ты, гад, — думаю, — за танки прячешься, а без танков — плакать?» И такая злость меня взяла, гляжу, и другие злые. Колька Силин подходит — глаза белые, бешеные, из ноздрей только что дым не валит. «Ну что, говорит, когда дальше пойдем?» А нам окапываться приказали. И вовремя. Потом мы запомнили эту Котеревку.

Разглядывая и слушая Вихляя, Поленька опять подумала, что он был всегда необыкновенно везучим человеком. Пройти столько с боями, остаться целым — для этого надо было быть Вихляем. Уходили ребята вместе, но Павлик теперь под Киевом, Гурьянов неизвестно где, а Сергей — вот он, стоит протянуть руку. Когда в полку, по его же словам, осталась пятая часть, Вихляй даже не был ранен. Эта мысль занимала Поленьку больше всего. Откуда у бухгалтера, сторонившегося всяких потасовок, нерешительного в любой житейской ситуации (он и Поленьку отдал из-за своей нерешительности), откуда у него такая сталь в глазах? «Какие у него глаза? — приглядывалась Поленька. — Неужели серые?» Она всегда думала, что голубые. Рассказывая о фронте, он сохранял спокойствие. «Ты хорошо смотришься», — подумала Поленька. Хотела сказать ему об этом и промолчала.

Она заметила, что он не рассказывал о себе ничего геройского и оттого казался Поленьке все бо́льшим и большим героем. Она плохо разбиралась в военных делах и слабо увязывала подробности. Поэтому скоро в ее представлении все атаки и контратаки слились в одну, все танки превратились в один огромный танк, который надвигался на бесстрашного Вихляя и потом вспыхнул как факел. Поленька видела, как горел фашистский самолет в Храмцеве, и это единственное, что могла она реально представить себе.

Теперь обновленная и пополненная часть Вихляя возвращалась на фронт и двигалась (как подумала Поленька) по тому же приказу, что и ночные танкисты. Городок опять наполнялся войсками.

Поленька не спрашивала, а Вихляй не говорил, каким образом это вышло, она только поняла, что он будет здесь до завтрашнего утра.

— Приказ, — говорил Вихляй, лицо его выглядело спокойным и отдохнувшим. — Когда снимемся, куда пойдем? Не знаю. Знаю, что снимемся и пойдем.

Теперь он был при штабе. Она порадовалась за него и снова подумала об удачливости, подивилась, как это не разглядела прежде, и никто не угадал, какой в нем оказался запас сил, энергии. Она никогда еще не воспринимала мужчину так, как воспринимала Вихляя. Замечала, как будто впервые, широкую грудь в гимнастерке, перехваченную ремнями в поясе и наискосок. Замечала, как он мял крупными пальцами папиросу и, просыпая табак, стряхивал его со стола в широкую ладонь.

Видела, как он отдыхал, как хмурился от внезапно набегавших мыслей. Если бы он, как в прошлый раз, ударился в сантименты, стал бы навязываться, она бы, скорее всего, прогнала его. Но она видела, что он готов уйти, он что-то решил про себя, и с этим она внутренне не могла согласиться.

Когда он отходил к печке, чтобы закурить, она видела кобуру, рукоятку пистолета и думала о другой жизни Вихляя. И эта другая жизнь, то, что он знал в другой жизни, закрытой для нее, занимало его больше, чем она. В ней все противилось этому. И в то же время она понимала, ничего поделать нельзя. Война укротила характер, — окопы, обстрелы, немецкий летчик, все не прошло даром.

Подчиняясь новому чувству, ощущая себя взрослой, она попыталась представить, как он смотрит на нее, сохранилась ли его любовь? В какой мере он считает ее виноватой в крушении? Теперь он стал настолько крепок и независим, что об этом можно было думать.

Как будто поняв ее мысли, Вихляй сказал, полуоборотясь:

— Помню, какой ты приехала. На тонких ножках, маленькая, длинноносая…

— Сам ты длинноносый, — отпарировала Поленька.

— …Кто бы мог подумать, что из щуплого цыпленка выйдет такая красавица.

— Никогда я не была щуплой и маленькой, и ноги у меня никогда не были тоненькими. Все ты выдумал, — сказала Поленька.

— Ну да, — смеясь одними глазами, согласился Вихляй. — Ты сразу стала большая.

— Не в том смысле, — защищалась Поленька. — Когда мы приехали из Оренбурга…

— Из Оренбурга? Не знал! Сюда? В Европу из Азии.

— Отца перевели по работе, вернее, не только отца, а всю его часть. Мы жили сперва у станции, потом вселились в дом на Речной.

— Хорошо помню, как увидел тебя, — продолжал Вихляй. — Был ненастный день. Мы, едва сняв шубы, снова надели их. Значит, была весна. И вот в синей тени забора стоял маленький жалкий галчонок с бледным личиком…

— Давай, давай. Накручивай, — сказала Поленька, поняв, что его не удержать. — Я привыкла.

— Да, — продолжал Вихляй. — Но тогда поразили меня глаза. Огромные, задумчивые, добрые, больше всего запомнилась доброта. Несколько дней ходил оглушенный этим впечатлением. Потом много раз убеждался в своей ошибке.

— Вот как?

Приготовясь слушать, Поленька бесхитростно, простодушно уставилась на Вихляя. Такого взгляда мужчины долго не выдерживали, сбивались на любовные признания. Она не возражала против того, как складывался разговор, хотя резкость и страстность Вихляя, его побледневшее лицо, раздутые ноздри говорили о давних непрощенных обидах и внушали опасение. Но она не прерывала, с дерзким любопытством глядя ему в глаза.

— Не знаю, кто ты, — говорил, расхаживая, Вихляй. — Все мужики в плену у женщин, которых они не знают. Ведь я смотрю на тебя, и оттого, что ты нравишься мне, кажется, что не может быть более чистого, радостного, приветливого существа. Но это не от чувств, не от характера твоего, а только лишь оттого, что лицо твое прекрасное выражает именно чистоту, радость, приветливость. На самом же деле, может быть, ты глядишь на меня и думаешь: «Ну что расселся, черт? Кто тебя звал? Когда ты сгинешь?»

Поленька смеялась, не стараясь слишком быстро рассеять его сомнения.

— Нравлюсь? — негодовала она с улыбкой. — Я думала, ты в меня влюблен.

Уютно устроившись на диване, забравшись с ногами, Поленька смотрела на Вихляя. Он возвышался над ней суровый, мужественный. Он судил, и она понимала, что должна выслушать его объяснение до конца.

— Так в чем ты ошибался? — спросила она.

— В том! — сощурился Вихляй. — Ошибался и понимал. Но ничего поделать не мог. Видел, что это просто-напросто обман, красота! Случайный дар природы. Красота и производит впечатление. А ведь доброй ты никогда не была. У нас не будет больше такого откровенного разговора. Через несколько часов я каску в зубы и привет. Увидимся ли… Поэтому слушай. Всегда и во всем с холодным расчетом ты отмеривала жизнь. Ты и Павлика навряд любила. Просто в тот момент он казался более надежным, не то что смешной неповоротливый Вихляй. А то, что этот Вихляй любил Поленьку больше жизни, ее не интересовало. Это не укладывалось в ее схему, где не было места доброте.

— Ну уж!.. — вздохнув, сказала Поленька. — Я добрый человек. Просто меня часто вдохновлял демон зла.

К тому, что произошло после, она вела сама и, может быть, в отличие от Вихляя, знала, что произойдет, едва он вошел. А еще верней, когда произошло, ей стало казаться, будто она знала об этом с самого начала. И счастье той ночи вполне вознаградило ее за терзания.

Никогда она не сознавала себя такой прекрасной, никогда с такой отчетливостью не думала, как красив человек. Вихляй не мешал ей чувствовать красоту, с ним было приятно ощущать себя совершенством.

— Сережа, — говорила она, перебирая пальцами его волосы, — Сережа, я боюсь.

— Чего? — спрашивал он.

— А вот ты уедешь, и я останусь одна.

— Не бойся! — говорил он.

— Я не хочу быть одна…

Он собирался ответить и, наверное, сказать о том, что он вернется и они будут вместе. Ей хотелось, чтобы он так думал, потому что так думала она.

— Мне надо уходить, — сказал он.

— Подожди!

— Твои уехали?

— Скоро… Но я не о том!

— Понимаю… Но что тут сказать?..

— Ты меня любишь?

— Да, — отвечал он.

— Нет, ты меня не любишь, — говорила она в темноте, склоняясь над ним. — Ах, если бы кто-нибудь меня понял. Скажи! Скажи!

Она вытягивала из него слова про любовь, и он в конце концов говорил их, но Поленька, к удивлению своему, чувствовала, что не имеет в его жизни того значения, которого хотела и на которое рассчитывала.

Среди ночи он поднялся, будто выброшенный с постели. Поленька провожала его при колеблющемся свете свечи. По стенам от свечи метались прыгающие тени, как будто в доме было четверо. Поленька глядела, как Вихляй привычным движением перекинул через плечо ремень, поправил пистолет. Выбежав, стоя на крыльце на пронизывающем ветру, следила, как он уходит в ночь. «Темень непроглядная», — думала она с бьющимся сердцем.

Скрипнула калитка. Угрожающий шум деревьев стал тише, постепенно глаза ее привыкли к темноте, и стала видна дорога. Поленька вернулась в дом. Укладываясь в теплую мягкую постель, уже без Сергея, Поленька вдруг уверила себя, что он вернется и все будет хорошо. Под утро, счастливая тем, что случилось, заснула. Последним чувством было удивление… Господи! Где были ее глаза раньше? Почему она предпочла бесшабашного, задиристого мальчишку этому человеку, медлительному, раздумчивому, человеку глубокой души, у которого, однако, оказалось больше мужества, чем у многих других… «Он должен вернуться! Без этого жить невозможно. Ни о чем думать не буду. Нельзя», — шептала она.

Вихляй появился через три дня.

Поленька услышала шаги на крыльце, кинулась к нему и стояла молча, прижавшись. Потом спросила, уже войдя в дом: «Что случилось?» — хотя ничего особенного в его отсутствии не видела и сделалась совершенно счастливой при его появлении.

— Чуть не попал под трибунал, — произнес он без улыбки. — Сказал, что ночевал у жены. Это спасло.

Она промолчала, задохнувшись от волнения, едва справившись с собой. Потому что это было то, о чем она думала дни и ночи, глядя на дождь и на снег, на воющее пламя вагранки, думала, предъявляя пропуск в проходной, и после смены, растапливая печь. И все же, когда он сказал, помолчала, подумав, приглядываясь к нему.

— Женой назвал? Ну и правильно. А кто же я тебе.

Так и произошло объяснение. Она почувствовала себя уверенной и счастливой оттого, что так ответила, ничуть не потеряв себя и не поторопившись, а это было важно для будущего. После объяснения они поняли, что не могут жить друг без друга, что им на роду написано, по звездам выверено найти и сохранить друг друга. Поленька окончательно уверилась, что он принадлежит ей, и старалась всеми способами поддержать в нем такую же уверенность.

— Много я думала о том, на что имела право и на что не имела, — сказала она, перебирая светлую пшеничную прядку волос, упавшую ему на лоб. — Ты тут ни при чем, за все отвечаю я. В таких делах за все отвечает женщина. Ты меня слышишь? Так вот, за то, что мы сейчас вместе, я готова отдать жизнь. Должен ведь человек быть счастливым… хоть несколько часов, несколько минут…

Молча, рывком он притянул ее к себе. Она даже слегка посопротивлялась, чтобы он не причинил ей боль. Это был другой человек. Видно, он тоже истосковался, перестал, как было в прошлый раз, насмешничать и подсматривать за ней из-под прищуренных ресниц. От насмешки не осталось и следа, он ласкал ее ненасытно, молча.

Хоть и напугал ее трибуналом, а везучесть ему не изменила. Он еще три раза приходил ночевать.

С тревожным и победным чувством ждала его Поленька каждый вечер. Больше всего она теперь боялась писем. Стараясь забыть Павлика, а вернее, меньше чувствовать себя виноватой, она беспрерывно сравнивала его с Вихляем. И все-таки, чувствуя вину, с особой остротой наслаждалась близостью Сергея, его взглядами, для которых не пропадало ни одного жеста, ни одного движения. Обнаженная коленка, расстегнутая кофточка — все приобретало особый, полный тайны смысл. И она ласкалась к нему до тех пор, пока ощущение вины не проходило само собой.

— До чего прекрасна женщина! — говорил Вихляй, любуясь Поленькой.

А она, чувствуя его взгляд, надевала рубашку, нарочно разорванную на боку, чтобы видно было красивое бедро и талию. Или вдруг забывала одернуть наспех надетую юбку и, заголив ногу с черной полоской трусиков, бежала, будто бы второпях, заваривать утренний чай.

Перед Павликом такие штуки оказывались бесполезными. Мир его был прост и прям, как свежевыструганная доска. У Поленьки сохранилось чувство, что она разонравилась ему в последнее время из-за своих выдумок и приставаний. А суть заключалась в том, что она не выносила безразличия. Зато Вихляй делал то, что она хотела, будто знал все наперед: стоило ей взглянуть, и он уже подходил к ней, целовал, с силой приближая к себе, хоть ближе было некуда.

Теперь, когда между ними все было решено, потеряло смысл таиться и скрывать свои отношения. Один раз они даже появились на почте вместе. Поленька получила посылку для матери. И как ни были люди озабочены, как ни были потрясены войной, заметили и осудили. Сперва было видно по взглядам, по недоумению. Поленька выдержала. Она и не подозревала в себе такой твердости духа. Ей — нежной, прекрасной, милой, привыкшей лишь к добрым пожеланиям и добрым словам посторонних, скрытой и явной зависти, которая опять-таки говорила о том, как она прекрасна и мила, ей пришлось переносить косые, осуждающие взгляды.

Она была покороблена. Чувство обиды быстро возникло и разрослось как снежный ком. Откуда было знать людям, увидевшим их вместе один лишь раз, каковы их отношения, случайны ли встречи? А может, это любовь вечная и единственная, ради которой люди живут на свете? Никто, к возмущению Поленьки, не пожелал вникать и думать так, как хотелось ей. Вокруг образовалась пустота. Однако в характере ее оказалось больше твердости, чем Поленька предполагала. Она живо нашлась что ответить соседке Свиридовой. Встретившись на другой день после их появления на почте, та закричала, шамкая беззубым ртом:

— Паршивка! Твой солдат воюет, а ты чем занимаисси?.. Знаем, он давно ходит к тебе…

Поленька с достоинством произнесла:

— Не помню, чтобы мы с вами состояли в родстве, Мавра Лукинична. Какое вам дело?

Сказала и сама удивилась своей находчивости, а главное, спокойствию, с которым стала говорить. Может, оттого, что она ждала, или так вышло, что первым человеком, заговорившим с ней об этом, была старуха Лукинична, на которую Поленька с детских лет смотрела с чувством превосходства, но факт оставался фактом, ровное, почти цепенящее спокойствие овладело ею.

— Зачем родство? — закричала Мавра Лукинична. Запрятанные в морщинках глаза ее горели нешуточным гневом. — Бесстыдство это, вот о чем говори. Родство! Твой солдат воюет, а ты?

— Я выхожу замуж за Сережу, — настаивала Поленька.

— Это при живом муже?

— С Павликом мы разведемся, — Поленька все еще не теряла достоинства. — Это решено.

Мавра всплеснула руками:

— Разведется она! Гляди! А знаешь ты, где он теперь? Может, его убивают в эту минуту? Может, он в бой идет! А она «разведемся». Паскуда!

Обидней всего было, что это говорила Мавра, которая твердила перед войной, нельзя было мимо пройти: «Ах, голубонька! Ах, красавица! Ягодка наша!» Теперь никто не хотел Поленьку понять. Она чувствовала, как горячий туман ожег лицо, глаза наполнились слезами. Мавра Лукинична задрожала, стала еле видимой. Но последние слова старухи дали Поленьке новый повод для возражений, а вместе с ним силы.

— Если кто и был в бою, так это Сергей, между прочим. Он и немцев бил, и против танков сражался! За что вы его?

Уж какие слова подобрала Поленька, аж сама оделась росным холодом. Но лицо Мавры Лукиничны оставалось каменным.

— С Сереги другой спрос, он мужик. Но ты-то! Ты должна блюсти себя! Дом свой! Кто же, окромя женщины…

Поленька силилась понять, пробовала войти в положение Мавры Лукиничны, увидеть, откуда берется жестокость в ее словах. И не могла. Ей казалось, что, если бы Мавра или вместо нее любой другой человек узнал, как они с Сергеем любят друг друга, нападки прекратились, все бы расступились в благоговейном трепете, склонясь перед силой любви. Так, или примерно так, думала Поленька, дрожа от обиды, гнева, непонимания.

— Я люблю его, — сказала она, полагая, что доверяет Мавре Лукиничне самое сокровенное, хотя эта старуха с горящими глазами, в какой-то обтрепавшейся до лохмотьев поддевке не стоит доверия. Можно было в конце концов использовать и этот последний, самый главный аргумент. — Люблю! — повторила Поленька и даже задрожала от сознания собственного благородства. Глаза наполнились слезами, теперь их можно было не сдерживать.

Но старуха Свиридова, вместо того чтобы поклониться и тихо уйти, затрясла клюкой.

— Любишь? — прошамкала она. — Когда Павел был рядом, про всякое такое не думала? Тогда бы язык не повернулся сказать? У-у… бесстыжая!

Поленька отшатнулась, с удивлением ощущая: вот стоит она, маленькая женщина, на дороге под высоким небом, рядом старуха: обе они, пришибленные, придавленные небом, нестерпимой ясностью дня, кричат, не понимая друг друга.

Но эта растерянность длилась недолго. Поленька не знала себя. Ходила она тише воды, ниже травы, на самом же деле в ней жила дикая, буйная энергия, неостановимая решимость. Решимость возникала всегда неожиданно, внезапно, когда силы оказывались на исходе. А на деле этой решимости в хрупком девичьем теле хватило бы на десятерых мужиков. Решимость эта не помогала, а чаще мешала ей. Она пробилась наружу — и Поленька решила выйти замуж вопреки здравому смыслу и советам родственников. Никто не знал, что Павлик перед женитьбой заколебался в последние дни, встретив кругом несогласие. Она же такой концерт закатила ему за эти самые колебания, что он оказался кругом виноват. И в том, что колебался, и в том, что замуж взял.

Теперь эта решимость помогла удержать Вихляя. А уступать Сережу, мягкого, сильного, нежного, страстного, уступить его она не собиралась, пусть бы даже тысяча старух выстроилась вдоль улицы.

Решимость приходила к ней помимо воли и разума, в безвыходном положении, когда иные возможности оказывались исчерпанными. Это наступало как наваждение. Поняв, что с Маврой Лукиничной говорить бесполезно, Поленька ощутила внутренний толчок, выпрямилась, глаза ее заблистали гневом. Сдержав крик, она прошептала внятно:

— Пошла ты, старая…

Но пошла сама, а старуха Свиридова так и осталась стоять, опершись на клюку.

Это были самые тяжелые дни в ее жизни. Надо же, сколько можно наворочать за три дня. Все будто сговорились ее доконать. У Сергея тоже начались дома неприятности. Поленька избегала его родственников, представив однажды, как они, должно быть, воспринимают ее теперь: пришла, мол, скромненько справиться о Сереже, а потом увела.

Больше всего Поленька боялась прихода матери. Готовилась, обдумывала слова. Но как ни готовилась, как ни побеждала ее в мысленных спорах десятки раз на дню, как ни внушала себе сознание своей правоты — растерялась, увидев мать. Решила первой не заводить разговор и встретила радушно; затопила печь, накрыла чай. Мать помогала, ни словом не обмолвившись о цели прихода. И когда Поленька успокоилась, спросила ровным голосом, глядя на огонь в печи:

— Тебе нечего сказать мне, доченька?

С матерью Поленька не стала говорить про любовь. Мать с самого начала была против ее замужества, Павлика не любила. Поленька, не задумываясь и на два слова вперед, заговорила про грубость и невнимательность Павлика, про свои обиды, которые казались теперь больше и значительнее, чем раньше. Ей ничего не стоило переложить в свою пользу те ссоры, в которых она раньше винилась и признавалась сама.

Рассказывая так, Поленька боялась, что мать скажет, как Лукинична: мол, был бы муж, и она не стала бы заводить шашни с Вихляем. Ей хотелось сказать о главном. Но мать возразила иначе.

— С Павликом вы жили плохо, знаю, — произнесла она, как бы раздумывая. — Но не время сейчас…

Молчание было долгим.

Тогда как матери казалось, что с дочерью происходят благотворные перемены, Поленька думала о другом.

Если бы обе знали, насколько бесполезен разговор, они бы тотчас его оставили и заговорили бы о дровах, о карточках, о хлебе, об эвакуации, сроки которой грозно приближались. Они должны были с упорством говорить именно об этом, как люди родные, связанные не только зовом крови, но и общей бедой. Однако ни мать, ни дочь не понимали бесполезности разговора и продолжали беседовать тихо, вполголоса, но внутренне охлаждаясь и ожесточаясь.

— Имею я право на счастье? — тихо спросила Поленька.

— А он?

— Мама…

На этот раз молчание было короче, а тон матери жестче.

— Об этом многие знают.

— Ну и пусть знают!

— Могут рассказать Павлику.

— Пусть! Я сама расскажу! — выкрикнула Поленька, ощутив толчок и чувствуя, как гнев заливает лицо, закипает в глазах и подступает та самая ее решимость. — Я напишу ему! — продолжала Поленька, не слушая мать.

Она не могла потом восстановить, как они дошли до того, что стали кричать друг на друга. Поленька помнила только спутанные волосы на лице матери и ее вопль:

— Не делай этого!!!

После ухода матери Поленька продержалась недолго, упала на диван, стукнувшись коленями о крашеные доски пола, и разрыдалась так, что за стенами было слышно, и проходившие мимо люди оборачивались, глядя на дом и замедляя шаг. Поленьке казалось, что весь мир топчет ее, гонит прочь, отрывает от любимого человека. Вспомнив о нем, Поленька очнулась так же внезапно, как начала рыдать, выпила воды, промыла чаем глаза и принялась ждать. Перед самым приходом Сергея успела подкрасить щеки и напудрить нос. И как повелось, кинулась к нему и застыла на крыльце, уткнув лицо в шинель.

Они с Сергеем совсем обезумели. Не было клятв, которых они не давали друг другу, не было нежностей, которыми он бы не одарил ее. И тем больше дарил, чем больше она заверяла, что он единственный… без него жить она не будет… либо все, либо ничего.

— Надо как-то решать, — говорила она в редкие спокойные минуты. — Надо что-то делать. Иначе меня погубят, меня здесь погубят. Уже меня ненавидят. Рассказывала я про соседку Свиридову? Если все останется по-прежнему, мне просто не выдержать.

Она сознавала, что в таком откровении было немного униженности, и вместе с тем не могла не говорить, так как видела, что рушится все вокруг. Ей казалось, что Сергей понимает. В нем, в любви его черпала она уверенность, счастье, силы, чтобы противостоять натиску отчаяния. Сергей, видно, в самом деле думал так же, потому что соглашался и был особенно нежен.

В этом угаре они пошли в загс с намерением расторгнуть брак с Павликом и зарегистрировать новый. Перед этим Поленька написала Павлику спокойное разумное письмо, в котором благодарила его, но сообщала, что любит другого, что дом она оставляет ему, а переберется жить к родителям Сережи Вихляева, заботу о которых считает отныне своим первейшим и кровным делом.

Вместе с Сергеем они опустили письмо. В последний момент Сергей заколебался, произнес: «Давай подумаем». Но Поленька, ощутив знакомый толчок в груди, решительно отвела его руку, задержавшую письмо.

— Может быть, ты меня уже не любишь?

Молчание было ответом. Но его глаза раскрылись от нежности. И это было красноречивее всяких слов.

Она бросила письмо в синий железный ящик.

Началось путешествие этого клочка бумаги, разделившего Поленькину жизнь на две части: одну маленькую, другую большую и долгую.

Через три дня Вихляй был убит. Убили его на марше, при ночной бомбежке. Судя по числам, Поленька видела этот налет. Жители Сосновки со страхом наблюдали всполохи зенитных разрывов в небе и ответное зловещее зарево земли. А всего за несколько часов до бомбежки она провожала Сергея, давясь слезами и с ужасом чувствуя, что какая-то темная мысль закрепилась в мозгу и объяснить ее невозможно, как невозможно вытолкнуть из сознания самыми горькими рыданиями. Приказ пришел внезапно, когда она забыла о войне, окончательно уверовав в счастливую Сережину звезду. Он примчался на военной машине, вызвал ее с завода. У них ничего не было оговорено, он не знал, куда посылать письма, если Поленька уедет. Поэтому, расставаясь с Вихляем, она твердила одно: «Нет!.. Нет!.. Нет!.. Я буду ждать здесь».

Эвакуация завода началась несколько дней назад сначала тихо, незаметно, потом все быстрей и быстрей. Поленька стояла и рыдала на плече у Сергея среди грохота отъезжавших и подъезжавших машин. Убеждая ее, он говорил одно слово, как будто оправдывался:

— Война… война…

Крепясь, всхлипывая, она пробовала искать утешения в будущем, говорила, что ко всему была готова.

— Но чтобы так внезапно… не так… не… — рыдала она.

Ободрав лицо о ременные пряжки, вцепилась в шинель с криком: «Нет!» — чтобы продлить еще миг. Это удалось, но мига было мало. Он оторвал ее от себя, и Поленька, слепая, осталась стоять среди гула и грохота машин, пока женщина-вахтер не подбежала к ней и не столкнула с пути развернувшегося тягача.

Брак их тогда не зарегистрировали, естественно, потому извещение пришло не к Поленьке, а к родителям Вихляя. Дом их сразу сделался как опустелый двор. Приходили и уходили люди: в охватившем всех горе и оцепенении никто не обращал внимания, что женщина, стоявшая у двери и хватавшая воздух почерневшими губами, была уже не Поленька. Это был другой человек.

Все-таки сработал инстинкт: может, тот инстинкт и спас ее тогда от помешательства. Она бросилась на почту узнать, ушло ли письмо. И когда ее заверили, что ушло, рухнула на колени, стараясь посильнее стукнуться, причинить себе боль. И не в доме Вихляя, а на почте заплакала злым каркающим голосом, впервые как бы слыша себя со стороны и удивляясь себе, своим поступкам, жалуясь на судьбу, на людей, и все это одним мучительным криком: «Аа…аа…а», будто мучение выходило из нее с этим криком, будто она разламывалась и не могла разломиться. Кричала, впервые не думая о том, красиво или некрасиво она выглядит.

5

Жизнь Павлика не принадлежала ей более. Да она вряд ли с отчетливостью сознавала это, потерявши счет дням. Некоторые подробности о нем доходили с большим опозданием. Но Поленька старалась ничего не запоминать, потому что даже отрывочные сведения обрушивались на нее вместе с чувством отчаяния, страха, и она видела пропасть, в которую вовлекла себя и его.

В представлениях Поленьки несчастным и несправедливым было не то, что она написала Павлику о своей измене и о любви к Сергею. Это, как, впрочем, другие свои поступки, Поленька считала оправданным и логичным. Несчастным и несправедливым было то, что Павлик получил письмо, когда Вихляя уже не было в живых.

Первое время она надеялась, что конверт как-нибудь затеряется. К тому были основания. У Зинки Берендеевой от мужа три месяца не было ни слуху ни духу. А когда пришел без ноги, клялся, что писал. Хотя мог бы и не клясться. Берендеиха была и так рада, особенно старая. Да и молодая с каждым днем выправлялась: в первый день поголосила, во второй успокоилась, а через неделю цвела. На нее с завистью поглядывали — экое бабе счастье привалило.

Поленька в мыслях разыгрывала целые представления, мечтая о том, что так бы вот пришел Павлик, может только поменьше увечье, может без пальца на руке. И стеснялся бы войти в дом, а она примчалась бы к нему, вы́ходила, замолила грех, украсила жизнь, и он бы понял наконец ее душу.

Много историй привез Берендей. Одну Поленька слушала особенно старательно, запоминая слово в слово, что было не трудно, так как Берендей был скуп на выдумку и хоть рассказывал с азартом, но каждый раз в одних и тех же выражениях. Даже в сильном подпитии привычке своей не изменял.

Слушая, Поленька отчетливо видела… желтый песчаный обрыв над рекой, и поднимающиеся по склону с другой стороны танки. В разбитых окопах — одинокая пушка. Прислуга пострелена вся. Один лишь человек возле пушки. Но никак не могут пройти танки, уж больно место удобное для бронебойщика: с одной стороны речка, с другой овраг. И стреляет он метко. Покружившая над окопами немецкая «рама» засекла, что артиллерист остался в одиночестве. В тыл ему сбросили десант. Но солдат и десантникам не дал подняться на бугор. Пробовали танки снова пройти, пушка прожгла один из них, другие повернули.

Когда из штаба примчалась машина и майор — командир полка — поднялся на бугор, где стояла пушка, солдат был еще жив. По пояс голый, с тринадцатью ранами, с окровавленной головой, на которой тюрбаном была наверчена гимнастерка, он подтаскивал снаряды.

— Как дела, солдат? — спросил майор.

Артиллерист выпрямился.

— Бью гадов, — сказал он. — Сейчас снова пойдут, опять буду бить.

— Нет, — сказал майор. — Больше ты воевать не будешь. Да они и не пойдут. Напуганы. Напугал ты их. А тебя доставим в санчасть. Орден Красного Знамени приеду вручать лично.

Впервые услышав эту историю, Поленька похолодела до корней волос. И холодела каждый раз, когда слышала ее вновь. Она ясно представляла себе гимнастерку, пропитанную кровью и завернутую наподобие тюрбана вокруг головы, видела реку, овраг и танк, поднимавшийся по склону, будто сама прошлась по тем местам.

Берендей рассказывал про Чулюгина, про Сашку Гурьянова и других, с которыми воевал. Поленька, сама испытавшая ужас бомбежек, обстрелов, удивлялась стойкости и мужеству ребят.

А солдат с тюрбаном на голове был Павлик.

Поленька один раз лежала на операции, просверлили ей дырочку, сделали пустяковый надрез — она же головы не могла поднять! Как же он с тринадцатью ранами стоял? Но Берендей упрямо твердил, будто гордился своим знанием: тринадцать!..

Никто в городке не знал, сколько ночей не спала Поленька, сколько бумаги извела, отсылая письма Павлику и его друзьям. Ни Гурьянов, ни Чулюгин не откликнулись на просьбу дать адрес. Может быть, не получали ничего? Хотелось так думать. Мало ли что случилось с письмами… Пока дойдут, отыщутся…

И все же грозный заговор молчания чудился иногда ей, когда она закрывала пустой почтовый ящик.

Война затягивалась. Фронты приткнулись к Волге, к Майкопу, заплясали огненными языками на нефтяных промыслах Грозного. А где-то в глубоком тылу, в Ташкенте, врачи терпеливо, много месяцев лечили раненого, который впадал в беспамятство, бредил по ночам, а днем ругался и ненавидел белые халаты. Твердил напряженным голосом, разглядывая двери за спиной врача:

— На фронт… на фронт…

Сосед по палате пробовал урезонить:

— Калека ты, инвалид, какой тебе фронт?

Но раненый так глянул, что больше с ним не говорили.

Врач был умнее. Тот обещал.

— Подлечимся, Вережников, сперва подлечимся, — говорил он. — Гитлера надо бить твердой рукой!

К тому времени приехала в Ташкент и Поленька. Завод эвакуировали. Часть работниц осталась в Омске, другая подалась в Ташкент. И как же было разгневано небо на Поленьку, как же обделила ее судьба, если она ходила по Пушкинской улице мимо госпиталя и не увидела мужа. Мало того, вместе с работницами ей довелось один раз попасть в тот самый госпиталь, и она шла, пугаясь запаха хлороформа, гниющих ран, потных человеческих тел, пугаясь вида костылей, разрезанных и брошенных на свалку кусков гипса, страшно, уродливо повторявших человеческие формы.

Выйдя из госпиталя, она часто-часто задышала носом, чтобы прогнать из груди застоявшийся госпитальный воздух. Поленька не знала тогда, что, пройдясь по коридору и вручая раненым подарки, приготовленные на заводе, она была в двух шагах от Павлика.

6

Смена начиналась в шесть утра. Обычно Поленька вставала в пять, тихо, чтобы не разбудить хозяев, выходила во двор, умывалась там и торопливо выскальзывала на улицу. Привыкла не завтракать, потому что это никогда не удавалось: электроплиткой пользоваться было нельзя, а разводить приспособленную во дворе печку, вырытую в земле, не хотелось, да и времени не хватало.

Вместе с ней бежала на трамвайную остановку соседка Нина Петровна с двухлетней дочкой. Девочку несли попеременно. В сущности, Нина Петровна была не соседкой, они как бы сроднились. Жили вместе в маленькой комнате с серыми стенами. Хозяева, милые добрые люди, теснились рядом, за перегородкой. Несмотря на тесноту, жили дружно, и сама теснота воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Лишь много лет спустя, вспоминая хозяев, Раечку, казавшуюся пожилой, а на самом деле не достигшую и сорока лет, ее мужа, молчаливого исполнительного инвалида с поврежденной от рождения рукой, вспоминая их безропотность, терпение, иногда неподдельное радушие, Поленька поражалась — ведь хозяевам приходилось несладко.

С Ниной Петровной у нее сложились самые близкие отношения, они вместе начали работать на «Сельмаше». Поленька, как и Нина Петровна, сперва была в механическом, а потом обеих перевели в ОТК.

Каждое утро, отправляясь на работу, Нина Петровна нервничала, расстраивалась, потому что двухлетняя Наташка начинала плакать, едва выходили на улицу. Понимала кроха, что ей грозит новый поход в ясли. Пока шли к остановке, ехали на трамвае, Наташка плакала все сильней и сильней, твердила без конца: «Амой… амой…» В яслях сестрам уже приходилось отрывать ее от матери, а крик стоял такой, что Поленька первое время плакала, готова была сама остаться с ребенком и удивлялась, почему Нина Петровна не совершит какого-нибудь безумства. Уж о своем ребенке Поленька не так бы позаботилась.

Когда они покидали ясли, Нина Петровна с бледным лицом, с бледными губами казалась даже в солнечное утро выходцем с того света. Они втискивались в другой трамвай, чтобы попасть на «Сельмаш», иногда висели на подножках. Нина Петровна всю дорогу молчала. Но Поленька уже забывала о ней, с любопытством оглядывала улицы: люди в незнакомом обличье, обнесенные глиняными загородками — дувалами дворы, зеленые абрикосовые деревья — все интересовало ее. Оранжевые огоньки спелых абрикосов радовали ее, как будто предвещали добрую перемену.

Глядя на тонкий профиль Нины Петровны, спадающую черную прядь красивых волос, Поленька иногда удивлялась, как у такой молодой женщины может быть четверо детей. Кроме дочки еще трое мальчишек. Те были в детском доме, и Нина Петровна раз в месяц ездила их навещать. О муже Поленька не спрашивала, одно время даже думала, что его нет, но потом выяснилось, что муж на фронте, но уже почти полгода ни писем, ни похоронки, ничего другого, пропал без вести. А Нина Петровна боится писать и выяснять.

Трамвай дребезжал и скрипел, но бежал ходко и останавливался прямо у проходной.

— Я все уговариваю себя, что это не самое страшное, но что же может быть страшней? — сказала однажды Нина Петровна, очевидно продолжая думать о Наташке после отчаянного расставания в яслях. — Чтобы вот так, каждый день мучить ребенка? Я знаю, я не права, но сердце у меня когда-нибудь разорвется.

Ответить было нечем, и Поленька слушала молча. У проходной они попали в общий поток серых, усталых, угрюмых людей. Сводки с фронта приходили малоутешительные. Немцы захватили Крым, из последних сил держался Севастополь. Поленька почему-то была уверена, что немцам его не взять. Не отдали же Москву. Но все равно было тревожно на душе. Не столько тяжелые смены и сверхурочная работа, сколько эти грозные, безжалостные сводки изматывали людей.

Пробежав заводской двор, они вошли в раздевалку, как всегда торопливо переоделись. Утро было холодным, но к полудню жара начинала давить невыносимо. Поэтому Поленька быстро, привычно сняла платье, рубашку и надела прямо на голое тело старенький сатиновый халат. Пуговиц не хватало, и она подвязывала халат сперва веревкой, потом кушаком, наконец додумалась до английских булавок.

Рядом переодевалась и была уже готова Сима, девушка маленького роста, лет семнадцати, работавшая в самом тяжком пекле — на мойке. Поленька не то чтобы любила Симу, они и двух слов за день не говорили друг другу, но ей было всегда приятно встречать эту щупленькую, никогда не унывающую девушку.

Сима уходила от немцев с толпами беженцев из-под самого Бреста. Можно было догадываться, сколько она хлебнула горя, но Поленька никогда не видела ее плачущей или хмурой. В пару и чаду мойки, надев большой, не по росту, кожаный фартук, склонив головку со стрижеными, прилипшими к вискам волосенками, она так ловко управлялась со щетками, так хорошо, добросовестно отмывала гильзы, что нельзя было ни к чему придраться. Притом выполняла по две нормы. Не падала духом, а, наоборот, поддерживала других; в получку охотно давала взаймы, так как зарабатывала больше многих.

Засыпала моментально, свернувшись калачиком, бросив на цементный пол какие-то тряпки или прямо на земле, в тени деревьев. Просыпалась так же легко, бесшумно и через мгновение глядела осмысленными, широко раскрытыми глазами, точно ждала новых указаний и боялась опоздать.

— Слышала, сдали Севастополь? — сказала она коротко, взглянув на Поленьку.

Поленька замерла от ужаса, глядя на Симу.

В цехе, куда она вошла, уже стояли доставленные из механического цеха тускло поблескивающие штабеля снарядных гильз. Значит, в ночную смену завод работал нормально.

Весь штабель Поленька излазила до обеда, тщательно проверяя на выбор тепловатые, маслянистые болванки. Замеряла размеры, высматривала с лампочкой, нет ли внутри трещин, пузырей.

Первое время, когда завод перешел на выпуск новой продукции, часто не ладилось. Обнаружив брак, Поленька отправляла штабель обратно в механический, где контролеры проверяли уже все снаряды до единого. Теперь, месяц спустя, производство отладили и брак случался редко.

Из механического снарядные гильзы шли на мойку — тесное неудобное помещение, всегда темное и полное пара. Там вместе с другими женщинами и орудовала Сима. После мойки Поленька опять вместе с Ниной Петровной проверяла штабеля. Тщательно вымытые снаряды шли в цех окраски. Их красили внутри черным лаком, и для работниц ОТК опять начиналось хождение по горам металла, отсвечивающего тусклым спокойно-грозным светом.

В полдень прибыли военпреды, два неразговорчивых офицера на крытой машине. Сдавать им продукцию было делом тяжким, и весь ОТК сразу залихорадило. Уж как старались работницы, но у военпредов глаз был еще острее. Когда маленький кривоногий лейтенант с двумя квадратами в петлице полез на лестницу, Поленька замерла — ее штабель! Стало душно, через стеклянные перекрытия цеха жара надавила сильнее. Она почувствовала, как пот мелкими струйками побежал по телу. Чернявый облазил весь штабель, но ничего не обнаружил. И хоть Поленька понимала, что тщательная и изнурительная проверка — просто его долг и долг каждого, сама она так изнервничалась, так напереживалась, что, прощаясь с чернявым, вспыхнула вся, смежив ресницы, то ли от облегчения, то ли от торжества. Глянула, стараясь пронзить его взглядом. Чернявый не обратил внимания и дал команду грузить.

В столовой была сутолока, жара и духота. Поэтому Поленька, едва глянув, вышла на воздух, на территорию завода, прилегла в тени деревьев.

Недалеко от проходной узбеки торговали урюком, черешней, семечками. Еще одна Поленькина подруга по механическому, пожилая женщина лет тридцати, Света Пересветова, сбегала за территорию завода, купила черешни и, отыскав Поленьку, опустилась рядом.

— Вчера полторы нормы сделали, — сказала она бодрым тоном. — Сегодня тоже, если ничего не случится. — Протянула горсть ягод: — А это в счет премии.

Спустя много лет услышала Поленька случайно по радио, что ташкентский «Сельмаш» выпускал в войну снаряды для «катюш». Значит, те штабеля, которые они облазили своими коленками, шли на грозное дело. Она даже не предполагала, на сколь грозное. В те годы им было невдомек! Тайна за семью печатями.

А Пересветову она помнила хорошо. Потому что всю жизнь тянулась к сильным, неунывающим людям. Назвать Светку красавицей было нельзя. Но в ней все было добротно, крепко. Когда они заходили после работы в душ, отмокая и отдыхая несколько минут, Поленька между разговорами разглядывала Светку и не могла не признать, что сложена она лучше всех. Бедра у Светки были на диво крупны, сильны, плечи мягкие, покатые, будто обмятые частыми объятиями, и манящие, кожа мокрая, смуглая от природы, без единого пятнышка. В душевой всегда было тесно, полно женщин. И только там, немного взбодрившись, они становились словоохотливее. Больше вспоминали мирное время, и обязательно только хорошее. А вот тревогами за мужей, сыновей, за дом, оставленный в России, за близких делились скупо, скованно. Слишком давила тяжесть.

Встречались такие, как Светка, кому не было особо за кого тревожиться, родилась в Ташкенте. И она от многих женщин отличалась нравом спокойным, каким-то раскрепощенным, вольным. Красоты в ней было не отыскать, но женской глубинной сути — через край. Пересветова будто и сама чувствовала свою силу и, выпрямляясь в истоме под бьющими сверху струями, говорила озорничая:

— Эх, мужика бы…

Только дальше разговоров дело не шло. Потрепаться, поболтать она была мастерица. Зато всяких случайных связей боялась как огня. Жила в ней какая-то кондовая порядочность, которую Поленька называла не порядочностью вовсе, а дурью. Непременно ей нужны были прочность, бумага, паспорт, загс. Семью — вынь да положь. А где было взять эту прочность? Поленька посмеивалась про себя. А Светка таки доискалась. Однажды пришла и объявила:

— Выхожу замуж!

Посыпались вопросы:

— За кого?.. Кто?.. Когда?..

Светка с достоинством выдержала паузу:

— Профессор он.

Через несколько дней Поленьке довелось увидеть этого профессора рядом с дородной, крепкой Пересветовой. В платье она казалась именно дородной, не оставалось и следа той притягательной женской сути. Рядом с ней семенил маленький старичок.

Поленька обмерла, не выдав, разумеется, своих мыслей Светлане. А та, поблескивая глазами, сообщала подробности:

— Каждый день по утрам бреется. Представляешь? Какая прелесть!

Только Светке, только ей одной Поленька однажды поведала свою историю. Осторожно, не все рассказывала, не вдавалась в подробности; искренне и в то же время искусно подбирала жалостливые нотки. А когда рассказала, будто очистилась, сбросила камень с души. Как хотелось Поленьке, как она и ожидала, Светка не нашла в этом ничего ужасного. Поразмышляв, заявила напрямик:

— А пустяки… И что ты себя казнишь? Не бывает разве? Бухнешься в ноги, по крайности. Только не торопись, может, и так обойдется. За войну знаешь еще сколько всего переменится.

Поленька слушала Пересветову и знала, что это не пустяки. Но все равно слушать было приятно, и вина ее в самом деле не казалась такой уж непростительной. Она уже давно устала от ощущения собственной вины, и теперь утешения Пересветовой падали на благодатную почву, заряжая Поленьку злой холодной энергией.

— Вот что! — тормошила Пересветова. — Приходи сегодня к нам. Повеселимся, поговорим. Пластинки послушаем.

В последнее время Светка усиленно приглашала не только Поленьку, но и других подруг. Другие отказывались, думая, что Пересветова хочет похвалиться квартирой, мебелью, хрусталем. Но сама Поленька безошибочно угадывала, что Светка не из таких. Просто ей нужно чье-то общество в присутствии старика. Поленька не забыла, как после свадьбы, устроившись на новом месте, они с Павликом усиленно зазывали гостей, потому что чужое присутствие снимало некую напряженность, сглаживало непритертость характеров и позволяло острее ощутить прелесть и необычность семейного положения.

Но к Светке ехать не хотелось. Когда все доводы были перепробованы и Поленька осталась равнодушной к пластинкам, Светка сказала:

— А выпьем. Что? Мой вчера достал французский коньяк, я выпила рюмку, и, знаешь, он не удивился. А я поплыла, поплыла. И чуть не уплыла.

Светка расхохоталась и принялась объяснять, как до нее добраться.

— После смены остаюсь, — сказала Поленька.

— Не надолго же…

— Как получится.

Отпустили их позже, чем рассчитывала Поленька. Но, вознамерившись ехать к Пересветовой, она побежала в душ. Окатилась ледяной водой, теплой уже не было. Переоделась и выбралась с территории завода. Трамваи шли почти пустые. Села, задремала.

Добираться до Светки было удобно. Трамвай останавливался прямо против дома. Но Поленька, доехав до остановки и глядя на знакомый по описанию зеленоватый дом, осталась сидеть и проехала мимо. «В другой раз, — сказала она себе. — Или никогда. Чего ради смотреть на чужое счастье». Ей и в самом деле было лучше одной.

Приехав в центр города, Поленька прошлась по Пушкинской. Она любила эту улицу, будто попадала в другой мир: ярко горели огни, слышалась музыка из окон домов, из парка. Навстречу попадались нарядные, в цветастых платьях, с длинными косами узбечки. Многие русские женщины хорошо одевались. Слышался смех, шутки. Первое время эта южная праздничность после завода резала глаза. Поленька удивлялась: как возможно? Ведь на войну работало все, а тут рестораны, музыка, женский смех. Потом пришло понимание, вернее, ощущение правильности и закономерности происходящего. По извечной привычке все понять и расставить по полочкам, Поленька рассудила в конце концов, что страна столь огромна, а деятельность людей, занятых войной, столь разнообразна, что некоторые время от времени как бы выныривали из пучины войны, чтобы через день-два, неделю вновь опуститься в нее. Такая точка зрения не претерпела существенных изменений, когда Поленька смогла наблюдать этих людей вблизи, научилась ценить быстротечность выпавших им минут. Завсегдатаев оказалось мало; впрочем, были. Подошел срок, и Поленька начала появляться в ресторанах, сперва с робостью, но быстро обрела уверенный вид и тон. Поклонники находились сами собой, но о встречах с ними Поленька старалась не рассказывать не то что Пересветовой, даже Раечке и Нине Петровне, с которыми жила бок о бок седьмой месяц.

У нее было несколько встреч, из которых не получилось ни одного стоящего романа. Мужчины попадались какие-то замотанные, задерганные. Поленька взяла себе за правило, оставаясь наедине с мужчиной, не показывать ему своего разочарования, находила утешительные слова, но от дальнейших свиданий отказывалась твердо, бесповоротно. И, отказав, становилась бесчувственной к любым просьбам и мольбам.

Неудачи расстраивали ее, но не надолго. Каждая новая встреча была тайной, каждый новый человек оказывался загадкой до поры до времени. Поэтому, едва она видела нарядную толпу, все сомнения и горести отлетали прочь. Мужские голоса, раскатистый, густой, уверенный смех вызывали трепет, хоть за этим смехом могло ничего и не быть. Неважно. Все оказывалось новым, незнакомым, как в первый раз. Поленька начинала волноваться, ждать, постепенно чувство восхитительной жути охватывало всю ее, от макушки до кончиков пальцев, и снова небо было бездонным, звезды яркими, она, как насторожившаяся лань, угадывала дуновение ветерка, шорох листвы, запах ночных цветов. Прохладной кожей тела, всем своим существом чувствовала, что древний мир создал ее для этих мгновений.

Ее благосклонности добивались, она словно выплыла из небытия. И когда дома встречали словами: «вас ждал», «вас спрашивал», Поленька, не слишком вникая, чувствовала, что долгожданный вихрь вновь захватил ее.

Пройдя вверх по Пушкинской до госпиталя, она затем спустилась вниз и дошла почти до Салара, бурной желтой реки, непохожей на северные реки. У тех тоже хватало буйства, от которого гнулись и проламывались мосты, но там было все знакомое, а здесь один вид желтых бурлящих потоков вызывал трепет. Вспоминались мальчишеские россказни о разбойниках, которые прячутся под мостом. Такое, может, и творилось по ночам, Поленька не могла утверждать, квартирные кражи случались часто. Но даже днем она не любила стоять на мосту.

Повернув налево, попала в Приусадебный тупик, узкую улочку, стесненную дувалами и акациями.

Дом был полон гостей. Впрочем, три лишних человека уже создавали такую тесноту, что можно было сказать «дом полон». Хозяин, Семен Михайлович, работал в газете вместе с Раечкой, и к ним иногда приходили журналисты, в основном женщины. Они бы не собирались, если бы душой компании не была Рая, маленькая, рыжая, в конопушках, с недрогнувшей веселостью встречавшая все невзгоды. Как немногие женщины, она любила не только бывать в гостях, но и принимать сама. Работала младшим корректором, а дома становилась вровень с лучшими умами провинциальной журналистики. Могла наравне с ними судить о спектаклях и концертах.

Ведь и театры работали, и концерты шли. Рекламы-то какие вывешивались: Русланова, Шульженко. Иногда Поленька посещала эстраду с кем-либо из поклонников. Но главные новости культурной жизни узнавала в основном от Раечки. Время стерло ее черты. А ведь она заслуживала иного. По крайней мере, маленького памятника. Лучше при жизни. Чтобы люди, проходившие мимо, могли воздать должное ее благородству. За один лишь случай, который четко и прочно врубился в память.

Семен Михайлович, увидев входящую Поленьку, закричал:

— Прекрасно! Вы редко приходите вовремя, но сегодня угадали, как никогда. Еще один прибор! Я именин-, ник и возраста своего не скрываю. Мне двадцать пять!

— Помноженные на два, — прыснула Раечка.

Одетая наряднее обычного, она раскраснелась так, что конопушки стали совсем не видны, и выглядела совершенно счастливой.

Поленька уселась на уголок, взяла свой бокал. «Отказалась от Светкиного предложения, так здесь попалась», — подумала с озорством она.

— Вас спрашивал молодой человек! — крикнул Семен Михайлович через стол, доверительно.

Он всегда извещал ее с таким снисходительным, стариковским и вместе с тем заговорщицким видом, точно готов был простить ошибки молодости и в то же время завидовал им и приобщался к ее тайнам, хотя она не приглашала.

— Высокий! — кричал Семен Михайлович, словно бы отвечая на безмолвный вопрос Поленьки. — Прямые, знаете, волосы соломенного цвета. Орлиный профиль, этакий кроманьонец.

— Да? — спросила Поленька, вспомнив почему-то Гурьянова, хотя откуда ему было взяться тут. — Назвался он?

— Нет. Тихо ушел, — ответил Семен Михайлович. — По-моему, с ним было еще несколько человек.

— А… — с облегчением подумала Поленька, поняв, что не Гурьянов. — Когда они приходили?

— Не волнуйтесь, придут еще.

Чокнулись.

Нина Петровна, сидевшая рядом, как обычно, не пила. Поленька убедилась, что спорить с ней совершенно бесполезно. Когда Семена Михайловича поздравили и начались песни, Нина Петровна незаметно выскользнула.

Спели прекрасную, но затасканную до неузнаваемости песню «Шумел камыш», потом, с большим чувством, про стальную эскадрилью. Семен Михайлович поднялся, дирижируя самому себе, и Поленька едва дождалась конца. Собрав посуду, вышла на кухню. Нина Петровна уже стояла, готовая к выходу.

— Куда? — спросила Поленька с изумлением и обидой, так как сразу поняла, что без Нины Петровны можно будет задохнуться от тоски.

— В ясли! За Наташкой, — сказала Нина Петровна.

— Я с тобой! — выпалила Поленька, тотчас сообразив, что может и не доехать до яслей, а сдержать слово и явиться к Пересветовой или позвонить одному потомку Богдана Хмельницкого, который сперва рассказывал про храбрость запорожских казаков и потом сильно добивался ее. Хорошо начавшийся вечер должен был и завершиться соответствующе.

На Нине Петровне была новая кофточка, купленная на толкучке, губы слегка подкрашены. Это все, что она себе позволяла. Жизнь Нины Петровны вошла в колею, по крайней мере внешне, после того, как она уступила советам ясельных нянечек и воспитательниц и перестала таскать Наташку каждый день. Уж слишком сильно кроха кричала по утрам. Теперь она неделю отбыла в яслях, и Нине Петровне не терпелось забрать ее.

В трамвае Поленька заметила, какой отдохнувший взгляд стал у Нины Петровны, с каким интересом и задумчивостью следила она за мелькавшей в окнах трамвая жизнью.

— Приснился счастливый сон, — сказала Нина Петровна. — Будто взяли Киев. Хотя в Киеве никогда не была. А просто приснилась карта, и красный флажок добежал до Киева. Проснулась и боюсь шевельнуться, думаю, счастье-то какое!

Проехали несколько остановок, и Поленька начала рассказывать о том, что было на уме: про Пересветову, ее странный, самостоятельный и вместе с тем уступчивый характер. Надо же, выбрала старичка профессора и довольна. Поленька не могла понять, где тут искренность и сколько во всем этом притворства.

Слушала Нина Петровна внимательно, но, видно, мысли ее приняли другое направление, потому что она вдруг произнесла, наклонившись к Поленьке, безо всякой связи с тем, что та говорила:

— Слушай! А замечаешь, как интересен Восток? Откуда необыкновенное волнение, когда вижу эти побелевшие на солнце дувалы, эту пыль с колючками… зелень ореховых деревьев, которая укрывает дворы от палящего солнца. Волнуюсь, как будто сама или предки мои жили здесь давным-давно. Вот копаюсь в памяти и ничего не могу вспомнить. Всю жизнь прожила на Псковщине, на Синей речке.

Поленька глядела на Нину Петровну, радуясь наступившему пробуждению. Она второй раз проехала мимо Пересветовой и, как ни собиралась развлечься, добралась до самых яслей.

Долго стучались в дверь, сперва Нина Петровна, затем Поленька. Наконец открыла пожилая няня.

— Наташа моя… — выговорила Нина Петровна, задержав дыхание, чтобы не шуметь. — Наташа…

Пожилая няня оглядела сперва Поленьку, потом мать и сказала негромким глуховатым голосом:

— Да она у тебя помирает. В боксе лежит. В больницу не взяли, безнадежная. На завод звонили, какой-то начальник сказал, что у вас детей много и для работы вы сейчас нужны, извещать не надо.

Нина Петровна оттолкнула няню и побежала в бокс. Поленька бросилась за ней. В маленькой комнате увидели ребенка, вытянувшегося, с белым синеватым личиком.

Остаток ночи, до рассвета, Нина Петровна провела у Наташкиной кровати. Поленька утром предупредила мастера. На заводе всполошились. Вот где она насмотрелась добра, настоящей участливости. С завода ее не то чтобы отпустили, прогнали, наказав помочь Нине Петровне. Девочка по-прежнему была без сознания. Завернув ее в полотенце, они обошли несколько больниц и везде получили отказ. Говорили примерно одно и то же: «Больница забита, а ребенок безнадежен» — и диагноз установили сразу — двухстороннее воспаление легких и дизентерия.

Во время этих бесконечных хождений Поленька иногда брала девочку, и та казалась совсем невесомой. Идти домой к хозяйке с больным заразным ребенком Нина Петровна не решалась. У Раечки самой был мальчик, над которым она тряслась. Понимала это и Поленька.

Остаток дня они провели вместе, бесцельно слоняясь по парку.

С чувством безнадежности Поленька искала выход и не находила его. В последней больнице им тоже отказали, но снабдили пеленками. Да если бы даже взяли в больницу и положили умирать на проходе, в углу или в коридоре, разве это было бы милосерднее? Здесь, на руках у матери, малышка проживет на пять минут дольше. Вот и все милосердие, какое ему, маленькому человечку, можно оказать.

Они обе потеряли счет времени. Нина Петровна уже не выпускала дочку из рук. Поленька, сославшись на головную боль, удалялась в своих бесцельных скитаниях все дальше. Возвращаясь, она видела один и тот же скорбный силуэт женщины, достигшей последних пределов горя, которых возможно достичь человеку. Поленька с болью думала о судьбе этой псковитянки, выросшей на Синей речке, загнанной, вернее, спасенной от нашествия в этом далеком краю и теперь терявшей ребенка. Голова раскалывалась под лучами солнца. Пытаясь унять смятение и боль, пробуя найти точку опоры, Поленька говорила себе, что идет война, где гибнут миллионы людей. И все равно смерть ребенка здесь, в тылу, выглядела, воспринималась страшнее солдатской смерти, непрощенней как-то.

Поленька возвращалась к скамье и уходила вновь. Жизнь и душевное состояние людей, которых она наблюдала, столь разительно отличались от жизни и душевного состояния Нины Петровны, что постепенно в мозгу Поленьки стал намечаться некоторый сдвиг. Она поняла, что Нина Петровна не заметит ее исчезновения, равно как не поймет и не примет любые объяснения. Медленно, неуверенно, но все тверже и решительней Поленька направилась к выходу из парка.

Никогда ей не приходилось бежать так долго, и никогда трамвай не тащился с таким медлительным нудным скрипом.

Не дано было узнать Поленьке, что почувствовала Нина Петровна, увидев ее вместе с Раей, услышав, как та отчитывала и ругала ее, взяла ребенка и заставила ехать домой. Что чувствовала измученная мать, Поленька не знала, но сама в эти минуты, глядя на Раю, мысленно выстроила ей памятник. И этот памятник, не подвластный разрушающему времени, будет стоять, пока она жива.

В тот день, видно, они дошли до какого-то предела, потому что все остальное было возвращением. Нашелся врач, который приходил утром и вечером, несколько раз переливал дочке материнскую кровь, приносил порошки. И Наташка осталась жива. В ясли ее больше не отдавали. Всем миром выходили и всем миром поглядывали, когда она копошилась во дворе вместе с другими ребятами.

7

С холодного слякотного января стало пробиваться в душе чувство, что война пошла на перевал. В сознании Поленьки это запечатлелось не только сводками, но и каким-то общим настроением у людей, другими песнями.

В прежние времена в компаниях пели «Землянку», по радио больше звучало «Вставай, страна огромная». С этими песнями у Поленьки было связано самое трудное время, когда она утверждала вместе со всеми «мы победим» и со страхом задумывалась над происходящим. Потом пришло другое настроение, зазвучали кругом и другие песни. Поленька любила слушать и пела сама:

Снова нас Одесса встретит, как хозяев,

Звезды Черноморья будут нам сиять,

Славную Каховку, город Николаев,

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Когда звучал припев:

Об огнях-пожарищах,

О друзьях-товарищах

Где-нибудь, когда-нибудь

Мы будем говорить…

Поленьке хотелось плакать.

С наступлением тепла на базарчиках появилась скорая азиатская зелень, потом пошли арбузы, дыни, виноград. И все это ярко, красочно, под синим небом и ярким солнцем, в тени раскидистых деревьев, над прохладными, разбегающимися арыками. От жары она не страдала, как другие, даже в летнюю пору. А уж долгая бархатная осень была лучше, чем можно вообразить. Иногда Поленьке казалось, что нет ничего прекраснее этого щедрого неба, тепла, этих уютных базарчиков, будто вобравших в своем разноцветье животворную силу южного солнца. Не раз задумывалась она, не остаться ли тут насовсем и после войны? Стараясь не думать о Павлике, рассуждала, что кому нужно, те ее найдут. Но едва прошел слух, что часть работниц «Сельмаша» уезжает в освобожденные родные места, через Москву, как Поленька остолбенела, ощутив толчок в груди, и стремглав, размахивая платком, сдернутым с головы, помчалась доказывать свои права. Обежала все комнаты, шуму, крику от нее натерпелись, больная парализованная мать у всех замаячила перед глазами и калека брат, которого никогда не было, — все силы бросила Поленька, чтобы уехать в Москву. Врала лихо, заморочила всем головы. И потом, очнувшись, поняла уже в поезде, что не шумом, не враньем добилась, а все ж таки не пропали зря смены, пересмены, сверхурочные и прочие. У людей, которые решали ее вопрос, было достаточно власти, чтобы задержать ее на заводе, и ни крик, ни призрак несуществующего брата-калеки не помогли бы ей. Доброта и внимание — вот чему она обязана. Размышляя о последних событиях, Поленька вспоминала глаза людей, с которыми говорила, обрывки фраз, усталые лица, усмешки, понимание. Вспомнила с теплотой Нину Петровну, Раечку, ее сухорукого мужа, не представляя еще, не думая, что больше никогда никого из них не увидит.

Она была еще в Ташкенте, когда в госпитале на Пушкинской врач, подписывая бумаги Павлика, крякнул от удивления:

— На фронт! От не думал… Ну, герой!

А фронты грозно двигались на запад. Уже ошеломили измученных людей салюты в честь Курска и Белгорода. Наши войска вошли в Донбасс, освободили Тамань, приблизились к Киеву. На очереди был Крым.

Маршевую роту, куда попал Павлик, прямо из Ташкента кинули к Черному морю. Одели в бушлаты. Морская пехота изготовилась к броску на Эльтиген.

Уезжала Поленька из Ташкента в жару, а на севере уже шел снег. Деревья стояли в первом зимнем убранстве. В Москве работало метро, как до войны, и женщины в красных фуражках — Поленькина детская мечта — объявляли отправку.

Три ночи Поленька ночевала на Казанском вокзале. За это время она видела салют. На другой день объявили тревогу, подняли аэростаты, но бомбежки не было. Не долетел фашист.

Зато повсюду, где ехала Поленька, виднелись следы разрушений. И чем ближе подходил состав к родным ее местам, тем больше сожженных домов, разрушенных заводских стен она видела из окна. В Сосновку попала засветло. И все равно первое впечатление было удручающим. Станция разбита. Черный ее остов зловеще возвышался над припорошенной снегом землей.

Улица, на которой они жили, уцелела, но пожар и здесь изрядно поусердствовал. От родительского дома остались почерневшие стены. Видно, спасали его, забор проломлен в нескольких местах. Многое изменилось, только водоразборная колонка у ворот была такая же голубая и новенькая, как до войны. А береза, что клонилась над крышей, обгорела наполовину. Верхняя часть, видно, осталась жива, потому что на ветках сохранилось несколько желтых листьев. Там, где раньше находилась волейбольная площадка, сейчас зияла разверстая пасть блиндажа. Поленька дошла до своей Первомайской улицы, выглянула за поворот, и силы покинули ее. Дом стоял такой, каким она оставила его в день памятного бегства. И это было страшно. Страшно было то, что миски и ложки были на своих местах. Стул как упал тогда, сваленный чемоданом, так и остался лежать. Теперь, два года спустя, она его подняла.

Как ни велико было первоначальное замешательство, на третий день Поленька, словно далекую эпоху, вспоминала ташкентский «Сельмаш», Пушкинскую улицу, Приусадебный тупик. Привычность родного дома, крыльцо, ступеньки, печь вытеснили из головы разноцветную экзотику Востока.

Здесь, как надеялась, отыскался и след Павлика. Когда друг детства Мишка Чернухин, толстый румяный карапуз, проведал Поленьку, дом ее имел вполне обжитой вид. Она не узнала Мишку в первый момент. Только застыла в изумлении, когда порог переступил, стуча костылями, старый мужик на одной ноге, в потрепанной шинели, без шапки, с копной курчавых рыжих волос.

— Вот такой я стал, — проговорил мужик, в котором она с трудом начала узнавать Мишку Чернухина. — Теперь я такой. Чего глаза выпучила? Не примешь в гости?

— Ты пьян, Мишка? — спросила она, овладев собой.

В детстве, естественно, из-за своей фамилии Мишка носил прозвище «Чернуха», хотя был рыж и голубоглаз. Буйную копну его волос Поленька и узнала в первую очередь.

— А я всегда пью, — сказал Чернуха. — Что мне не пить? Жив, цел, правда не совсем цел. Но, как говорится, бывает и хуже. Водка есть?

Поленька замотала головой. Мишу это нисколько не обескуражило.

— Надо иметь, — назидательно произнес он. — Ну да ничего, на первый раз я захватил.

Засунув руку в карман шинели, Мишка вытащил четвертинку и водрузил на середину стола.

Будто кто толкнул Поленьку. Грозно выпрямилась она, вознамерившись показать характер. Но Миша, так же шутовски взглянув на нее, осадил напрочь, будто в охлест. И ведь знал, что припасти, оттого и ввалился пьяный без стыда и совести. Согнав улыбку с лица, сказал хитровато:

— Ведь я с твоим воевал.

Вмиг поставила Поленька перед ним миску с пшеном, нарезала и полила уксусом крупный ташкентский лук, привезенный с юга. Миша по-хозяйски расположился за столом, ловко положив под культяпку обтертый ладонью до блеска костыль.

— Только мы недолго воевали вместе. Аккурат после твоего письма меня и ранило. Когда в санбат привезли, я был еще о двух ногах. А когда поезд начали бомбить, тут нас опять раскидало. Теперь вот живу. Так все при мне, но в футбол уже не поиграешь.

— Ты и раньше не играл, — сказала Поленька.

Обида неподдельная, искренняя промелькнула в Мишкиных глазах. Как будто Поленька сказала то, чего и говорить нельзя.

— Я был правый хавбек, — заносчиво произнес он.

— Про какое письмо ты говорил? — спросила Поленька.

Мишка поднял затяжелевшие глаза, и шутовская улыбка опять мелькнула у него на губах.

— Будто не знаешь? От него вся рота смеялась. А Павлик под трибунал угодил.

— Чего ты мелешь! — не сдержалась Поленька. — Сейчас возьму вон кочергу, тресну по башке, и дорогу ко мне забудешь. А ну выматывайся.

— Счас, — сказал Чернуха. — Вот допью блюдечко. Тебе дровишек не надо подбросить? Могу раздобыть пару осин.

Дрова были нужны, но с Чернухой она не желала иметь никаких дел. Однако, полыхнув взглядом, сдержалась. Произнесла язвительно:

— Ты ведь тройную цену сдерешь, друг детства?

— Нет, почему тройную, — сказал Чернуха невозмутимо. — Только двойную. Две бутылки.

— Одной хватит, — сказала Поленька.

— Ладно, — согласился Чернуха. — Насчет детства ты меня удивила. Мне иногда думается, что детства и не было, будто я так и родился с культей. Очень удобно. Войдешь в поезд, как рявкнешь: а ну, граж-ждани!!! Уступите инвалиду… И везде так. Что хошь достану. Был бы магарыч. Граж-ждани!!!

Чернуха так рявкнул и так похоже изобразил, что Поленька до слез, до боли под сердцем пожалела его.

— Миша, — сказала она ласково, — а у тебя совесть есть?

— Граж-ждани!!! — рявкнул Чернуха.

— Чаю хочешь? — спросила Поленька.

— Можно, — согласился Чернуха. — Если нет водки, можно пить даже чай. Не люблю только, когда мне читают мораль. Я в нее не влажу, культя мешает.

— Ты говорил про Павлика, про трибунал. Что там вышло?

— А ничего, — сказал Чернуха миролюбиво. — Тогда нас вышибли из Лопаревки, была такая деревня. Другие, может, города помнят, а я эту Лопаревку всю жизнь не забуду. И чего мы за нее держались, одному, как говорится, командиру дивизии известно. Плюгавая деревушка, болото справа, болото слева, каждым снарядом такую жижу выворачивает, что дышать противно. Сперва другой батальон держал ее, потом нас там молотили, все ходили облепленные болотной тиной. Потом все ж таки выперли. Но без приказу мы не отошли!

— Ну и что? — нетерпеливо спросила Поленька.

— А ничего, — сказал Чернуха. — Когда нас после Лопаревки в тыл отвели, чтоб малость причесаться и приобрести нужный вид, тут и почта подоспела. Получил Павлик письмо. Только, я видел, нормальный был, рукав у гимнастерки чинил. А тут, смотрю, белый идет. Я говорю: «Чего? Чего?» — а у него губа на губу не попадает, как помешанный. Ну я сгреб его, ребята подбежали. Нас всего-то осталось десять человек. Узнали про письмо.

Чернуха замолчал, выпил водки. Поленька лихорадочно следила за ним, пробуя дознаться, угадать, осуждает ли ее за то письмо Чернуха. Мишкино мнение было ей безразлично, но она пыталась его понять, ибо не пересказ, который он мог сгущать или разбавлять по своему усмотрению, а именно мнение могло передать ей отблеск тех впечатлений, а значит, оставить надежду или погубить совсем.

Но затяжелевший Чернухин взгляд не давал ей такой возможности.

— Почему трибунал? Что там вышло? — заторопила она.

— А ничего, — сказал Чернуха. — Павлик написал штук двадцать ответов, одни и те же слова — «подожди», «разберемся». И все порвал. А я делал из них кораблики. И поджигал. Там была лужа. Вишь, какой я человек. Другой бы стал рассказывать про заморские путешествия, про роскошную жизнь, а я все про лужу да болото, про лужу да болото. Даже красивой женщине не могу врать. Такое у меня направление.

— Сейчас я трахну тебя по башке вон тем поленом, чтобы у тебя опять было правильное направление, — сказала Поленька в сердцах, но тут же пожалела, потому что Чернуха поднял на нее глаза и произнес с безразличным видом:

— Я все сказал. У тебя водки нет?

— Мишка, — попросила она, — ну не тяни же.

— Жалко, что у тебя нет водки, — произнес Чернуха, извлекая из шинели вторую четвертинку. — А то совсем скушно делается…

— Что было дальше? — перебила Поленька.

— А ничего, — сказал Чернуха. — Просто один дурачок посоветовал Павлику бросить письмо в поезд, чтобы скорее дошло. А дурацкие советы всегда почему-то проще выглядят по сравнению с умными. Пашка поперся ночью. А кто его отпускал? Никто. Это только в сумасшедшей его башке такой совет задержался. Того, кто советовал, не схватили, а Павлика — куда он там продирался, на какой лесной дороге был — схватили. Кто это по ночам, кроме шпионов, таскается. Естественно! Какой-то капитанишка тряс пистолетом у него перед носом и требовал сведений. Пашка только твердил одно, это потом уже рассказывали: «Стреляйте… стреляйте…» На первых порах письмо к тебе, которое нашли при обыске, спасло. Хотя какое доверие могло быть тогда к бумажке. Утром его доставили: одно дуло в спину, два по бокам.

— Берендей другое рассказывал, — выговорила тихо Поленька.

— Так и я другое могу рассказать. — Чернуха налил водки. — Ты про что спрашиваешь? Про письмо? Берендей с ним еще полгода воевал. А меня на другой день ранило. Сперва легко, а потом уж в эшелоне ногу оторвало. Я так думаю, ежели б не ранило, ежели б нас тогда немец не стукнул, Павлику ни за что не выкрутиться. Его два раза собирались расстреливать. А чего мы? Нас не спрашивали. Ничего мы сделать не могли! За него смерш взялся. А когда немец надавил, вошел в прорыв, у людей, видно, голова начала ясней работать. Вернули Павлика.

— Дай мне адрес его, — попросила Поленька.

— А не велел он, — жестко отрубил Чернуха. — Письмо могу принести.

— Зачем он тебе-то пишет?

Глянув на нее поверх стакана, Чернуха плутовски улыбнулся:

— А чего на войне делать? — И, помолчав, добавил: — Ум у него есть. Вроде ничего особенного не говорит, а все по делу. Если отступаем, к примеру, он в прикрытии идет, видит любой бугор, за который можно уцепиться. Это мы тут, за столом, все одинаковые, а там… — Чернуха поднял руку, указывая в окно, но подразумевал, очевидно, фронт. — Там разные! Каждый на свой манер. И голова Пашки крепко ценилась. Кончился бой, душу как-то надо успокоить? Душа ведь не железная? Я тебя спрашиваю. Все пишут, и он пишет. А я читаю. Грамотешки ему не хватает, но читать интересно. Я за свою жизнь столько не накалякал, сколько он в одном письме умещает. Ум у него есть…

«Ты тоже умный, хоть прикидываешься», — подумала Поленька, разглядывая Мишку. А вслух сказала, почему-то обидевшись за Павлика:

— У нас многим грамотешки не хватает. Не успели поднабраться.

— Это да, — согласился Чернуха. — А дрова тебе привезть или как?

— Привези, Миша, — согласилась она.

— Запомни, два поллитра, — сказал он, уходя.

Поняв слабинку в Поленькином характере, Мишка стал захаживать. Он был единственной ниткой, связавшей ее с Павликом, и умело этим пользовался. Занимал деньги на водку, редко отдавал. Но дров привез бесплатно.

— Человек я щедрый, — говорил он, видя радость Поленьки. — Просто у меня возможностей маловато.

— Миша, перестал бы пить, — просила Поленька.

Он гордо вскидывал голову:

— Это еще почему?

— Семью бы завел.

— Не в детях счастье.

— Ведь еще и любовь, — заикнулась она и тут же пожалела.

Чернуха так обрезал ее взглядом, что она сжалась.

— Про любовь не будем, — коротко пояснил он.

С ним можно было говорить на любую тему, но до какого-то предела. Дальше он не пускал. И когда уходил, стуча костылями, гордый, независимый и несчастный, Поленька вспоминала иногда румяного Мишу Чернухина, всегда аккуратного, подтянутого, в отглаженном костюмчике. Мать его, невысокая, полненькая брюнетка, не чаяла души в своем Мишеньке и два раза прибегала на пионерские сборы отчитывать вожатых за то, что Миша опаздывает на обед. Роскошь их квартиры поразила Поленьку, когда она пришла однажды с классом проведать больного Мишеньку. Мать заставила их разуться и провела гуськом мимо шкафов, ковров и хрусталя в спальню. Там на широкой кровати среди подушек возлежал в нарядной рубашечке, как маленький принц, Миша.

Самым бесцветным существом среди обступившей их роскоши был отец, толстый круглолицый человек, одетый в серый халат, с серым лицом и седыми бровями. Молча проводил он их и защелкнул несколько раз дверь, пока они удалялись.

После того посещения многие девчонки влюбились в Мишу, только о нем и было разговоров целую неделю. Поленьку это не тронуло, но и она, вспоминая Мишу, поражалась великолепию мира, в котором он жил.

И вдруг тот мир взорвался. Настолько заурядным образом, что сама эта заурядность стала казаться необычной. Мать, которая пеклась о том, чтобы Миша обещал вовремя, скандалившая по поводу школьных задержек, мать эта сбежала с любовником, оставила ненаглядного сынка. Причем разрыв был такой полный, что Миша изменился в неделю, приходил в школу оборванный, голодный, с тоской в широко открытых глазах.

У отца, насколько помнилось, начались сердечные приступы, и он умер перед войной. Мишка продавал за бесценок хрусталь, фарфор, этим жил, начал выпивать. И никакое шефство над ним не помогало. Квартира его являла собой ужасающий вид, суждения стали циничными, в голубых, почти обесцвеченных глазах все чаще загорался злой огонь. Простых вещей он не понимал и Поленьке иногда казался существом с другой планеты.

Теперь он стал гораздо понятливее и даже сам как-то выразился:

— Война научила меня добру. Рядом со мной были добрые люди.

Он приходил часто, иногда что-либо выправлял по хозяйству, пил водку, если она выставляла. Но когда он поправил упавший забор, и она задумала отблагодарить его деньгами, Чернуха взглянул свирепо и обрезал коротко:

— Заткнись и не возникай!

Жалея его, оборванного, неустроенного, Поленька вознамерилась помочь ему наладить семейную жизнь. Ей казалось, что Мишка стесняется своего увечья и потому сторонится женщин. Она загорелась желанием разубедить его, нашла было невесту, и однажды, когда Чернуха обстругивал перила на ее крыльце и потом с добрым, спокойным выражением на лице уселся на ступеньку, вытянул культю и закурил скрученную из махры цигарку, Поленька обронила, как будто невзначай, задержав дыхание, потому что долго готовилась и подбирала слова:

— Жениться тебе надо, Миша. Как хорошо Берендеевы живут, а ведь Костя тоже без ноги. Сколько невест ходит нецелованных, неласканных. У них жизнь еще хуже, чем у тебя. Ты у нас ведь на всю округу завидный…

Чернуха сдвинул брови и так глянул, точно не он только что радовался исполненному делу и поглаживал жесткими прокуренными пальцами отполированную рубанком доску; глаза его странно побелели.

— Мне раз и навсегда мамаша показала, что такое семейная жизнь.

— Брось ты! — в сердцах сказала Поленька.

Но Чернуха не дал ей продвинуться дальше ни на полшага.

— Заткнись и не возникай, — коротко приказал он. — Покурить не дала!

Опершись на костыль, рывком поднялся и заковылял прочь.

Долго не появлялся. Встретившись на улице, темнил, притворялся обиженным. А все ж таки, как ни темнил, Поленька добыла у него два письма, переписала тщательно адрес Павлика, спрятала и тогда только взялась читать.

«Никаких случайностей быть не может. Не пропавшие они без вести, а погибшие, — писал Павлик. — Саня Гурьянов и Чулюгин погибли на Эльтигене. Море было против нас, хотя немцы не сразу расчухались. Первые транспорты подошли тихо, в темноте. Но когда настала наша очередь, мы уже выбрасывались под огнем. Гурьянов с Пашкой не успели подняться из воды, когда пулемет выплеснул перед ними первую очередь. Я видел, как Гурьянов выгнулся и упал, а Чулюгин его подхватил и доволок до берега. Но их уже взяли на прицел. Берег там был пристрелян вдоль и поперек. Мы выбили немцев с высотки, окопались, как могли, думали, подкрепления подойдут. Но море разгулялось, разбуянилось. Транспорты поболтались на виду, по ним били с берега, били сверху. Один на моих глазах перевернулся и затонул. И верно, получили приказ уйти. Была жутковатая минута. Мы зацепились за Крым, но немцы блокировали пролив. На следующий и в другие дни транспорты прорывались к нам. Но все реже и реже, потому что кругом было море огня. Это с людей можно требовать невозможное, а с пароходов нельзя, они тонут.

Немцы ополчились против нас. И это, наверное, помогло тем, под Жуковкой и Еникале, где высадилось больше войск и откуда пошло освобождение Крыма. А немцы перепутали, думали, что мы на главном направлении. Может, так бы и вышло, не будь шторма на море в первый день высадки. В общем, долбили нас днем и ночью. И мы, оставшись без подкреплений и боеприпасов, полезли к черту в пекло. Пошли на Керчь, перелезли через Митридат. И сняли нас аж на другом берегу корабли Азовской флотилии.

А Саня с Пашкой остались на Эльтигене. Не без вести пропавшие, а убитые. И перед смертью мы разругались в дым. Вот какая штука. Всю войну прошли вместе, чтобы перед смертью поругаться. Мы еще не знали о приказе и грелись цигарками в какой-то раздолбанной хате среди трех стен. Зашел разговор о моей бывшей супружнице. Сам его завел. Столько смертей насмотрелся, думаю, может, нечего и обиду таить. По-ладному, думаю, не вышло, а мало ли семей не по-ладному живут. Сказал вроде бы, если ранят, загляну после госпиталя на Первомайскую. Гурьянов поглядел на меня и говорит вдруг: «Не надо!» Я чуть самокрутку не проглотил, спрашиваю: «Чего?» Чего, мол, лезешь?

Всего разговора не перескажешь. И Саня и Пашка темнили, дьяволы, бубнят «не надо», потом «забудь» и в конце концов «считай, что ничего не было». Но из разговора понял я, что видели они в Ташкенте Поленьку. Мы там вместе в госпитале лежали. Пришли туда раз женщины в халатах, с подарками, и она посередине. Я еще был не ходячий, а Саня уже шкондылял. Когда увидел ее, влип в стену и не мог отлипнуть. Потом они с Чулюгиным отыскали ее, наверно, весь Ташкент исколесили, чтоб нас помирить. А что там увидели и почему стали против, я так и не дознался. Хотя большого ума не надо, чтобы представить.

Но разозлился я на них, прям говорить не мог, губы от злости стягивались. Ночь потом не спал и на высадку, на Эльтиген, пошел как на праздник. А все вышло наоборот. Убили Чулюгина, убили Сашку. А я живой».

Оцепенев, Поленька несколько раз перечитывала строчки про Чулюгина и Гурьянова. Самое ужасное ей представилось в том, что в Ташкенте она их не видела!! Не воспоминания, а возникшая тревога вдруг кольнула ее, показалась знакомой. А вместе с тревогой забрезжило в памяти, будто ее действительно спрашивал кто-то похожий по описанию на Гурьянова. Она даже увидела с отчетливостью выражение, с каким Семен Михайлович, муж Раечки, сообщил ей об этом. «Этакий кроманьонец!» — провозглашал он. Но тогда сама мысль о появлении Гурьянова показалась ей столь невероятной, что она ее тотчас отринула. В Павлика она бы поверила, его по десять раз на дню отыскивала в толпе. Гурьянов был далек, о нем не думалось. Значит, все-таки приходил он? Вместе с Чулюгиным? Где, когда повстречали они ее, не обнаружив своего присутствия? И почему не обнаружив? Она была в компании? Смеялась? Кто-нибудь ее обнимал? Что надо израненному мужскому сердцу для бури отчаяния? Самая маленькая шалость покажется предательством? Ведь так и было, она точно помнила: ничего особенного не случилось в тот период. За что же они встали против нее? За что возненавидели? И как! Она ведь считала себя свободной. Считает и до сих пор. Отчего ж Павлик с друзьями всегда на ее пути? Отчего она всегда перед ними виновата?

Другое, последнее письмо уже не имело значения, но Поленька перечитала его несколько раз. Павлик складывал треугольником тот серый измятый листок всего месяц назад. Как все Павликовы письма, начиналось оно без начала и обрывалось без конца:

«Пока передых. Весь Крым чистый. Опять толкусь под Керчью, в тех местах, где был в ноябре. Когда выход с Перекопа немцам заперли, пленных стало ужас сколько, сдавались прямо целыми батальонами, верней, то, что осталось от батальонов. Апрель, а жара. Приказали нам с одним парнем, Лехой, конвоировать сотню человек. Леха из-под Пскова. У него, как и у меня, родные в оккупации, ни слуху ни духу. Идем. А жара! Немцы смирные, а мы грязные, мокрые. И море рядом. Леха говорит: «Давай передых». Кто же будет возражать. «Хочу, говорит, рубаху выполоскать». Я ему глазами на пленных показываю. А он: «Куда гансы денутся?» И верно, выполоскали. Только волна была такая, что промокли насквозь. Хохочем как оглашенные, все нам смешно. Гансы сидят и смотрят. В другом месте, может, похватали бы автоматы и тикать. А из Крыма куда утекешь. Сидят и смотрят, как русские моряки форменки чистят. Я же теперь моряк. Правда, плаваю в качестве десанта.

Часто думаю, где я только не был на войне. И пехотой, и артиллеристом. Вот моряком сделался. Если не убьют, может, летчиком стану, какие наши годы! Полетать охота.

Легли на горячий песок. Форменки сохнут. Сперва я на автоматы поглядывал, потом перестал. Над головой небо и чайки. По преданию, в них поселяются души погибших моряков. Чаек поэтому не убивают. Смотрю в небо, и всякая чертовщина в голову лезет. Если так, думаю, то вот в той чайке летит душа Пашки Чулюгина. И он, наверное, говорит: «Что, брат, вот и встретились. Сколько времени прошло, а кажется, будто вчера. Если бы не проклятый пулемет, мы бы не отстали от вас. И были бы живы сейчас. Ты же сам видел, что мы отстали из-за этого проклятого пулемета. И я и Сашка Гурьянов. Душа его летит вон в той чайке. Ветер упруго бьет ей в грудь, волны едва не достают до крыльев. И от этих пенистых белых брызг дышать легко и свободно. Как будто все небо и все море одно большое легкое. Дышать хорошо, совсем не так, как было тогда, когда Сашка захлебывался кровью и выгибался, потому что не мог вздохнуть ни разу».

И в самом деле, я видел, как Саня рухнул и Чулюгин вытащил его на песок. Берег тогда был усеян черными бушлатами. О потерях редко пишут, потому что их было слишком много в тот день. Об этом помнят те, кто уцелел.

Поднялся, поглядел на гансов и чувствую, что ненависть начинает меня расталкивать в разные стороны. Если бы кто из них поднялся без приказа, всех бы перестрелял. Пускай потом трибунал.

Но гансы сидели тихо. Леха причесался. Скомандовал. Поднялись. Довели.

Хотелось…»

Письмо так и ушло незаконченным. Какая-то команда подняла, видно, Павлика, выбросила из окопа, может быть из землянки или даже из дома. И он сложил и бросил письмо, потому что важно было отправить.

Разгадывая смысл последнего слова, Поленька думала почему-то, что «хотелось» относится к ней, к их отношениям. В глубине души она убеждала себя, что Павлик по-прежнему любит ее и ничто не может воспрепятствовать этой любви. Чем больше думала, тем сильней уверяла себя, что, как бы Павлик ни был рассержен, весточка от нее после столь долгого перерыва принесет ему радость, заставит поразмышлять. И в то же время угадывала смутным, неосознанным, но жестким и точным женским чутьем, понимала: от правильности ее шага зависит многое — не первая встреча, не ответное послание, а вся дальнейшая жизнь.

Свое письмо обдумывала долго. Сочиняла по пути на работу, подшивая бумаги, отвечая на вызовы, на телефонные звонки и остывая после них.

На работу ездила в Тишково вместе с Тоней Лапшенковой, по мужу Морозовой. К новой фамилии Поленька привыкала с трудом. В девичестве они были далеки друг от друга, едва ли не враждовали. Ни статностью, ни красотой Тоня похвалиться не могла, да и откуда им взяться, отец — замухрышка, с лицом как печеное яблоко. Мать росточком с него, вечно, как уточка, переваливалась с боку на бок. И Тонька в нее удалась. Даже глаза чудного вишневого оттенка не так чтобы замечались на худом носатом лице. Словом, никак бог не наградил, а ни в чем она не признавала Поленькиного первенства. Держалась так, будто счастье загребала лопатой, будто не она сама, а Поленька должна была добиваться ее расположения, искать дружбы.

Теперь со счетами было покончено и обе словно бы молча радовались, что не надо чинить друг другу препятствий, а после их преодолевать. Почувствовали необходимость общения и так сдружились, водой не разольешь.

Жила Тоня ближе к станции, и Поленька часто забегала за ней по пути на работу. Утром в темноте бежать вдвоем было веселей.

Завод в Тишкове не был даже затронут бомбами и снарядами, работал на полную мощность, и сюда стекалось все трудоспособное население. Поленьку взяли в канцелярию, и она, быстро продвинувшись, стала секретаршей директора. Промесив полкилометра грязи до проходной, она быстро переодевалась, меняла обувку и входила в приемную в таком сиянии всех своих достоинств, что кругом ахали. Никогда раньше она не слышала столько комплиментов от начальства. Даже почерк у нее оказался красивым.

— Может ли человек быть еще совершеннее? — говорил директор, и Поленька отвечала ему сияющей улыбкой.

Пришедшая к ней уверенность в работе, в людях, в себе помогала трезво и точно отыскивать пути-дороги в непролазных семейных неурядицах. В один момент она было надумала съездить на Брянщину — родину Павлика, узнать, что сталось с Лужками. Но едва такая мысль родилась, как стыд жарким полымем схватил лицо, ожег туманом глаза, и она поняла по внутреннему своему ощущению, что такой путь к примирению для нее закрыт.

Обдумывая письмо Павлику, она порвала несколько листков, где просила прощения, и, наконец, нащупав, как ей показалось, верный тон, написала своим красивым почерком просто и прямо: «Здравствуй, Павлик».

Так, будто ничего не произошло.

Салюты в Москве гремели каждую неделю, иногда по два дня подряд. Поленьке довелось их видеть в самой столице, и теперь она замирала, слушая из репродуктора залпы. Двадцать залпов из двухсот двадцати четырех орудий. А если из трехсот, то это целый праздник. Весь городок слушал.

Весь городок — так было привычней думать, но и десятой части народу не осталось в Сосновке. Многие осели в Тишкове. Несмотря на то что и там дома побило, все же маленькое Тишково вмещало сейчас больше людей, чем наполовину сожженная Сосновка. Тех, что остались, знали наперечет. Когда погиб в Белоруссии при взятии Лепеля Степка Парамонов, известный на всю округу футболист, их одноклассник, Тоня прибежала к Поленьке с этим известием. И они обе просидели молча на кухне, не зажигая огня. Поленька восприняла эту весть с укрепившейся за войну привычкой. Не так, как первое время ужасалась бы: «Ах, это тот, который…» Теперь только болью сжимало сердце, и она молчала отрешенно, глядела прямо перед собой, не разжимая губ, пока приступ не проходил.

Война, несмотря на победы, собирала страшную жатву. Пришли похоронки к Губиным, Самопаловым. Получил извещение о сыне и старик профессор Барабаш, ходячая достопримечательность Сосновки. А Витька Алаторцев, которого Поленька едва замечала мальчишкой, на два года младше был, стал Героем Советского Союза. По этому поводу митинг собирали в школе, прилепили на стену газетный Витькин портрет. А когда сам герой заявился на два дня, к Алаторцевым набилось во двор едва не полгородка.

Потом у Поленьки на глазах привезли Саню Челкашина. Хоть и молились бабы в поселке за жизнь тех, кто воевал, а уж так, как Саня Челкашин жить остался, лучше помереть. Год по госпиталям валялся, у самых лучших профессоров был. Но какой профессор вернет руки, ноги, лицо. Как привезли, так и увезли. В доме будто пожар прошелся — все враз почернели, даже братья-малолетки. Уж о старухе Челкашиной и говорить нечего, хотя какая старуха — сорок пять. А теперь ни дать ни взять древняя бабка. Еще бы: и мужа схоронила в первые дни войны, и вот сына теперь довелось увидеть.

«Как там Павлик?» — подумала Поленька. Еще раз вспомнила, когда приковылял Лапшенков, брат Тони Морозовой. Весь прошитый насквозь, живого места нет. Лицо в синих оспинах, однако глаза целы. Худой, аж светится.

— Ничего, — сказал он в первый день, когда Поленька прибегала к Морозовым. — Ничего! Были бы кости, а мясо нарастет.

Нарастало, однако, медленно. Прошло уже полгода, он все за стенку держался. Зимой попробовал воды донести и не смог. Поленька увидела, подмогла, и ведро дотащила, и самого довела в обнимку.

— Ты же как лось, вон какой огромный, чего силы-то нету? — говорила она, весельем подбадривая его. Что скрывать, когда видно было, парень шел через силу.

У Леньки дернулись изъеденные синими оспинами скулы.

— Были бы кости, а мясо нарастет, — выдавил он.

— Чтой-то мало нарастает!

Он принял игру.

— А во мне железа знаешь сколько? И в печенке и в селезенке, где только нет.

— Я вот чувствую по обхвату, железный ты человек. Печенка-селезенка куда ни шло. Надо, чтобы все другое было в порядке, — озорно продолжала она.

— Другое в порядке, — выговорил он.

Поленька взглянула на него. И по тону, и по выражению — ну молодой конь. А начали спускаться под гору, зашатался. Поленька крепче прижала Лапшенкова. «Чего молочу, чего молочу? — с испугом и стыдом подумала она. — Совсем задубела на войне проклятой. Парень едва дышит, а я об этом».

— Давай ведро, — попросил Лапшенков.

— Иди, иди! — бодро прикрикнула она. — Поправишься, разочтемся. Водичкой, конечно.

На ровном месте бодрее пошел Лапшенков. «Может, так и надо? — продолжала думать Поленька о своей выходке. — Вот, ведро попросил».

С этого дня, с этого ведерка присушила она Лапшенкова. Каждый день стал являться. В синем довоенном костюме, который болтался как на вешалке, прямой, с просительным взглядом глубоко запавших глаз.

— Леша! — говорила она таким тоном, будто выговаривала маленькому мальчику. — Я же замужем.

Лапшенков молчал, а Поленька думала, что скоро будет неловко говорить про замужество. Да и сам Лапшенков наверняка многое знает. Павлик не ответил ни на первое письмо, ни на третье, в котором она уже не притворялась, не выдерживала марку, а писала все как есть, только уговаривала сохранить семью. Сама сознавая при этом, что никакой семьи слепить не успела. Она почему-то в мыслях не допускала, что Павлик может числить за ней всерьез что-нибудь еще, кроме случая с Вихляем, внимать расплескавшейся молве. И приход Лапшенкова пугал ее вовсе не потому, что она считала его влюбленность и неуклюжие ухаживания новым своим грехом. Жаждущий, неистовый и жалкий взгляд его был ей неприятен. В мужчинах она ценила спокойствие и уверенность.

Рядом с Лапшенковым она не чувствовала, что красива и молода. Лапшенков был моложе. Она надеялась исключительно на свое старшинство, опытность и всеми силами старалась довести это до его сознания, но результат получился обратный. Он стал бояться ее потерять и готов был на любые унижения, лишь бы оказаться с ней.

Некоторое время она терпела эту молчаливую страсть, потом стала гнать Лапшенкова. Но он приходил снова, стоял у калитки, трепался по часу с каждым проходящим, а она видела это из окна и сгорала от стыда.

В конце концов им с Тоней удалось женить его, и Поленька даже была на свадьбе. В разгар торжества, под грохот музыки Лапшенков приблизился к ней с бокалом вина и сказал:

— Поленька, если ты захочешь… — Вино расплескалось, и он стукнул бокалом о подоконник. — Если только… — продолжал он.

— Зачем ты мне нужен, — ответила Поленька, и губы ее задрожали.

Только задрожали они после того, как она ответила с равнодушием. Потом повернулась и ушла. Оделась и незаметно выскользнула домой. Вот тогда ее стены услышали такие рыдания, такой душераздирающий вой, какого им еще не доводилось слышать. Поленька билась головой о подушку, о никелированные прутья кровати, пыталась, тоскуя, понять, в чем же она виновата? За что ее казнить так?

Но кто же ее казнил? Ее любили, ей досаждали любовью. Павлик был далеко. Война шла на убыль. Казалось, в окружающем воздухе была разлита праздничность. Об этом не говорили, это ощущалось во взглядах и в настроении людей. Со дня на день ждали победы.

8

Отворивши дверь, Тоня стала на пороге, потом прошла, как ненормальная, через комнату, обняла Поленьку и вдруг заревела в голос:

— Кончилась… Колька мой жив.

— Чего? — пытала Поленька, остолбенев и боясь думать о том, что само напрашивалось. — Чего кончилось?

— Война-а-а… — плакала Тоня, мешая радость со слезами. — Колька живой.

И хотя Поленька знала, что Колька Морозов долго не писал и вообще не больно баловал письмами свою Антонину, однако же не было и похоронки, а значит, жив.

«И Павлик жив, — подумала Поленька. — Однако не пишет и не приедет, а приедет… Что?» Она обнаружила вдруг, что война как-то склеивала, держала надежду. А теперь надежда стала исчезать. Конец войны как бы подвел страшную черту.

Чувствуя, что подкрадывается, идет черное липкое смятение, Поленька резко отстранила Тоню, гаркнула хрипло, потеряв голос:

— Радоваться надо.

— Я радую-у-усь… — ревела Тоня.

Вся Сосновка вышла на улицы. Поленька поняла это по шуму за окнами, на который сперва не обратила внимания. А когда они с Тоней выбежали — всюду был народ, играла музыка, начали вывешивать флаги.

Люди плакали, целовались, смеялись. И нигде не было видно между веселящимся народом скорбных лиц тех, кто считал потери, обливаясь слезами (видно, не выходили из домов), кто, вроде Поленьки, не знал, поправится жизнь или будет прозябать в потемках до скончания дней… Через какое горе ни пришлось пройти, а жизнь славила жизнь.

К вечеру, однако, городок опустел. У Тони, а через нее и у Поленьки был такой накал чувств, что они, обнаружив запустение в Сосновке, подались на завод. Но в поезде — ехать было остановку, — по мере того как откровеннее радовалась и светилась счастьем Тоня, чувства другие, тоскливые и тягостные, все больше захватывали Поленьку.

Перед заводом площадь была запружена народом. Вот куда девалось население Сосновки. Играл оркестр. Военных, какие случились в толпе, стали качать, и они, блестя сапогами, звеня медалями, взлетали вверх.

Первое время Тоня держалась за Поленьку, потом их разъединили. Они не успели и взглянуть друг на друга. Кругом был мир какой-то всеобщей любви, доброты, всеобщего веселья. Любили и Поленьку, ее брали за руки, тянули в круг. Но она высвобождала пальцы, уходила в другую незнакомую толпу, попадала в новые водовороты, стремясь в этом вихре криков и слез остаться в одиночестве. Отчаяние все больше овладевало ею. Она начала выбираться прочь из толпы, на сыпавшиеся со всех сторон предложения оглядывалась зло, как ведьма с распущенными волосами, сверкая глазами. И сама себя чувствовала ведьмой. Будь силы, поднялась бы на метле в синее темное небо, чтобы оттуда, издалека, из льдистого холода звезд, глядеть на земное веселье.

Отшумел праздничный май, жаром полыхнул июнь, обычно деловая строгая пора. Однако на этот раз праздников было больше. Что ни день, где-то гуляли. Поленька как-то пообвыклась и принимала приглашения. Семка Королев вернулся, она шла к Королевым, потому что звали. Кузьма Иванович Кочетков припожаловал, полный кавалер, весь седой, а с лицом крепким, будто натертым красным кирпичом. И Кузьму Ивановича уважила Поленька, целый день помогала хозяйке. Сама, почитай, праздник организовала. Только чужой был праздник. Своего не дождалась.

В разгаре лета воротился в Сосновку Колька Морозов. Этот не мог без вывертов. Привез собаку и двух друзей. Огромная овчарка с какой-то прямо не собачьей мощью и львиными складками-морщинами у глаз наводила ужас на Тоню.

— Быка задерет, — говорила она мужу, чуть не плача. — Ты уж меня не оставляй одну.

— Добрый он, — говаривал Колька снисходительно, похлопывая пса и поглядывая на жену. — С нами на батарее жил. Не боялся выстрелов, бомб. То спит, то лежит рядом. И глаза умные, будто спрашивает: «Чем пособить?» Славный пес, только вот имечко у него, ктой-то сподобил. Ну да ладно! Геринг, лежать…

Насмотревшись на чужое счастье, Поленька тайком ездила на Белорусский вокзал, в надежде встретить Павлика. Увидев на перроне громаду народа, поняла бесполезность своей затеи, но простояла много часов кряду. Через несколько дней собралась было ехать опять, но зашедший на огонек Мишка Чернухин дал ее мыслям другое направление.

По привычке Поленька принялась накрывать на стол и выставила четвертинку. Будь какое-нибудь лучшее вино, она бы и его выставила, слишком уж необычно выглядел Чернухин. День Победы как будто встряхнул его, показал великую полезность того солдатского дела, которое ему выпало. Не инвалидом с культяшкой, а героем был Чернуха все эти дни. На Мишке был светлый коверкотовый костюм; протез, который он долго обнашивал, казалось, сросся с ним и не жал. Черная легкая трость помогала ему держаться уверенно и прямо, ряд медалей блестел на груди косым лучом.

— Ну, Мишка! — сказала Поленька. — Вот видишь, какой молодец. Выпьем за твою победу.

Она хотела сказать, что имеет в виду не только окончание войны, но и его победу над собой. Однако не успела сразу, а потом раздумала, уж больно сложной показалась мысль.

Чернуха выпил рюмку, но больше наливать не стал и, собравшись с духом, сообщил о письме, полученном от Павлика. Приезжать Павлик домой не собирался, укатил к себе на Брянщину и, по всей видимости, с Поленькой жить не думал. Во всяком случае, просил это довести до ее сведения.

Поленька отреагировала сразу, словно была давно готова к этому. Только зеленые глаза ее раскрылись, полыхнули жаром, а потом сузились, стали маленькими щелками, точно она боялась пропустить бьющий от окон свет.

— Ну хорошо же, — сказала она. — Ну ладно. Знаешь, Миша, оставайся сегодня у меня.

Чернуха остолбенел… У него был вид человека, внезапно открывшего клад и не знавшего, что с ним делать. Так, по крайней мере, показалось Поленьке, пока она со спокойным видом разглядывала его. Это Чернуха должен был нервничать, бояться, радоваться. Она не боялась и не радовалась, а только смотрела, думала, сопоставляла.

— Я не прошу многого, — говорила Поленька тихим голосом. — Я плохая жена и не собираюсь замуж. Я хочу, чтобы ты был моим любовником сегодня, завтра, когда не знаю еще…

К счастью, Чернуха поднялся, побледневший как полотно, опершись на трость, произнес с твердостью, как будто выговаривал давно решенное для себя:

— Благодарю, Поленька, нет! Не будь ты женой товарища, все бы положил, наплевать мне, что у тебя было, что говорят и что еще скажут. Босиком бы побежал. Без ног, на руках. Все бы сделал. Но переступить через это не могу.

— Спасибо, Миша, — с печалью сказала Поленька, следя за ним и понимая, что он уходит из ее дома в последний раз. — Если у тебя когда-нибудь будет дочь, пожалей ее и не слишком строго суди. У дочерей трудные судьбы.

Хотя смотрела Поленька печально и говорила грустным тоном, в глубине души она не чувствовала ни печали, ни грусти. Едва за Михаилом закрылась со стуком дверь, она вскочила и заметалась по комнате.

— Ну ладно! — говорила она вслух, в беспорядке переставляя мебель, отшвыривая стулья, которые попадались на пути. — Ну спасибо. Освободил! Мог бы сделать это благороднее. Погоди же, теперь все задрожат, все удивятся.

И ей хотелось, чтобы все дрожали, удивлялись и завидовали отныне ей. Счастье Тони Морозовой? Дура была она, когда думала, что ей достаточно тихого семейного болотца и пьяненького мужа, воображающего себя героем. Теперь наконец перед ней открылась дорога. В силах своих, в красоте и в праве она была уверена. Теперь она знала, чего добивалась и к чему шла. Несколько минут спустя уже с жестокой радостью думала о том, как хорошо, что Павлик не приехал. Потому что, окажись он рядом, все терзания и неудовлетворенность начались бы для нее сначала.

«Ты еще приедешь! — говорила она, думая о Павлике. — Поглядишь сюда, на дом. И заплатишь полной мерой…» Что будет «полной мерой», Поленька не договаривала даже для себя, охваченная мстительным чувством, ибо любая конкретно обдуманная месть ей казалась малой.

Постепенно в ней крепло чувство, что начнется теперь жизнь новая, к которой она была уготована с рождения; в этой новой жизни должна быть обращенная к ней всеобщая любовь и восхищение, все то, чего раньше она лишала себя, — подарки, наряды, счастье.

Долго она сдерживала себя, уступая какому-то незримому давлению обычаев, нравов, чужого мнения. Теперь вдруг с легкостью обнаружила, что никакого давления в самом-то деле не было, она выдумала его. У нее возникло чувство, будто она долго спешила куда-то, тащилась в непогодь. И теперь, сбросив прежние одежды и облачившись в новые, застыла, освобожденная, вольная, на пороге новой жизни. И эта новь нужна была ей для мести.

9

Прошел год, и Павлик появился в тот момент, когда она более всего была готова к этому и лучше вооружена. За ней ухаживал самый таинственный и респектабельный из всех людей, которых она знала до сих пор, — полутурок-полуараб Арсалан по фамилии Малуси.

Арсалан подъезжал за ней на машине, вызывая переполох в соседних домах. Машина у него была иностранная, из трофейных. Называлась красиво: «опель-олимпия». Арсалан был ошеломляюще изящен и вежлив. Познакомил их Бойков Иван Филимонович, начальник Тишковской автобазы, мужчина щедрый, огромного роста, балагур, холостяк, влюбленный в Поленьку. Влюбленность его, впрочем, была скорее платонической и не доставляла Поленьке хлопот.

На одном из званых вечеров у Бойкова появился Арсалан, и Поленьку как громом поразило. Сладко заныло под сердцем от страха и предчувствия безошибочности выбора. Хозяин, еще более располневший за лето, спешил, раскрыв объятия, встретить гостя. В передней они долго целовались.

— Фронтовой друг! — сказал Бойков, хотя Поленька точно знала, что на фронте Иван Филимонович не был по причине больной печени.

В доме Бойкова собралось человек пятнадцать. Арсалан весь вечер сыпал анекдотами и поднимал тосты, распуская улыбку и нагибая голову, точно прячась в окопе за громадой душистых, пропахших табаком усов.

Поленька хохотала, Иван Филимонович старался запомнить анекдоты, пересказывал вслух и тотчас забывал. Арсалан смотрел на Поленьку из своего окопа, словно изучал. Она смеялась ему в глаза, не пугая, однако, вызовом. Давно по одному виду мужчины она научилась точно угадывать, какая женщина ему нужна. У нее был дар. Скромная? Пожалуйста. Грустная, возвышенная душа? Нет ничего проще! Опытная, знающая толк в любви? На любителя, причем редкого. Этот искал чистоту и наивность. Такая роль была прямо создана для Поленьки.

Арсалан удивился, когда она согласилась заехать к нему по пути домой на его же машине. Она чувствовала это изумление в подрагивании пальцев на руке, в наклоне головы, сиянии усов. Он не мог поверить своей удаче и решал, очевидно, загадку, кто же перед ним — куртизанка или святая наивность? Поленька собиралась доказать ему последнее.

Дом Арсалана был огромен и пуст. Она поднялась на крыльцо, ступила в комнаты. Арсалан включил свет, и ночь непроглядной черной завесой прилипла к окнам.

— Загоню машину в гараж, — сказал Арсалан.

— Да, пожалуйста, — тотчас отозвалась она, сделав вид, что не понимает смысла сказанных слов.

Арсалан исчез. Поленька осталась в одиночестве. Как любила она эти мгновения! Все впереди, но конец известен, выбор сделан. И ей предстоит восхитительно уступать, дарить счастье, задабривать обманутого победителя. Обманутого, потому что победителем окажется она.

«Ах, — говорили некоторые, — беда женщины в том, что она всегда ждет и первое слово за мужчиной». Как она презирала такие разговоры. Ведь если, считала Поленька, отнять у женщины это ожидание, ощущение зависимости, незащищенности и точный расчет, если отнять все это, исчезнет главная прелесть ее бытия.

— Не надо мне равноправия, — обычно говорила она в подобных случаях, смеясь. — Хочу волноваться, хочу ждать, хочу, чтоб меня добивались.

Больше всего в жизни ее интересовала любовь. В часы одиночества ей казалось иногда, что любовные дела можно и должно упростить. Но она много раз убеждалась, что была неправа: тогда бы исчезло это восхитительное ожидание.

Арсалан вернулся, начал с деловым сосредоточенным видом хлопотать возле кофе. Поленька несколько раз говорила из дальнего угла комнаты: «Мне пора!» — после чего Арсалан начинал суетиться еще деловитей и сосредоточенней. Но дело не двигалось, а время шло к полуночи. В конце концов Арсалан, бросив кофе, вернулся к ней.

Разглядывая темень в окнах и думая о предстоящем, Поленька больше всего боялась, что он будет неловок в обращении, как некоторые прежние знакомые, и поэтому помогала ему ласковым словом, жестом, улыбкой. Но волнения оказались напрасными, он ничем не обманул ее ожиданий. И она, оттого что планы и чаяния сбылись, сделалась совершенно счастливой.

Не зря была она с Арсаланом особенно бережлива и нежна. Он прочно сохранил убеждение, что встретил женщину робкую, не знающую толком жизни. Поленька не раз убеждалась в подобной безграничной наивности мужчин. Арсалан не был исключением. Женщины сделали его циником, и Поленька знала, в чем ее оружие. Оттого-то он и был уверен в невинности ее помыслов. Он добивался своего, шел напролом, не подозревая, как тонко и умно вела она, а он покорно и послушно шел за ней и делал то, что она хотела.

И когда потом машина Арсалана день за днем стала подъезжать к ее дому, возбуждая у соседей недоумение, зависть либо нечто иное, это был не счастливый случай, не дар судьбы, а только лишь результат того, что она показала себя такой, какой он хотел ее видеть.

У нее всегда выходило так: стоило немного разрядиться обстановке, наладиться настроению, как что-то новое появлялось и разламывало ее судьбу.

Она сделалась совершенно довольною, после того как личные, а в ее понимании прежде всего любовные, дела пошли на поправку. И вдруг появился Павлик.

Весть эту принесла Тоня Морозова. Еще не заходя во двор, она крикнула:

— Павлик приехал!

Если бы не было Арсалана, всей этой горячности, новой возникшей надежды, с ней бы, точно, случился сердечный приступ. Поленька откинулась, глядя на Тоню, потом сообразила, что стоит в раскрытом халате, простоволосая перед распахнутой дверью и ее можно увидеть с улицы.

Опомнившись, произнесла только одно слово:

— Господи…

Первым ее побуждением было бросить дом как есть, побежать к нему, обнять, повиснув на плечах, крикнуть: «Прости!» Это слово жило в ней несколько лет. Но она понимала все это время, что такого простого исхода быть не может и от того, как они встретятся, какие слова скажут друг другу, зависят их отношения в дальнейшем.

— Вот! — она хотела сказать «вот и стряслось», но произнесла только «вот» и вошла в дом.

Заметив мусор на полу и старую скатерть, она вдруг лихорадочно принялась наводить порядок, чтобы успеть в оставшиеся считанные минуты принять мужа… мужа?.. мужа… Скинув платье и оставшись в рубашке, вымыла пол. Потом спохватилась и, бросив дом, занялась собой, навела такую красоту, что сама несколько минут ошеломленно глядела в зеркало, раздумывая в это же самое время, как поступать дальше. Главное был Павлик, остальное надлежало распутывать потом.

Прибрав постель, смахнув пыль на шкафу, серванте, трюмо, она нарезала цветов в сгущавшейся темноте. Выставив на парчовую скатерть букет белых хризантем, принялась ждать, каждую минуту вскакивая, что-то поправляя, убирая, замечая острым отстраненным зрением лишние детали, нарушавшие порядок.

К стеклам окон прилипла темнота, часы пробили полночь. Поленька изумленно подняла брови. Сознание, что Павлик не придет, обрушилось и ошеломило ее как-то внезапно, разом вытеснив обиду и прочие чувства. Она напряглась, как стальная пружина, хотя у нее едва хватило сил дотащиться до кровати. Упав на постель и смяв кружева, она уставилась сухими глазами на половицы, которые перед тем тщательно мыла, и стала глядеть, узнавая знакомые зазубрины, щели между крашеными досками, забитые грязью, вымоченной, высушенной, спрессованной в камень.

Страшная минута, которую она все годы, с момента смерти Вихляя, гнала от себя, пришла впервые неодолимо. И она вспомнила все: прощание с Вихляем, молчание Павлика, любовь Лапшенкова, его мольбы и потом свадьбу, надушенные прокуренные усы Арсалана, «опель-олимпию», смех Бойкова, при котором его огромное тело тряслось, будто готовилось взорваться.

— Ах ты гад! — произнесла она, думая о Павлике. — Ну и гад.

Все-таки она зря сетовала на судьбу и невезучесть. Появись в тот момент Арсалан, его визит оказался бы последним. Обдумав за ночь свою жизнь, Поленька представила все, что люди могли рассказать Павлику о Лапшенкове и лимузине Арсалана, о вечерах у Бойкова, который, кстати, ночевал вместе с Арсаланом в ее доме. Могли рассказать с преувеличениями, что легко вырастают из брошенного вскользь намека, взгляда и даже молчания. Но, несмотря на это, она твердо решила добиться встречи.

На другой день пришла к Чернухе, где остановился Павлик. И спустя пять лет увидела его.

Он показался меньше ростом, чем она думала. Чернуха на протезе и то был выше. Но чем ближе подходил Павлик, тем больше она узнавала его. Как в обмороке видела плывущие перед глазами знакомые черты, с которыми сжилась в разлуке больше, чем в недолгом супружестве, и в то же время в привычном облике проступал совсем другой человек, незнакомый и непонятный. Спросил коротко:

— Ты?

И она не могла потом вспомнить, что остановило ее, взгляд ли его потемневших глаз, странное выражение лица или звук голоса, показавшийся ей отчужденным. Но она не бросилась к нему, не обняла, не расцеловала, не расплакалась. Стояла и старалась унять бившую ее дрожь.

— Я из суда, — сказал Павлик. — Там с сорок первого года лежит твое заявление о разводе. Сегодня я написал свое.

К ней вернулся дар речи.

— Никаких разводов! — сказала она, проходя в дом. — Во всяком случае, никаких разговоров о разводе сегодня.

Пока она шла в дом Чернухина, поднималась на ступеньки, оглядывала комнаты, в которых не была с детских лет, в ее мозгу происходила напряженная работа, что-то все время щелкало и замыкалось, неслось вихрем, закручивалось, и она старалась устоять, напустить на себя беспечный вид. Ее не выгнали сразу, с первых слов, и это было главное. Постепенно она обрела способность размышлять.

Комната, в которой она видела когда-то маленького Мишу Чернухина, была словно разрушена взрывом — обои содраны, мебель переломана, но стены целы. Так он теперь жил. Она тотчас поняла, что сказать Павлику.

— Ты был в Лужках? — спросила она, обернувшись, и глаза ее наполнились слезами. — Что там?

— Лужков нет, — произнес он после некоторого молчания. — То есть нету тех Лужков, которые ты знала. Стоят новые срубы, в них живут в большинстве другие, незнакомые люди.

Поленька хотела спросить: «А наши?» — и побоялась. Павлик спокойно глядел на нее, но она боялась спросить.

— На месте нашего дома пепелище, — помолчав, произнес он. — И никто восстанавливать не стал.

Она хотела снова спросить его, но удержалась. Павлик словно угадывал ее желания и с бесстрастным, окаменевшим выражением ронял тяжкие слова:

— Отца убили в первый день, как пришли немцы. Он собирался выпустить лошадей из конюшни, и его убили. Мать сгорела вместе с Васильком. Помнишь Василька? Их согнали со всей деревни, баб с детишками, и подожгли. Василек, как их повели, уговаривал «дядю» не расстреливать, отпустить, обещал показать хорошие земляничные места. «Дядя» отвечал «яволь». Так они разговаривали на разных языках. Их довели-таки до сарая, заперли всех и подожгли. Когда Василек понял, что их будут жечь, заснул. «Яволь», тот, которому он обещал показать земляничные места, запомнил, отыскал в сарае и застрелил спящего. Смилостивился.

Чернуха разбил стакан.

— Хватит, Павлик! — крикнул он. — Ну чего ты? Чего!

С Павликом и впрямь делалось что-то ненормальное. Зубы, обнаженные в злой улыбке, скрипнули, сухие колючие глаза наполнились слезами, скулы побелели.

— Откуда знают-то? — крикнула Поленька, повинуясь извечному женскому стремлению успокоить чужую боль. — Может, не так было? Откуда свидетели?

Павлик закурил, затянулся, проглотив половину папиросы. Обронил:

— Нашлись. Изуверство во вселенских масштабах никогда не обходится без свидетелей. Спаслась Фрося, девчонка. Бабы в дыму выломали какую-то доску, только ее и выпихнули. Остальные сгорели. Помнишь, Василек спрашивал тебя: «…а что там, на краю земли?»

Павлик наконец овладел собой. Поленька так и впилась глазами в его лицо. Неужели, сказав «помнишь», он не подумал о ней, о том, как она была в деревне, о своих ухаживаниях, о счастье, в котором признавался без конца?

«А ты помнишь?» — кричал ее взгляд.

Нет, он говорил так, будто «их» прошлого не существовало вовсе. Сломав несколько спичек, Павлик подошел к печке, вытащил уголек, покатал в ладонях, закурил снова и как будто пришел в себя.

— Если бы я знал тогда, в Крыму, — сказал он, помолчав, — когда вел пленных… всех бы перестрелял.

— Самого бы… судили, — с тоской сказала Поленька.

— А, все равно.

— Нельзя, — сказала она.

— Мне и сейчас все равно, — был ответ.

— Нельзя так думать, — настаивала Поленька. — Не бывает положения, из которого нет выхода. Видишь, даже из горящего дома спаслись.

— В нашем положении нет выхода, — сказал он, прямо взглянув на нее.

— Ну почему? Почему? — закричала Поленька. — Ну, прости! Да! Да! Я виновата. Но прости?..

Она давно запретила себе произносить такие слова, но теперь, в прямом разговоре, мерки оказались иными. Павлик молчал, отвернувшись к окну. Лица его не было видно. Только сутулилась спина и по стеклу расползались клубы дыма.

— Хорошо, — сказала Поленька. — Ты меня не любишь. Но ведь я существую, я ведь тоже человек. А ты живешь, как будто меня нет. Ты даже не был дома.

— Где это «дома»? — крикнул Михаил.

В растерянности поняла она, что и Чернуха наблюдал за ней все это время. Он, кого она считала другом, в чьем расположении была уверена, оказывается, тоже замечал и осуждал ее знакомства. «А-а… — подумала Поленька в бешенстве. — И ты следил? Ты докладывал?»

— Не городи! — крикнул Михаил.

Неведомая сила толкнула Поленьку в грудь. Она выпрямилась.

— Знаешь, Чернуха, — произнесла она зловещим тоном. — К черту, кочергой выгоню тебя из твоего дома. Не суйся, висельник. Я с мужем говорю. Я уйду и не стану вымаливать грехи. И не грех это вовсе. Люди так назвали. От зависти, от старости. А я покуда… сам знаешь. Вережников твой, думаешь, святой, ах держите меня!

Теперь она Павлика называла по фамилии.

— Скажи мне слово, Вережников, уйду и не оглянусь.

— Сейчас метлу дам, — сказал Михаил. — На ней сподручнее.

— Ну, Чернуха, запомни! — весело сказала Поленька. — И я запомню. А что Вережников молчит? Или тебя он назначил адвокатом? Ты его языком молотишь?

Обернувшись, Павлик погасил папиросу.

— Все, Поленька, — обронил он коротко. — Больше говорить не о чем! Я, верно, просил его, думал, не смогу. Да нет же! Прощай, все!

— Все? Неужели все? — проговорила она, отступая, прижимая к губам мокрый от слез платок.

10

Люди были несправедливы к ней, но судьба милостива. Она не отказала Арсалану до разговора с Павликом, а разговор вышел такой, что ее трясло от рыданий, когда она выходила.

Яркий лимузин Арсалана уже стоял у ворот. Арсалан в новом сером костюме поджидал ее.

— Бойков, слушай, ждет, — произнес он с улыбкой.

Он сделал вид, что не замечает слез, и она, еще не справившись с собой, взглянула на него с благодарностью. Спросила в замешательстве:

— Кто?

— Юбилей! — сказал Арсалан, свесив голову из окошка. — Едем, ну?..

Горечь, обида, другие темные чувства потеснились, странно уместившись в ее душе рядом с ощущением удачи, выхода в безвыходном положении.

— А подарки, цветы? — с нерешительностью проговорила она.

— Есть уже. Только садись. Прямо так, лучше не надо. Увезу не только к Бойкову — на край света!

— Увези, — сказала Поленька устало. — Только поскорей.

Глядя на летящую навстречу автомобилю дорогу, Поленька продолжала думать о своей удаче. Одной, после разговора с Павликом, ей было бы тяжко. Плакала бы, в истерике билась, прощения вымаливала. И все бесполезно, как она понимает теперь. Чем хуже, что она мчится сейчас с Арсаланом, в красивом платье, с модной прической, в гости? На руках золотое кольцо, перстень с алмазом. Маленькое зернышко, а сверкает. Янтарное ожерелье над глубоким вырезом платья, в зеркальце уверенный взгляд. Попробуй догадайся, из какой бури она выбралась.

Сквозь ветровое стекло светило солнце, нежило теплом лицо и руки. Мимо разворачивались поля со стогами убранной соломы, одинокие березы с кучами галок на макушках, бегущие мимо столбы электролиний, дома с ребятишками, курами, собаками. Кто скажет, что брошенная жена? Что несчастна? Ничего подобного! Ей не удастся убедить в этом целую толпу народа и прежде всего себя.

У Бойкова она была весела и спокойна, запретив себе думать о неприятностях в этот вечер, и в другой, и в последующие дни.

Долгое время Павлик не попадался ей на глаза. Она не знала даже, что он уезжал. Известно стало, когда вернулся, и не один. Вместе с ним приехала женщина с бледным широким лицом, невзрачная, словно напуганная. Будучи моложе Поленьки, она выглядела лет на десять хуже. Поленька прозвала ее «чучелом».

Женщину звали Фрося, была она та самая девчонка из Лужков, которую сельчане вытолкнули из горящего сарая. Она не сильно пострадала, только шея и левая рука остались на всю жизнь обожженными.

В родной деревне Павлик работал механизатором, с весны до осени, пахал, сеял, но жить дальше не смог, слишком сильна была память о погибших. Когда убрали урожай и белые мухи стали кружиться над мерзлыми вспаханными полями, решил Павлик с маху, как все решал в жизни: взял и уехал. На станции в избушке, сложенной из шпал, работавшая стрелочницей Фрося поила его кипятком и угощала колотым сахаром. Прибыльным оказался, однако, тот сахарок.

Вернувшись в Сосновку, Павлик взялся за свою довоенную профессию, стал строителем. А когда на базе Соломихинской МТС организовали машиноиспытательную станцию, пошел туда механиком. Фрося устроилась работать в Тишковское ателье, и скоро распространился слух, будто портниха объявилась, каких поискать.

Эти сведения Поленька накапливала из обрывков разных слухов, мнений, разговоров, впрочем нисколько не расстраиваясь и не желая зла никому. Жизнь ее закрутила. Не о чем было жалеть, не в чем сомневаться.

Каждый вечер недалеко от проходной останавливался «опель-олимпия», и Поленька, стуча каблучками, в модном крепдешиновом платье, с золотыми серьгами в ушах, сбегала по каменным ступеням. Арсалан подарил ей золотые часики в виде медальона, который теперь висел у нее на цепочке над грудью. Цепочка была такой тонкой работы, что, собранная в середине ладошки, выглядела чуть больше яблочного зернышка. Золотой циферблат прикрывался изумрудным камнем. Изумруд был расколот пополам, но часы ходили. Поленьке очень нравился медальон.

Дача, куда Арсалан привез ее в самый первый раз, принадлежала Бойкову, и скоро Поленька стала считать ее своей, так часто они собирались там и ночевали. У Поленьки, вернее, у Арсалана была своя комнатка. Вся дачка — двухэтажный финский домик — стояла в тени высоких елей. В Поленькиной комнате, обшитой узкими досками, было маленькое игрушечное окошко с тонкой рамой. Когда Поленька глядела на эту раму, у нее возникало такое чувство, будто детство продолжается, продолжается игра и каждый новый день обещает быть лучше прежнего, сулит новые сюрпризы.

Участок вокруг дачки был сырой, хотя и располагался на возвышении. Но еще выше находился другой лесной массив, откуда стекали дождевые и подземные воды. Дремучие ели слабо пропускали солнечные лучи, потому летом даже в жаркую пору здесь было прохладно. Зато в двух шагах от забора, под обрывом, утыканным ласточкиными гнездами, начинался восхитительный речной плес. И на теплом песке можно было нежиться сколько угодно и согреваться, набирая тепло, утерянное в сыром сумраке бойковской дачи.

— Жизнь прекрасна и удивительна! — говорил Бойков.

Он по-прежнему хохотал так, будто готов был взорваться. Мог часами говорить о женщинах, но Поленька заметила, женщины от него бежали одна за другой, что, впрочем, не уменьшало его жизнерадостности. Он не любил купаться, но с удовольствием лежал на пляже, грея свое огромное розовое тело, покрытое редким белым волосом.

Арсалан, худой, черный, тоже набирался тепла в горячем песке, потом бежал к воде, размахивая руками, окунался и мчался обратно со странным на лице выражением испуга и одновременно озорства.

— Ух, холодно! — говорил он и долго лежал неподвижно, дожидаясь, пока пройдет озноб.

Наблюдая за Арсаланом, Поленька про себя удивлялась тому, что голый он выглядел слабым и неловким, в костюме же казался представительным, элегантным, а машину водил с таким изяществом, что у Поленьки иногда захватывало дух.

Оба — Бойков и Арсалан — и в сотую долю не наслаждались купанием так, как она. Раздевались торопливо, некрасиво, с какими-то вечными ухмылками и ужимками. Мужчины вообще, она убедилась, и одевались и раздевались некрасиво. Для нее же выход на пляж был целым событием.

Не будь там никого, она бы все равно гордилась собой, своими бедрами, коленками, тонкой талией. От каждого прикосновения ветерка она чувствовала, что становится прекрасней. Оттого ей приятно было бывать на пляже, приятно обнажение. И если временами она начинала ощущать свою слишком сильную зависимость от Арсалана, то, приходя на пляж, полностью освобождалась от этого чувства.

Побыв на солнце, Бойков обязательно жаловался потом на головную боль и давление. Но у реки обставлял свое пребывание со всевозможными удобствами. Вдавив в полотенце янтарно просвечивающуюся бутылку коньяка и крошечные рюмки, поучал:

— Пить коньяк стаканами — это профанация. Надо пить маленькими порциями, через каждые пять минут. И причем без закуски.

К зиме Арсалан подарил ей обещанную беличью шубу. Начал ни с того ни с сего ревновать ее к летчику, которого она видела лишь однажды. Однако она не спешила убеждать Арсалана в своей неизменной любви. Он был из тех людей, которые не приемлют спокойной жизни. Ревнуя, был ласков и щедр; едва перестав ревновать, становился самоуверенным и наглым. Впрочем, укротить его не составляло до поры до времени особых трудов.

В текучем своем празднике и веселье Поленька не обратила внимания на то, что горсовет выделил Павлику половину ее участка, за зиму был построен дом, вернее, невзрачная халупа с непомерно большими окнами. Нельзя сказать, чтобы Поленьку не кольнул этот неожиданный вариант. Но она больше жила на даче у Бойкова и начинала серьезно подумывать о продаже собственного дома. В таких условиях даже вселение Павлика и необходимость созерцания чужой избы на участке не выглядели чересчур обременительными. Участок все равно был пуст и велик. Поленька даже не пошла отстаивать свои права в горсовет. Хотела, правда, послать Арсалана с протестом, но передумала. Вспомнила сорок первый год, Вихляя, мало ли что могли наговорить. Самой сражаться было лень, она уверила себя, что проживет здесь недолго. Искала даже покупателей и торговалась с ними. Но для такого серьезного дела нужно время, а времени было жаль. Она уже не могла жить как-то иначе, не быть куда-то званой, не блистать, не ловить восхищенные взгляды.

Иногда, глядя через окно на невзрачное жилище Павлика, она упивалась окрыляющим мстительным чувством превосходства над ним, благополучия, довольства.

Встречая Павлика, когда тот, по обыкновению усталый, грязный, в кирзовых сапогах, возвращался с работы, Поленька изредка останавливалась и заговаривала с ним, весело приветствовала:

— Как живешь?

Замечала, что Павлик смущается своего вида, промасленной телогрейки, залатанной рубахи, сбитых рук. Стоял перед ней худ, небрит и бледен, несмотря на загар, сощуривал глаза:

— Хорошо…

Отвечал с таким неуверенным выражением, точно в десятый, тысячный раз приценивался и обдумывал: а что было бы, останься она с ним? Так же, как Поленька все время мысленно возвращалась: если бы… Она ощущала себя красивой, нарядной и очень старалась, чтобы он это почувствовал. Глядела на него со снисходительностью, но чаще не прямо в глаза, а после, оглядываясь на его узкую спину, высокую сутуловатую фигуру.

Он шагал, упрямо пыля сапогами или, в дождливую погоду, разбрызгивая грязь. Временами у Поленьки складывалось ощущение, что, прицепи к нему в этот момент соху, он продолжал бы идти так же прямо и неостановимо, разве что сбавил шаг, но принял бы новую нагрузку как должное, не дав себе труда разобраться и понять, что к чему, — так прямолинеен был его мир.

Где уж в этом мире найтись местечку для тонких чувств и любви? Мог ли он понимать или хотя бы раз ощутить этот неподвластный сердцу и разуму магнетизм любви, восхитительную жуть, когда сливаются вместе искренность и торжество, когда обычные слова уже не слова, одинаково прекрасны и голос, и звенящая тишина молчания, когда не видишь, каков цвет глаз, каков наряд, высок ли, строен или толст он, — все это теряет смысл, все, кроме присутствия самого человека, и важнее этого на свете нет ничего.

А как прекрасен мир в эти мгновения! Знал ли об этом когда-нибудь Павлик? С уверенностью Поленька могла думать, что, заведи она подобный разговор, он не понял бы, о чем речь. Разумеется, ничего бы не понял.

Наконец Поленька открыла для себя, как мог Павлик с такой твердостью перенести их разрыв, отказаться от примирения, равнодушно внимать ее слезам в их первую встречу после войны. Суть его поведения, его железной выдержки заключалась не в обиде, как она раньше думала, не в боли обманутых чувств, а, напротив, в полном непонимании любви. А не понимая, можно разве ценить и беречь? Будто лошадь в шорах, он видел только серую в камнях тропу, но не замечал, как цветут цветы, блестит река, шумят деревья. А если замечал и слышал, то, верно, не понимал. Все, что узнавала Поленька, лишь укрепляло ее в этом новом убеждении. Далекими они стали друг другу, не хотела она ничего о нем знать, а все-таки сведения где-то откладывались в памяти, накапливались годами.

Если бы кто-нибудь сказал, будто она желает Павлику зла, Поленька возмутилась бы. Всю жизнь она хотела лишь одного — покаяния, жаждала, чтобы он раскаялся, пожалел о содеянном. Поэтому с готовностью, даже с теплотой она сочувствовала его бедам, а беды замыкались на здоровье, на сердце. Однако к любому его возвышению, к успехам в работе Поленька относилась с опаской.

Так, без особой радости она восприняла весть о том, что Павлика назначили на инженерную должность, хоть у него и не было образования. Он испытывал новую технику для полей, но Поленька быстро разобралась в истинной подоплеке дела. Громко лишь говорилось, в действительности же оставалось как прежде — грязь, пыль, дожди, груды железа и сбитые в кровь руки. Как всегда, если Павлик чем-либо увлекался, то втягивался до крайней степени. Часто из окна, отгибая белый тюль, видела Поленька возле соседней лачуги какие-то грубые железки, остатки машин с растопыренными лапами, а может, не остатки, а, наоборот, основы будущих, зарождающихся. Павлик в той же промасленной телогрейке возился с железками и по воскресеньям.

В клубе на праздник она увидела его в парадном костюме с тремя «Славами» и подивилась своему спокойствию. Костюм болтался на нем как на вешалке. «Недобрал солдат довоенной стати, — размышляла Поленька. — Полный кавалер. А никакого виду». В затрепанной рабочей одежде он выглядел даже лучше, вроде бы крепче, внушительней. Видя, как Павлик возится с железками, Поленька окликала его и кланялась Фросе, с ними была она мила и корректна. Лишь так Павлик мог осознать, что потерял. Она же не согласилась бы возвратиться к прошлому, так удачливо и легко складывалась ее судьба.

Как-то однажды, выйдя из машины Арсалана и растопырив ладошку в знак прощания, она услышала разговор соседок. Говорила Тамарка Свиридова, дочка той самой Мавры Лукиничны, которая до войны восхищалась Поленькой, не пропускала случая, чтобы не одарить яблоком, вишнями, добрым словом. А потом, узнав про Вихляя, кричала на нее возле почты и стучала клюкой. Мавра Лукинична умерла в войну. Теперь Свиридова-младшая, такая же полная, кругленькая, хозяйствовала в доме, у самой было двое.

— Завидую я проституткам, — говорила Свиридова собеседнице, когда Поленька в новой беличьей шубке, хрустя сапожками по выпавшему снегу, шла к дому. — Всегда они веселы, всегда у них хорошее настроение. Это нам страшно, когда мы думаем об их жизни. А им совсем не страшно.

11

Как она поглядела тогда на них, замызганных, неопрятных, уверенных, будто забота о доме и хлопоты, пусть самые большие, могут оправдать потерю всего того, чем славна женщина. А вот она удержала и сохранила женскую суть и очарование. Оттого лишь одним движением бровей, легким капризом могла заставить любую компанию менять планы, а когорту могучих мужчин мчаться на моторах в ночь за цветами, подарками, доставать из-под земли изделия тончайшей работы, чтобы преподнести их, получив в счастливый дар многообещающую улыбку. Чаще всего лишь улыбку.

Подслушанный разговор не стоил того, чтобы о нем вспоминать. Она вошла в пустой дом, но все равно знала, что ее ждут друзья, праздник, казавшийся нескончаемым. И она умела различать его приближающиеся признаки в сплошной завесе дождя, в робких разводах голубеющего неба, во мгле и буре, когда ночной ветер гнул деревья и обламывал сучья. Она умела прятать сложные вопросы даже от самой себя и добиваться радостного душевного лада. Ей нравился торжественный настрой, когда голубое небо было голубым, а белый снег белым. И красные, синие искры солнечных лучей, отражаясь от невидимых льдистых граней, радовали так же сильно и чисто, как в далеком детстве.

Друзьям она была обязана не только весельем, но и новой своей работой. Одно с другим увязывалось как бы играючи, но прочно. Ее сделали секретаршей начальника строительного треста, который объявился в Тишкове и начал разворачивать деятельность. Мебель в приемной начальника была изумительной.

Нельзя сказать, чтобы все обходилось без тревог. Тревога давно поселилась в ее сердце, с тех самых пор, как погиб Вихляй. И не сказать, чтобы не было вопросов, которые мучили ее, заставляли, вместо сна, размышлять по ночам. То, что рядом держался Арсалан, уже не представлялось ей большой удачей, как вначале. Но выбор на поверку оказался невелик. Трусость мужчин, их честолюбие, робость, карьеризм туго завязывались на ее судьбе. И какая бы радушная атмосфера ни царила в компаниях, она оставалась со своими проблемами всегда один на один, как гладиатор. И все же уверенность не покидала ее и была так же сильна, как в двадцать лет.

Только однажды Поленька обнаружила стремительный бег времени. По тому, как преобразилась Сосновка.

На своем привычном пути от дома до станции она и раньше замечала перемены. Улицы вроде бы уплотнились, так много появилось новых домов. На месте бывшего маленького клуба возник большой кинотеатр. Но Поленька уже не ходила туда. На площади у горсовета поставили обелиск в честь погибших на войне — огромную, уходящую ввысь мраморную стрелу. На медных потемневших плитах были выбиты имена. Через несколько фамилий от Вихляя шла Лизка Мельникова. Теперь о ней известно: радистка, партизанка, разведчица; погибла в Брянских лесах, на родине Павлика. Может быть, недалеко от Лужков.

Стрела, уходившая в небо, доставала до облаков и плыла. В первый момент Поленька едва удержалась, чтобы не упасть. Потом она часто останавливалась здесь. Ей казалось, что мальчишкам и девчонкам, пробегавшим мимо, фамилии на медных дощечках ничего не говорили. У них были иные судьбы, и другие имена заставляли их трепетать. Случайно узнала, что именем Лизки Мельниковой назван в школе один пионерский отряд, и порадовалась тому, что была не права. У нее чудом сохранилась фотография Мельниковой. Девушка с косой, в цветастом открытом сарафане. Плечо и шея обнажены, пальцы будто теребили косу и застыли на миг. В памяти Лизка сохранилась смеющейся и озорной. А на фотографии выглядела задумчивой, грустной. «Ничего-то мы не знаем друг о друге, — подумала Поленька. — Мы себя-то не знаем».

Не было года, чтобы на Школьной или на Первомайской улицах, по которым Поленька бегала или ездила с работы домой, не было года, чтобы там не строился какой-либо объект, а значит, не была разворочена земля, раскидана, будто взрывом, осенняя грязь, которую приходилось обходить за версту. Пока рядом со старым магазинчиком строился пять лет универмаг с огромными стеклами, жители, так думала Поленька, судя по себе, давно привыкли к нему, и в торжественный момент открытия осталось только пройтись по отделам в приподнятом, даже праздничном настроении, чтобы на другой день зачислить его в ряд привычных, обыденных явлений.

Поразилась Поленька другому. Оказавшись по делам на окраине Сосновки, она обнаружила неожиданно для себя с новым и неприятным чувством, как разросся городок и незнакомо стало вокруг. Вот тут и почудился стремительный бег времени. Окраинные дома дотягивались до Семеновского леса. Привычные глазу с юности овраги и склоны были тщательно выровнены, отглажены так, что лишь опытный, знающий глаз мог угадать прежний, навек исчезнувший пейзаж. Людям, которые жили в новых домах, было, наверное, хорошо, но Поленьку охватила грусть по ромашкам на лугу, по буйной и страшной пропасти оврага, с которым было связано много приключений, а еще больше слухов, похожих на сказки, — с лисицами, белками, совами и прочей лесной тварью. А вернее всего, было просто жаль промелькнувших лет. Тут и стали они заметны, в новых улицах, незнакомых домах, в другой, чужой и непонятной Сосновке. На распаханных, утрамбованных и засеянных ровной травкой склонах старую сказку уже невозможно было отыскать.

В длину Сосновка вытянулась еще больше. Дальний край ее почти смыкался с Тишково. Гордость местных жителей, Тишковский механический поблек рядом с новым заводом радиоэлектроники. Здесь Поленька знала каждый цех, каждый этаж, каждую плашку-стекляшку. Через ее руки прошли тысячи бумаг, пока трест возводил корпуса, менял планировку, потому как не привыкли еще работать, чтобы не обсуждать и не менять, после того как все утверждено.

Тишково тоже застраивалось и тянулось к Сосновке, оба городка скоро должны были слиться. А ведь до войны между ними был такой лес, что на лошади не сразу доскачешь. Теперь же в «верхах» начали обдумывать, какое название дать новому городку. И хотя «главная» индустрия размещалась в Тишкове, склонялись, что Сосновка звучит красивее.

Мать с отцом не вернулись в родные места. Обещали, раздумывали, но так и остались в Куйбышеве. У них там была хорошая комната, рядом с домом поликлиника. А это для стариков стало важнее, чем хороший магазин. Словно бы в насмешку, в Сосновке напротив их дома тоже построили поликлинику. Сама судьба не без юмора подкинула новую пищу для толков в маленькое семейство. Но к тому времени старики уже приняли решение.

Переписывались редко, просили об одном — приехать. И Поленька обещала.

Может быть, вид чужой, непонятной, разросшейся Сосновки подтолкнул ее, но в конце концов она взяла неделю от отпуска, поехала и нашла своих стариков. Чтобы избежать лишних расспросов и произвести впечатление, накупила подарков, разоделась, как шамаханская царица. Но вышло не лучше, а хуже. Мать без конца возвращалась к прошлому, спрашивала о Павлике и под конец сделалась совершенно невыносима. Чувствовалось, что и отец встревожен.

— Поймите же! — говорила Поленька. — Замуж я выйду в любой момент. Только зачем? Пеленки стирать? Да муженька поджидать с получкой или без получки? Знаю я! Насмотрелась на некоторых подружек. Вы будете спокойнее, если мужик, который навяжется мне на шею, будет пить? Пока что я отвечаю сама за себя.

Мать, видно было по лицу, не соглашалась, но не успевала вставить слова, только вскидывала и роняла руки, приговаривая:

— Да уж чего уж тут… уж так-то зачем?..

Выговаривая матери, Поленька негодовала и удивлялась, отчего та не понимает и не ценит, что лучшие, известнейшие люди ухаживают за ней. Всеми силами пыталась она втолковать родителям, как довольна своей судьбой и счастлива. Но чувствовала, что говорит нервозно и не может сама себя убедить. Однако повторяла:

— Мне хорошо, мне спокойно.

Недели с избытком хватило, чтобы все обсудить и ни с чем не согласиться. Когда вернулась в Сосновку, ей показалось, что друзья прямо пропадали без нее, столько посыпалось телефонных звонков, новых предложений, заманчивых встреч. Поленька с удовольствием отвечала, отвлекаясь от грустных мыслей, стараясь забыться в вихре веселых забот.

Хотелось одно время втянуть в этот круговорот Тоню Морозову, чтобы и та убедилась, как ей радостно и хорошо, а не глядела’ с осуждающим видом. Но Тоня, пожав плечами, отрезала в ответ:

— С ума сошла?

Поленька рассмеялась.

— Как хочешь… Всего лишь дружеское застолье. А люди какие!

Тоня обузила свой утиный нос, что означало у нее сильную степень возмущения.

— Нет уж, подружка, — со вздохом вымолвила она. — У тебя своя дорога, у меня своя. От этих горшков я никуда не денусь. А могла бы, все равно не пошла.

Выглядела Тоня так, словно была много старше. Некрашеная, с узким, стянутым на затылке пучком волос. Поленька ушла с твердым убеждением, что Тонина судьба от нее не уйдет и надо держаться от этих «горшков» как можно дальше. И такой возможности нельзя не радоваться.

Была у нее, однако, и другая жизнь, короткая, сумеречная, о которой не догадывался никто. Там не звучала музыка, не слышалось веселья, а лишь звенящая тишина наполняла мир и дрожали натянутые до предела нервы. Несколько раз Поленьке удавалось избежать опасности. Она даже стала глохнуть одно время, столько лекарств наглоталась. Однако, едва опасность проходила, Поленька тут же забывала об этом.

Но говорят, сколько веревочка ни вейся, а конец все равно будет. От четвертой беременности ей избавиться не удалось. Глотала пилюли во множестве, ничего не помогало. Природа, улучив миг, крепко держала свое.

Когда вернулась из Куйбышева, пришлось искать врача. Ей помогли найти специалиста. Осмотрев Поленьку, он покачал головой.

— Поздно, голубушка. Надо было раньше приходить. Сейчас никто не возьмется. Перестаньте пить лекарства и мучить себя.

Поленька залилась слезами, приговаривая: «Я покончу с собой… Я покончу с собой».

Доктор слабым голосом закричал:

— Встаньте и выйдите вон!

Но вид у него был жалкий, растерянный, и Поленька, захлебываясь слезами, начала говорить, какая она одинокая, что человек, с которым живет, тотчас оставит ее, если узнает.

— А вы не говорите, и все, — сказал доктор. — Чего тогда стоит ваша красота? Но предупреждаю, времени у вас мало.

Несколько дней спустя Арсалан был ошеломлен решительным намерением Поленьки оформить их отношения. Заметив его колебания, она сказала со свойственной ей прямотой:

— Любишь кататься, люби и саночки возить.

— Э… странный человек, — отбивался Арсалан. — Что надо женщине? Любовь и подарки, нет, сперва подарки, а потом любовь. А кто жене приносит подарки?

Пока Поленька смотрела на него, он менял точку зрения.

— Ну ладно… Ну хорошо! Ну когда?

По всему было видно, что идея с женитьбой свалилась на него как снежный ком. Однако свадьба, которую он закатил, могла превзойти по пышности все, что можно вообразить. Были тройки с бубенцами, которых достал Бойков, звон бокалов при свете бенгальских огней.

По обыкновению много выпив, но крепко держась на ногах, Бойков кричал:

— Несчастный человек! На такой красавице жениться нельзя. Она принадлежит всем.

После свадьбы ничего не переменилось по существу, но Поленька через некоторое время вдруг почувствовала себя одинокой. Праздничная колесница, где она привыкла распоряжаться, как хозяйка, постепенно делалась неуправляемой.

Всемогущий, всезнающий Арсалан не имел, как оказалось, приличного жилья и перешел жить к ней в дом. А она-то едва не продала его. Арсалан по-прежнему много ездил, исчезал на несколько недель. Командировки стали дольше, а передышки короче. Он привозил откуда-то ковры, драгоценности. И опять были деньги, вино лилось рекой, теперь уже Поленька принимала у себя… Она так и не привыкла пить, ей достаточно было чувствовать себя в форме и восхищаться собой. Эта власть пьянила лучше всякого вина. Но теперь возникли сложности, и она в каждой компании заботилась, чтобы Арсалан был на поводке. Иногда укорачивала поводок, иногда отпускала так, что он забывался и чувствовал себя свободным. Пока вдруг резкий рывок не возвращал его на прежнее место, перед улыбающейся женой. Словами «ты устал, дорогой» Поленька прекращала самые бурные веселья. Временами Арсалан бунтовал, но в конце концов поступал так, как она хотела. И к тому же оставался доволен.

Давно Поленька поняла, что мужчинам не надо видеть в женщине ни ума, ни таланта, ни образования. Им нужна доверчивость, простота и ласка, они вечно выдумывают такую любовь. Чтобы подделаться под нее, требовалась тонкая игра, так как по натуре своей Поленька не была ни проста, ни доверчива. Однако давно сама для себя она составила правила игры и была убеждена некоторое время, что может вести ее беспроигрышно. Любой мужчина верил в эту простоту и становился безропотным исполнителем ее желаний, даже если она не хотела.

Легкость игры вошла в плоть и кровь. Но с замужеством многие правила стали казаться лишними. Да и сам Арсалан изменился. Одно дело любовница. С нее взятки гладки. Она о многом не должна догадываться. Не обязана знать, например, откуда достаток. Но одно хорошо для любовницы, другое для жены. Арсалан скоро решил, что с супругой можно не церемониться. Дошло до того, что однажды Поленьке пришлось караулить груду ковров под проливным дождем и дожидаться машину, которая должна была ковры забрать. Водитель словно знал, что встретит Поленьку, был предельно любезен и подарил коробку французских духов. Она духи приняла, но дома устроила Арсалану сцену, кричала, сверкая глазами:

— Меня в свои делишки не впутывай!

И хотя она знала, во всяком случае была убеждена, что Арсалан делает все законно, его испуг рассмешил Поленьку. Тогда она еще не знала, как дорого обойдется ей этот смех.

Весь вечер Арсалан ходил, поблескивая глазами, смешно, по-женски прижав руки к груди, и говорил:

— Поленька… Поленька…

Но когда она не пожелала мириться и ссора закрутилась, он осмелел и начал припоминать все свои подарки.

— Манто! — кричал он. — Верни мое манто.

Она удивилась тогда, как мелка и труслива его душонка. И это при внешнем достоинстве, уверенности, впечатлявших каждого встречного.

Но не только из подобных открытий состояла жизнь. Были радости, воцарялся мир, Поленька начинала успокаиваться и привыкать к новому своему положению. Чтобы скрыть беременность, надевала розовый пеньюар и так выходила на веранду. Она улыбалась и чувствовала себя бесконечно милой. Ей нравились розовый пеньюар, тюль на окнах, крыльцо и ступеньки, вымытые добела, последний порожек, от которого, теряясь в траве, бежала дорожка, вымощенная красным кирпичом.

То был, пожалуй, единственный период, когда она была спокойна и всем довольна: и тем, что замуж вышла, и что Павлик может видеть ее каждый день, а с Фросей нет вражды. А в субботу приедет Бойков, который непременно, увидев ее, вскинет руки и крикнет зычным голосом:

— Богиня!

И она будет смеяться; много раз в ее памяти Бойков вскидывал руки и кричал. Такие встречи давали ей силу и спокойствие. И в этом своем спокойствии она даже Тамарку Свиридову приветствовала с дружелюбным видом, но глаза по-рысьи прищуривала, точно при каждой встрече хотела задать вопрос:

— Ну и что?

Когда дочка родилась, все полетело: и пеньюары, и белый тюль. Она уже не ездила к Бойкову, ездил один Арсалан, так уж повелось, и она не могла этому противиться. Иногда Бойков сам приезжал, Поленька едва успевала привести себя в порядок, хотя заранее знала о приезде. Появляясь, он вскидывал руки и кричал: «Богиня!» А она качала головой и улыбалась, но уже не той улыбкой, что прежде, сама это чувствовала.

В сущности, Бойков не был ей другом; когда дочка стала отнимать у нее все время, Иван Филимонович на чал покрывать любовные делишки Арсалана, и, наверное, делал это с той же мерой запанибратского радушия, какое она, встретив первый раз, приняла за чистейшее движение души. Скоро Поленька заметила, что вскидывал он руки и кричал восторженные слова по привычке, а маленькие глазки на его пухлом лице смотрели в это время настороженно и жестко. Прежде, наблюдая приветливость Ивана Филимоновича, она не раз задумывалась, что связывает его с Арсаланом. Предполагала какие-то невероятные, неподвластные разумению женщин таинства, которые ей всегда чудились в самом понятии «мужская дружба». И только теперь, с запозданием, обнаружился обман. Никаких таинств на поверку не оказалось, связывало их другое; не женщины, не вино, а вещи более серьезные и прочные, по-видимому деньги.

Впрочем, за женщинами Арсалан начал волочиться сразу же, как только родилась Надюшка. Почему-то злилась Поленька больше на Бойкова, называла его «несчастным сводником», хотя несчастной чувствовала себя. Изображала спокойствие, старалась удержать на какой-то исчезающе малой грани мир и согласие. Вот чего она не могла в себе подозревать, так это спокойствия. Она, натура страстная, увлекающаяся, горячая, оказалась не ревнивой. Неужели оттого, что Арсалан был ей всегда чужд духовно?

Так они прожили шесть лет. Каждый год был отмечен все большим расхождением и бесцеремонной, возраставшей самостоятельностью Арсалана. Даже когда Надюшка подросла, Поленька уже не могла с прежней искренностью воспринимать Бойкова и бывать у него, ибо узнала истинную цену поразившему ее некогда радушию и гостеприимству. К тому же Арсалан предпочитал ездить на празднества один.

Встречала его Поленька с отчужденным видом, полагая, что наказывает этим. Арсалан и впрямь не выдерживал долгого молчания, начинал кипятиться. Поленька торжествовала. Но кончилось тем, что она застала незнакомую женщину в своем доме. Надюшка в это время бесцельно бродила по улице.

Последовали объяснения, в искренности которых не должен был усомниться, по словам Арсалана, любой порядочный человек. Он так и кричал:

— Порядочный человек должен верить другому. Мне себя не в чем упрекнуть!

В его глазах появился блеск. Растерявшись в первый момент, он быстро обрел уверенность. Но Поленька тихо сказала:

— Это все, Арсалан!

Суд вышел смешным.

Перед заседанием Арсалан с доброй грустью вспомнил, как началось их знакомство, твердил без конца, что на суде надо вести себя достойно, не наговаривать друг на друга.

— На суд, слушай, люди ходят, как на спектакль.

Поленька хотела сказать, что он сам добивался этого спектакля и, если бы не его увлечения, если бы не тот безобразный случай, когда он привел чужую женщину в свой дом, никакого спектакля бы не было. Но она подумала, что Арсалан все равно не поймет и не согласится с ней, как не согласился и не понял в последний раз.

«Ну и что такого? — спросил он тогда. — Ты ведь все равно знаешь, что я с ней встречаюсь».

Поэтому Поленька не стала возражать, а спросила устало, разогнувшись над кроваткой дочери, откинув локтем волосы со лба:

— Что ты хочешь?

Теперь ей нравилось изображать усталость и покорность. В такие минуты ей становилось жаль себя, и, кроме того, какое-то время казалось, что усталость и покорность больше всего действуют на Арсалана и заставляют его терзаться. Потом она поняла, что заблуждалась, но заблуждение это длилось долго, до самого суда, и она настолько вошла в роль, что лишь однажды закричала, схватившись за голову:

— Ты загубил мою жизнь!

Но почему роль? Не слишком ли строго судила она себя? Покорность ей была несвойственна, тем более кликушество. Но слова не выкинешь, было: и кричала она, и плакала, хотя не покидало чувство, что наблюдает она за фиглярством совершенно чужого человека и сам этот человек мало ее трогает. Больше волновалась и стыдилась она позора, огласки.

Перед судом у них состоялся еще один разговор. Арсалан, одетый с иголочки, в сером костюме, с красивым искрящимся галстуком, выбритый, надушенный, и она — простоволосая, в фартучке, мятые тапочки на босу ногу.

— Мы должны обсудить, — сказал Арсалан.

Поленька с готовностью кивнула. Она опять подумала, что настал наконец тот момент, когда они начнут думать о примирении. Но Арсалан, расхаживая по комнате, стал говорить о чести, порядочности людей, о вредности и липучести обывательских слухов.

— На суде мы должны вести себя достойно, слушай! — продолжал он, размахивая руками. — Не наговаривать друг на друга. Чтобы не было пересудов и толков! Мы люди разной национальности, у нас разные обычаи и привычки. В Турции, например… Ну ладно, об этом не надо говорить. Тебе, слушай, я хочу добра. Никто ничего не должен знать!

Поленька воспротивилась было, но потом согласилась. И когда судья, пожилая женщина с усталыми от бесконечных чужих передряг глазами спросила, в чем причина развода, Поленька встала и, почти не волнуясь, сказала, что они люди разной национальности, поэтому у них оказались несхожие характеры. Уговор с Арсаланом не пропал даром. Оглядев зал суда, окно, а за ним березу, все еще голую и только чуть приодетую в нежный зеленый туман, Поленька вспомнила, как в такую же весеннюю пору, много лет назад, Арсалан приходил к ней на свидания и каждый день дарил цветы. А вспомнив, сказала, что никаких претензий к нему не имеет.

Когда же Арсалану предоставили слово, пришлось удивляться всему суду. Арсалан начал горячиться и заявил, что не может жить с гулящей женщиной, которая каждую неделю меняет мужчин. Поленька почувствовала, что воздух в суде накалился, стало трудно дышать. Присяжные вместе с прокурором участливо слушали Арсалана и неприязненно поглядывали на Поленьку. Ей никто слова в оправдание не давал, да она и не просила.

Когда же в конце концов до нее дошел смысл вопроса, который задавала судья, Поленька едва могла говорить. Арсалан сидел сияющий и удовлетворенный. На него смотрели с сочувствием. Поленька же видела кругом лишь осуждающие взгляды и вдруг обнаружила, что не может справиться с голосом. Давясь слезами, произнесла с трудом, что не хочет оправдываться, но не может позволить, чтобы в ее дом, где маленькая дочь, приходили чужие женщины.

Судья, словно бы что-то поняв, пригнулась к столу, опираясь на тяжелую дубовую доску всеми пальцами, и спросила, почти повелительно крикнула Арсалану, чтобы тот объяснил, как смеет приводить в дом посторонних женщин.

Арсалан, уверенный в благоприятном исходе дела и заранее благодарный судье, сказал добродушно, распустив улыбку и пригнув по обыкновению голову:

— А мне можно.

Потом ей рассказывали, что в зале поднялся шум и смех, что Арсалан начал отбиваться и дерзить. Она же запомнила его сияющим и удовлетворенным.

Развели их сразу же, без оговорок.

12

Возвращаясь к себе на Первомайскую, Поленька издали услышала музыку. В доме Павлика праздновали ее беду, ее поражение, непоправимый крах. Когда уезжала на суд, праздник начинался. Приехав, она нашла его в разгаре. Вдоль улицы вереницей выстроились машины, какие-то солидные дяди вносили цветы.

Судя по мелодии, гремящей, бешеной, Поленька поняла, что весь этот праздник делался чужими людьми, которые праздновали и веселились и навязывали хозяевам свое веселье, свой вкус, свою музыку. Павлик встречал гостей у ворот. Заметив Поленьку, он задержался, приветственно взмахнул рукой:

— Как живешь?

Обычно при встречах он вопросов не задавал. Поленька задумалась на мгновение, соображая, знает ли он про суд, и ответила:

— Прекрасно.

Он улыбнулся:

— Как тебе это удается?

В улыбке она не обнаружила подвоха. Известие об ее разводе с Арсаланом еще не распространилось. Улыбка была доброй. В торжестве своем он мог позволить себе такое великодушие.

Новый темный костюм на этот раз был скроен хорошо, не зря жена портниха. Два ряда медалей и орденов располагались удачно и слитно, будто костюм шили специально для них. Издали Павлик сиял, но, вблизи разглядев, Поленька вновь отметила про себя, что годы не пошли ему на пользу, не прибавили солидности. Только чуб по-прежнему курчавился, уже обильно поседевший, и глаза темные казались больше на худом бледном лице. Надвигающуюся старость выдавали брови, кустистые, разросшиеся. Седые нити в бровях поражали больше всего.

— Поздравляю, — сказала она, вложив в улыбку всю простоту, на какую еще была способна.

Ей хотелось быстрее уйти, увидеть дочь, единственного человечка, который принадлежал ей. Никогда еще в ее душе не было так тоскливо. Но именно потому, что боязно было обнаружить тоску перед Павликом, она стояла и разговаривала. Разговаривал и он, пока это казалось обоим приличным.

— Много шума, — сказал он. — Ни к чему.

Поленька энергично возразила, хотя в душе считала, что Павлик прав. Она знала, по какому случаю праздник. Еще до того, как появилась заметка в областной газете, половина улицы поговаривала, что Павлик отличился, получил премию за какую-то новую машину. Получил не он один, а человек десять, которые ее создавали, делали, доводили до ума. Фамилия Павлика была набрана мелкими буковками. И Поленька вздрогнула не оттого, что порадовалась за бывшего мужа или оценила по достоинству событие. Машину она видела на участке за изгородью: четыре палки поперек острых стрельчатых лап. Значит, не случайно они торчали там. Но Поленька много об этом не думала. Она вздрогнула потому, что увидела набранную мелкими буковками свою собственную фамилию.

Еще был Арсалан, но она несколько дней не могла прийти в себя от воспоминаний. И вот Арсалана нет, а к Павлику приезжают с поздравлениями, такой шум… Вообще он неплохо построил свою жизнь, мать оказалась права, руки у него были золотые. Хоть ничего, думала Поленька, никогда не давалось ему легко, а все он вытягивал своим горбом, как ломовик. И все же празднество, развернувшееся в несчастный для нее день, она считала чрезмерным. Но промолчала об этом. Глядя в глаза, в знакомое до мельчайших подробностей лицо, сказала с доверительностью, которая, знала, так ей шла:

— Ну что ты! Это прекрасно. Это событие для всей нашей улицы. Не разорили еще тебя праздники? Смотри береги себя, а то с одним тост, с другим тоже…

— А я ведь не пью, — сказал Павлик простодушно. — Сердце. Вчера вручили вот эти значки. Завтра банкет, но сегодня друзья, понимаешь.

Он отогнул лацкан пиджака, будто сам еще не видел маленькую желтую медальку.

— Много же у тебя друзей, — сказала Поленька, боясь, что он спросит про Арсалана, про семью, и не зная, что ответить.

Но мысли Павлика катились, видно, по другой колее, которая нигде не пересекалась с ее собственной.

— Работа такая, — ответил он с улыбкой на вопрос о друзьях. — Фрося устала.

— Ну, мне Фросю не жаль, — сказала Поленька. — Ради такого события…

Она была рада, что Павлик понял ее как надо, по-простому и засмеялся. И она, смеясь вместе с ним, отдохнула несколько мгновений.

Когда они расстались, ее охватило слепое отчаяние, и она подумала о бездне впустую промелькнувших лет. Вдобавок дома Надюшки не было. Ключ лежал на месте под половиком. Она опрометью вынеслась на веранду с тревогой за дочь, желанием отыскать, прижать, убедиться в ее безопасности. И увидела Надюшку, бегущую ей навстречу. Успела полюбоваться на девочку. «И в шесть лет хороша!» Раньше она придерживалась мнения, что дети забавны до трех лет, а потом вытягиваются, становятся голенастыми, Надюшка же очаровывала ее в любом возрасте. Она побежала навстречу дочке, захотелось расцеловать ее, выплакаться. Но Надюшка вытерпела только первый поцелуй, откинулась крепким тельцем, уперлась в маму ручонками, чтобы сказать самое важное, ради чего прибежала:

— Мам, я у Светы на день рождении.

— С которой вечно ссоритесь?

— Да. Но сегодня мы дружим!

— Кругом праздники, — сказала Поленька. — Сначала поешь.

— Нет!

Надюшка выкарабкалась из ее рук, как паучок, и уже стояла на дороге, сдерживая нетерпение, поставив обе ножки рядом, чтобы они сами не побежали.

— Надо поесть, — строго сказала Поленька.

По блестящим дочкиным глазенкам, по возбуждению, каким дышало лицо, Поленька видела, что Надюшкины мысли далеко, она не слышит или почти не слышит, о чем толкует мать, она умчалась мыслями на свой праздник, где детвора, подруги.

— Надо же придумать подарок, — сказала Поленька.

— Я уже подарила! — выпалила Надюшка.

— Что?

— Куклу Танечку.

— Но это же твоя любимая кукла.

— Мне папа другую купит! — крикнула она, убегая.

В синих сгустившихся сумерках появилась машина Арсалана. Поленька увидела ее через окно, оцепенела и одновременно обрадовалась, точно нашла наконец на ком выместить обиду. Она так и не успела переодеть платье, в котором была на суде. Взглянув в зеркало, хотела освежить быстро лицо, подкрасить, напудриться, это надо было сделать мгновенно, настолько смертельно усталым показался ей взгляд. Но дверь распахнулась, и мысли ее тотчас переключились.

— Добилась? — с порога прозвучал крик.

Нагнувшись, Поленька тщательно перестелила постель.

— Танцуешь от радости?

Поленька не ответила, взяла тряпку и смахнула пылинки с серванта, зеркала. В зеркале он наконец поймал ее взгляд.

— Дурака нашла? Да? — Арсалан выглядывал из окопчика усов, готовый броситься в атаку. — Ну ничего. Я все свое заберу.

Поленька промолчала. Арсалан принялся расхаживать по дому, поглаживая и похлопывая каждую попадавшуюся на пути вещь.

— Вот, — говорил он, — приемничек возьму. Куплен на мои кровные денежки. Диванчик возьму, зеркальце.

Вдруг Поленька сделала открытие. Ей показалось, что Арсалан до самого суда не верил, что их разведут. Теперь ошеломлен, потому и старается причинить боль посильнее. Она успокоилась. Арсалан забрал патефон и добрался до постели.

— Может быть, оставишь что-нибудь дочке? — спросила Поленька.

— Дочку я заберу с собой, — отрезал Арсалан.

— Вот уж дудки, — сказала Поленька спокойно. — Знаешь, что такое дудки?

Но Арсалан будто не слышал.

— А простыни! Подушку! — твердил он, отшвырнув покрывало, которое она только что заправила. — Белье! Должен я на чем-нибудь спать?

Поленька отвечала механически: «Да… пожалуйста». Чувствуя, понимая, что не забота об имуществе заставляет Арсалана бледнеть и горячиться. Наконец понял это сам Арсалан.

— Я идиот! — закричал он, схватив ее за руку. — Ничего мне не надо. Мне нужна ты!

Она не отняла руки. Торопливо разрывая тесемки, отрывая пуговицы дрожащими пальцами, он помог ей раздеться. И она удивилась, что позволила и захотела этого, что ненависть сменилась добрым отношением в какой-то краткий момент. Они пробыли вместе, не говоря ни слова. И потом, отдыхая, она подумала: как странно, что она разрешила, что захотела и довольна теперь. Несправедливо называть медовым первый месяц в жизни двух людей. Это выдумка. На самом деле медовым был этот последний час.

Надюшка, придя с подружкиного дня рождения, была особенно нежна с отцом, и у Поленьки разрывалось сердце, когда Арсалан собрался уезжать. Разрывалось из-за Надюшки, которая никак не могла взять в толк, зачем это нужно. Арсалан выдумал командировку, в семье это было делом привычным.

— Так и знала! — закричала, топнув туфелькой, Надюшка, и глазенки ее засверкали нешуточным гневом. — Ненавижу твои командировки! Приду на работу и скажу: не посылайте больше папу.

Они договорились скрывать развод от Надюшки насколько возможно. Арсалан исчезал на недели, на месяцы, как раньше. Словно бы ничего не изменилось, хотя во время визитов они почти не разговаривали; Арсалан казался раздражительным и злым. Обнимал Надюшку и тут же начинал отчитывать, обнаружив непорядок в игрушках. И как ни приглаживали взрослые свои изменившиеся отношения, девочка что-то угадывала, чувствовала, нервничала. Однажды, укладываясь спать, огорошила вопросом:

— Мама, как у тебя отношения с папой?

Склонясь над ней, Поленька долгим поцелуем задержала дыхание, собиралась с мыслями.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну как?

— А что ты сама думаешь про папу?

Заложив ручонки под голову, Надюшка устремила задумчивый взгляд в потолок.

— Спи лучше, — Поленька поправила одеяло.

— Он очень изменился, мамочка, — серьезно ответила Надюшка. — Неужели ты этого не замечаешь?

Все-таки узнала она о разводе от уличных ребят, прибежала, заливаясь слезами, когда прошло уже много месяцев после суда. Поленька сумела спокойным тоном объяснить:

— Не любил он нас, дочка.

Надюшка топала ножками, облокотившись на трюмо, и заливалась слезами.

— Почему? Почему мне не сказали про суд? Я бы пошла, я бы вернула папу. Это ты виновата!!! — обернула она к матери залитое слезами лицо.

Такой взрыв чувств удивил Поленьку. К дочери Арсалан был холоден все шесть лет, и Надюшка, приняв его манеру, стала постепенно невосприимчива к уходам отца, появлению, разговорам; старалась поскорее исчезнуть, заняться своими делами. Откуда же в этом хрупком тельце, маленькой головке, в черных блестящих глазах столько теплоты и чувства к ушедшему отцу, как нужен был он ей, как необходимо его присутствие.

Надюшка тосковала все лето. Потом, когда начались дожди, холода, вместе с ненастьем к ней вернулось спокойное настроение. Может быть, повлияло на первых порах такое огромное событие, как школа. Во всяком случае, Поленька почувствовала перемену еще до того, как Надюшка, прибежав с улицы, ткнулась бантом ей в живот и сказала убежденно:

— Ты у меня самая лучшая!

Это было драгоценным воспоминанием. И оно ранило так же больно, как потом крик дочери в другую, позднюю пору:

— Как не стыдно, мама!..

13

Записывая Надюшку в школу, Поленька дала ей свою фамилию — Вережникова, от первого мужа. Фамилию она не меняла. И жизнь пошла по последнему кругу, связывавшему ее с Павликом.

Может быть, фамилия привлекла внимание Павлика, или Надюшка улыбнулась ему когда-то особенным образом. А улыбаться она ох как умела! Ничего такого, возможно, не думала при этом и не старалась одарить счастьем. Но так уж изменялось выражение глаз, так приподнималась пушистая ниточка бровей, что, казалось, все счастье, все внимание и любовь тому, на кого смотрела. Такова уж тайна человеческого восприятия: за выражением лица видеть характер, душу. Потом может обнаружиться обман, но у взрослого. А какой обман у ребенка? Само добро излучалось из Надюшкиных глаз. И нельзя было не видеть нежную шейку, хрупкие плечики, подбородок, прелестную округлость лица, не испытав хотя бы мгновенной нежности.

Так думала каждый день Поленька, провожая дочку в школу, и так, наверное, подумал Павлик, когда встретил ее однажды после школы, уже слегка растрепанную, со съехавшим бантом и раскрытым портфелем.

Поленька слышала разговор:

— Нравится тебе в школе? — спросил Павлик.

— Ой, ужасно! — ответила Надюшка, и по веселому тону и по выражению ее надо было понимать, что «ужасно» как раз и есть та крайняя степень «хорошего», когда лучше быть не может.

— Тебя спрашивали? — продолжал допытываться Павлик.

— Кто?

— Учительница.

— Нет. Меня назначили дежурной.

— А что ты будешь делать?

— Не знаю еще. Спрошу. Учительница просто сказала: завтра дежурной назначается Вережникова.

Павлик нагнулся к Надюшке:

— Как ты сказала?

Надюшка ткнула пальчиком себя в грудь:

— Вережникова… Я!

Долгое время Поленька была убеждена, что именно сходство фамилий привлекло внимание Павлика и родило горячую любовь к чужому ребенку.

Вначале Поленька радовалась этому. Но когда упрочился разрыв с Арсаланом, когда все ее попытки создать прочную семью, или хотя бы видимость прочности и процветания, оказались бесплодными, Поленька переменилась в привычках, суждениях, намерениях.

С ревнивым чувством видела она, что Павлик разговаривает с Надюшкой, как со взрослой, терпеливо объясняет устройство и назначение своих железок, которые вечно торчали у него на огороде. Надюшка с удовольствием перебирала инструменты, пробовала крутить гайки и возвращалась домой чумазая, довольная.

— Мальчишка ты, что ли? — в сердцах говорила Поленька. — Нечего тебе там делать.

Однажды, укладываясь спать, Надюшка сказала со вздохом, заложив ладошки под голову и выставив из рукавов рубашки худые белые локотки:

— По-моему, Павел Иванович самый справедливый человек на земле.

— Почему? — подозрительно спросила Поленька, готовясь вступить в спор.

Но Надюшка так взглянула на нее, что отбила охоту возражать, слишком уж серьезный и доверительный взяла тон.

— Как ты не понимаешь, мамочка, — произнесла она, и глаза ее показались Поленьке огромными. — Вот сколько я живу на свете, он меня ни разу не обманул.

Ревнуя и осторожно препятствуя странной дружбе Надюшки с враждебным ей домом, Поленька научилась тем не менее извлекать из этого немалую выгоду.

Когда Надюшка перешла в третий класс, она поехала в отпуск одна, смело оставив дочь на попечение Фроси. Она никогда бы не унизилась до просьбы, все сложилось вроде бы само собой. Надюшка уговаривала мать оставить ее у Вережниковых, уверяла, что Павлик и Фрося хотят этого. Поленьке осталось только снисходительно согласиться.

Юг стал поветрием, модой, и Поленька устремилась туда. Начало было восхитительным. Она как будто заново начинала жить. Несколько дней пробыла в Одессе. С безоглядной удалью отдалась танцам, заводила бесчисленные знакомства, словно старалась наверстать упущенное, а может быть, избавиться от разочарования, которое стало наступать вначале незаметно, но со временем все настойчивей и откровенней. Теперь неожиданный вихрь ее захватил. Она почувствовала себя так, будто вернулись ее молодые годы. Флирт с одним, с другим, безобидные встречи. Она выбирала долго, тщательно, вдруг обнаружив, что партнеры в большинстве чересчур моложавы.

К исходу второй недели повстречался Владислав. Фамилию она запамятовала. Это был один из тех южных романов, о которых она только слыхала. Высокий, статный, широкоплечий, опытный, как дьявол, он явился к ней из ночи в шальном ресторанном дыму и сразу отличил ее в толпе. Роман ее ошеломил. Она начала даже думать, что Владислав последует за ней на север. Но он помахал рукой и отбыл восвояси. Сказал: «Напишу».

Адрес взял, своего не оставил, и Поленька только позже сообразила, что никаких писем не будет.

После отъезда Владислава Одесса показалась ей маловата и пуста. Она решила побывать на Кавказе и взяла билет на теплоход.

Первую половину путешествия наслаждалась морем и солнцем на верхней палубе. Потом погода испортилась, и в довершение обрушившихся тягот их так жестоко тряхнул шторм, что Поленька сошла досрочно в Керчи, едва живая. Как ни показалась ей Керчь неприютной под сырым падающим небом, от дальнейшего морского путешествия Поленька отказалась, рассудив, что нет ничего лучше твердой земли.

Скоро она убедилась еще в одной житейской мудрости. Какой бы долгой полосой ни тянулись неприятности — а Поленька сошла на пристань с парохода в самом разбитом состоянии духа, — удачи тоже приходили чаще внезапно, там, где она их не ждала.

Зайдя на почтамт, Поленька познакомилась с двумя прелестными женщинами. С пустяка началось знакомство: «Кто последний? Я за вами». А все сразу устроилось, и квартира, и питание, и море.

На почте она отбила телеграмму сослуживице, Ларисе Карповне, человеку неистовой прямоты, правдолюбцу и борцу. Поленьке удавалось с ней ладить, вернее, умело сдерживать бурную заботу старухи. По совету Ларисы Карповны она оставила ей часть денег, которые теперь захотела получить.

Новые знакомые, Тоня и Соня, обитали за Керчью, в Старом Карантине. В пути познакомились ближе. Соня была моложе Поленьки, Тоня постарше, темперамент оказался обратно пропорционален возрасту. Тоня все время тараторила, Соня больше молчала или поддерживала подругу улыбкой. Обе они были влюблены в Керчь, в море. Фруктов, по их словам, было много, квартиры вдвое дешевле, чем на остальном Крымском побережье, а вода ничуть не хуже.

Слушая и кивая, Поленька думала, что ей вовсе не так нужны фрукты и дешевые квартиры, а главное — вот это человеческое, дружеское участие, которое ни оценить по достоинству, ни забыть невозможно. Она уже воображала, что всю жизнь будет благодарна этим женщинам, и никак не предполагала, что горячая дружба и взаимность могут длиться лишь один сезон.

Наутро, покинув уютный домик в саду, они пошли на берег. Море Поленьке решительно не понравилось. Стоя на обрывистом берегу, новые подруги восторгались сине-изумрудной водой Керченского пролива, а Поленьке не нравилось именно то, что это был пролив. Хотелось почему-то отдохновения и простора, но взгляд упирался в противоположный край земли. Поленька даже видела рассыпанные по берегу побелевшие на солнце домики: там была Тамань. Дальше, скрытый облаками и туманом, плыл Новороссийск.

Пока не пришли деньги, она не могла тронуться с места и несколько дней, скрывая разочарование, ходила на пляж. Море было холодным. Минувший шторм выворотил глубинные слои и нагнал их к берегу. Дул пронизывающий ветер. Только вжавшись в раскрошенный ракушечник, можно было ощутить наконец блаженное тепло.

— Тебе не нравится пролив? — сказала Тоня. — Мне, наоборот, интересно. Ощущаешь перспективу, видно знаменитую лермонтовскую Тамань. Там памятник установили? Да? Нет? Ведь, с одной стороны, Лермонтов прославил Тамань на весь мир, а с другой — он писал, что Тамань самый скверный городишко. Верно?

Захохотав, Тоня перевернулась на спину, подставив солнцу мокрый от пота живот с прилипшими ракушками. Смежила веки, щурясь на небо.

— По мне, лучше ничего не надо, — произнесла она томно. — Даже мужчин не надо. Многие бабы тут сходят с ума, а я отдыхаю.

Не ответив, Поленька сгребла ракушечник и уронила голову на горячий холмик. Тоня с решительностью поднялась и прикрыла кофточкой обожженные плечи.

— Если хочешь настоящее море поглядеть, поедем в Героевку, — сказала она.

Поленька стремительно перевернулась:

— Сейчас?

— Бросьте пороть горячку, — простонала Соня и забила ногами. — Завтра. Только ведь легли. До обеда я не сдвинусь с места.

— Сейчас, — повторила Поленька с решительностью, ощущая потребность в действии, чувствуя, что поездка и новые впечатления необходимы, а созерцание пролива на холодном берегу не способно пробудить ничего, кроме скуки.

14

Был тот же день, всего лишь два часа спустя, и Поленька смогла убедиться, какое оно, настоящее море. Там, в проливе, берег трепала мелкая волна. Здесь из глубины, куда не доставал глаз, двигались огромные валы, увенчанные вдоль пляжа от горизонта до горизонта гребнями ослепительно белой пены.

— Раньше это местечко называлось Эльтиген! — восторженно кричала Тоня, стараясь пересилить шум моря и радуясь, что Поленька тоже довольна и смотрит перед собой восторженными глазами, потемневшими от хлынувшего света, от блеска пены на подбегавших горбатых волнах.

— Как Эльтиген? — спросила Поленька.

— Да! В честь героев-моряков его назвали Героевкой. Здесь был выброшен знаменитый десант. «Огненная земля». Неужели не слышала? — торопливо говорила Тоня. — Мы сюда приезжаем часто. Вот море так море!

Поленька сжала голову пальцами.

— Постой! Эльтиген? Так это и есть Эльтиген? Здесь это было?..

— Идем дальше! У нас тут есть любимый уголок. Идем! — кричала Тоня. Но Поленька осталась на месте. Присутствие Тони сделалось для нее невыносимо.

— Здесь воевал мой муж, — сказала она.

Тоня присела с округлившимися глазами, точно напоролась на невидимую стену.

— Он жив?

Поленька не ответила.

— Пойдем дальше? — спросила Тоня.

— Иди! — сказала Поленька. — Я тут подожду.

Поняв, Тоня ушла. Поленька бесцельно побрела по берегу, остановилась у кромки воды, куда доползла исчезающая, потерявшая силу волна. С шипением лопалась и пропадала в песке белоснежная пена.

По письмам Павлика, которые давал ей читать Мишка Чернухин, она отчетливо представляла себе, как проходила высадка на Эльтиген. Но сейчас, стоя на том самом месте, все растеряла в памяти и ничего не могла собрать. Неужели с тех холмов, где прилепилась мирная деревенька, били тогда немецкие пушки и пулеметы? И сюда, на этот песок, Чулюгин вынес на себе раненого Сашку Гурьянова?

Глядя на идущие из глубины моря волны, Поленька пыталась представить, как много лет назад здесь же из тьмы холодной ноябрьской ночи появились транспорты и катера. Встретил их берег, опутанный колючей проволокой, всколыхнувшийся огнем. Сюда они подошли? Неужели это было здесь?

Поленька оглядывалась, пытаясь собраться с мыслями.

Отдыхающие прогуливались у кромки волн, лежали на песке, но пляж казался пустынным, так был велик. Чайки, раскрыв крылья, плыли над морем. Одна летела совсем недалеко от Поленьки. Ветер так усилился, что чайка держалась на месте. Потом, круто отвернув, стремительно пошла над берегом. «Чаек не убивают, — вспомнила Поленька. — По преданию, в них поселяются души погибших моряков…». Вот еще одна возникла перед ней, потом еще, еще. Скоро их появление стало для Поленьки таким же привычным и однообразным, как грохот волн.

Странный, фантастический мир виделся ей. Вновь и вновь вставали в простершейся грозной дали призраки затонувших и дошедших до берега транспортов. Знакомые лица Павлика, Сашки Гурьянова, Чулюгина терялись то и дело в темной массе матросов, выбросившихся на берег… Если предание верно, подумала внезапно Поленька, может быть, в той чайке летит душа Пашки Чулюгина? И он говорит: «Что, малышня, вот и встретились. Сколько лет прошло. А будто вчера. Если бы не проклятый пулемет, мы бы не отстали. И были живы сейчас. Павлик сам видел, как мы отстали из-за этого проклятого пулемета, я и Сашка Гурьянов. Душа его летит вон в той чайке. Видишь, как ветер упруго бьет ей в грудь, волны едва не достают до крыльев. И от этих пенистых белых брызг дышать легко и свободно. Как будто все небо и все море — одно большое легкое. Дышать хорошо. Совсем не так, как было тогда, когда Сашка захлебывался кровью и выгибался, потому что не мог вздохнуть, и я потащил его на себе. А Павлик это видел. Два раза оглянулся и побежал. Когда пулемет выплеснул перед нами первую очередь и Сашка упал, Павлик вместе со мной понял, что все кончено. Он бежал, потому что надо было добежать до высоты. И ему и другим матросам. Обидно, если бы никто не добежал. Тогда пришлось бы все начинать сначала. И попусту бы остались лежать на песке черные матросские бушлаты, весь берег был усеян этими бушлатами. Потому что мы все должны были добежать до высоты. И кто-то не успел. Это назвали подвигом. Потом. Тогда мы не думали так. Просто выдался самый трудный день войны… самый трудный для нас… погибших…»

Грохот чулюгинского голоса умолк. Потом начал снова повторять про пулемет и гибель Сашки Гурьянова. Поленька не помнила себя и не сразу поняла, почему перед ней очутилось взволнованное лицо Тони.

— Поленька! Ты плачешь! Уже три часа. Едем! Немедленно!

Добрались они домой уже в сумерках. Весь следующий день Поленька не выходила к морю, боялась даже смотреть на него. Утром схватила чемодан, уехала в Керчь. Затем решила переправиться на Кавказ. Деньги на почте ее уже ждали. Тоня и Соня проводили и, прощаясь, обнимали так, как если бы родней человека для них не было.

На Кавказе Поленька отошла сердцем. Сочи… Гагра… Батуми… Сухумский обезьяний питомник… Все успела она повидать. Уж море начало томить ее своим блеском, жара делалась невыносимой. Но она почему-то боялась возвращаться домой и не спешила брать билет обратно. Наконец отпуск кончился. Поленька явилась на службу. Павлика увидела много дней спустя, когда втянулась в нормальный рабочий ритм и заставила себя поменьше думать о юге, об эльтигенском пляже.

Повстречались в поезде. Ехали домой из Тишкова — Поленька, измученная приготовлениями к школе, и Надюшка, счастливая от покупок, сжимавшая крепкой ручонкой новый портфель. Увидев Павлика, она расцвела, косички разлетелись в стороны. Встала с места и замахала ручонками, отчего Павлик с добрым, покорным выражением прошел между рядами к ним и уселся напротив.

Следом протопал Чернуха, гремя медалями, ехали, оказывается, вместе. Но Поленька смотрела только на Павлика и опять чем больше вглядывалась, тем яснее видела, как сквозь плывущие перед глазами знакомые черты проступает совсем другой человек, незнакомый, непонятный.

Надюшка принялась показывать карандаши, тетради, учебники. Павлик спрашивал ее про учебу, про подружек, с интересом разглядывал новые ленты, точно их приобретение было для него столь же важно, как для маленькой девочки. Казалось, они были совершенно поглощены друг другом. Но Поленька чувствовала, что и ей надобно о чем-то говорить.

Бесконечные шатания по очередям измучили ее, и чем больше старалась она казаться веселой и счастливой, тем сильнее чувствовала свою неустроенность и усталость. Павлик, напротив, выглядел крепче, уверенней, Чернуха посматривал вокруг с победоносным видом, будто только что вернулся с войны. И давние обиды вновь проснулись в Поленьке. Лихорадочно заблестели глаза. Она удивилась вслух наградам Чернухи, потом опять обернулась к Павлику. Вспомнили погибших ребят. То, что говорилось, была их жизнь. Она никуда от них не уходила, и чем сильней отодвигало ее время, тем ясней и чище виделось прошлое. Поэтому разговор раскрутился подобно взрыву, в одну минуту, точно участники его заранее готовили, что сказать, и давно ждали встречи. Поленька крепко держала в уме то письмо, в котором Павлик рассказывал о последней ссоре с друзьями. Это было перед выброской на Эльтиген. Она уже привыкла к мысли, что Эльтиген стал той гранью, за которой окаменела и оделась равнодушием к ней душа Павлика. Она ни за что бы не призналась, что с неприязнью относится к воспоминаниям о Чулюгине и Гурьянове, считает их, а не себя причиной всех последовавших бед. Чернуха же с Павликом увлеклись. Вспоминали смешные, добрые стороны в характерах и привычках друзей. Поленька слушала внимательно и участливо, стараясь не пропустить свой черед. И ей удалось наконец с непринужденной веселостью задать вопрос, который готовила давно:

— А чего же вы добились на Эльтигене?

— Как «чего добились»? — помолчав, спросил Павлик.

Поленька улыбнулась очаровательно, роняя заранее приготовленные и взвешенные слова:

— Ну все же? Высадились, потом вышли к Азовскому морю и уплыли восвояси?

— Накрутили фашистам хвоста, нагнали паники, этого мало? — бодро воскликнул Чернуха. — «Огненная земля». Ты слыхала такое название? Это Эльтиген.

Поленька не удостоила его ответом. Самоуверенный вид Чернухи раздражал ее. Мишка стал ответственным райисполкомовским работником, но Поленька помнила, с чего началось возрождение, считала, что и ей он обязан, ее верным советам. И то, что Чернуха ни разу ни одним словом не обмолвился об этом, настраивало ее на враждебный лад. Хотя где-то втайне она чувствовала, что надо отвыкать от прежних привычек, что люди называют Чернуху Михаил Михайлович и относятся к нему уважительно. Она обратила к Чернухе лицо, взглянула на него бесхитростно и прямо:

— А чем кончилось? Крым-то пришлось освобождать заново…

Она глядела на Чернуху, но ждала, что скажет Павлик. И Павлик откликнулся:

— Гитлер хвастался на весь свет, что сделал Крым неприступной крепостью. Нам сказали, что самое главное и важное — форсировать и преодолеть Керченский пролив. И мы это сделали. Триста восемнадцатая дивизия и батальон морской пехоты, которые десантировались в первый день, сражались на Эльтигене тридцать шесть суток. Немцы думали — там наша армия наносит главный удар. Поэтому против нас было брошено все: артиллерия, танки, авиация. Немецкие корабли блокировали с моря все подходы к Эльтигену. Когда мы прорвались на Митридат и захватили часть Керчи, с гансами началась истерика. Они собрали все, что могли, били по нашим позициям и гнали солдат, не считаясь с потерями. А под Жуковской и Еникале наши в это время перебросили втрое больше войск и в шесть раз больше орудий. Десант закрепился и продержался до весны сорок четвертого года, когда началось общее наступление и немцам закрыли выход у Перекопа.

— О! Безусловно, — произнесла Поленька, выражая живейшее участие, что делала по привычке, когда не знала, что сказать.

— Я не разбираюсь в стратегии. Даже задним числом. Солдатам это не обязательно, — сказал Павлик, твердо глянув на нее и смягчив эту твердость едва заметной улыбкой. — Но как солдат знаю: ничего не пропадает зря, все остается. Гитлеровцы побежали из Крыма, шурша боками, как мыши, не только потому, что их напугала стратегическая ситуация. Еще раньше их напугала Малая земля, их испугал Эльтиген, и то, что они в течение всей зимы не могли сбросить в море десант, который появился вслед за Эльтигеном. Вообще я думаю, — произнес он с нажимом, — ни один солдатский подвиг не пропадает даром. Даже безвестный подвиг. Потому что о нем хорошо знает армия противника. Из этих подвигов складывается общая, что ли, атмосфера во вражеской армии. Мы долго не знали, как целый месяц в глубоком тылу у немцев сопротивлялся гарнизон Бреста. А немцы знали. Знали о тысячах других подвигов, которым в трагическую осень сорок первого года мы не вели учет. И потому уже в октябре, когда весь свет думал, что Красная Армия разваливается, немецкий генеральный штаб собирался просить мира у России. Слишком непредвиденным и непреоборимым оказалось, по их мнению, сопротивление большевиков. Другое дело, что Гитлер отклонил предложение генштаба. Но сам факт потрясающий. Да и мы отпустили бы фашистов после всех злодеяний? Не знаю. Они ведь хотели уйти и остаться в границах, которые нарушили двадцать второго июня сорок первого года. Было бы жаль их отпускать. Но я не стратег.

Наступило молчание. Поезд, громыхая на стыках, подходил к Сосновке. Мелькнул последний перед станцией овраг, потянулась высветленная дождем березовая роща.

Не найдя что сказать и слегка растерявшись, Поленька поднялась и приготовилась к выходу. С ней говорил другой Павлик, она такого не знала. Тот, кого она знала, не должен был возражать и говорить незнакомые вещи. Впрочем, она начала привыкать к мысли, что люди меняются. Ее начальник Елагин хвастался, что бегал по деревне в лаптях, а теперь выступает перед тысячной аудиторией строителей и двух часов ему мало. А в машину садится с таким уверенным и скучающим видом, будто родился в ней.

Поезд подошел к станции, и Поленька потянула за собой Надюшку с чувством, что главное не договорено, не сказано, не облегчено в душе.

— Ты увлекаешься историей? — лукаво произнесла она, взглянув на Павлика.

— Из всех книг предпочитаю исторические.

Это Павлик ответил, уже выходя из вагона.

— О, напрасно! — произнесла Поленька, радуясь возможности возразить с полным правом, которое она ощущала.

15

Вечером того же дня она не пустила Надюшку к соседям. Коротко и жестко объяснила:

— Нечего там делать.

Разговор в поезде, внешне приветливый, показал ей, как она одинока. И возникшая досада не исчезла, а, напротив, разрасталась с каждым часом, стоило ей вспомнить преуспевающих, самоуверенных мужчин. А главное, устроенных, семейных — вот что она ценила! Ей не хотелось думать, что у Чернухи и Павлика могут быть свои проблемы. Другая мысль поразила ее: любой, самый захудалый мужичонка был ей теперь ближе только потому, что мог войти в ее жизнь и принять ее такой, как она есть. Любой, только не эти, как бы они ни улыбались, как бы ни казались внимательны и приветливы. С ними душевная связь порвалась в молодые годы. А связи, оборвавшиеся в молодости, редко восстанавливаются. Может быть, никогда.

В последующие дни Поленька стала с беспощадностью пресекать разговоры о соседях, которые пыталась завести Надюшка.

— Нечего! — говорила она твердым голосом, видя, что Надюшка порывается бежать на соседний двор.

Сама же могла, отогнув занавеску, подолгу наблюдать, как Фрося развешивает и снимает белье, а Павлик разламывает топориком старый сарай, затеяв ставить новый. Ей казалось, что она глядит с равнодушием, а не с досадой, но ничего не могла сама себе объяснить. Что-то надломилось в ней во время последней дорожной встречи. Воспоминание ушло, забылось, но в душе будто начался новый счет обидам.

Через некоторое время, заметив, что вместо старого сарая начал подниматься другой, Поленька посетовала на вздорность слухов. Говорили, что у Павлика плохо с сердцем, а вот ведь сарай в одиночку переставляет. Правда, не совсем в одиночку, возле него опять крутилась Надюшка, точно медом намазали для нее соседний двор.

Сердясь на дочь, Поленька в то же время думала о другом и вспоминала, как встретился ей начальник отдела Петров, как он прошел к руководству через приемную, открыв дверь крепкой волосатой рукой, и как она, поднявшись, сказала ему «доброе утро». Ее ужасно мучил вопрос, так ли она сказала, и ей все казалось, что не с тем выражением произносила нужные слова.

Дома она отругала Надюшку, а когда заметила порванный и запачканный передник, разошлась так, что не могла остановиться.

— Долго будешь ходить? Нашла себе дружков? — кричала она, распаляясь. — Побирушка! Бездомная кошка!.. Предательница.

Размахивая руками, она видела вздрагивающие глаза дочери. Но не могла и не желала молчать. Срывая голос в крике, успела, однако, заметить и пожалеть о том, что дочь привыкает к ее грубости. Раньше Надюшка заливалась слезами от слова «дурочка» или просто от повышенного тона, а теперь молчит, сжалась на диванчике, но молчит и смотрит, только ресницы вздрагивают.

— Так и будешь ходить растрепой? — кричала Поленька, опять заходясь. — Иголку не возьму! Пусть тебе стыдно будет в школе! Стыдно!

Ночью проснулась внезапно. В кухне горел свет. Сквозь открытую дверь Поленька увидела Надюшку. Сидя на табуретке в ночной рубашке с распахнутым воротом, она зашивала фартук. Первым побуждением было встать и помочь дочери. Но острый миг прошел, и Поленька осталась в постели. Нахлынувшая любовь и горечь, жалость к дочке, к себе, к осиротевшему, одинокому дому — эти чувства с такой силой охватили Поленьку, что слезы, тихие, облегчающие, полились сами собой на подушку.

Она заснула безмятежным сном и утром безо всякой враждебности разбудила Надюшку, приготовила ей завтрак. Фартук был зашит уголком, но крепко. Поленька хотела улыбнуться, но не смогла, хотела переделать дочкину работу, но раздумала, отложив дела на вечер.

Однако вечером фартук Надюшки оказался зачинен по всем правилам, с высокой степенью мастерства, в котором угадывалась ненавистная Фросина рука. И Поленька опять разбушевалась.

— Отца родного не любила! — кричала она Надюшке, разглядывая зашитый, выстиранный и выглаженный фартучек. — А к соседям шастаешь каждый день! Без стыда и совести! Что они тебе? Кормят слаще?

— Они добрые! — отвечала Надюшка.

— А я что, злая? — кричала Поленька. — Иди к ним жить! Сразу поймешь, почем фунт лиха. Добренькими на расстоянии все умеют быть. Вон твой отец, как уехал, тоже стал добреньким, куклу в два метра прислал! Обалдел вовсе!

Надюшка несогласно молчала, зыркала черными глазами, прикрывшись, как вороненым крылом, прядкой растрепавшихся волос. И это несогласие больше всего выводило из себя Поленьку.

— Ишь ты, паршивка! Добрых нашла! Приживалка несчастная! Попрошайка! Нищенка! — кричала она, удивляясь бессилию своих слов, не находя нужных выражений, которые сломили бы молчаливое сопротивление дочери, заставили раскаяться. Она только чувствовала, как расширяется пропасть, разделяющая ее с Надюшкой, и самое удивительное заключалось в том, что не хотелось перешагивать пропасть, пока можно было перешагнуть. Только когда внушила себе, что напуганная дочь шагу не ступит к ненавистным соседям, успокоилась и почувствовала себя удовлетворенной.

Несколько дней все шло так, как ей хотелось. Но однажды, развешивая на стуле школьную форму дочери, Поленька обнаружила, что фартук новый. Купили Вережниковы! Ее старания оказались напрасны! Возмущению Поленьки не было предела. Она разбудила дочь и стала требовать ответа.

— Почему взяла? Как посмела?

Надюшка дрожала спросонья или от волнения. Поленька опять увидела, как ширится пропасть, разделявшая ее с дочерью, и вновь испытала странное нежелание что-либо изменить.

Утром, заметив через окно Фросю, Поленька выскочила на крыльцо и, словно продолжая ссору с Надюшкой, закричала:

— Не нищие мы! Без подачек обойдемся. Если мы одиноки и брошены, то у нас гордость есть!

Оказывается, она могла кричать и такое. Вернувшись в дом, почувствовала, как стыд и раскаяние стали подбираться к сердцу, но мысль о новом фартуке придала ей уверенности в этот и последующие дни. Она перестала здороваться с Павликом и Фросей. Потрясая веревкой, запретила Надюшке бывать у них и устраивала лютую выволочку, если подозревала, что дочка нарушает запрет.

Довоенная Поленька не могла бы себе представить, что будет способна устраивать подобные выволочки и драться с собственной дочерью. Однако теперь она находила этому оправдание, точно так же как до войны считала каждый свой поступок объяснимым и правым.

Прошло немного времени, и Поленька обнаружила, что нет в жизни ничего важнее борьбы за справедливость — как она это понимала.

Придя на работу, сказала однажды:

— Жизни не стало! Соседи замучили.

Сослуживцы подняли головы. Едва слышным голоском Поленька рассказала, что перед ее окнами построили сарай. Начали ставить забор и отхватили целый метр территории. Да все с шумом, криком, скандалами.

Это произвело впечатление. Люди, слушавшие ее, вначале вздыхали, качали головами, сочувствовали. Что они при этом думали, оставалось неизвестным. Но Поленька надеялась, что они думают, как ей хочется, и жалеют бедную женщину, которая страдает от наглости соседей. Одна сослуживица, Маргарита Львовна, даже сказала, что наглость оттого и распускается пышным цветом, что порядочные люди не умеют дать ей отпор, что доброта и мягкость плохое оружие против хамства и лицемерия.

От нее стали ждать новостей. Обсуждение Поленькиных проблем скоро вошло в привычку. А она выработала особую манеру повествования — тихую, скорбную и вместе с тем шутливую, словно у нее не осталось другого выхода, кроме смирения.

— Вчера мои изобретатели (Павлика и Фросю она стала называть изобретателями) притащили моторчик, взгромоздили на какую-то ржавую раму и пустили ездить по огороду, — говорила она с веселостью. — Причем моторчик стреляет так, как стреляли до войны мотоциклетки. В самые уши бьет, по барабанным перепонкам. Я закрылась подушкой и пролежала до утра с головной болью. Ничего особенного. Сегодня они выдумают что-нибудь другое.

— Но есть же управа на них! — негодовала Лариса Карповна. — Есть же советская власть.

Ответом Поленьки была усталая, обреченная улыбка.

— Ах, что вы! — говорила она. — Не пойду же я, в самом деле, жаловаться на них в горсовет.

Постепенно разговор о «соседях» стал излюбленной темой сослуживцев. Теперь встречали Поленьку не вопросами о погоде или самочувствии, спрашивали хором одно и то же:

— Ну что «они»?

Поленька начинала говорить то, что обдумывала по пути на работу. Но сначала отнекивалась и сокрушенно вздыхала.

— Нет, нет! Ничего особенного, — говорила она. — Я уже ко всему привыкла. Вчера вырыли прямо перед окнами яму для отбросов. Едва заставила зарыть.

— Да что же такое! — воскликнула Лариса Карповна. — Что ж это делается?

На самом деле Павлик вырыл яму для яблони, и она накричала не разобравшись. Но истина в данном случае перестала иметь значение. Поленька давно начала прибавлять к фактам свою собственную выдумку, чтобы поддерживать тему. Скоро и фактов стало не хватать, тогда она понемногу начала их сочинять, с удивлением обнаружив, что эффект и волнение окружающих делаются ничуть не меньше прежнего. Увидев на заборе в дальнем углу участка вывешенный половичок, Поленька сказала на работе:

— Удивляюсь людям! Прямо перед моими окнами понавешали тряпки, полотенца, простыни, и все вперемешку. Я много могу понять, но должна же быть какая-то личная гигиена.

Весной она вскопала у себя несколько грядок, очистила территорию, собрав груду камней. Хотела взять тачку или носилки и с чьей-нибудь помощью выбросить в овраг. Но так и не собралась. Осенью, наткнувшись в сумерках на поросшие редкой травой камни, перекидала булыжники на соседскую территорию. «У вас есть кому убирать», — мысленно приговаривала она. А через несколько недель весело пересказала эту историю сослуживцам, все в ней переиначив.

— У вас ангельский характер, Поленька, — звучали кругом голоса. — Любой гражданин живо нашел бы управу. А вы? Как вы можете терпеть?

— Но ведь не докажешь? — улыбалась Поленька.

Незаметно она прониклась новым ощущением: сочувствие оказалось приятным. Выставлять себя угнетенной и обиженной было не так уж плохо. Постепенно она начала верить в выдуманные обиды, и ей в самом деле стало казаться, что жизнь невыносима. Она не могла уже прожить дня, чтобы не пожаловаться. Надо было только дождаться, когда начальство утихомирится, а Маргарита Львовна, учетчица писем Зосенька, курьер Лариса Карповна справятся с утренними делами и накинутся с вопросами:

— Ну что они опять?

16

Чем хуже складывалась ее личная жизнь, тем лучше и прочнее обстояли дела на работе. Она уже пережила двух начальников, и каждый новый больше ее ценил. Не было вещей, которых она не знала, телефонов, которых не помнила, бумаг, которые не могла отыскать. Главки, заводы, соединяясь с ней, кричали:

— Поленька!

Теперь она не любила выходных и праздничных дней и, уходя накануне вечером с работы, с сожалением прибирала на столе теплые от ее прикосновений предметы, которые, она знала, встретят ее в понедельник тупым канцелярским холодом.

Иногда рождалось ощущение, что вот остается сделать последнее усилие, поставить точку, и дальше жизнь помчится по накатанной колее, как по рельсам. И куда бы этот путь ни привел, он обязательно будет ровным и безболезненным, потому что должен в бытие человеческом настать наконец период покоя, лада с собой и окружающими. Она убедилась на чужом и собственном опыте, что женщина воспринимает радость и счастье в тысячу раз острее, богаче, чем мужчина. Но и к несчастью она умеет приноравливаться лучше и жить так, словно бы по-другому не может быть. Ей удавалось некоторое время выдерживать спокойный жизненный ритм. Страдание будто вошло в привычку, чувства притупились.

К одному она не могла привыкнуть — к одиночеству. У нее закрутился роман со Спиридоном Васильевичем из управления горючих материалов, а потом с Петровым, начальником отдела бетонных работ. С Петровым был короткий, но бурный роман. Поленька едва не увела его из семьи. Может быть, это случилось, если бы не ее торопливость и настойчивость. Оценивая трезво обстановку в одиночестве, она не могла, однако, при встречах совладать с собой и постоянно твердила: «Боишься? Боишься?»

Разрыв с Петровым переживала чрезвычайно тяжело. Вся жизнь у нее поделилась на совершенно четко различимые доли: на «видела она Петрова» и «не видела она Петрова». Остальное исчезало временами, теряло всякий смысл.

Надюшка, брошенная, некормленная, схватив кусок хлеба, мчалась на улицу. А чаще напротив — к Павлику и Фросе. Поленька давно обдумывала, как положить конец этой дружбе, но, пока не выяснилось с Петровым, у нее недоставало сил на остальное.

Однажды, когда Поленька готовилась сделать очередной выпад против своих соседей, в приемную вошел Петров. Как в тумане увидела она знакомый облик, невысокую, крепко сбитую фигуру, черные сросшиеся над переносьем брови, черные угольные глаза. Она встала, произнесла заученное: «С добрым утром!», увидела взгляд, показавшийся ей напряженным, и поняла, что не справляется с собой. Едва Петров прошел к начальству и за ним закрылась двойная дверь, Поленька села, опершись на спинку стула, и услышала взволнованный голос Ларисы Карповны:

— Что с вами, дорогая?

Она ответила не сразу, потому что не могла сообразить, а когда пришла в себя, получилось просто и естественно.

— Сердце! — произнесла она. — А что? Уже и сердце…

Вспоминая черную сросшуюся переносицу, антрацитовые блестящие глаза, Поленька шептала: «Мартышка, ну мартышка, ну чего тут переживать, что любить?» — однако и переживала, и любила.

— Вот до чего могут довести проклятые соседи! — сердито ворчала Лариса Карповна, прибежавшая с каплями.

Петров не позвонил ни в этот, ни на следующий день. Поленька, сидя дома, не находила себе места, ругала Надюшку больше обычного.

Кое-как доработав до отпуска, помчалась на Кавказ. Переезжала из города в город, осмотрела все, что можно осмотреть. Даже в Одессу заглянула, минуя Крым. (Крым ее пугал.) Приехала из отпуска загорелая, отдохнувшая. Отвечая на вопросы «как?» и «что?», произнесла гордо, покачивая головой:

— Любовник мой был самым красивым на всем Кавказском побережье.

Говорила с намеком, чтобы слова ее передали Петрову. Ради этого она готова была как угодно приукрашивать свою жизнь. На самом деле отпуск получился не очень веселый. И погода выдалась скверная, и с любовниками не повезло. Последний был хром, однорук, но невероятно богат. В Одессе она мечтала опять встретить Владислава, но это оказалось так же безнадежно, как найти иголку в стоге сена. С досады взяла билет на самолет. С тем же чувством вернулась.

Постепенно настроение Поленьки ощутили сослуживцы и соседи. Павлик, увидев ее, старался уйти в сторону. Да и она не искала встреч. Но если уж выхода не было, оба здоровались или говорили торопливо, коротко. Павлик старался не смотреть на нее, а Поленька откровенно разглядывала его с чувством собственного достоинства и превосходства. Возникла привычка: в несколько слов, которые удавалось произнести, она непременно старалась вложить какое-нибудь обидное для него откровение. Например, говорила участливо:

— Ты плохо выглядишь. Устал?

Или:

— Весь седой сделался. Время-то как летит…

Павлик обычно отмалчивался, а когда она сказала про время, глянул прямо на нее, что делал редко; какое-то подобие улыбки, доброй и откровенной, забрезжило на его лице.

— Тебя оно, кажется, не затрагивает, — произнес он.

Поленька осталась довольна.

Но покой не приходил.

Ощущение лада с собой и окружающими редко возникало и тотчас исчезало вновь. Постепенно у нее зародилась маленькая робкая мыслишка, что во всех ее бедах виноват Павлик. «Подумаешь, не простил!» Досадное это чувство прочно утвердилось где-то в мозгу, но она не давала ему разгуляться. Когда же неудачи начали следовать одна за другой, обида разрослась и поразила в один день, как открытие, как удар грома: «Он! От него все несчастья». Ведь и она, как Фрося, могла бы теперь тихо жить и работать. Павлик обласкан, награжден, а она, Поленька, страдает, терзается. К ней давно подкрадывалось раздражение при виде спокойной размеренной жизни Павлика. Она и не заметила, как все, связанное с ним, стало облечено в плотную, непроницаемую завесу ненависти.

Пыл неистраченных желаний обратился в дело против него, которое увлекло как бездна, занимало уйму времени, требовало новых сил. Но она чувствовала себя готовой к любым тяготам в этой борьбе. Поддержанная Ларисой Карповной, она послала несколько заявлений на Вережникова в милицию и горсовет. В заявлениях указывала, что сарай, построенный Павликом, загораживает ей свет, а забор, разделивший участки десять лет назад, на целый метр ущемляет ее права.

Тогда впервые Поленька встретилась с Подзоровой. В приемной горсовета состоялся их разговор.

— Дело не в сарае и не в загородке, поймите, — говорила Поленька доверительно. — Я могла бы дальше жить, уступая натиску хамства, глумления над человеческими чувствами и достоинством. Но надо ли молчать? Верно ли это?

Подразумевались чувства и достоинство самой Поленьки. Странно, как быстро она научилась выговаривать такие слова и какое неизменное впечатление они производили. Прошли годы, и слова вроде бы стерлись от частого употребления, как медные пятаки, а все равно действовали. Многие доводы, многие жалобы обретали необычайную силу после этих слов.

Как она влюбилась тогда в Зою Васильевну, как понравился ей спокойный тон, лукавые старческие морщинки у глаз, мудрый взгляд. Видно, Подзорова тоже прониклась доверием к ней, потому что пообещала четко и коротко:

— Я все для вас сделаю.

Разве могла Поленька предполагать, что доверие это так быстро исчезнет, а нежные дружеские чувства в самом скором времени превратятся во взаимную неприязнь.

— Ах, какой человек! Замечательный человек! — говорила она Ларисе Карповне, возвратившись из горсовета.

Лариса Карповна была совершенно счастлива.

— Есть, есть благородные люди! — заверяла она. — Еще не то увидите…

Старуха как в воду глядела.

Усилиями Подзоровой быстро, оперативно была назначена комиссия. Зоя Васильевна, хоть ее никто не обязывал, сама пошла.

— Это формальность, — говорила она Поленьке. — Мы всё сделаем для вас, голубушка. Я вам позвоню в понедельник.

Однако не позвонила ни в понедельник, ни в среду, ни в пятницу. Через неделю Поленька явилась за ответом.

Встретила ее Подзорова приветливо, но уже без того внимания и мудрости во взоре, которые так поразили при первом знакомстве. Поленька начала было жаловаться и заговорила о глумлении над человеческим достоинством, но Подзорова мягко и настойчиво прервала ее:

— Постойте, постойте! Хочу подумать и догадаться. Для чего вам это надо?

— Так им все можно? — запальчиво крикнула Поленька. — Они и дочь у меня отнимают.

— Зачем это вам? — повторила Подзорова. — Поверьте… Вы молоды, красивы. Вы из тех женщин, которые удивительным образом сохраняют прелесть и свежесть. Вам можно позавидовать. Вы еще найдете человека и устроите свою жизнь.

Поленька слушала ее, и ей было приятно то, что говорила Подзорова, она уже знала, что не молода и не так красива, как раньше, а уж о том, чтобы найти человека и устроить свою жизнь, говорить нечего, настолько это сложно. Если бы Петров не остался с семьей, а ушел к ней, характер у Поленьки мог сложиться иначе. Но она была одна, и ее поволокло в другую сторону. Губы дернулись.

— Нет! — произнесла она, чувствуя давящую тяжесть в груди, не соображая, что говорит, но уже не желая слушать Подзорову.

Наступило молчание. Поленька понимала, что в изучающем взгляде Подзоровой нет ничего хорошего. Прямо чувствовала, как тают, исчезают, разлетаются вдребезги остатки уважения, восхищения, взаимной приязни. Стало пусто, тоскливо. На старом обшарпанном столе Подзоровой проступила чернильница с медным, потемневшим от времени колпачком. Протертое зеленое сукно завернулось на краях. На нем лежали облупившиеся школьные ручки и стоял телефон допотопного образца. Во всем видна была небрежность, неуютность. Откуда же сила и власть у этой старой женщины? Может, так только кажется и в действительности ничего нет?

— Я буду добиваться своих прав, — обронила Поленька тихо.

— Мне жаль вас, — был ответ.

Она с решительностью откланялась.

Нельзя сказать, чтобы Поленька не пробовала остановиться. Не раз она отказывалась от дальнейшей борьбы, откладывала неотложные дела, связанные с продвижением жалоб. Но, откладывая и отказываясь, она словно останавливалась на бегу и переводила дух, боясь признаться себе, что жизнь пуста.

Обиды вспыхивали вновь.

Промаявшись и не найдя поддержки у Подзоровой, Поленька обратилась в суд. И тяжба, которую она так ждала, затянулась на несколько лет. Уже не дочь, не Служба, а хождение по адвокатам и прокурорам, писание жалоб составляли главный интерес в ее жизни.

Если бы кто-то предположил, а тем более вслух высказался, будто все эти хождения и тяжбы доставляют Поленьке удовольствие, она бы страшно возмутилась. В действительности хлопоты требовали массу времени, сил, нервов. Но она уже не представляла себе, как можно обойтись без них и ограничить свою жизнь обычными домашними и служебными заботами.

Оттого ли, что хождения по судам наложили отпечаток на характер, но Поленька стала иначе улыбаться, а потом и вовсе перестала изображать приветливость, рассудив, что к делу это не относится. Люди тоже перестали приветливо улыбаться при встрече с ней, как улыбались и радовались раньше.

В глазах нового начальника уже не вспыхивали искорки при виде своей секретарши, он стал раздражителен и ворчлив. Но Поленька противопоставила этому безукоризненную четкость в работе и осталась на месте.

Однажды она встретила Павлика. Сутулясь он шел по другой стороне улицы. Видел ее, она ясно чувствовала, но не поздоровался. И Поленька вдруг с облегчением обнаружила, что отпустила наконец сжимавшая ее годами тоска. И она могла спокойно глядеть на Павлика и ни о чем не жалеть. Раньше казалось, что сожаление будет вечно с ней, и теперь, освободившись от него, она почувствовала радость и легкость.

За эти годы Павлик умирал дважды — сдавало сердце. Однако характера у него хватало, чтобы ее не замечать. Поленька старалась отплатить тем же и думала, что это ей удается. Иногда хотелось просто человеческого общения, но Павлик и этим не удостаивал ее. Тогда мстительные чувства вырывались на простор, и Поленька говорила себе, что должна быть крепка и решительна, обязана доказать свою правоту. А вся правота заключалась для нее в желании досадить Павлику, сделать так, чтобы он дрогнул, заколебался, увидел бы, как она сильна и самостоятельна.

Несмотря на то что Подзорова лично препятствовала ее судебным делам, Поленьке удалось добиться, чтобы начали рассматривать вопрос о сарае. Ей посоветовали взять адвоката. В качестве свидетеля она вызвала Надюшку, которая училась к тому времени в медицинском техникуме. Вначале разговор у юриста складывался хорошо. Поленька долго рассуждала о достоинстве и правах, ей удалось произвести впечатление и вызвать у себя самые неподдельные слезы. Все испортила Надюшка. Когда адвокат спросил ее о чем-то, дочь изменилась в лице и, поднявшись с места, крикнула:

— Как не стыдно, мама!

17

После этого выкрика процесс расстроился. Веское слово сказала и Подзорова. Говорила она больше о Павлике. Поленька не представляла, что можно так расписать человека, превознести геройство, как будто он только вернулся с войны, честность, благородство, — чего она только не нашла. После ее выступления Поленька поняла, что возражать бесполезно и ждать нечего.

Надюшка вышла из суда рыдая и уехала не попрощавшись. А главное, прокурор после беседы с Подзоровой переменил свое мнение. Он работал еще пять лет, и, пока его не перевели с повышением в другое место, ход для Поленькиного дела был закрыт.

Назначение нового прокурора она встретила с радостью. Знала, что подействуют те же самые слова о глумлении над правами и человеческим достоинством. Явившись на прием, долго говорила о том, как она несчастна и одинока. Прокурор извлек запыленное дело, и оно сдвинулось.

В горсовете Подзорова уже не работала, другие люди пришли ей на смену. Когда новый прокурор пожелал видеть Зою Васильевну, Поленька не удивилась. Ее враги постепенно уходили со своих постов и становились не страшны. Встретив Подзорову на станции, Поленька передала ей приглашение прокурора, скрывая всеми силами мстительное чувство торжества.

Возвращалась домой спокойная, умиротворенная. Был на исходе август. Березы начали терять потихоньку листву, но еще и в зелени и в небе ощущалось буйство летней поры. Поленька шла по улице к дому, размышляла о своей удаче, улыбалась знакомым. Улыбка должна была свидетельствовать о полном благополучии ее личных дел и общественного положения. Незнакомых же людей она разглядывала с таким видом, словно хотела угадать, а что у них с личным и общественным.

При подходе к дому ощущение превосходства и торжества, которое зародилось от встречи с прокурором, от его слов, от его синих внимательных глаз, как-то само собой истончилось, истаяло. Она взглянула на дом неприязненно, коротко, как привыкла смотреть в последнее время, и быстро отвела глаза, чтобы избавиться от тяжелого чувства. Дом ее пугал. Некогда смолистые янтарные бревна потемнели. На чердаке, превращенном в комнату для дачников, горела тусклая лампочка, несмотря на солнечный свет и распахнутые окна.

Отворив калитку, Поленька заглянула в почтовый ящик и пошарила пальцем по острому краешку, вытаскивая газеты, ища письма.

Впрочем, теперь писем не было, приходили только счета. И все же, увидев в почтовом ящике голубой квадратик бумаги, она вздрогнула, сладостное волнующее ожидание охватило ее и продолжалось еще немного, даже когда она поняла, что это новый счет.

Отомкнув ключом дверь, вошла в дом. Упершись ладонью, с треском раскрыла окно, оглядела участок и приземистый соседний дом, отнявший у нее первого мужа и единственную дочь. Представила мысленно, как скоро забегают его обитатели, как будут говорить по всей улице, что Поленька добилась своего. Она решила помочь прокурору и отыскать старый разграничительный план участка, который был утвержден сразу после войны, но потерян в архивах. У нее оставалась копия. План следовало бы показать в том случае, если он подтверждал ее правоту. Она перебрала все документы, но не нашла. Разглядывая старые бумаги и фотографии, задумалась.

Крик за окном вывел ее из оцепенения. Вдоль забора пробежала Фрося. Без слов, по одному тому, как она бежала, зажав платок в руке, Поленька поняла, что случилось неожиданное. Подумала, что у Павлика, может быть, опять сердечный приступ, который пройдет, как проходили прежние; а ей дела нет. По крайней мере, от этой заботы она освобождена.

К вечеру, когда стало известно, что у Павлика третий инфаркт, что он лежит в реанимации, пришло беспокойство. Поленька не была в реанимации, но представила распростертое, опутанное проводами тело на оцинкованном столе, и ей стало страшно. Она не могла объяснить, откуда взялся страх, пыталась прогнать, освободиться от него, но он возвращался вновь, терзая ее каким-то тягостным раскаяньем, хотя она спрашивала себя: за что? за что? И не могла ни в чем себя упрекнуть.

Утром, чуть свет, стукнула дверь, явилась Надюшка. В темном платье, с короткой стрижкой. Незнакомая, повзрослевшая. Они не виделись почти год. Поленьке захотелось обнять ее, прижать к себе и закричать, что она никуда ее не отпустит. Но Надюшка сказала чужим голосом, не глядя на мать:

— Павел Иванович умер.

Упав на стул, зарыдала.

Поленька царапнула горло, разрывая рубашку, в которой поднялась с постели, выскочила на крыльцо и остановилась босая, простоволосая, опершись на перила, поняв, что бежать некуда. Надо было бежать тогда, когда бежала Фрося, вчера.

Теперь ей не перед кем виниться. А может быть, наоборот, вина будет с ней на все оставшиеся годы? Ведь вели же они с Павликом всю жизнь молчаливый поединок. Она старалась доказать, что ничего не потеряла, а он — собой, молчанием, работой — убеждал, что потеря ее несказанно велика. И вот безмолвный поединок кончился.

А как все началось! Как восхитительно началось. И первую нелюбовь и свои капризы Поленька теперь понимала как промелькнувшее счастье. Но все-таки не только в прошлом она умела его видеть. Был один день, когда она вдохнула счастье полной грудью, наслаждалась, как никогда, небом, травами, рекой, тем, что она есть на земле. С той поры всегда, если небо казалось ей синим, листва зеленой, вода чистой и величественной в своем бесконечном движении, Поленька отчетливо вспоминала тот день.

Это было, когда они уезжали из Лужков, перед войной, и ожидали парома на берегу реки. Позади шумела встревоженная толпа, с которой они должны были слиться. А впереди едва плескалась река и скользила по волнам одинокая лодка, на которой мальчишки пробовали поставить парус. Где они теперь, эти колумбы?

Павлик в белой рубашке и черных брюках, стройный, загорелый, молодой, о чем-то спорил с отцом, а Поленька думала: к чему спорить? о чем? для кого? Ведь мир так прекрасен, и она любима.

Никто не знал, что начнется война. А все же грусть щемила сердце, и от нее некуда было деться. Она чувствовала, что, уезжая, оставляет какую-то частицу себя, может быть самое прекрасное, и никогда, ничем его нельзя будет вернуть. Украдкой взглядывая на Павлика, она убеждала себя, что тревожиться незачем. Он улыбался ей.

Ему было двадцать, ей девятнадцать.

И впереди была целая жизнь.

Малахова горка

повесть

1

О несбывшихся пророчествах предпочитают умалчивать.

Когда Гошка Боков, гениальный парень, первый математик школы, скульптор, спортсмен, ловелас, вернулся через десять лет в родные места, чтобы рыть канавы, никто не вспомнил о былых надеждах, которые связывались с его именем, и никто не обратил внимания на его возвращение. Только Людмила Зюбина, по мужу Казакова, увидев его, остановилась с бьющимся сердцем и проследила в толпе знакомую походку, фигуру, непривычно сутуловатую, но еще крепко сбитую, сохранившую уверенность и силу.

С тем, чем он стал, трудно было увязать обрывки воспоминаний, которые жили в ней какой-то удивительной самостоятельной жизнью. Людмила попыталась пробудить в себе прежние чувства, чтобы оглядеть их и подивиться, защитившись неодолимой пропастью лет. Но не могла. С годами что-то необратимо изменилось, ушло. В холодной двадцатисемилетней женщине мало что осталось от взбалмошной нервической Людки Зюбиной, кусавшей уголок платочка и считавшей себя потерянной, погибшей, убежденной, что жизнь прожита зря.

Ее муж был совершенством и прекрасно сознавал это сам. Как бы там ни было, он научил ее, по крайней мере, смотреть на все житейские проблемы холодными глазами. К счастью, эта наука пришла к ней вовремя и понадобилась для серьезных дел.

От встречи с Гошкой осталось лишь чувство жалости. Большего он не заслуживал. Скоро она могла убедиться, что его интересы ограничились в основном бесконечными поллитровками, закусками, завернутыми в протертую на углах, затасканную в карманах газету.

Как легко, как ловко жизнь сдернула с него завесу таинственности. Людмила, если б захотела, могла и сейчас найти спрятанную дома газетную вырезку, где восторженно каким-то специалистом оценивались Гошкины скульптурные миниатюры на тему «природа и фантазия» или что-то в этом роде.

Фамилия Гошки была перепутана, но все знали, что речь идет именно о нем. И это было необычно, страшно интересно, казалось началом каких-то больших дел, таинственных и увлекательных, которые емко укладывались для всех в одно-единственное слово — «будущее». И в этом «будущем» уже тогда для Гошки Бокова было отведено особое, вполне определенное место.

Время все расставило по своим местам. Пришло будущее совсем иное. Ребята, которых она не замечала, приобрели приличные профессии. Один парень, работавший фрезеровщиком на заводе, был даже награжден орденом, двое стали военными летчиками, вышло несколько инженеров. Да и у тех, кого принято было называть людьми скромных профессий, все получалось в жизни добротно и прочно. Во всяком случае, у большинства; с годами Людмила умерила свой критический пыл в оценке разных явлений, чужих поступков, самих людей. А Гошка пропал со своими талантами. И всего-то необычного оказалось в нем то, что остался неженатым до тридцати лет, скитался по стране, как будто не мог утолить жажду впечатлений, словно стремился к какому-то вполне осмысленному конечному результату. Но его не оказалось: жажда впечатлений не могла заменить, как думала теперь Людмила, волю, упорство, характер.

До какой же степени он примирился с жизнью и до Какой степени она потрепала его, если теперь смысл бытия ограничился для него тем, чтобы, стоя в земле по Самые плечи, перекидывать с зуба на зуб папиросу во время долгих перекуров и ждать, когда посланный в магазин возвратится с бутылкой водки к обеду.

«Талант», — говорили про него когда-то.

А полно, был ли талант? И был ли Гошка Боков, которого она выдумала? Или был просто взбалмошный парень, золотые руки, но без царя в голове, который уже тогда видел удаль в том, чтобы выпить больше других. А выпив и оглядывая с ног до головы понравившуюся девчонку, говорил с сожалением, покачиваясь на носках:

— Придется брать…

Это нравилось. Это вошло в поговорку. Находились подражатели. Но никто не умел так ловко внушить женщине пьянящее сознание своей неотразимости, а главное — блаженную уверенность в будущем.

Теперь он появился, десять лет спустя, словно для того, чтобы напомнить, что жизнь с ним, о которой она мечтала, не сулила бы ей ничего, кроме одиночества или странствий без пользы и цели.

Он не замечал ее, и она была рада. Иначе пришлось бы долго говорить и выставляться, как положено старым приятелям, в более выгодном свете, чем есть на самом деле.

Собственно, ей скрывать нечего.

Да, был муж. И она ни о чем не жалеет. Сейчас она свободна. Ее руки добиваются многие. Среди них — человек, внимание которого сделает честь любой женщине, — блестящая будущность, элегантная внешность. И несомненно, Борис Кардапольцев когда-нибудь сам заявит о себе. Об этом давно говорят в ее доме. А она? Она колеблется, она раздумывает, боится, взвешивает, проверяет себя, старается быть на высоте…

И во всем этом ни одного слова правды.

2

Семейство Зюбиных было в поселке знаменито.

Отец Людмилы выстроил целлюлозный завод в пяти километрах, на реке Юзовке. И погиб случайно, в катастрофе, которую, как потом говорили, можно было предотвратить. Оказалось, это было ясно всем, кроме тех людей, которым судьба выкинула жребий пасть жертвами.

Мать сильно горевала, но неожиданно быстро вышла замуж за бухгалтера лесосклада Ивана Васильевича Бородковича. По всей видимости, они были знакомы недавно. Однако Иван Васильевич, придя в новую семью, тотчас начал налаживать жизнь по-своему, как будто готовился к этому заранее и основательно. Если бы не присутствие старухи, такой энтузиазм мог стать в жизни двух подраставших дочерей причиной второго несчастья.

Старуха Наталья Петровна Малахова была, пожалуй, человеком самым известным в этих местах. Много лет она депутатствовала, и все мало-мальски заметные перемены были так или иначе связаны с ее именем. Теперь фамилию Малаховых редко вспоминают в семье, но в поселке до сих пор место, которое она отвоевала под клуб, строившийся затем пять лет, называют Малахова горка.

Знакомые говорят, будто характер у нее был твердый и решительный. Но старуха в ответ лишь улыбается. На вопрос о возрасте, который ей любят задавать, она долго беззвучно шевелит губами, потом произносит:

— Семьдесят восьмой…

Теперь она с трудом подбирает слова. То, что произошло вчера, третьего дня, уже больше не задерживает ее память. А вот о том, что было сорок — пятьдесят лет назад, она помнит прекрасно, живо. Как будто то, что случилось и прошло, не исчезло вовсе, а осталось вместе с ней.

— Стреляли в меня, — говорит она с добрым выражением на лице. — Да… но осечка вышла. А потом они убили все-таки того, кого я в комитет выдвинула.

— Они убили? Кто «они»?

— Подкулачники из деревни Ясенки.

Старуха умолкает, губы ее дергаются. И видно, что она хочет сказать еще, но стесняется. Да, по правде говоря, ее уже давно никто не слушает. Даже больше — никто не воспринимает всерьез. Спрашивают так, от безделья, от недостатка других занятий. И что путного может сказать старуха с белыми редкими волосами, которые вроде и не волосы вовсе, а седой ковыль, ломкий и невесомый на ветру.

Гораздо интересней, что в магазин хорошую капусту привезли, а продавцы пьют, а из пятой квартиры муж ушел. Старуха же лопочет про какие-то комитеты, про стрельбу… А осень стоит сухая, спокойная. Деревья медленно сбрасывают листву, и багряный сухой ковер устилает тропинки, прикрывает жухлую ожестковевшую траву.

Кто-нибудь, не расслышав, отзовется:

— Да, милая. Теперь так. С колясками всё бабки да старики. А родители всё на работе да на работе. Вечером поужинают и — телевизор. А детишки расти как хочешь.

Ответа нет. На этот счет все говорено-переговорено. Вокруг — роща не роща, а маленький рыжий клочок, зажатый между домами. И все же небо здесь видно по-особому, кругом тишина да покой. Не слыхать шума машин, только треск листьев под ногами ребятишек.

Все молчат. Убаюканная этим покоем, замолкает и старуха Малахова. Куда-то смотрит в одну точку слезящимися глазами; выглядывает что-то свое, чужое для остальных. И какой мир виден ей за слезами, никто не знает. Слезы-то не от горя, а от старости.

Если кто-нибудь мимо пройдет — новый повод для разговоров. Протопал Степан Боков в сапогах и в шляпе, первый пьяница и дебошир, — это же благодать, сколько разговору.

За десять шагов снял шляпу перед старухой Малаховой. А ведь сколько раз грозил поквитаться, жалобы писал на поссовет, сына ему мешали воспитывать. Теперь утих. Пошел дальше и шляпу забыл надеть. До первой пивной… И сынок его Гошка по той же тропочке. Яблоко от яблони…

3

Так и вышло: приехал и узнал, что она замужем. Ради чего стремился? Куда спешил? Ведь уезжал с легким сердцем, думал — навсегда. Теперь, по возвращении, выдалось время подумать, с чего началось. С годами Гошка стал все больше походить на отца. Та же уверенность в движениях, многозначительность во взгляде. И за всем этим ничем не оправданное, но какое-то неистребимое и благостное ожидание перемен.

Отношения с отцом у Гошки тяжелые. И жалеет он его, и любит. Но любовь эта сводится у него главным образом к попыткам доказать свою правоту и воззвать к родительской совести и долгу. А это, известно, занятие неблагодарное, коли дошло до него. Он и сам понял, когда пришлось уйти из дому и снять угол на другом краю поселка. Обошлось. Устроился. Теперь можно встретиться с отцом по-простому, не пускаться во все тяжкие выяснения, а, наоборот, спокойно обсудить за кружкой пива текущий момент.

Жизнь как заведенные часы — «от» и «до». Старые друзья поразъехались, знакомых лиц раз-два и обчелся; не узнаешь и тех, кто был моложе. Зато новых приятелей с каждым днем все больше. Один не захочет скинуться на бутылку, тотчас объявляются двое других. Теперь так и смотрят: если не хватает рубля, кого искать? Известное дело — Гошку.

Работал землекопом, пока ревматизм, подхваченный на Севере, не дал знать. Нанялся грузчиком на лесосклад. Во время работы самые приятные минуты — перекур в конторке Бородковича. Сиди и слушай наставления хозяина. Конторка хотя временная, сколочена из досок, а утеплена войлоком. Вытертые обои усеяны надписями и номерами телефонов, в которых никто не может разобраться. А смотреть все равно интересно.

У порога, сколько ни подметай, разбросаны семечки, пепельница полна окурков, хотя хозяин конторки Иван Васильевич сам не курит и неустанно доказывает вредность этого занятия.

— Курево, как и пьянство, грех, — говорит Бородкович. — Религия, между прочим, многим умным вещам научила человечество. Не убей, не укради и так далее…

— И убивали, и крали, и пытали, только богом прикрывались, — равнодушно роняет Гошка.

— Да… гк-хм, — неопределенно произносит Бородкович. — А вот в деревне мы до яблочного спаса яблок не ели. Поп не велел. И урожай сохранялся, и для здоровья выигрыш. А сейчас? У соседа третьего дня ребятишки сад обчистили. Для чего, спрашивается? Яблочки-то зеленые, отрава одна. А мо-ожно было…

Бородкович многозначительно поднимает палец, дабы подчеркнуть значение последних слов. Оттого и любят грузчики заходить сюда на дню по сто раз, с поручениями и без оных. Иной раз просто так, покурить и перекинуться словцом с бухгалтером. Умный человек. Всегда что-либо найдет сказать. Хоть молчи ты как пень, а все же какой-никакой, а собеседник.

Если говорить не о чем, Иван Васильевич вздыхает долго и тяжко и потом, не в силах справиться с потребностью что-нибудь сказать, произносит многозначительно:

— Да-а!..

Народ на складе не задерживается. Даже заведующие сменились: двое за один год. Старожилами были бухгалтер, кладовщик да учетчица Клава, которую ничто не интересовало, кроме танцев и мальчиков. (Она даже на работу, перед свиданиями, приходила в бигудях.) А мальчики, по свидетельству Ивана Васильевича, менялись каждые полгода.

Формально Клава подчиняется Ивану Васильевичу. Но задачи у них разные и взаимопонимания, в общем, нет. Временами между ними разгорается настоящая война, в которой нет, однако, ни победителей, ни побежденных. Клава вечно дерзит, называет старшего бухгалтера выжившим из ума стариком. А Иван Васильевич переживает и платит ей тем же. Во всяком случае, в ее отсутствие не упускает возможности сказать, сокрушенно качая головой:

— Вот она, молодежь нынешняя, пошла… Вертихвостка.

На лесоскладе известно какая работа: то нет ничего, а пришел эшелон — все трудятся до седьмого пота. Растут, как горы, бревна пахучего сосняка, осиновые горбыли, березовый тес.

Иван Васильевич обычно наблюдает за всей этой суетой из окна и с осуждающим видом покачивает головой:

— Вот-вот-вот… говорим о научной организации труда. А где она, эта организация?

— Вышли бы сами да покомандовали, коли все понимаете, — бросает Клава.

— А некоторым, между прочим, я советую помолчать, — величественно произносит Иван Васильевич, и чувствуется, он очень доволен, что последнее слово остается за ним, и он приложит все силы для того, чтобы так было и впредь.

Гошка слушает и старается представить, так ли важно Бородкович разговаривает дома в присутствии Натальи Петровны Малаховой, Людмилы, Катеньки. Мысли об этом семействе неотступно следуют за ним, с той далекой новогодней ночи, когда Наталья Петровна привела его, всеми забытого, в свой дом; он увидел елку в сиянии огней, праздновал праздник вместе со всеми детьми, а на другой день проснулся в чистой кровати и в чистой рубашке.

И он всю жизнь старается забыть тот случай, потому что воспоминания о нем щемящей болью отзываются в душе. Появляется желание забыться, выпить и, вновь очнувшись, с легкой прохладцей смотреть людям в глаза.

4

Всегда, во всяком случае часто, проходит незамеченным одно из удивительных явлений в жизни. Не успеешь оглянуться, а перед тобой — взрослый. Не мальчик, не юноша, глядящий с победоносным видом, не девочка, трепещущая в ожидании счастья, а совершенно другой, взрослый человек со сложившейся судьбой. Кажется, все было рядом, многое можно было бы подправить, помочь. Но уже поздно.

К тому времени, когда Гошка встретился и заговорил с Людмилой, он знал о ней многое. По крайней мере, все, что могла донести окрестная молва. И то, что он узнал, удивило его своей заурядностью.

Муж Людмилы, высокий чернявый парень, — Гошка смутно помнил его — избаловался с девчонками в первый же год после женитьбы, потом завербовался куда-то на три года. Но срок давно истек. Людмила будто бы ездила к нему, да уж, видно, ничего нельзя было склеить. Так и вернулась ни с чем. Ни жена, ни невеста.

До сих пор, вспоминая эту историю, соседи — делать им нечего — качают головами, хотя минуло дважды по три года.

Уже давно в женщине с темными прямыми волосами и усталыми глазами не разглядеть той бойкой своенравной девчонки, с которой приключилась беда. Да и впрямь, как говорят старухи соседки, уж беда ли это? Муж, какого она выбрала, не приведи господь — видный из себя, красивый. Сегодня на уме одна девка, завтра другая. Такой муж в доме хуже пожара.

А Людмила? Хоть и одна, а высшее образование имеет. Степень защитила. Денег куры не клюют. Что еще надо? Только вот мужа никак не найдет. Уж сегодня она в одном шарфе, завтра в другом, и сапожки и шапочки под стать. Только вот главного нету — задора, прежней уверенности. И ничем не прикрыть усталости, застывшей на лице, и печали в глазах.

— А… — встретила она его улыбкой, когда он все же подошел и поздоровался. И улыбка ясно выражала, что случайная встреча отнюдь не доставила ей радости. — Это ты? Когда вернулся? Как жил? Что поделываешь?

И Гошка, взволнованный ее видом, воспоминаниями, вдруг почувствовал пустоту и неодолимый дерзостный холодок.

— Да ничего, — сказал он. — Землю копаю, доски гружу. Между прочим, под руководством твоего отчима. Занятный он человек. Словом, вкалываю и ни о чем не жалею. Живопись? Какая, к черту, живопись! Думать о ней забыл. Время, потраченное на учебу, считаю потерянным.

Улыбка застыла на его лице. Людмила с удивлением и неприязнью наблюдала, как от злости стягивается, худеет его лицо, сухим блеском загораются глаза. Люди, проходившие мимо, обращали на них внимание, и Людмила чувствовала себя неловко.

Сзади подбежала и обняла Катя. Едва поздоровавшись, она начала по привычке очаровывать Гошку, сказала мельком несколько комплиментов, закончила насмешкой и исчезла. Людмила знала наизусть эту систему, но Гошка тут же пал жертвой, несколько минут обалдело хлопал глазами и смотрел ей вслед.

— Неужели, — произнес он наконец, — эта девушка и есть та самая сестренка, которую ты водила в первый класс? Будучи сама…

— Да, — сказала Людмила.

— Невероятно, — сказал Гошка. — А Наталья Петровна как? Держится?

— По-моему, она не меняется, сколько я знаю, — сказала Людмила.

— Передай поклон, — сказал он, — если помнит. Когда-то захаживал к вам, набирался уму-разуму. Да, видно, мало!.. Это к слову пришлось. Скажи, что всем доволен, представь в лучшем виде. Она меня как-то крепко выручила. А если подумать, наберется не один раз. Да мало ли было нас, таких…

— Что же, шалость какая-нибудь? — торопливо сказала Людмила, надеясь закончить разговор.

— Хуже! — ответил Гошка, не заметив торопливости и оживляясь. — Новую школу помнишь? На другой день после новоселья меня с Валькой Потаповым исключили за потасовку в классе. А мой отец, всем известно, тяжелым был на руку. Перед лицом общей опасности ушли мы с Потаповым из школы закадычными друзьями, но домой я неделю не заявлялся. Жил то на чужих сеновалах, то у приятелей. Отцу хоть и безразлична была моя учеба — сам только четыре класса имел и меня после пятого стал называть «ученым», — а спуску не давал. «Ну что, ученый, — обычно говорил он, — начнем разбираться?» Вот тогда Наталья Петровна и взялась уладить дело. Отец встретил пьяный, с топором. Думал, что я. Но Наталью Петровну не так легко запугать. У нее ведь жизнь… сама знаешь… И стреляли в нее, и угрожали. Недавно один вернулся, который стрелял. Говорили, будто подкулачник из деревни Ясенки.

Людмила с изумлением слушала Гошку и старалась понять, что он говорит. Она привыкла видеть дома только немощную старуху, которая с каждым годом все больше нуждалась в заботе и опекунстве. Отчим ее недолюбливал, и это было причиной постоянной и незримой тревоги, присутствовавшей в доме. Впрочем, возможно, что тревога возникла бы в любом случае, и причиной был сам отчим. Но все равно трудно было представить, что бабка, которая может целыми сутками молчать, откинувшись в кресле, была связана с какой-то кипучей деятельностью, тем более той, о которой говорил Гошка Боков.

Давно и как-то незаметно для себя Людмила привыкла думать, что важным и значительным может быть только то, что происходит в ее жизни. И тут старуха занимала совсем неприметный уголок. Теперь у Людмилы возникло ощущение, будто Гошка имеет в виду совсем другого человека, говорит о вещах неизвестных и непонятных ей. Он видел Наталью Петровну совсем другими глазами. Людмила никогда не подозревала, что со стороны это может выглядеть так.

— А мне повезло, — сказал Гошка. — Говорили, тебя нет, что ты где-то в Георгиевске…

Людмила с удивлением взглянула на него:

— А сведения точные. Там я постоянно бываю в командировках. Там наш объект. Может быть, со временем, если предложат, останусь.

— Что это? Поселок? — спросил он.

— О! — сказала она. — Поселок, который стоит миллионы. Мираж в степи. Среди бурой равнины ослепительные здания из стекла и бетона. Широкие тротуары, тенистые посадки. А за чертой улиц выжженная степь. Как тыщу лет назад. И тушканчики прыгают.

— Что же там? Заводы? Комплексы?

— Может быть. Я знаю только то, чем занимаюсь. Наша контора толкает энергоблоки.

— Мне повезло, — повторил Гошка.

Вечером Людмила попыталась заговорить с Натальей Петровной о прошлом. Но старуха отвечала односложно. К тому же скоро пришел отчим. Людмила взяла объемистый семейный альбом и разыскала фотографию деда. Это был старый выцветший снимок, позеленевший от времени. И он ни о чем не говорил ей. На снимке был изображен совсем незнакомый, чужой паренек в крестьянской рубахе с круглыми глазами, как будто смотревшими на что-то удивительное, и круглой шапкой волос, падавших на самые брови. Казалось, он пришел из сказки про Емелю, который мог получать по щучьему велению все, чего хотел. Людмила помнила немногое. У него и в самом деле судьба сложилась необычно. Только сказка вышла совсем другая.

5

Когда в мирных разговорах или семейных конфликтах речь заходила о принципах, нравственности и морали, Иван Васильевич Бородкович непременно старался подчеркнуть однажды полюбившуюся ему мысль.

— У меня нет недостатков, — говорил он.

И в самом деле, оглядываясь на свою жизнь, он не смог бы назвать ни одного своего поступка, который выглядел ошибкой.

Он женился в сорок лет, осмотревшись обстоятельно, выбрал женщину с двумя детьми вовсе не потому, что потерял голову от чувств, а исключительно из соображения разумности и прочности такого союза. Конечно, подрастающие падчерицы доставляли ему гораздо больше хлопот, чем он ожидал. Да и со старухой тещей он не нашел общего языка. Но и это со временем должно было уладиться. Старуха собиралась уехать к сыну, говорила об этом, а Иван Васильевич, со своей стороны, постоянно напоминал жене.

Старшая из дочерей, Людмила, несмотря на первый неудачный брак и наследственную замкнутость, готовилась вторично испытать судьбу. За младшую, Катерину, волноваться не приходилось. Эта устроит свою жизнь так, как захочет и когда захочет. Таким образом, в перспективе они могли остаться вдвоем с женой в трехкомнатной квартире. Жена не причиняла ему неудобств и не мешала устраивать жизнь по-своему. Если бы его спросили, в чем же конкретно заключается это «по-своему», он бы не ответил. Просто он всю жизнь ждал, что наступит лучшая пора, и был убежден, что заслужил это «лучшее».

— Работаешь как вол, — жаловался он дома. — И никакого покоя.

А на службе любил критикнуть тех начальников, от которых не зависел, и знал, что ему ничего не будет, если даже передадут.

— Говорим о научной организации труда, обязательства принимаем, — произносил он со значением, раздувая ноздри. — Головы друг другу морочим. А на деле что? Все по-старому? То-то и оно! Пришел эшелон — началась запарка, а нет его, родимого, хошь неделю загорай. Вон весь потолок закоптили. А зарплата иде-ет! Как будто нельзя потребовать и ввести строгий график поездов. Конечно, где уж тут. Ты кричи, а всем наплевать. А мо-о-жно было! — говорил он со значением, поднимая палец. — Отрядить делегацию в главк или к самому министру…

Грузчики согласно кивали. Забавно. А для чего возражать? В конторке тепло, уютно. И курево есть.

— Как будто у министра других дел нету, как заниматься нашим складом, — фыркала Клава.

Иван Васильевич поднимал палец перед собой и говорил, поощряемый одобрительными взглядами собеседников:

— Министр обязан знать все!

В конце концов за ним укрепилась репутация человека с критическим складом ума, не трусливого, способного при случае постоять за принцип. Его избрали в местком. Два года он ведал вопросами охраны труда, выступал на каждом собрании. И хотя условия труда не изменились, да Иван Васильевич и сам не знал, что делать, сложилось мнение, что руководимый им сектор весьма действен.

Но все это были детские забавы. Настоящую власть он ощутил с переменой заведующих и приходом Волкова. Худой, скуластый, с плоским лицом, глубоко запавшими глазами и тихим голосом, этот человек за короткое время успел перессорить всех. Каждый вдруг осознал, что слишком долго доверял окружающим и в результате оказался обиженным и обделенным.

Когда работникам склада дали несколько квартир, имевшийся список очередников внезапно, по настоянию Волкова, был перекроен. В начавшейся суматохе никто не заметил, что Волков продал тещин дом и сам стал на очередь. А кладовщика Самохина, который числился первым, обвинили в склоке, нарушении житейских норм. Потребовалось расследование. Кто его требовал — пойди докопайся, сам Бородкович, назначенный председателем проверочной комиссии, не сразу понял: так ведь Волков же… И хотя доказать ничего не удалось, всякие просьбы со стороны Самохина прекратились. А пока дело выяснялось, Волков успел оформить документы и врезать замок.

Да и правду сказать, при начавшемся сведении счетов лучшей кандидатуры не оказалось. Иван Васильевич хоть и числился в друзьях, но побаивался Волкова и в то же время искренне восхищался этим человеком. Волков любил копаться в личных делах и пек «персоналки» как блины. Дочка Самохина всего лишь на пианино играла, сосед пожаловался. В другое время никто бы внимания не обратил. А Волков занялся — и какой шум вышел! Постепенно, следуя за ним, Бородкович и сам понял, что главное не в том, подтвердится одна или другая версия, — важен был сам процесс расследования. Зачастую чем меньше имелось улик, тем большим сознанием ответственности своих задач проникался Иван Васильевич. Ему нравилось разбираться в чужой житейской суете и разоблачать кого-то. Он называл это «поиском истины».

Он усвоил несколько необходимых, по его мнению, фраз, таких, как: «семья — ячейка общества», «каждый ребенок в долгу перед государством», «благополучие семьи зависит как от мужчины, так и от женщины». И с помощью этих фраз в общем-то легко решал все семейные и квартирные вопросы. По крайней мере, о его визитах говорили и помнили долго.

Бородковичу казалось, что для него наступает наконец новая эра деятельности, что именно в том, чтобы проверять других людей, наставлять их, выводить на чистую воду, и состоит его призвание. Иногда он даже был не прочь выйти из-под опеки Волкова и действовать самостоятельно.

И только дома он чувствовал себя угнетенным. Словно немигающий отрешенный взгляд старухи мешал ему распрямиться, развернуть плечи и заявить о своем достоинстве в полный голос.

6

В субботу ожидали жениха.

Открыв дверь, Людмила увидела яркий свет, блеск хрусталя на столе. И первое, что услышала, был счастливый смех сестры Кати. «Как колокольчик», — подумала она. Все говорили, что Катя смеется как колокольчик, и Людмила привыкла думать точно так же, хотя не находила ничего похожего на колокольчик. Но от мысли, что Катя дома, ее охватило покойное и радостное чувство.

— Мама! — крикнула Катя смеясь. — Кто-то пришел! Нет, «он» не может быть, я «ему» запретила.

Катя выскочила в коридор радостная, сияющая. В зеленом переднике и с зеленой наколкой в волосах.

— А, это ты? — сказала она. — А для тебя сюрприз. Я видела Бориса.

Людмила, как всегда, залюбовалась сестрой. Катя пробыла месяц на юге и выглядела восхитительно. Кавказский загар, светлые, выгоревшие на солнце волосы и голубые глаза — все было ярко и необыкновенно этой своей яркостью. Зеленая наколка была выбрана не случайно.

Так вышло, что с ее приездом отыскался Борис.

— Он хотел прийти днем, — сказала Катя, поцеловав Людмилу. — Но я запретила до семи часов. Надо же порядок навести! Правда?

Уже полтора года Борис считался женихом Людмилы, и на этом основании у него с Катей сложились дружеские отношения.

— Кого пошлем в магазин? — сказала Катя.

Когда выяснилось, что в магазин ходить не надо, она с азартом принялась за уборку квартиры. Людмила и мать выполняли ее приказания, к этому в доме привыкли. У Кати все получалось ловчее, красивее, лучше. Вообще, что бы Катя ни делала, при взгляде на нее рождалось ощущение, что этот человек очень счастлив во всем. Казалось, она одним своим присутствием просто требует, чтобы и остальные вокруг были счастливы. И действительно, в ее присутствии становилось как-то тепло и радостно на душе.

Она была полной противоположностью холодной сдержанной Людмиле. Трудно было придумать более несхожих людей, хотя они были сестрами. Людмила с бледным лицом, черными глазами и черными прямыми волосами всегда казалась хмурой и озабоченной, хотя забот у нее ничуть не больше, чем у других.

А Катя! Любая ее беспричинная улыбка заставляла улыбаться других. Весь ее цветущий облик, казалось, говорил: «Все должны быть счастливы, потому что счастье — это единственно разумный способ существования. И надо уметь быть счастливым!»

Светлые вьющиеся волосы навсегда избавили ее от бесконечных закручиваний, мучения с парикмахерскими, волнений по поводу сырой погоды. Только встав на каблуки, Катя могла сравняться с сестрой, но что у нее была за фигура! По мнению Людмилы, она должна была сводить с ума всех мужчин. Да, в сущности, так оно и было. С малых лет Катя была окружена поклонниками, всегда к ней тянулась бесконечная цепочка записок, одно за другим следовали свидания, поцелуи, раздумья, отвечать или не отвечать на телефонные звонки, и т. д. Причем все это соскальзывало с нее, проходило без драм и переживаний; она каждый раз словно обновлялась и укреплялась после очередного романа и обретала еще большую уверенность в себе.

Без четверти семь пришел Борис.

Людмила, находясь в дальней комнате, слышала, как стукнула дверь, усилились голоса. И сердце ее сжалось. Событие, которого все ждали и скрывали от нее, было известно. Борис должен был сделать предложение. Само слово «должен», вернее, это понятие казалось мучительным, оттого что этого давно ждала вся семья. Ей было стыдно, что все знают и скрывают от нее это ожидание. Но важность события была велика, она как бы отодвигала стыд, растворяла его. И оставалось в душе одно волнение, с которым она не могла справиться.

— У нас гости? — сказала Людмила, выходя и поправляя ладошкой волосы. Она увидела растерянное лицо матери, сияющее — Кати. И Бориса: роговые очки, худое тонкое лицо, черный костюм; и улыбка напряженная, точно и он тяготился ожиданием и хотел поскорее от него избавиться.

Он церемонно поздоровался с Людмилой и поцеловал руку. Ей показалось, что улыбка осталась у него на губах, но в глазах погасла. Она попыталась прогнать это чувство, все еще продолжая улыбаться, и ей это удалось, тем более что в следующее мгновение Борис посмотрел на Катю, опять улыбнулся, и ощущение неестественности пропало.

А Катя подняла руки, перепачканные мукой, и захлопала в ладоши.

— Как чудесно, что мы собрались! — закричала она. — Иван Васильевич, прошу всех к столу. А ты, Люда, переодевайся, — приказала она командирским тоном, как будто заботилась о ребенке. Глаза смотрели озорно и многозначительна, точно она знала больше, чем Людмила, и ей не терпелось, чтобы то, что она знала, свершилось наконец.

Людмила второй раз почувствовала, как сжалось сердце. Глаза сделались невидящими, словно воздух наполнился белым горячим туманом. Но она не испугалась этого, а скорее наоборот, обрадовалась, ибо знала совершенно точно, что, когда ей плохо с сердцем, она лучше выглядит.

Она прошла в комнату матери, сняла платье и, накинув халат, присела к зеркалу. Вошла мать и стала молча возиться у шкафа. Людмила чувствовала, как хочется матери что-то сказать, по ее мнению важное, но она не решается. И Людмила молчала, зная, что сколь бы велики ни были колебания, а мать обязательно выскажется.

Людмила увидела в зеркале, что мать смотрит на нее.

— Ты, пожалуйста, не молчи, — сказала мать. — Как в прошлый раз…

Людмила кивнула в сильном волнении, хотя не могла вспомнить, что же случилось «в прошлый раз», чего нельзя было повторять сегодня.

— Не делай вид, что ты ничего не понимаешь, — проговорила мать тихо. — Он милый, застенчивый мальчик, и для него много значит каждый взгляд, слово… А ты молчишь все время, как будто готовишься сделать ему великое одолжение.

Людмила опять кивнула. Она знала, что мать не может наглядеться на Бориса, а ее считает слишком замкнутой, необщительной и виноватой во многих вещах. И в самом деле, мать смотрела и думала, что Людмиле повезло больше, чем Кате, у которой ухажеры — одна шпана. Свистнуть, гикнуть, сплясать твист — вот их забота. Какая бездна отделяет этих едва оперившихся молодцов от Бориса, молодого ученого, которого Катя в шутку зовет среди домашних «насекомоедом». Шути не шути, а на таких делах люди становятся академиками; Борис вторую диссертацию пишет. А это главное, что бы Катька ни выдумывала…

Про младшую дочку мать могла говорить и думать как угодно, не боялась, что та засидится в девках, заботы были другие. А вот стремление выдать замуж старшую превратилось у всех домашних в проблему. Окружающие стали считать Людмилу «старухой» чуть ли не с двадцати лет. Она и в самом деле всегда казалась старше своих одноклассниц, а кроме того, рядом росла Катя, воплощение веселья, задора, лукавства — всего того, чего, по мнению матери, была лишена Людмила и что совершенно необходимо женщине для полного счастья.

— Поторопись! — сказала мать Людмиле, почувствовав, что так и не нашла взаимопонимания с дочерью.

— Хорошо, — сказала Людмила.

Мать вышла.

С Борисом все складывалось удачно. Людмиле он понравился, казался хорошим парнем. Потом началось «это»… Бесконечные пересуды о замужестве, о том, какая прекрасная будет партия, как он умен, образован. И ожидание — она видела, что родственники ждут. Отчим часто говорил об отдельной квартире, о машине, о том, что отец его генерал и родители ничего не пожалеют для своего единственного сына. Отчиму все прощалось.

Выходило так, что чувствами самого Бориса, а тем более Людмилы никто не интересовался. Все думали об одном лишь: скорее! скорее! скорее! А «это» не приближалось.

С ужасающей отчетливостью Людмила поняла, что мысль, которую она все время гнала от себя, старалась уничтожить, забыть, эта мысль жива и, по всей вероятности, справедлива. Наклонясь к зеркалу и разглядывая морщинки у глаз, Людмила почувствовала легкие симптомы надвигающейся паники.

Она вспомнила, как погасла улыбка Бориса при встрече с ней, как долго прижимал он ее руку к губам, чтобы справиться с разочарованием. В последнее время он приветствовал ее с деловым, покорным видом, принимая как неизбежность. Потому что он любит другую. И та, другая, ему отказала.

Он любит Катю!

«Да-да-да! — сказала Людмила. — Он любит ее, он хочет быть с ней, хотя бы для этого потребовалось жениться на мне. А потом? Что потом?»

Сидя в одиночестве перед зеркалом, она отлично слышала, что происходит на кухне и в комнатах. Вначале голоса Бориса и Кати журчали, как ручеек. Потом стало шумно. К гостям вышел отчим. Включили музыку.

«Он любит ее, — говорила себе Людмила, — без сомнения. Да-да-да…»

— Что «да»? — сказала Катя, войдя и плотно при-кривая дверь. — Людка, сумасшедшая! Нельзя же так долго, жених ждет, — смеясь зашептала она с таинственным видом, прижимаясь к сестре. — Он ждет тебя, и я прямо не знаю, о чем говорить. А ты опять оставляешь меня с ним одну…

— Лак не высох, — сказала Людмила. — Помоги мне, — попросила она с улыбкой. — Вон то платье.

Она загнула ресницы, навела на щеках легкий чахоточный румянец, оглядела себя еще раз и не стала больше испытывать судьбу.

— Заждались, заждались! — проговорил отчим певучим голосом, с улыбкой оглядывая обеих падчериц. Он не мог не заметить колоссальной разницы между ними — естественное, непосредственное очарование Кати и рядом какая-то вымученная простота ее старшей сестры. Еще раз глянув на обеих, он сказал бодрым, торопливым голосом:

— Ты великолепно выглядишь, Людмила!

Бабушка Наталья Петровна вышла из комнаты в сопровождении Марьи Кирилловны и села к столу со словами: «Мне ничего не надо».

После этого разлили вино и начался разговор о политике, об устройстве вселенной, о том, как достигнуть скорости света и нужно ли это делать, — то есть обо всем том, к чему каждый из собравшихся не имел ни малейшего отношения. В присутствии Бориса отчим всегда подтягивался, старался говорить на философские темы, и если высказывался по какой-нибудь проблеме, то непременно критически.

— Казалось бы, мелочь, — говорил он, — иду по площади. Хочу выпить воды. А льда нету! Что такое лед? Тем более искусственный. Его производят тоннами! Сотни тысяч тонн! Целый океан можно заморозить. А чтобы подвезти несколько килограммов на точку, нет! До этого у нас руки не доходят. И всем наплевать, что трудящийся человек должен пить теплую воду. А можно было! Мо-о-жно! — говорил он со значением, поднимая палец.

Когда наконец отчим умолк, Борис начал, как и в ' каждый приход, говорить о своих делах. Он вроде бы посмеивался над собой, но было видно, каких блестящих результатов он добился, как его ценят на работе, как замечает начальство. Начальство в рассказах выглядело глуповатым и простоватым, получавшим чины и регалии отнюдь не по заслугам, а лишь благодаря различным протекциям и связям.

Рассказывал Борис с легкой усмешкой, увлекательно, остроумно. И Людмиле начинало казаться, что самое главное в жизни не счастье, как она думала, не согласие и любовь, а вот это сияние успеха, которое чудилось ей во взгляде Бориса, в его смехе, уверенности. Даже Катя в такие минуты становилась серьезной, слушала глубокомысленно, прижав пальчик к щеке, и говорила время от времени с убежденностью:

— Мужчина должен иметь перед собой высокую цель. Иначе что это за мужчина! Правда?

И Борис всякий раз смотрел на нее с благодарностью.

Старуха дремала, а мать слушала внимательно, с заискивающим видом.

— Наливай! — сказал отчим, потеряв терпение.

— Мне коньяку! — закричала Катя. — Я так хочу!

Это вышло у нее забавно. И все рассмеялись.

Старуха удалилась. Через некоторое время к ней в комнату пришла Людмила. Разговор в гостиной продолжался как ни в чем не бывало. Отсутствия Людмилы никто не заметил, и она с облегчением почувствовала, что может побыть одна. Старуха, неподвижно сидевшая в комнате, была, по ее понятиям, настолько удалена от всех обычных земных забот, что перед ней не надо было тянуться, изображать дежурную оживленность и с отчаянием делать вид, что все хорошо.

Поэтому тихий вопрос старухи поразил Людмилу.

— Что же ты не идешь к жениху? — бесстрастно спросила она, глядя перед собой.

Людмила обратилась к ней с лицом, покрытым мертвенной бледностью.

— Он не любит, не любит меня, — чуть не закричала она, удивляясь и пугаясь впервые от мысли, что эта безжизненная маска, безучастная ко всему земному, с белыми невесомыми буклями, и есть единственное существо, которое поймет ее, примет всю ее боль. И это удивление и испуг готовы были смениться надеждой, надежда — благодарностью.

Внезапно маска ожила. Наталья Петровна поднялась с кресла, лицо ее словно приблизилось. Людмила увидела глаза и поняла, что не ошиблась, взгляд был полон доверия.

— Все хорошо, девочка, — произнесла Наталья Петровна. — А то, что ты сомневаешься, особенно хорошо. Потом я кое-что тебе расскажу.

Людмила кивнула.

— Где же вы, дорогие друзья? Нельзя же так! — крикнул, отворив дверь, отчим.

Людмила собралась. И вышла.

Борис разговаривал с Катей, повернувшись к ней и глядя на нее с нежностью и терпением. Катя хохотала, потом сидела надув губки и снова вся как будто заискрилась веселым смехом.

Отчим говорил жене, что в бухгалтерии, как и в любой другой науке, есть люди выдающиеся и неучи, способные запутать самый простой вопрос. Мария Кирилловна не находила себе места. Все шло не так, как ей представлялось и ради чего был затеян сегодняшний вечер. Она готова была нашлепать младшую дочь, которая, как всегда, переключила на себя внимание гостя. Но потом, как обычно, чувство раздражения обратилось на старшую дочь. Людмила сидела с таким несчастным видом, словно решила раз и навсегда не делать ни одного шага, ни одного усилия, чтобы как-то прилично устроить свою жизнь.

— Что ты молчишь, Люда? — крикнула она, рассердившись в конце концов. — Скажи что-нибудь.

«Да, он любит ее, в этом нет никакого сомнения, — говорила себе Людмила, глядя на мать с отчаянием. — Он же любит ее, как вы все не видите!»

— Скажи что-нибудь, — требовала мать, уже жалея о том, что начала этот разговор, и не зная, как выпутаться из создавшегося положения.

Катя пришла на выручку и сделала так, что всем стало легко.

— Ну зачем, мама? — сказала она. — Почему считают, что человек должен говорить и говорить, чтобы доказать свой ум. А это вовсе не обязательно. Я, например, иногда люблю и помолчать.

— Уж ты никогда не молчишь, балаболка, — сказала мать, и все заулыбались.

Наконец пришло время, которого Людмила больше всего боялась. Ужин кончился. Борис собрался уходить, долго благодарил отчима и Марью Кирилловну за чудесно проведенный вечер, и никто не знал, что делать. Мать сказала ненатуральным голосом:

— Люда, проводи Борю.

Людмила наспех причесалась, надела кофточку и вышла, всем своим видом показывая, что это провожание — обыкновенная дань вежливости, которая долго продолжаться не может.

Однако провожание затянулось, они прошли вдоль улицы, до автобусной остановки… И все молча.

— Твоя сестра удивительное существо, — задумчиво сказал Борис, прощаясь.

— Да, — кивнула Людмила. — Вот мы и пришли.

— Благодарю, — был ответ. — Прощай?

«Я все знаю», — сказали ее глаза.

«Нельзя, — ответил его взгляд, — нельзя привыкнуть к мысли о нашей женитьбе. Сколько угодно, сколько возможно, но только ждать, ждать, ждать. Зачем ты — не она».

— Я уезжаю… — сказал он. — Ненадолго. Как только вернусь, сразу же зайду. Нам надо поговорить.

— Будем рады, — сказала Людмила, подумав: «Надо было спросить — куда?» — и не спросила.

Расстались.

Людмила долго гуляла одна, не решаясь возвращаться домой. Двое подвыпивших молодых людей пытались с ней познакомиться. И пока она объясняла им, почему ни с кем не желает встречаться и выходить замуж, плохое настроение улетучилось. Веселая настойчивость двух юнцов и незатейливые их комплименты вернули ей спокойствие. Она пришла домой с таким видом, точно в ее жизни решилось что-то главное.

Катя уже лежала в постели. Но едва появилась Людмила, она поднялась на коленях в рубашке, откинув одеяло.

— Ну как?

— Что?

— Значит, никак?

— Отстань! — сказала Людмила.

Катя снова улеглась, поняв, что Людмила не расположена к разговору. Она чувствовала себя немножко виноватой за свое неуемное веселье. Ей было жаль сестру: как мать и отчим, она считала ее несчастной, но ничего не могла с собой поделать.

— Почему он не сделал предложения? — сказала она вдруг, приподнявшись на локте. — Нет, почему он не сделал предложения. Мама ругает меня за то, что я будто бы кокетничала с ним весь вечер. Но это же неправда, Люда! Скажи, что это неправда…

— Неправда, — отозвалась Людмила.

— Он просто нерешительный, — продолжала Катя уже повеселевшим голосом. — Он привык, что все образуется само собой. Теперь пошла такая молодежь, не он один. Я одному парню сама предложение сделала, — сказала она хохоча. — Если, говорю, хочешь жениться — женись, а нет — скатертью дорожка. Поищи другую. Не поверишь — неделю обдумывал, а теперь мне проходу не дает. Я, говорю, пошутила — не верит. А Борис просто нерешительный. Правда? — продолжала она с беспокойством, глядя на сестру. — Не волнуйся, он сделает предложение в конце концов, я уверена. Что же ты молчишь?

— Знаешь, — сказала Людмила, — если он даже сделает, как вы говорите, «предложение», я придумала, как поступить…

— Как?

— Я ему откажу.

Катя суматошно вскочила на кровати. Порвав рубашку, она выпуталась из нее и накинула на плечи одеяло.

— Вот и правильно! — возбужденно крикнула она. — Правильно! Правильно! Ой, что я говорю. Ни в коем случае не смей! Ты ждешь какой-то необыкновенной любви, а надо просто-напросто уметь устраивать свою жизнь. Мама! — закричала Катя в панике, видя, что Людмила молчит. — Она сошла с ума!

7

Через полгода они поженились.

Людмила, видевшая, как это начиналось, все-таки до самого последнего дня думала, что замужество Кати будет невозможно. Однако стало возможным и замужество, и пышная свадьба, которую потребовала Катя, и даже присутствие на этой свадьбе Людмилы.

Самым мучительным было то, что все, по ее убеждению, знали, как Борис готовился сделать предложение, ухаживал за ней и что потом вышло. Эта мысль жгла ее хуже других. Тем не менее в день Катиной свадьбы она проснулась со спокойной решимостью выдержать испытание до конца. Даже тень конфликта испортила бы настроение Катеньке. А этого она не могла допустить. Но по мере того как приближался час, Людмила стала волноваться, и, когда начались звонки, вид ее свидетельствовал о таком угнетенном состоянии, что мать, проходя мимо, несколько раз сказала тихим голосом:

— Возьми себя в руки, Людмила…

В числе приглашенных оказался и Гошка Боков. Людмила удивилась, насколько могла, хотя, по правде говоря, удивляться не следовало, потому что половину гостей она вообще не знала в лицо.

Наталья Петровна, не выходившая из своей комнаты, позвала Людмилу и со слабой улыбкой представила ей Гошку.

— Познакомься, — сказала она. — Мы дружим. Вот человек, который приложил много стараний, чтобы загубить свой талант…

Гошка попытался улыбнуться. Людмила увидела его виноватый и одновременно радостный взгляд, нерешительность, точно он не мог понять, надо ли раскрывать свое инкогнито или оставить всех домашних в заблуждении относительно их прежнего знакомства. Людмила же в первый момент подумала, что Наталья Петровна все знает о них, потому и пригласила Гошку. Но мысль эта показалась Людмиле невероятной. Так ничего не решив, они шагнули навстречу друг другу. Гошка склонил голову, представился.

— Георгий Боков.

Людмила удержала его руку, как будто ей на некоторое время изменили силы, потом, быстро приблизившись, сказала со стоном:

— Гошка!..

Старуха обратила взгляд на безмолвно застывшую пару, но своего удивления не выразила.

Много говорили о прошлом, о знакомых людях и судьбах. Старуха неторопливо расспрашивала Гошку, то и дело озадачивая его своей цепкой памятью, восстанавливала события, которых он не замечал или считал в высшей степени пустячными, не стоящими внимания.

— А ведь учительница, которую вы стали высмеивать за какую-то ошибку, так и бросила школу, переменила профессию. Дорого обошлось ей ваше минутное веселье, — сказала Наталья Петровна.

Гошка и Людмила долго пытались припомнить, о какой учительнице идет речь, и в один голос сказали, что «не было этого». Но потом выяснилось, что права была старуха.

— В одной газете я прочла, что какой-то инженер Харин уличен в плагиате, — сказала Наталья Петровна. — И подумала: уж не тот ли Харин, что учился с вами и был единственный медалист. Редкая фамилия.

Людмила подумала, что Наталья Петровна ошибается. По крайней мере, сама она такого не помнила. Но, к ее изумлению, какой-то Харин в Гошкином классе действительно существовал. Но не тот, который уличен в плагиате. Потому что «их» Харин занимался совсем другими делами.

Гошка стал рассказывать о том, как сложилась судьба у других ребят и девчат. Завязавшийся пустячный разговор был для Людмилы спасением. Она начала различать окружающие предметы, обратила внимание, что на Гошке светлый костюм и красная рубашка с открытым воротом. На вид он не показался ей таким измученным и старым, как в первый раз. Только взгляд был странный: неуверенный, виноватый, как будто он все время хотел в чем-то оправдаться.

По его словам, у всех товарищей жизнь сложилась прекрасно, не считая тех, кто умер, а нашлись и такие. Харин стал доктором наук. Соседка по парте, за которой он ухаживал и страдал, вышла замуж за моряка. Дружок, с которым Гошка постоянно цапался, стал чемпионом республики, и о его неистребимом добродушии уже складывались анекдоты.

— А ты что же? — обронила Наталья Петровна, изменив разговор. — Все забросил? Ни к чему не стремишься? Решил плыть по течению?

Людмила собралась было защищать Гошку, но вдруг подумала, что привычные, примелькавшиеся слова о «стремлении» и «течении», сказанные восьмидесятилетней старухой, звучат совершенно необычно: кажутся верными, необходимыми словами, хотя сама она уже давно перестала вслушиваться в их смысл. Гошка как будто о камень споткнулся, замолк, виновато поглядел на Наталью Петровну.

— Да, недосуг, — сказал он с таким видом, словно и сам понимал, что дело не во времени и не в других менее важных причинах, а в нем самом. И он отлично это сознает. Но не хочет вдаваться в подробности, чтобы так вот — улыбкой, шуткой — закончить разговор.

Пришел отчим приглашать старуху. Наталья Петровна с трудом поднялась и вышла к гостям.

Катя в белом платье с фатой была само очарование. Она чувствовала всеобщее восхищение, поэтому разговаривала тоном, не допускающим возражений, казалась спокойной и рассудительной. У нее был такой вид, будто она выходит замуж по меньшей мере в пятый раз.

Зато Борис был растерян и не пытался этого скрыть. Весь вечер он неотрывно следил за Катей, словно боялся потерять. Его взгляд, казалось, говорил: «Какая красивая у меня жена! Как же это вышло?»

Пели песни.

Около полуночи удалось кое-как сдвинуть столы и освободить место для танцев. Гошка уселся на диване, поставил около себя коньяк и в перерыве между танцами начинал изрекать афоризмы насчет того, что искусство зашло в тупик, а женщинам верить нельзя.

— Тебе не хватит? — сказала Людмила, проходя, кивнув на коньяк.

Гошка сощурил свои синие, совершенно трезвые от усилия воли глаза и удивленно ответил:

— Что?

Людмила пожала плечами.

— Постой, — сказал Гошка. — Я нарочно пришел сегодня, и ты никогда не узнаешь почему.

— Все? — спросила Людмила.

— Нет, постой. Ты не рассказала мне про свою жизнь.

— Зачем это?

— Не знаю, — искренне ответил он. — Просто. Мы весь вечер судорожно улыбаемся, как будто боимся всерьез посмотреть друг на друга. Я правильно говорю? Как ты живешь?

— Плохо, — сказала Людмила, зная, что наутро он не вспомнит ни одного слова из их беседы. — Сначала было хорошо, потом стало плохо.

— Да, — сказал Гошка. — Я заметил это по глазам. Между прочим, ты не имеешь права жить плохо.

— Почему? — спросила Людмила.

— Не могу сейчас это объяснить, — сказал Гошка с такой многозначительностью, с какой может говорить человек, окончательно утерявший нить разговора. — Я говорю совершенно серьезно, — продолжал он. — Эй, граждане, кто играет в преферанс? Никто не играет? Ну и публика! Слушайте, кого вы пригласили?

Смех гостей был ответом. Людмила с удивлением обнаружила, что Гошка из той категории людей, которые могут нести несусветную чушь и никого не обижать этим. Иному молчальнику стоит одно лишь слово сказать, и все почувствуют неловкость. А Гошка целый вечер молол невесть что, осуждал танцующих, предлагал сыграть в карты, домино, лото, обещал обыграть. И все смеялись.

Один из гостей дважды пытался поднять тост за Катю, сравнивая ее с Нефертити, но оба раза не мог увязать начало с концом.

— Эта легенда волнует мир, — кричал он, — уже три тысячелетия!.. И муж у нее Навуходоносор!

Стали спорить о том, кто кого прославил. Спорили до хрипоты.

Гошка, допив коньяк, подал голос.

— Ерунда! — сказал он. — Мужем был другой. Хотя тоже царь. А прославил обоих скульптор, который создал фигурку Нефертити.

Гости оглянулись в недоумении, впервые обнаружив недовольство вмешательством Гошки, пытались продолжать дебаты, но разговор иссяк.

Под утро, когда все вышли гулять и уже валились с ног от усталости, Гошка продолжал разглагольствовать, и Людмила издалека слышала его голос.

— Мудрость неторопливой провинциальной жизни, — вещал он, — дороже для меня, чем сутолока больших городов. Однажды в Якутии…

Когда Людмила оказалась рядом, он сказал ей:

— Искусство — даровой хлеб. Я имею в виду халтуру. А сейчас мало кто понимает разницу. Потому сегодня мы легко забываем, что было вчера. А то, что увидим завтра, не помешает нам забыть сегодняшнее. Все вздор! Вздор! Когда в Якутии мы пробивали дорогу к алмазной трубке, мокли и мерзли, я знал, что занимаюсь делом. А когда в студии рисовал голых баб, то завидовал другим и ругал себя, оттого что не умел сделать так, как хотелось.

Видно было, что разговор со старухой сильно его задел.

— Конечно, — ответила не задумываясь Людмила. — Критиковать легче.

Гошка остановился, качнувшись вперед, внимательно посмотрел на нее с прищуром и произнес одно слово:

— Не ожидал.

Компания распалась. Людмила испытала невыразимое облегчение, когда осталась одна. Небо вновь закружилось над головой, камни блестели в лунном свете, уже занималась заря. Людмила шла по дороге, вдыхала чистый воздух после прокуренной комнаты, и ей казалось, что на свете нет ничего лучше тишины, звезд, мокрой травы и одиночества.

8

Старуха давно решила, что в ее годы уже совершенно невозможно как-либо влиять на поступки людей. Какими бы странными и необъяснимыми ни казались ей поступки этих людей, даже самых близких, она убеждала себя, что они поступают логичнее хотя бы уже потому, что лучше ориентируются в обстановке, понимают события, отношения. В конце концов, это происходит просто потому, что они моложе ее. И за их мыслями совершенно невозможно угнаться, как невозможно старому человеку понять и угнаться за модой.

Она переживала за Людмилу, принимала близко к сердцу ее настроение, хотя по отношению к ней Людмила с малых лет была — не то что Катя — строга и замкнута. А вот Бориса, который причинил ей боль, она сразу невзлюбила, и он это чувствовал, несмотря на то что за все время между ними не было сказано и трех слов.

После свадьбы много говорили о Гошке.

Иван Васильевич был крайне раздосадован его приходом и, будучи знаком с Гошкиным отцом, постоянно твердил, что яблоко от яблони недалеко падает.

Наталья Петровна прекрасно отдавала себе отчет, что Иван Васильевич в большой степени прав, называя Гошку неудачником. Но в ее представлении такие понятия, как удачник и неудачник, уже давно потеряли привычный обиходный смысл. Ей показалось, что присутствие Гошки помогло Людмиле пережить Катину свадьбу, и она была этим довольна. Она давно и окончательно, как только может утвердиться мудрость старости, поняла, что смысл жизни не в погоне за благополучием, а в чувствах, в любви и доброте. Молоденьких девчонок, которые бросались очертя голову замуж или подвергали себя еще большим испытаниям ради любви, она понимала на склоне лет гораздо больше, чем понимала их в зрелые годы, когда считала, что прежде чувств должен быть рассудок, а чувства, которые не приводили к благополучному финалу, называла легковесными и пустыми.

Теперь, на склоне лет, она была ближе к безоглядному порыву молодости, лучше понимала молодых, оправдывала их и говорила, имея в виду Гошку Бокова, что искренние чувства приводят людей к красоте быстрее, чем забота о продвижении и престиже.

Старуха давно поняла, что ее дети и другие люди, связанные с ее детьми, в конечном итоге устраивают свою жизнь так, как это им заблагорассудится. И любые советы, любые добрые побуждения могут лишь в малой степени что-либо изменить, а часто вызывают совершенно обратные действия. И одному жизнь улыбается больше, чем другому, вовсе не потому, что кому-то когда-то не были даны правильные советы.

Так, по крайней мере, она говорила себе, думая о внучках, о дочери, о зяте, который считал себя преуспевающим человеком, о Гошке, которого она знала малышом, а теперь, по воле зятя, должна была считать неудачником.

Она никогда не могла объяснить себе, почему ее сын Кирилл при полном отсутствии условий всегда учился блестяще, окончил два института, стал ученым. И все у него получалось как будто легко, играючи. Наталья Петровна догадывалась, что не всегда было гладко и играючи, но лучшей доли она бы никому не пожелала.

Дочь Мария, по глубокому убеждению Натальи Петровны, имела гораздо больше способностей, чем Кирилл, а уж условия и сравнивать было нечего. Но училась она с трудом, и десять школьных лет запомнились как сплошная мука, терзания, слезы, как время несбывшихся надежд. И потом было не легче. Трудным оказалось первое замужество, ничуть не стало лучше и во втором. Иногда ей казалось, что дочь не изменилась со школьных лет: та же вечная неуверенность в себе, желание чего-то избежать, что-то сделать лучше и все та же полная подчиненность окружающей обстановке.

Войдя в их дом, Бородкович не принес ни счастья, ни покоя. Как и предсказывала Наталья Петровна. Но это ничего не изменило. Так же безрезультатно возражала она против Катиной свадьбы. Но время заставило смириться и с этой историей.

Одно было хорошо — молодые сразу переехали к Борису, и Катя первое время навещала родных одна. Людмилу отправили в Прибалтику, Наталья Петровна сама покупала путевку.

За время ее отсутствия несколько раз наведывался Гошка. Наталья Петровна глядела на него и радовалась тому, что, несмотря на семейные неурядицы, он вырос крепким и здоровым. Ей все молодые казались крепкими и здоровыми. Она только жалела, что способности его и таланты, в которых она раньше была убеждена, так же как в способностях своей дочери, пропали вместе с молодостью, с задорным блеском глаз, бесшабашностью. Трудолюбия не хватало? А может быть, — теперь она, старуха, могла думать об этом с большим правом и сожалением, — может быть, просто не сложилась его судьба.

Она говорила с Гошкой о погоде, о местных новостях, а мысли ее текли своим чередом, и она думала, что вот сыну Кириллу повезло. Оказался рядом настоящий большой человек, наставил на путь истинный. Кирилл и сам признавался ей в этом. Но разве кого-нибудь упрекнешь, разве наберешься этих больших и настоящих на каждого.

— Помнишь рыжую елку, которую вы притащили в детский сад? — спросила она. — Тогда я в первый раз тебя запомнила.

Нет, он представлял их знакомство иначе, а она совершенно отчетливо помнила тот случай двадцатилетней давности, морозы, навалившиеся на землю, и замерзшую стайку ребят с елкой. Они срубили ее в порядке шефства над малышами из детсада и выбрали самую близкую и самую рыжую, что стояла у дороги. Понять ребят было можно, от холода трещали деревья. Но, как всегда перед Новым годом, от елки ждали чуда, говорили, что надо послать за новой.

То же самое, увлекшись, говорила Наталья Петровна. А соглашался идти обратно в лес только один Гошка. Он бы так ушел и замерз, только Наталья Петровна вдруг заметила, что он едва ворочает побелевшими губами, а виноватый его взгляд сделался совсем отсутствующим. Когда она привела его в дом, заставила раздеться и разуться, оказалось, что сапоги его были надеты на босу ногу.

Никуда она его не пустила. А малыши в детском саду так и танцевали вокруг рыжей елки — было ничуть не хуже.

Эту историю Наталья Петровна помнила с отчетливостью и с первого появления Гошки много лет спустя заметила, что взгляд у него так и остался виноватый. Сам Гошка забыл, по какой причине очутился тогда в ее доме на новогоднем торжестве, но само это торжество вспоминал неоднократно.

Теперь, когда он начинал рассуждать с небрежностью о мудрой неторопливости провинциальной жизни, Наталья Петровна видела того же мальчишку, которому следует помочь. Это стремление было настолько заметно, что Иван Васильевич сказал однажды:

— Вы, мамаша, носитесь с ним, будто с ребенком. А это взрослый человек, которому пора взяться за ум. И он не может этого сделать точно так же, как не смог в свое время это сделать его отец. Он из семьи с очень плохой наследственностью. Не хотел бы я иметь такого своим родственничком. И вообще прошу вас, по мере возможности, сократить эти визиты.

На возражения Марьи Кирилловны, которая пробовала смягчить разговор и стала говорить, что в ошибках детей чаще всего виноваты непутевые родители, Бородкович ответил назидательно:

— Никто не мешает человеку повышать свою квалификацию.

Потом, заметив, что эта фраза произвела впечатление на домашних, повторил ее несколько раз.

Наталья Петровна отмалчивалась, и визиты продолжались. Узнав, что Наталья Петровна стала плохо видеть, Гошка забеспокоился всерьез. Домашние долго суетились, даже Бородкович выразил готовность помочь. По дело с новыми очками не сдвинулось с места. А Гошка, один раз услышав, поехал и купил. И хотя эта услуга ему ничего не стоила, как говорил Бородкович, а все равно вышло так, что никто не смог, а он сделал.

Но когда вернулась Людмила, он перестал у них бывать. Встретив его однажды, Людмила попробовала в шутливом тоне упрекнуть его от имени Натальи Петровны, но Гошка ответил совершенно серьезно:

— Не хочу стать таким другом дома, которого перестают замечать. Как мебель.

Она не поняла, потом удивленно оглянулась.

9

Прошло полгода. Прошла зима.

С метелями, со снежными заносами, когда всякий путь тянется долго и тягостно. А когда истек февраль и почернели дороги, оказалось, что зима пролетела, как один день, даже вспомнить нечего, и жаль морозов, пушистых сугробов, ранних уличных огней и прочей суеты.

Для Гошки среди серой будничной вереницы дней остались событиями первая встреча с Людмилой, свадьба Кати и разговор с Натальей Петровной, остро напомнивший ему о бесцельности прожитых лет. Старуха не раз с беспощадной прямотой возвращала его к этой мысли. Он загорался надеждами, строил планы, а на другой день чувствовал себя как человек, отставший от поезда за тысячу верст от жилья: только что стучали колеса, жизнь привычно катилась по рельсам, все совершалось само собой; и вдруг — одиночество, сознание того, что пришла пора действовать, и беспомощность перед обстоятельствами.

Он был лишним в этой удивительной семье. Даже на положении гостя. И Бородкович, и красавица Катя неоднократно давали ему возможность понять это. Прекратив визиты, Гошка испытал облегчение и ожесточенность, а начавшиеся встречи с друзьями укрепили в нем это чувство.

Несколько раз он видел Катю с мужем. Но она узнавала его в самый последний момент, если не было выхода. «Наталья Петровна чувствует себя отлично, Людмила уехала в командировку» — все, что он мог узнать. А большего и не требовалось. Восстанавливая в памяти взгляд Людмилы, движение руки, убирающей волосы с лица, легкий наклон головы во время разговора — вспоминая все это, Гошка подумал однажды, что голос ее никогда не был таким надменным и злым, как у красавицы сестры. Впрочем, Катю он никогда не воспринимал всерьез. А Людмила была всегда личностью, даже когда шагала с портфелем, похожая на галчонка, в распутицу, ведя за руку белокурое пушистое создание — младшую сестренку.

Любопытные вещи хранила память. Пришло время, и галчонок подрос. Странное чувство зависимости, подчиненности возникало в нем при взгляде на спокойную, выдержанную, рассудительную девочку, которая всегда знала, что такое хорошо и что такое плохо. Это было смешно. Но одно ее присутствие заставляло взвешивать каждое сказанное слово, рассчитывать каждый шаг.

Часто ее летучий, как бы случайный взгляд заставал его врасплох. Он чувствовал, что она следила за ним, даже когда отворачивалась. Но разница в три года по тем временам равнялась целой эпохе. Она была его забава, его маленький праздник.

Челка над глазами, задорный независимый поворот головы. И тут же, через мгновение, вздрагивающие ресницы, испуганный взгляд, стоило ему заговорить с ней. Он жалел ее бедненький, робкий девичий мир и только потом, много лет спустя, влюбившись, понял, как она была богата.

Так и осталось в памяти: тонкая повзрослевшая девчонка с большими беспокойными глазами.

Теперь при встрече он с сожалением увидел, как поработало время, обронив морщинки на лбу, в уголках глаз.

И платье казалось просторным, и прическа длинновата. Ожидание увидеть модную женщину, каковой она обещала стать, потерпело крах. А что ему, собственно?

Качества, которыми он наделял ту девочку, ничуть не помешали ей устроиться самым обычным образом. Бесцветная, тривиальная история с замужеством только подчеркивала, что на месте идеала оказалась пустота. Надо было добраться до Полярного круга, чтобы понять свою ошибку.

Он был доволен, что так произошло. А выдумка все же осталась. И когда в кабаках начинали говорить о женщинах так, как о женщинах говорят в кабаках, Гошка иногда перебивал:

— Знали бы, какая однажды мне встретилась женщина!

И никто не догадывался, о чем идет речь.

Теперь он был свободен. Никто на его свободу не покушался. Людмила улетела в свой Георгиевск, где были дома из стекла и бетона. Были другие люди и ее работа — частица чего-то огромного, что она сама скрывала. А чего скрывать, когда весь поселок знал, что там какой-то не то химический, не то космический… во всяком случае «центр».

— Знали бы вы… — говорил он, удивляясь тому, что приходят новые воспоминания. Это стало привычкой.

Прошло время, и он уже не мог вообразить Людмилу с другой прической, в другом платье. Ее возвращение стало событием.

— Ну как Георгиевск? — спросил он. — Как степь, дома из стекла и бетона?

— В порядке, — ответила она улыбаясь.

— И тушканчики прыгают?

— А что им сделается?

После перерыва встречи стали более тяжкими, чем он мог думать. Не находилось нужных слов, игра потеряла смысл. Людмила пробовала заговорить с ним обычным шутливым тоном, не допускающим никаких обязательств. Но он отклонил эту возможность. И получалось так, что говорила все время она, а он молчал.

Отчим, увидевший их вместе, устроил в тот же вечер сцену. Была мать, была Катя. И старуха, накрывшись пледом, сидела в углу.

— Я замечаю, Людмила, — сказал отчим скрипучим голосом, — что этот молодой человек преследует тебя. И тебе это нравится. Нам еще не хватало такого родственничка. Прошу тебя обдумать мои слова. Бери пример с Кати…

И в наступившей тишине вдруг отчетливо прозвучали слова старухи, не принимавшей участия в разговоре:

— В чем это, интересно?

Иван Васильевич увидел устремленный на него недремлющий взгляд и понял, что ни страхом, ни криками не сломить упрямство восьмидесятилетней старухи. Он нервно заходил по комнате и, остановившись перед женой, сказал, раздельно отчеканивая каждое слово и даже приподнимаясь на носках, что должно было свидетельствовать о высшей степени его самообладания:

— Прошу отныне, чтобы твоя мать не вмешивалась в подобные вопросы. Она в них никогда не разбиралась…

Марья Кирилловна, как обычно, подняла платок к глазам, и опять в наступившей тишине прозвучал голос старухи:

— В чем это, интересно?

Не встретив энергичной поддержки со стороны Марьи Кирилловны, отчим перестал колебаться. От его самообладания не осталось и следа.

— Я скажу! — крикнул он. — Чего бы это ни стоило. Уезжайте и командуйте там, где это любят. Здесь я командую! Вы не сумели свою жизнь устроить… да-да, не сумели! Так не мешайте другим!

Старуха откинулась, побелев еще больше, если это только было возможно. Людмила увидела отчаянное лицо Кати и услышала ее тонкий сверлящий вскрик:

— Как вы смеете!..

Марья Кирилловна сказала глухим голосом, в котором слышались рыдания:

— Иван!

Иван Васильевич взялся за сердце и поспешно вышел из комнаты.

Одной такой сцены было достаточно, чтобы встречи стали мучением. Людмила старалась избегать объяснения с Гошкой. Она видела, как он слоняется возле проходной с мятыми цветами, надеялась, что он исчезнет, и заранее об этом сожалела. Но то же самое повторялось вновь. В конце концов, когда она решилась раз и навсегда разрушить сомнения, случилось событие, от которого переполненный слухами подъезд гудел три дня.

Вернулся бывший муж.

Людмилу предупредили, и она не пришла домой. Разговаривала Наталья Петровна. Разговор, видно, вышел крутой. Во всяком случае, бывший не стал разыскивать Людмилу. Зато принимался с каждым встречным рассуждать об искренности отношений между людьми и сложности жизни. Чего приезжал — осталось тайной. Заметили только, что одет он был с иголочки. Соседей узнал, со всеми раскланялся. Когда уехал, все опять осудили Людмилу — шутка ли, упустить такого парня? Еще бы плакала-убивалась, другое дело, можно было и пожалеть. А она ходила как каменная.

Увидев ее через несколько дней, Гошка уже не засиял, как прежде. В его облике не осталось и следа той обычной бравады, без которой его было трудно вообразить и без которой он так проигрывал. Осталась отрешенность и какая-то отчаянная решимость.

Людмила встретила его шуткой по поводу своей вечной занятости.

Гошка рассыпал цветы и стал поднимать их по одному.

— Я все время притворяюсь, — сказал он, выпрямившись. — Улыбаюсь, будто меня собираются фотографировать. А мне не смешно. — Увидев, что Людмила молчит, сбился, заговорил торопливее: — Моего желания, конечно, мало, но я хочу, чтобы мы встретились. Не в проходной, не так! И кое-что обсудили. Или мы сделаем это? Или… что?

Она помогла ему, быстро коснувшись пальцами руки.

— Я уезжаю, — сказала она. — Надолго. Правда, к сожалению. А то, что ты говоришь, невозможно. И никогда не будет возможно.

10

«Это невозможно и никогда не будет возможно», — сказала она. А прошло два дня, и она осталась с ним на всю ночь. И была-то за это время одна случайная вечеринка, где они встретились снова и оба чувствовали себя лишними.

Теперь они были вместе. Она лежала рядом с ним. Не глядя на Людмилу, он видел ее обнаженную шею, скрытую черными кружевами грудь. И белую руку, которую она закинула за голову, разметав по подушке волосы и устремив неподвижный взгляд в потолок.

Все было обычно и страшно своей обычностью. Потому что рядом была она. У него было такое чувство, что если в следующий миг он не узнает, о чем она думает, то разразится катастрофа. Он курил беспрестанно, пока она не остановила.

— Хватит, — сказала она, приподнявшись на локте и мягким движением откинув волосы. — Пожалей себя… и меня. Договорились? Ведь и завтра будет день.

Когда рассвело, она заснула. Он встал, выпил холодного чаю, который остался с вечера, и закурил сигарету, глядя на светлеющий над крышами домов край неба. В воздухе чувствовалась полная неподвижность. Дым из котельной никак не хотел уходить вверх, нагромождался над трубой и все время срывался вниз. Постепенно тонкой тающей кисеей растекался над крышами. Сквозь эту кисею брызнули первые лучи солнца.

Ему хотелось, чтобы Людмила оставалась в постели: нравилась голова на подушке с темным венцом волос, тонкие руки, лежавшие поверх одеяла. Он попытался вообразить ее жизнь, подумал, что так же она встречала рассвет с кем-то другим. И слава богу, она умела обходиться без лишней нежности, без слез и клятв, которые надо потом нарушать.

— С добрым утром, — сказал он, когда понял, что она проснулась. Ему удалось заметить мгновенное удивление, мелькнувшее в ее глазах.

— Доброе утро, — ответила она.

— Хочешь кофе? по-турецки? по-европейски? по-американски?

— А как называется «обычно»? — сказала она.

Едва он вышел на кухню, она тотчас встала, и он не успел ее остановить. Когда вернулся, Людмила уже стояла одетая во вчерашнее платье, ногами нащупывая туфли.

— Когда у тебя самолет? — спросил он.

— Еще не скоро, — ответила она. — В семнадцать сорок.

— Это нелепо, — сказал он. — Неужели ничего нельзя изменить?

— Нет, — сказала она, расчесывая волосы перед осколком зеркала. — Я должна была ехать в понедельник. И задержалась, как видишь.

— Тогда это замечательно, — сказал он. — Тебя будут провожать?

— Нет. Я люблю уходить из дома одна. Ни к чему лишние слова, лишние сожаления. Правда?

Выражение ее глаз говорило о другом, и Гошка не мог понять, что оно означает. Людмила была вся напряженная и одновременно какая-то спокойная, как будто безразличная ко всему. Точно должна была держать ответ сама перед собой. А он был абсолютно ни при чем. Но ожидание ответа ее тревожило. Он вдруг подумал, что для нее минувшая ночь значит гораздо больше, чем для него, и она осталась вовсе не потому, что он встретился. Просто в ее жизни произошло что-то важное, скрытое от людей. Теперь она готова пожалеть об этом, она медлит и опасается, как бы не вышло потом длинной и пошлой истории.

«Успокоить ее, что не выйдет? — подумал Гошка. — А что это даст?..»

Даже теперь она не стала более доступной и понятной, и он не знал, что она скажет и как поведет себя в каждый следующий миг. Оставалось положиться на волю случая. Людмила ни одним словом не показала, что такая ночь может повториться.

Они вышли вместе. Он не мог смотреть на нее. И все же смотрел. Это было прекрасно, что она шла рядом. Вокруг спешили люди, сияло солнце. А они никуда не спешили, потому что до отлета оставалось много часов. Проблемы отошли на время, и то тайное, что было между ними, что связывало их, перестало наконец казаться тяжким, открыло надежду, сделало мир легким и праздничным.

С таким же легким чувством он поехал на аэродром. И хотя лететь ей предстояло не больше трех часов, добирались они до аэродрома вдвое дольше.

Потом шло обычное: регистрация билетов, сдача багажа. Обстановка вернула Гошку и Людмилу к действительности, оба поняли, что расстаются.

Мигали световые табло, кучились, собирались и таяли темные очереди. Людмила стояла молчалива, бледна, сдержанна, словно кого-то ждала, а может быть, заранее покорилась всевластию техники, которая должна была оторвать ее от всего привычного, близкого, дорогого и кинуть в бездну забот.

Гошка попробовал выразить эту мысль, но Людмила непонимающе улыбнулась.

— А вот и наши, — сказала она, стрельнув глазами в толпу.

Подошли трое. Солидные дяди с портфелями, напряженно-веселые, шумливые, разящие тройным одеколоном. Поговорили о чем-то непонятном для Гошки. Опять мир открылся в новом измерении. Он попытался представить, каково же место Людмилы в том мире. Она играла явно подчиненную роль, потому что не была шумна и величественна. Но уже то, что она была причастна к какой-то непонятной, таинственной деятельности, казалось ему замечательным.

— Летим, Людмила Николаевна? — сказал один из трех, самый высокий и представительный. — Когда шеф узнал, что вы еще здесь, то схватился за голову и стал кричать: «Что она себе думает? Что без нее будут делать остальные?» Это мы, значит! Чтобы спасти вас, мы дружно изобразили обиду. И шеф был вынужден сказать, что вполне и нам доверяет.

Посмеялись. Когда Людмила представила Гошку, все трое тотчас деликатно откланялись.

Минуты на световом табло бежали с удивительной быстротой.

Гошка приготовился к тому, что прощание будет многозначительным и радостным. Но когда Людмила в последний раз улыбнулась ему, выходя на пустынный бетон летного поля, в последний раз взмахнула рукой, он не нашел слов. Не было ни легкости, ни успокоения. Вместо радости сухой, колючий комок сдавил горло, защипало глаза. И он сказал вслух громко, так что на него оглянулись:

— Да что же это такое?

В крохотных иллюминаторах уже нельзя было разглядеть человеческих лиц. Серая брюхатая машина завыла и встряхнулась, точно сбрасывая оцепенение с кончиков крыльев. Потом медленно поползла к полосе, усыпанной огоньками. И уже в отдалении, заглушаемая ревом других прибывших самолетов, легко и бесшумно сорвалась вверх.

11

Из Георгиевска Людмила написала матери деловое спокойное письмо, в котором сообщала, что задержится на неопределенное время. А может быть, если пуск блока, за который она отвечает, пройдет успешно, останется совсем. Марья Кирилловна, встретив Гошку, постаралась довести эти полученные сведения до него возможно более холодным тоном, не оставляя ему надежды и будучи уверенной, что выполняет этим просьбу дочери.

Гошка вернулся домой и долго сидел, привалившись грудью к столу.

Цветы дрожали на столе. Поставленные ее рукой и уже увядшие.

— Да что же это такое? — сказал он вслух. — Похоже? Пожалуй! За все время ни единой строки…

И все же цветы еще стояли на столе. Неужели мать действовала с ее слов?

Он уверял себя, что был готов к такому повороту событий. И понял, что никогда не ошибался на сей счет так горько. Во все времена в нем жило убеждение, что «главное», «лучшее», «настоящее» ждет его впереди, иначе пуста жизнь.

И вдруг это настоящее оказалось рядом, совсем близко. И прошло мимо, осветив на один краткий миг. И он погнался за ним, когда уже было поздно. Погнался за тенью.

Постепенно В хаосе мыслей стало пробиваться убеждение, что вся эта игра — почин ее родственников, а сама Людмила не могла так хладнокровно и расчетливо порвать с ним.

Или смогла бы?

На другой день, взяв расчет, Гошка последовал тем же путем, которым прежде провожал Людмилу. Будь у него твердый план и время тщательно и разумно обдумать каждый шаг, он, скорее всего, не поехал бы, положившись на долгую, утомительную переписку. Но он не знал, где и когда найдет ее, что и зачем скажет, и поступил так с горячностью, без определенного плана, как обычно все делал.

Рассказ Людмилы не оправдался. Георгиевск показался ему серым, мрачным городом. Тяжелые тучи висели низко, едва не задевая крыши домов, и тянулись дальше через всю степь. Моросил дождь. Только вечерний сумрак скрыл эту мрачность и развесил огни на улицах.

Гостиница была действительно выстроена в стиле модерн. Матовый свет из вестибюля лился на мостовую сквозь огромные стекла. Ночевать было негде. Людмилы он не нашел. Но все же неопределенность толкала его на поиски, сулила надежду, вопреки всем разумным предположениям.

Он уже изучил архитектуру фонтанов и подъездов гостиницы, как вдруг увидел Людмилу.

Она появилась стремительная, озабоченная, в компании таких же озабоченных людей. И Гошка почувствовал себя лишним. Это был самый отчаянный миг. Он вдруг захотел уйти. Но остался. Она увидела его, и лицо ее переменилось.

Она оставила компанию. И пошла быстрым-быстрым шагом, потом побежала к нему. И он больше всего был благодарен ей за то, что она побежала. Ни перелет, ни поиски и ожидания, ни свои собственные мысли не имели для него такого глубокого решающего значения, как этот ее порыв.

— Ну? — изумилась она. — Ты приехал? Сумасшедший! Когда? — продолжала она, смеясь и увлекая его за собой.

12

На кухне слышалась песня, вернее, бессвязный набор всевозможных мелодий и звон разбитой посуды. Бросившись в кресло и стараясь не слышать пения, Бородкович с отчетливостью представил, как старуха, потрясая космами, бродит по кухне, моет чашки, чистит овощи — словом, делает то, в чем нет нужды и что другие могут сделать гораздо быстрее и лучше. Но старуха все возится с утра до вечера, встревает в каждое занятие, словно боится остановиться. Посуда часто валится у нее из рук и бьется. А она как будто не замечает, и от ее разрушительной помощи нет никакого спасения.

Иван Васильевич убеждал себя, что скоро все переменится к лучшему и старуха уедет. Сын, которому она неизвестно что написала, воскрес из небытия и уже прислал две телеграммы.

Выглянув в окно и отыскав среди зелени крышу пьянчужки Бокова, Иван Васильевич с удовлетворением подумал, как своевременно удалось прекратить нелепые встречи Людмилы с его нагловатым сыном, один вид которого лишал покоя семью.

В обед с очередной почтой пришел наконец положительный ответ из интерната, куда Иван Васильевич хотел на всякий случай отправить старуху. Но этот вариант он держал как резервный.

— Не было ни гроша, да вдруг алтын, — сказал он жене, показывая письмо.

Старуха видела, что зять торопит с отъездом, придумывает всякие предлоги, чтобы отправить ее побыстрее. Она и сама хотела уехать, вернее, убеждала себя в том, что хочет это сделать, но в действительности не могла и не хотела.

В редких беседах с дочерью она говорила, что ничуть не обижается на Ивана Васильевича и относительно ее жизни он во всем прав. Она говорила, что чувствует свою вину перед детьми, хотя не умела объяснить, в чем же эта вина заключается.

Когда знакомые приходили и спрашивали о здоровье, Наталья Петровна обычно отвечала, что чувствует себя хорошо и очень огорчена этим, что человек не должен доживать до такого возраста. И видно было, что ей и в самом деле неловко. А все смеялись и задумывались с почтительностью: шутка ли — восемьдесят лет и такой ясный ум, четкое сознание. Многие были убеждены и говорили с искренностью, что прожить столько лет в добром здравии — это и есть истинная и единственная мера счастья в человеческой жизни. И никто бы, глядя на Наталью Петровну, не подумал, насколько эта мысль, как никакая другая, далека от ее собственных. Старуха думала совсем иначе, и, когда Иван Васильевич выкрикнул, что ее жизнь не удалась, она вдруг подумала, что это правда, так оно и есть. То, что не она была виновата в своем одиночестве, совсем не меняло существа дела.

В последние годы воспоминания стали особенно яркими. И она, как раньше, но уже бестрепетно, вглядывалась в их приближающуюся даль. Потому что это было не прошлым. Это было с ней. Рядом. Всегда.

Несколько раз подряд она видела перед утром во сне одну и ту же картину. В синей рассеивающейся мгле вставал пылающий ослепительным светом факел. И она просыпалась с бьющимся сердцем, потому что знала, что это за факел, и лежала в темноте, без слез, пока холодный сумеречный рассвет не заполнял комнату. И если с утра не удавалось загрузить себя работой, воспоминания шли дальше, и она страдала так же сильно, как будто просыпалась после событий, которые были живы для нее и жгли память, словно произошли только вчера.

На другое утро вновь пылал факел, и она знала, что он приблизится, и это будет огромный ветряк. Его давно уже нет. Он стоял на бугре в конце улицы, на окраине Ярославля. Он запылал в ту страшную июльскую ночь восемнадцатого года, когда в Ярославль вошел Савинков.

Тогда все случилось?..

Так недавно?

Она знала, что будет дальше, и торопилась уйти, но память всякий раз в конце концов возвращала ее, и она лежала не шевелясь, с открытыми и сухими глазами, и боль мягкими волнами накатывала на нее.

Ее память становилась вдруг молодой, упругой и пробегала ту страшную ночь, добиралась до тихих вечеров, где не было пожаров, не было пуль. И она молоденькой сестрой милосердия выслушивала признания гимназиста Саши. Вокруг головы была закручена коса, и она чувствовала, что хороша, молода, и он так и должен говорить и переживать, а она слушать и не соглашаться.

Потом появился Кирилл.

Почему-то в белой вышитой косоворотке. Значит, был праздник. Курчавые волосы торчали вразброс, это придавало ему чересчур бойкий, отчаянный вид. Но к этому можно было привыкнуть. Он подошел, глядя на нее дерзкими глазами, и начал что-то говорить.

Она уже не помнила, что он говорил, и могла только видеть. Его дерзость была не в том, чего она боялась, — в другом. И много лет она не переставала удивляться своей ошибке. Ей хватило всей жизни, чтобы думать о нем. И теперь, думая и понимая, она говорила себе, что он со своими дерзкими, веселыми глазами, конечно, не мог уцелеть.

Он должен был погибнуть уже в той, первой на ее памяти декабрьской стачке на Демидовском пустыре, куда собралась вся рабочая слободка.

Она примчалась последней и увидела, как посреди черного моря голов разъезжали казаки. Мелькали плети, блеснула сабля, началась стрельба.

Толпа с воем отхлынула, оставляя раненых. Кирилл пытался подняться, но каждый раз падал. Тогда Наталья кинулась к нему, зажав платок в руке, навстречу бегущим. Хоть и была без красного креста и не сестрой милосердия пришла на митинг, а дикая сила привычки подхватила и понесла ее навстречу кричащим людям. Кирилл падал страшнее всех. И к нему первому подоспела она.

Потом Кирилл исчез. Искали зачинщиков. А когда вернулся через три года, прислал сватов. Наталья не больно противилась, хоть и молода была. К покрову сыграли свадьбу.

На войну его взяли в числе первых, поспешили избавиться. Он и сына не успел поглядеть. За три года пять писем. Сперва окопы, потом госпитали. И — революция.

В ноябре заскочил на один день, отряд проходил с маршем через город. Криков было, восторгов, красных флагов. Вместе со всеми Наталья жадно слушала, говорила, кричала, махала руками проходившим конникам. Она думала, что среди них мог быть и Кирилл. И когда сказали, что какой-то конник останавливался у их двери, она чуть не обеспамятела. Это было похоже на чудо. Это было невозможно. И все равно она ждала и надеялась. А ночью стукнула дверь и появился Кирилл. В кожанке, с саблей, затянутый ремнями. Огромный. Незнакомый. Родной.

— Ждала? — первое было слово. А может, другое сказал, тоже веселое, озорное.

Это мгновение было самым лучшим, самым счастливым и занимало в жизни больше места, чем многие годы.

Конь его всю ночь под окном бил копытом и вздыхал тяжко и тревожно. А Наталья лежала, не сомкнув глаз, рядом с Кириллом и плакала всю ночь.

А утром — провожать. Пошла, спотыкаясь в пыли, держась за стремя. Пока конница пыльной лентой выползала из города. А там «аллюр три креста», как говорил Кирилл. Быстро схватывала новые слова. Помнила их, оставаясь одна. А с ней память о счастье. И гордость. И боль. С этим и жила.

Оттого и сыну передались от отца отвага, дерзость. И энергия. Какое-то неоглядное и неуемное безрассудство. Как будто он боялся остановиться на одном месте, отдохнуть.

Весной Кирилла привезли чуть живого. Уже без ремней, в старой шинели из госпиталя. Был он худой, наголо остриженный. Думали, не выживет. Наталья ухитрялась первое время доставать молоко, поила разными отварами. Выносила, как ребенка, на крыльцо. Медсестра, да не выходит! Она знала. Даже когда другие разводили руками.

За два месяца до своей гибели он встал на ноги. Весело заблестели глаза, закурчавился вихор. Хотел было опять «аллюр три креста». Но люди рассудили иначе. Дали должность ничуть не легче прежней — избрали в Совет.

И опять жизнь на перекладных. Уже усталость серым пеплом застилает глаза, уже серебрятся виски. А дел столько, что хватит на десятерых. И вот уже школы пооткрывались заново, в больнице стало полегче.

Наталья хоть и работала, а своей жизнью не жила. Кругом был Кирилл. И заботы и бессонные ночи — он. Почет и уважение людей — он. Мечты и радость — опять он.

Поддерживала его здоровье, как могла. А он, словно нарочно, ничего не жалел, ни о чем не беспокоился, делал все наоборот. Курил днем. Курил ночью. Просыпался на рассвете, чтобы свернуть цигарку. Почернел весь. Кашлял, как будто сидел в пустой бочке.

Она корила бесполезно, однажды спрятала табак. Он посмеялся, обнял. Сказал:

— Не бойся… Если уж хочешь, в другом помоги.

Она не могла восстановить в памяти, что говорил Кирилл, но уже тогда поняла, что город живет предчувствием. Было это за три дня до гибели Кирилла.

Шестого июля в Ярославль вошел Савинков.

Весь день в центре города слышались выстрелы. А ночью пришли за ней. Вошли трое. Запомнила одного в зеленом френче, с вислыми усами и водянистым немигающим взглядом. В глазах смерть, такого бесполезно просить, умолять, упрашивать, взывать к чувствам, к человечности. Не разжимая губ, зеленый указал револьвером на дверь. Она с готовностью оторвала сына от груди и вышла торопливо, чтобы зеленый не обратил внимания на его крики и оставил живым. Только на улице, когда в лицо ударил сырой освежающий ветер, зашаталась. И ее повели.

Они шли. От пожаров было светло. В конце улицы, на бугре, рассыпаясь искрами в синей прозрачной мгле, горел старый ветряк.

Наталья думала, убьют. Потом поняла, что ее ждет самое страшное. К пустырю, стиснув конями кучку советских, двигались верховые. Кирилла держали. Но когда конвойный плетью отстранил державших, Кирилл устоял на ногах.

Его первого подвели к столбу и почему-то долго привязывали. Кудри спутанными космами падали на лицо, и сквозь них Наталья видела его глаза.

Усатый в зеленом френче с волчьим взглядом подошел к столбу наблюдать, как конвойные возились с веревками.

— Ну что, Кирилл Алексеевич, вот и свиделись, — сказал он. — Как я и предсказывал.

Кирилл вскинул голову со спутанными, прилипшими ко лбу кудрями. Наталья двинулась к нему, ее остановили, вывернули руки. Ей хотелось самой закричать вместо Кирилла, но она лишь услышала его голос. Спокойный, только громкий.

— Сволочь! А, товарищи? Узнаете?

Он обращался к своим.

Он издевался над зеленым.

Как будто кто-то хлопнул плеткой перед лицом. Ударило воздухом. Стреляли. Наталья видела все до конца.

Очнулась через много недель. Стала жить. Надо было поднимать сына, работать. Работа спасла. После нескольких лет оцепенелого, мертвящего забвения ее как будто вытащили на свет божий, заставили работать в каких-то комиссиях, разыскивать беспризорников, кормить слабых, беззащитных, отвечать наглым, самоуверенным, беспощадным. Хотя — была она всего-навсего сестрой милосердия.

Чужая боль научила ее усыплять свою собственную.

Дочка Мария знала отца только по фотографиям.

Родственники, знакомые, а позже дети упрекали ее за то, что забывала дом, пропадала на работе. Она слабо отшучивалась, принимала упреки, но никак не могла объяснить, что готова для дома сделать все. И с этой надеждой — успеть — жила многие годы.

Она дарила сына и дочь равной заботой, корила себя за то, что не уделяет им большего внимания. А они, наученные ею и собственным опытом, учились, готовили, стирали и ждали ее далеко за полночь, когда она уходила на собрания или уезжала по селам митинговать в защиту новой идеи — коллективизации.

Только в работе, в неистовом перехлесте страстей, в чувстве полезности того, что свершалось, она могла прятать от самой себя неугасимую тоску по Кириллу, могла становиться вровень с ним и понять его так, словно он был рядом.

Убили председателя в одном сельсовете. Выбрали ее. Стала работать. Грозили — не испугалась.

— Пусть сами боятся, — говорила она, вспоминая зеленого с усами савинковца. — Пусть сами…

Оставшись одна в избе и расчесывая на ночь перед зеркалом свои пышные волосы, она склонялась к зеркалу и шептала, расширив огромные черные глаза:

— Пусть…

— Эх, Наталья, — говорил, оглядывая ее всезнающими глазами, подкулачник из деревни Ясенки Илья Гнатюк. — Баба ты справная, не старая ишо. Тебе бы мужика хорошего. А ты все с обчественностью да с обчественностью.

Фамилию она запомнила, потому что он потом и стрелял в нее.

Крестьянка, у которой она жила, так перепугалась после того случая, что накидывала на двери с наступлением ночи все мыслимые засовы, а потом по целому часу отпирала, удостоверившись через окно, что Наталья пришла с собрания одна.

Время неумолимо отдалило те синие ночи, хмельную влагу волжских ветров, соломенные крыши изб и отблеск маленьких подслеповатых окошек, ловивших в пугливом молчании свет звезд.

И все это было.

Подошел срок, и Наталья распростилась с Ярославлем, окончила в Москве рабфак, работала участковым врачом на Зацепе. И столько было перемен, что не учтешь на пальцах. И все вроде важные, каждая диктовалась какими-то условиями. Хотя бы переезд сюда, из Москвы, вслед за Марией. Вспомнишь и никак не поймешь, где же было самое важное, самое главное… Но каждое воспоминание теснит по-особому, и грустно, и больно, и горько, и дорого, потому что из таких вот волнений, переездов, невосполнимых потерь и надежд состояла… прошла… жизнь.

Перед последней войной сосед, врач поликлиники, где она работала, стал звать ее замуж. Встречал и провожал. Пилил вместе с Кириллом дрова. Имя у него было странное: Никодим. Она долгое время называла его по отчеству — Никодим Иванович, хотя была моложе всего на один год.

Спросила у дочки разрешения. И ответ ее, короткий и категоричный, оставил все так, как было.

А тут — война.

Конечно, разве могла она возразить зятю, честному, положительному человеку, когда он упрекнул, будто жизнь ее не удалась. Уж в личном-то плане — действительно. Только грусть и надежды, а в конце — воспоминания. И боль.

Сына Кирилла забрали на второй день войны, а Никодим Иванович вступил в ополчение в августе, когда немец стал подходить к Москве.

Никодим Иванович был человек незаметный. Жил тихо, словно берег силы для того, что должно было случиться в будущем. Он и на войну пошел тихо, незаметно. На построении перед отправной на фронт стоял в последнем ряду, и Наталья Петровна едва нашла его. Как и большинство женщин, она плакала, ей хотелось сказать самой или услышать о чем-то важном и вечном. А Никодим Иванович потоптался на месте, поглядел на других ополченцев, затиравших его плечами, и сказал с неловкостью:

— А плиту загасили? Как бы не пожар…

Он и погиб в первые дни, не успев как следует повоевать. Похоронная пришла скоро. И только после войны отыскалась награда. Медаль.

Наталья Петровна, уже старуха, всю ночь простояла на коленях перед кроватью, не в силах подняться. Разглядывала медаль. Словно Никодим Иванович дал ее из рук в руки и медаль хранила его тепло.

На фотографиях последних лет Наталья Петровна всегда снималась с детьми. Пошли внуки и правнуки. Ей дали большую квартиру, и она размечталась о том, что соберет всю семью и даст наконец детям уют, благополучие — то, чего не успела дать в молодые годы, разрываясь между работой и домом, учебой и митингами. Словом, была убеждена, что сможет обеспечить своим детям благоденствие. Но ничего не вышло из этой затеи. Дети выросли. И их работа, их собственные интересы уже давно не совпадали с ее желаниями.

Сын стал ученым. Запускал ракеты. Сначала сидел в командировках по восемь месяцев в году. А потом уехал туда жить вместе с семьей.

Дочь Мария была к ней добра, но зять Иван Васильевич, человек честный и положительный, часто пребывал в дурном расположении духа. По этой причине или по привычке, от чистого сердца старался все время кого-то поправить или что-нибудь изменить, даже если ни то, ни другое не нуждалось в изменении.

В последние годы Наталья Петровна загорелась желанием поехать в Ярославль и время от времени начинала собираться. Но возникали непредвиденные причины, и отъезд откладывался.

Ей говорили, что она не узнает Ярославля, но она не представляла, как это можно будет не узнать его. Отвечала, улыбаясь:

— Но ведь Волга осталась. И, надеюсь, течет по-прежнему?

Сын обещал забрать ее летом и поехать вместе в Ярославль. Но так и не появился. Она прождала до сентября. А когда начали запускать спутник за спутником, поняла, что Кирилл не появится вовсе.

13

Людмила приехала чужая, незнакомая. Категоричная. Как всегда после долгих командировок.

Иван Васильевич целый день не решался никому сделать замечания. Катя взяла на всех билеты в кино. Марья Кирилловна ждала в коридоре уже одетая. А Людмила с Гошкой все медлили, топтались в комнате, поглядывали друг на друга и, казалось, никак не могли договориться.

Но когда Иван Васильевич, заглянув в комнату и держа в руках шляпу, спросил официальным тоном, что они намерены делать, если не идут в кино, Людмила поднялась и, кинув в смятении взгляд по сторонам, тихо сказала безжизненным, бесцветным тоном:

— Мы решили пожениться…

Марья Кирилловна, прижавшись к стене, испуганно посмотрела на дочь. Иван Васильевич схватился за сердце и, отбросив шляпу, сел на диван. Решающее слово сказала Наталья Петровна. Опершись дрожащими руками на спинку кресла, она встала и произнесла дрогнувшим, но твердым голосом:

— Ну что ж… Давайте пить шампанское.

Выпив бокал шампанского за молодых, Иван Васильевич отнюдь не смирился с новым положением. В отношении к ним он стал держаться таких принципов, что Людмила с мужем должны были через неделю уехать из квартиры и снять комнату на краю поселка. Скрывая друг от друга, каждый думал, что ничего нельзя поделать, что жизнь начинается трудно и это в порядке вещей.

Они не знали, не могли понять и ни за что бы не поверили, скажи кто-нибудь, что комната с обшарпанными обоями, квадратный стол, выскобленный до черноты, и скамья, которая была старше их обоих, — вся эта неустроенность будет вспоминаться как свидетельство лучших времен. Им казалось, что они научились дорожить друг другом только потому, что понимали прекрасное и помнили добро, а на самом деле больше всего их сблизила эта неустроенность.

Стояла поздняя весна, и ветки черемухи стучали в окно. Земля под деревьями была усыпана белыми лепестками. И когда багровая полоса заката падала на верхушки деревьев, а сумерки окутывали небо, они ощущали восхитительное одиночество и были счастливы.

Через несколько лет, вернувшись издалека, оба с неловкостью разглядывали ветхое строение с подслеповатыми окнами у самой земли, комнату, в которой было трудно поместиться, и сад, ставший еще мощнее и выше. Выросли дети, а может, совсем другие жильцы поселились в доме, — словом, никто не узнал ничем не примечательную парочку, стоявшую у забора. И никто не догадывался, что было на душе у высокой смуглой женщины в открытом зеленом платье и мужчины с уставшим лицом, в светлом летнем костюме.

Дачники, да и только.

— Не сдается, ничего не сдается! — проговорила ворчливо, пряча глаза, толстая тетка с кучей белья, завернутого в простыню. — Своих родственников понаехало — не знаешь, куда девать.

Женщина и мужчина пожали плечами и поглядели друг на друга, как будто спрашивали: «Неужели здесь и прошла самая лучшая, самая главная, самая прекрасная пора!»

Тогда их часто посещала старуха. Во время долгих неторопливых разговоров Гошка лепил разные безделушки из пластилина. Легкость и непринужденность этого занятия приводили Людмилу в восторг. Скоро на подоконнике появилась галерея смешных человечков, разных животных, которые нападали друг на друга, спасались бегством, сражались. Это увлечение кончилось так же внезапно, как пришло.

С шутки, с забавы началось другое. Гошка взялся сделать скульптурный портрет Натальи Петровны. Сначала использовался пластилин, потом, в отсутствие старухи, Гошка развел глину.

Наталья Петровна, приходя к ним, говорила, что отчим переживает, что мать собирается их навестить, а Катя шлет приветы и желает здоровья. Словом, старалась всех примирить. А Гошка просил ее рассказать про Ярославль, про мятеж и про то, как рабочие отряды ловили в лесах банду зеленого савинковца, который вершил казни в ту далекую страшную ночь.

Вначале портрет был очень похож. Людмила удивилась и первый раз взглянула серьезно на это занятие. Когда Наталья Петровна уходила, Гошка начинал работать.

Но постепенно черты сходства стали, по мнению Людмилы, утрачиваться. В лице исчезла старческая дряблость. Медленно валившаяся голова выпрямилась, в облике появилась твердость, решительность и какая-то окрыленность. Людмила, знавшая Наталью Петровну, никогда этого не замечала. Потом однажды, откинув тряпку с сырой скульптуры, она ахнула, так поразил ее жесткий, мученический, совсем не свойственный Наталье Петровне взгляд.

Она ничего не сказала Георгию. Но несколько дней не смотрела на его работу. А потом вдруг нашла скульптуру разрушенной и огорчилась. А Георгий опять как ни в чем не бывало начал лепить безделушки. Иногда отключался, устремив глаза в одну точку, потом пальцы снова принимались лепить какие-то бессмысленные фигурки чертенят, водяных, львов и прочую живность. Затем все это превращалось в буро-полосатый комок, если Людмила не успевала вовремя спасти у него из-под рук какую-нибудь замысловатую диковину.

Потом снова из глины стал собираться образ, который он искал.

— Почему ты не хочешь сделать портрет похожим? — изумлялась Людмила. — Ведь в первый раз было так хорошо.

— Ты думаешь? — выговаривал он медленно, и Людмила видела, что ему безразлично ее мнение. — На что похожим?

Первое время он был еще не прочь лечь в кресло, закинув ногу на ногу, и порассуждать о мудрости неторопливой провинциальной жизни. Но потом, в работе, все это ушло, выражение лица ожесточилось. Людмила почувствовала, как пропадает прежняя легкость в их отношениях, становится трудно решать самые простые вопросы, если он, пробудившись и разрушив очередной вариант, начинал с дотошной суетливостью вникать в хозяйственные дела.

Она была не рада, что он забил себе голову этим портретом, уговаривала его остановиться и сохранить на память то, что осталось. Но Гошка либо хмурился в ответ, либо просил с досадой не вмешиваться, точно она одна была виновата во всех его неудачах.

— Когда же конец? — спрашивала она.

— Не знаю, — отвечал он. — Вот сделаю и брошу навсегда.

— Чего ты добиваешься?

— Поймать главное… Остановить то мгновение… Что же такое была ее жизнь?

Было непонятно, но Людмила не хотела, чтобы он видел это, и умолкала.

— Что вы знаете о ней! — сказал он однажды, когда Наталья Петровна ушла, запретив, по обыкновению, себя провожать.

Людмила начала было возмущаться, на что, по собственному мнению, имела полное право. Но по решительному, даже воинственному тону Гошки быстро поняла всю бесполезность такого занятия.

— Ничего вы не знаете! — продолжал он. — Вы привыкли к ее добру настолько, что перестали замечать. Не осталось тех, кто мог рассказать о ее мужестве. А благородство и беспомощность в старом человеке сами собой разумеются, хотя это и не так. Что же остается? Сейчас она одинока, по существу. Но она пришла в одиночество из той жизни, где от ее добра, от ее мужества и благородства зависела жизнь других…

Людмила пожала плечами, решив не возражать. То, что говорил Гошка, было непонятно, однако она приучила себя не ломать копий в поисках вечной истины.

Жизнь протекала весьма слаженно и тихо, пока не пришел один хмурый дождливый день — их первая годовщина. Людмила, прибрав комнату и чувствуя себя счастливой, ждала Гошку, а его привезли на машине. Уличное происшествие, дорожная катастрофа.

— Хотел сэкономить время, — объяснил он побледневшей Людмиле, еле ворочая губами, чтобы изобразить улыбку. — Сел на мотоцикл к этому чудаку. Сам-то цел?..

Чудак, увидевший Гошкин перелом, прислонился к стене и откинул голову, словно собирался заплакать.

— Никогда не думал, что со мной может это случиться, — сказал Гошка. — Да еще в такой день. Цветы…

Людмила машинально взяла несколько помятых стеблей и уронила на пол. Никто не заметил.

Комната заполнялась людьми. Кто-то отправился звонить в больницу.

Кровь на простынях, чужие серые лица — с такой ужасающей необратимой простотой был взорван этот мирок, что Людмила засуетилась с потерянным видом, не могла ни одного дела довести до конца и только с наступлением ночи разрыдалась, придя в себя.

Месяц лечения ничего не дал, последовали осложнения. К ним прибавились еще тридцать три болезни, о которых Людмила не подозревала, вплоть до ревматизма, который Гошка подхватил на Севере.

— Возраст, — сказал Гошка на очередном свидании. — Вот лежу и думаю, хорошо, что жениться успел.

Людмила улыбалась, скрывая слезы.

Собирались отправить Гошку в Москву, к «профессорам». Но скромный участковый врач, осмотревший его после всех местных светил, посоветовал ехать в Сибирь. И назвал никому не известную фамилию.

Людмила категорически отказалась. Потеряв выдержку, она много говорила о своих правах и об ответственности врачей. Нагородила такого, чему потом сама удивлялась.

Но тут неожиданную твердость проявила старуха. Она заставила Людмилу взять отпуск, убедив ее, что дело серьезнее, чем она думает, написала сыну письмо, и Кирилл-младший тотчас ответил. Он советовал ехать, доказывал, что врач, о котором говорилось, действительно творит чудеса. А поскольку в таких ситуациях человек особенно склонен ждать и желать чуда, Людмила быстро переменила мнение, стала собираться. И обнаружила, что билеты куплены, в клинику послан запрос, Кирилл-младший, хотя его не просили, выслал денег, сопроводив телеграфный перевод, как и всякое другое послание, обещанием вырваться в самое ближайшее время.

Хирург сибирской клиники, похожий на их местного врача и так же смотревший поверх очков, сказал ворчливо:

— Эк запустили! Надо было сразу приехать. Уже давно бегал бы на своих двоих.

Десять дней спустя Людмилу навестил Кирилл. Он был такой большой и такой шумный, а главное, от него, в противоположность Гошке, исходила такая неистребимая уверенность, что Людмила впервые за долгое время почувствовала себя хорошо и спокойно.

— Моя мать молодец! — говорил раскатистым басом Кирилл. — Она приказала мне немедленно выяснить, в чем дело, и дать ответ. Такие приказы — как стартовый выстрел. Этим вопросом в один день занималось по меньшей мере человек двадцать. Это у вас, в Европе, здешние врачи незнакомы. А тут они — сила! Как-то на тренажерах два испытателя разбились. Куда их? Сюда! Вот это было чудо.

Людмила смотрела на него смеющимися глазами и в первый раз поверила, что с Гошкой действительно все окончится благополучно. А Кирилл весь вечер, за полночь, рассказывал о матери, у него оказался в запасе настоящий кладезь разных смешных и премудрых историй. Людмила смотрела на него и думала, как сумел этот седой, многоопытный человек, проживший таинственную в глазах родственников жизнь из-за своей секретной работы, как мог он в своем отношении к матери сохранить столько теплоты, нежности, большого благородного чувства. От этой мысли у Людмилы наворачивались слезы. Она провела с Кириллом счастливый вечер, полный воспоминаний. Оба не знали, что Натальи Петровны в тот момент уже не было. В их сознании она прожила еще двадцать четыре часа.

— Ну что же… — сказал Кирилл, получив телеграмму. — Все-таки восемьдесят. Предел, как говорится… А какая прекрасная жизнь!

Однако в самолете выдержка ему изменила. Людмила увидела старого человека: глубокие складки залегли возле губ, щеки запали. В течение трех часов лёта он стучал себя по коленям и повторял, едва можно было слышать: «…ах ты боже мой… ах ты-ы…»

Пассажиры спали. Луна висела на кончике крыла, сопла двигателей вздрагивали от вспышек хвостовых огней. Двигатели ревели неумолчно, и Людмила почти не слышала Кирилла, только видела, как восклицания время от времени срывались с его губ и он валился на сторону, точно бился в невидимых сетях и что-то пытался изменить.

На похоронах было много народу. Перед гробом на красной подушке несли орден. На маленькой подушке орден казался большим.

Отчима было трудно узнать. Он больше всех плакал и причитал, рассказывал, как берег Наталью Петровну. И ему сочувствовали больше всех.

На другой день, когда все собрались вместе за столом, расставленным во всю возможную ширь, лишь портрет Натальи Петровны на этажерке в углу, с черной лентой, напоминал о том, что в семье начался другой отсчет времени. Разговор казался непринужденным; речь шла о соседях, об уличных новостях, об универмаге, открытом на площади, о том, каков там товар.

Прежде, наблюдая чужое горе, Людмила внутренне возмущалась, слыша посторонние, с виду беззаботные рассуждения. Но теперь, сопротивляясь подступившему отчаянию, вдруг поняла, что разговоры эти — спасение в такой горестный час. Когда Гошка стал вспоминать, как в детстве мечтал иметь щенка и в конце концов приручил взрослую бездомную собаку, его слушали с интересом. А Катенька принесла известие о том, что до станции вместо крохотной маршрутки начал ходить автобус, и все заговорили о том, какое это большое удобство для людей, как благоустроился поселок за последние годы и каким обещает быть в ближайшем будущем.

Из разговора матери с отчимом Людмила поняла, что его первый друг и наставник Волков ушел на пенсию, чему Бородкович рад и одновременно встревожен, так как боится остаться в одиночестве.

— Спокойней жить станете, — сказала Марья Кирилловна.

Сдала она больше всех. Последние сутки держалась на сердечных каплях; в черном своем платье, в черном платке была страшна своей бледностью. Людмила и Катенька дежурили возле нее поочередно.

Бородкович казался крепок и бодр. За столом он даже пошутил насчет хорошей погоды, хотя лил дождь.

Взъерошив пятерней седой вихор, Кирилл сказал, усмехнувшись:

— Впервые почувствовал себя взрослым. Пока была мать, все вроде бы казалось: можно прибежать и поплакаться, есть в семье высшая совесть, высший ум.

С виду Кирилл тоже был крепок, и только отрешенный, словно присыпанный пеплом взгляд говорил о том, что горе только началось и долго будет с ним.

— Прекрасный человек, — сказал Бородкович, глядя на портрет Натальи Петровны. — Удивительной души, щедрого сердца. Теперь мы все должны понести зажженный ею факел.

Кирилл взглядом притушил этот всплеск энтузиазма.

— В меру своих способностей, — коротко пояснил он.

Бородкович заерзал на месте. С появлением Кирилла он весь как-то подтянулся, приосанился, точно осознал, какая огромная величина его ближайший родственник.

В тот же вечер Кирилл, поняв, что опасность для сестры миновала, собрался уезжать.

— Не могу, Машенька, не казни, — говорил он с твердой улыбкой, глядя на сестру. — Сейчас мне надо побольше грохота вокруг да покрепче мороза. Будет собрание в академии, прилечу на несколько дней. И тогда уж обязательно… Как ты?

Взглядом, выражением лица он намекнул, что имеет в виду Бородковича и новую жизнь, сложившуюся у сестры.

Марья Кирилловна поняла.

— Теперь надо думать о счастье Катеньки и Людмилы, — сказала она. — Что же об нас толковать. Лишь бы не было перемен.

— Верю в добрые перемены, — сказал Кирилл, подбадривая сестру. — За Людмилу я спокоен.

— А мне так думается, за Катеньку…

Откинувшись в кресле с облегчением, Кирилл вытащил сигарету.

— Ну вот видишь! Как у нас пишут, оба ученых сделали открытие независимо друг от друга. Итак, скоро буду!..

— Обманешь, — улыбаясь сквозь слезы, проговорила Марья Кирилловна. — Опять обманешь.

Перемены не замедлили наступить. У Людмилы на работе, после отъезда Кирилла, возник разговор о переводе в Георгиевск. Она моментально дала согласие, и вскоре они с Гошкой уехали из поселка. Связь с домом распалась, и лишь в Годовщину Натальи Петровны все собрались вместе. Гошка свой отпуск потратил на памятник. Стал раздражителен, угрюм. Так случалось всегда, когда им овладевали идеи, и Людмила с сожалением подумала о его давних попытках запечатлеть Наталью Петровну. Попытках, которые так ничем и не завершились.

Прямо с аэродрома она поехала на могилу с букетом гвоздик. Отыскала ограду, вошла внутрь и остановилась в сильном волнении.

Цветок, выбитый на камне, совсем не был похож на цветок. Профиль незнакомой прекрасной женщины вовсе не напоминал Наталью Петровну. Но в линиях руки, намеченной скульптором, что-то заставляло настораживаться. Живость остановленного движения вдруг поразила ее, вызвала смятение в душе.

Было так, словно женщина на камне задумалась. Казалось, еще мгновение, и рука ее вновь потянется к цветку, вновь заставит обратиться к миру, к жизни с благодарностью и любовью. И Людмила вдруг поняла, что отныне это мгновение будет длиться вечно.

Рассказы

ПОРА ЛЮБВИ

1

Доктора прописали море. И настал день, когда Марину усадили в поезд, мать расцеловала ее, поправила волосы под шапкой. Потом пожаловалась на плохое самочувствие, на духоту в вагоне и на инженеров, которые делали этот вагон. Оглянувшись на отца, сказала:

— Бедняжка… Это безумие, что мы отправляем ее одну.

Отец сжал ее локоть, и Марина, заметив этот жест, тотчас поднялась прощаться. Отец был весел и шумлив, как всегда. Прощаясь, он сказал:

— Долгие проводы — лишние слезы. Не на войну ведь едешь, а на курорт.

Отец всегда что-нибудь сравнивал с войной. У него была удивительная выдержка. В последний раз его лицо промелькнуло на перроне, Марина припала к стеклу, попыталась отыскать мать и не нашла.

Поезд тронулся.

Городские огни быстро потонули в ночи. Вдоль полотна потянулись поляны и рощицы. Деревья отличались от неба и земли своей чернотой. В мелькнувшем пятне света Марина разглядела стрелочника, стоявшего с флажком у переезда, машины, застрявшие у шлагбаума, и дорогу, блестевшую при лунном свете и уводившую неизвестно куда.

Накануне отец объяснял, что отправляет ее к старым друзьям, с которыми воевал; что, если позволят обстоятельства, он поедет и сам… Но обстоятельства не позволили, и Марина, оставшись одна, почувствовала страх, Таинственная неизведанность земли вдруг поразила ее, и она поспешно перевела взгляд на безучастных друг к другу пассажиров. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы в Ростове ее никто не встретил. Она понадеялась, что так оно и будет, ибо что это за друзья, которые за двадцать лет не смогли увидеться или хотя бы написать друг другу и которые оказались нужны лишь в трудную минуту. Размечтавшись, Марина представила, как перескакивает с поезда на поезд, мчится домой: лестница, пятый этаж, дверь, обитая дерматином, и — улыбающееся лицо матери.

Но мечты не сбылись. Едва поезд остановился в Ростове, как в купе, сквозь чемоданы и шляпы, протиснулся солдат в застиранной гимнастерке. Соседка Марины по купе, молодая, но уже полная женщина с крупными серьгами в ушах, попыталась вручить ему корзину. Но солдат не обратил на нее внимания. Взгляд его задержался на Марине, и глаза весело блеснули.

— Ты, что ли, и есть курортница?

Надевая шапочку, Марина взглянула на него со всей строгостью, на которую была способна. По инструкции, заученной дома наизусть, ее должен был встретить высокий старик, сутулый, с усами и с клюкой. А пришел солдат, не предусмотренный никакими инструкциями. Мать всегда говорила ей: «Бойся солдат». Марина на всякий случай отодвинулась в дальний угол и спросила с опаской:

— Я могу идти только с Кузьмой Митрофановичем Калмыковым. А вас кто прислал?

Солдат расхохотался, сказал, что приехал сам, звать его Алексеем Кузьмичом, по фамилии он тоже Калмыков, демобилизовался два дня назад. Солдат попался веселый. Когда они вышли на вокзальную площадь, заполненную чемоданами и автобусами, он поднял руку, как бы представляя ей город:

— Ростов-папа. — И, не удержавшись, добавил: — А Одесса — мама…

И вышло почему-то смешно. Внешность у него была ничем не примечательная: жесткие выгоревшие щеточки бровей, голубые глаза, крепкие зубы и прямые волосы. Проще не придумаешь; на другой день она бы ни за что его не узнала. Только взгляд добродушный, так что казалось, если не засмеешься в ответ на шутку, он непременно обидится.

В этот ранний час машины поливали улицу, зелень. Но было жарко и душно. Марина смотрела на радуги, мерцавшие в водяной пыли, и не верила, что можно за одну ночь попасть из-под холодного моросящего неба в этот райский уголок, где так много лета, где зелень пышна и спокойна, словно уверена в себе и в солнце, а вовсе не тревожна, как на севере.

— Чем ты больна? — спросил Алексей с небрежностью, которая ее покоробила. — Мне говорили, что ты сильно больна? А я бы по виду не сказал.

— Простудилась зимой, — запнувшись сказала Марина. — Ходила в поход на лыжах и простыла. — Ей было неловко, не хотелось говорить о бесконечных рентгенах, рецептах и врачах. — По вечерам температура. Иногда… — добавила она.

Ответив, она залилась краской, приготовившись к новым вопросам, но Алексей пренебрежительно махнул рукой.

— Ерунда! — сказал он. — Вылечим в два счета. Отогреем на солнышке, пропечем, как яблочко. Согласна?

Они вышли к набережной. Напротив, через реку, был низкий песчаный берег; несколько фигурок, несмотря на ранний час, плескались в воде. Под тенью моста, висевшего недалеко от них, прошел пароход.

— Пароход! — сказала Марина и высвободила руку из широкой жесткой ладони Алексея.

— Где? — ответил Алексей. — Это баржа. Порожняком топает. Видишь, ватерлиния на два метра от воды.

— Ватерлиния, — повторила Марина.

Когда они сели в «метеор» и помчались вниз по Дону, Марина откинулась в кресле, решив, пока не поздно, проявить себя человеком взрослым и самостоятельным; но потом забылась и стала с любопытством смотреть вперед. Места у них были отличные. Сзади ревел мотор, нос корабля тянулся к небу и качался из стороны в сторону, словно раздвигая берега.

Алексей достал армейские фотографии и стал что-то рассказывать о совершенно незнакомых ей людях, но Марина, взглянув по сторонам, вдруг стремительно поднялась. Берега отодвинулись назад, и видно было, как висевшие в голубом небе облака проливались дождем над широкой водной равниной, расстилавшейся впереди.

— Какой широкий Дон! — воскликнула она.

Голос Алексея эхом отозвался издалека:

— Это не Дон… Это — море.

Домик прилепился на склоне горы и был окружен маленьким садом: скворечник на шесте, собака в будке и четыре яблони. Вдоль забора, составленного из досок, листов прохудившейся жести и кусков проволоки, тянулись рыжие кусты крыжовника.

Под горой был пляж. Азовское море уходило за горизонт изрытой свинцовой пеленой. Волны разбивались об отмели и выбрасывались на берег из последних сил: никак не могли успокоиться после запоздалых майских штормов.

Когда ветер утихал, Кузьма Митрофанович, следуя указаниям отца Марины, водил ее гулять. На берегу ребятишки бегали по самому краю мокрой полосы, оставленной волнами, и шлепали босыми ногами, стараясь наступить на белую исчезающую в песке пену.

Кузьма Митрофанович был неумолим: полчаса вдоль кромки прибоя. Едва за молом, который выдавался далеко в море, начинали высвечивать на солнце острые паруса яхт, поворачивали обратно.

— Здоровье надо беречь! — говорил Кузьма Митрофанович назидательным тоном, искренне полагая, что такие правильные слова сами по себе способны заменить пятнадцатилетней девочке море и солнце.

Все обошлось проще, чем Марина предполагала, и необходимость доказывать Алексею и всем окружающим, что она человек взрослый и самостоятельный, отпала сама собой. Алексей редко бывал дома, а старики — Полина Ивановна и Кузьма Митрофанович — встретили ее так, будто приезд чужой незнакомой девочки был для них событием чрезвычайной важности.

Кузьма Митрофанович оказался и в самом деле с усами и походил на моржа, только очень старого. В семье Марины отец во всем уступал матери, только делал это с бодрым видом, как одолжение, которое он в любую минуту мог взять обратно. А мать частенько жаловалась и говорила, что он забывает о близких и думает лишь о себе. Здесь же Марина с удивлением заметила, что весь дом держится на Полине Ивановне и в семье царит мир и благодать, как будто все живут в ожидании какого-то большого и светлого праздника. Самые простые вещи у Полины Ивановны выглядели по-особенному, начиная с обыкновенного киселя. Кузьма Митрофанович, как и полагалось, осуществлял общее руководство, то есть ничего не делал, почитывал газеты, критиковал или принимался рассуждать о политике.

Изредка хозяйничал во дворе. Марина помогала ему, выполняя единственную работу, которую ей разрешали: поливала цветы.

Если был ветер, она проводила большую часть времени дома и, уронив книгу на колени, следила за бесконечной игрой моря.

Перед окнами росли каштаны: широкие листья и белые свечи цветов. Каштаны гнулись на ветру, тяжко взмахивая ветвями, словно пробуя освободиться от невидимых и цепких пут. Свечи цветов, облепленные листьями, неожиданно скрывались, потом появлялись вновь. Марина следила за ними и беззвучно смеялась. Там, где она жила, каштаны не цвели.

По вечерам иногда поднималась температура, и Марину укладывали в кровать раньше обычного.

— Это ерунда, — говорил Алексей. — Это дело поправимое. У нас на работе один вот так же болел, а потом начал закаляться и сейчас медные пятаки гнет.

— Алеша! — доносился укоризненный голос Полины Ивановны. — Ну зачем ей гнуть медные пятаки…

Алексей подмигивал, Марина смеялась. Вообще, когда он возвращался, все болезни пропадали. Через несколько дней он купил для нее синий тренировочный костюм и заставил по утрам вставать вместе с ним. Марина прыгала со скакалкой между клумбами и гнулась в разные стороны, как приказывал Алексей.

Игра эта начинала ее увлекать; вызывала лишь сожаление неумолимая серьезность Алексея, который не разрешал на зарядке даже улыбаться или отдыхать больше положенного времени.

— Завтра прибавим упражнений, — говорил он. — Будешь делать по десять наклонов…

Потом игра кончилась, и Марина стала выбегать на зарядку одна. Алексей устроился на завод, с которого уходил в армию. «Клепал», по его выражению, ножи для комбайнов. «Самая главная деталь, — пояснял он. — Попробуй-ка поработать без ножа».

У него не было второстепенных дел. Марина привыкла к этому и верила.

По вечерам Алексей садился за учебники и стискивал голову кулаками. Готовился в институт. Лежа в кровати, Марина видела сквозь щели в перегородке свет его лампы и огромную изломанную тень, когда он расхаживал по комнате. Конечно, только Алексей с его железным здоровьем мог спать по четыре часа в сутки и выглядеть отдохнувшим. Марина, ничего не делая, чувствовала себя к концу дня совершенно измученной, и, глядя на склоненную под лампой голову Алексея, думала, засыпая: «Удивительной выдержки человек…»

Часто она просыпалась, когда Алексея уже не было дома. Только теплые квадраты солнечного света лежали на полу.

Погода наконец установилась, и ей предоставили полную свободу. Нашлись подруги. Через два дома жила Галка Рязанкина, черная как смоль девочка, с которой было интересно дружить, потому что она всех знала.

По утрам они загорали на пляже. Мальчишки издали, собравшись, постреливали камнями. Камешки падали рядом, но Марина с Галкой продолжали вести разговор с таким непринужденным видом, как будто, кроме них двоих, во вселенной никого не было. Море струилось между ресницами, казалось ласковым и теплым. От песка поднимался жар.

— Ужасно нахальные ребята в нашем переулке, — говорила Галка, встряхивая косами. — Откуда такое воспитание?

И они принимались с таинственным видом обсуждать проблемы воспитания; смотрели друг на друга, ища сочувствия. А глаза кричали о другом. Галка свободно рассказывала о тех мальчишках, которые были ей симпатичны. Марине стоило больших усилий не говорить об Алексее.

Вволю назагоравшись, так что головы начинали потихоньку вызванивать, шли к Морскому клубу. Те самые Яхты, которые царапали острыми парусами горизонт, Марина могла теперь разглядывать вблизи. Первое впечатление от прогулки на яхте было волшебным, но пропало быстро, как всякое первое впечатление; впрочем, появилось чувство уверенности, словно не было разницы между плаванием вблизи берега и кругосветным путешествием.

Однажды во время такого плавания Галка, сама того не подозревая, открыла Марине тайну Алексея. По ее словам, Алексей был знаком с женщиной. Марина замолчала, потрясенная. Впервые слово «женщина» показалось ей страшным, впервые она ощутила дикую, тоскливую беспомощность, знакомую только во сне… Но на этот раз пробуждения не наступило. Через несколько дней она увидела их вместе. В парке. Это была высокая крашеная блондинка с черными подведенными ресницами, в коротком платье, смело открывавшем загорелые стройные ноги.

Они шли с Алексеем сквозь нарядную толпу, поминутно соединяя руки. Даже когда толпа разносила их в стороны, не было мгновения, чтобы эта блондинка как-нибудь не выразила свое внимание Алексею — улыбкой, взглядом, едва заметным приветствием… Ее пальцы беспрестанно играли; они сожалели, смеялись, звали, и эта игра была понятней любых речей. Марине никогда еще не приходилось видеть женщины такой счастливой и такой нетерпеливой и откровенной в своем счастье.

Гремела музыка, прорываясь сквозь освещенную листву, мелькала карусель, стучал молот в уголке аттракционов. А Галка все тащила Марину по новым аллеям, и в каждой они почему-то бежали навстречу толпе.

В праздничном водовороте вдруг, лицом к лицу, увидели Алексея с его блондинкой. Обе замерли. Голос долетел издалека.

— Пора, молодежь, домой, — сказал Алексей. — Ваше поколение давно в постелях. Марш!

Он улыбался, как будто ничего не произошло и ничего удивительного не было в том, что его застали в парке с этой блондинкой. Марина едва устояла от вспыхнувшей в ней мстительной силы.

Боясь смотреть на Алексея и глядя только в обведенные черным глаза блондинки, она крикнула: «Знаю сама, что делать!» — вложив в одну фразу все понимание своих прав и ненависть к обману, предательству…

Когда они расстались, Галка Рязанкина выглядела растерянной, глаза Алексея недоверчиво сузились. И только блондинка окинула Марину долгим взглядом; дрогнули брови, в тени ресниц заблестели влагой глаза — она одна все поняла.

После такого разговора осталось немногое. Утром Марина написала отцу подробное и решительное письмо, в котором жаловалась на скуку и просила взять ее домой. Сгорая от стыда, бросила письмо в почтовый ящик.

А погода, как будто нарочно, дразнила ее в оставшиеся дни. В небе ни облачка. Зелень разросшихся садов покоилась в ожидании ветерка под лучами солнца. На пляжах негде было ступить.

Трудное время наступало, когда Алексей приходил домой. Оба делали вид, будто ничего не произошло. Но Марина наедине с собой удивлялась, как быстро совершился в ней переход от почитания к ненасытному желанию мстить Алексею в каждой мелочи, не оставляя безответным ни одного его слова. Логика была вовсе не обязательной. Видя Алексея перед собой и вспоминая блондинку, она и часу не могла прожить без колкостей и маленьких побед.

Если особенно тихим казался вечер, особенно нежно светились в сумеречной свежести нарциссы, которыми был усеян двор, и Алексей, занятый забором, выстругивал доски, Марина, выждав паузу, лениво говорила в пространство:

— Не люблю нарциссы. Кто их посадил? Какая прелесть гвоздики…

— А знаешь, кто был Нарцисс? — отзывался Алексей.

— Еще бы! — говорила Марина. — Еще бы мне не знать.

— Так вот ты напоминаешь мне этого Нарцисса. Только в юбке.

Она закатывалась хохотом и выглядела такой удовлетворенной, точно одержала еще одну победу.

— А ты напоминаешь… знаешь кого?.. знаешь?

Алексей, не отвечая, размашисто стругал. Душистая — на весь сад — стружка раз за разом устилала траву. Марина из-под прищуренных ресниц следила за ним, и ей хотелось говорить дерзости, дерзости, дерзости.

В последнее июльское воскресенье были назначены гонки, и яхты целыми днями бороздили залив. Марина с Галкой Рязанкиной пропадали на воде с утра до вечера. Сначала они готовы были плавать на любой яхте и радовались любой оказии. А когда все устроилось и к ним привыкли, Галка почему-то перешла на шестиместную «Диану», а Марина так и осталась на «Веге». Яхта была рассчитана на трех человек, но садилось обычно больше. Лишь у руля бессменно находился щуплый вихрастый Славка Малюгин, ровесник Марины. А с парусами управлялся неразговорчивый парень с волосатой грудью, бывший матрос Петька Щеголев, по прозвищу «Фелюга». Руки у матроса были толще мачты в самом ее основании, а глаза, маленькие, глубоко запрятанные, посматривали колюче, и Марина ничуть не сомневалась, что в порыве гнева он может выбросить всех за борт, как котят. Команды он подавал хриплым голосом. Исполнял Малюгин.

Постепенно и Марина постигала науку кораблевождения. Если раздавалась команда: «Оверштаг!» — она быстро прыгала на дно яхты и втягивала голову в плечи. Так назывался поворот против ветра. Над ее головой стремительно проносился тяжелый гик, парус хлопал по другую сторону, и яхта круто валилась на бок.

Понятие «оверкиль» означало катастрофу. И Марина достаточно наслушалась историй о том, как во время длительных морских переходов яхты переворачивались вверх дном и накрывали растерявшийся экипаж.

В предстоящих гонках предпочтение отдавалось «Спартаку». Марина хорошо запомнила эту огромную яхту с высоким парусом, обладавшую удивительно быстрым и легким ходом. Будущий экипаж «Спартака» уже пожинал лавры в словесных поединках. Только Щеголев упрямо крутил головой.

— Я за наградами не гонюсь, — басил он. — Но обставлю всех. При одном условии — если на «Драконе» не пойдет Каленый.

— Кто? — переспросила Марина.

Славка толкнул ее в бок:

— Да твой же… Ну, где ты живешь… Алексей.

Марина в замешательстве посмотрела на него.

Вечером, ложась спать, она спросила Алексея, откуда у него такое странное прозвище.

— В детстве было, — не сразу отозвался он. — Чтобы доказать храбрость, прижег руку железом. Глупо, конечно. Храбрость не доказал, а кличка осталась. Да теперь о ней мало кто помнит… А Петьку прозвали Фелюгой, потому что он не умеет плавать. Хотя «Фелюга» знаешь что такое? Корабль.

Гонки были назначены на двенадцать, но уже с утра набережная стала заполняться народом. Больше всех, как обычно, суетилась ребятня, точно им предстояло пройти двадцатикилометровую дистанцию. Участники соревнований трудились молча: налаживали паруса, меняли шпандыри, бегали с пристани на склад и обратно — искали вчерашний день. Погрузившись по горло в воду, счищали налипшие на борта яхт зеленые скользкие водоросли.

Ветер был свеж. Яхты качались и поскрипывали голыми мачтами. Видно было, как пришла «Комета» из Ростова; сбавила ход, плюхнулась в волны и развернулась против пристани. Народу прибавилось. Привлеченные ревом скутеров, носившихся взад-вперед, разноцветными флагами и музыкой люди плотно заполнили набережную перед Морским клубом.

Алексей появился около полудня. Легкая яхта, крейсировавшая вдоль берега, тотчас развернулась против ветра и подошла к пристани, ткнулась носом возле того места, где он стоял.

Мимо, переломив на плече свернутый парус, пробежал Петька Щеголев.

— А, Каленый! — услышала Марина его голос. — Поздненько пожаловал. Как говорится, лучше поздно…

Алексей небрежно махнул рукой, блеснул отраженный огонек часов.

— Успеется, — сказал он. — Тебя не обгоним, другим не уступим.

Улыбка на медно-красном Петькином лице расплылась еще шире.

— А волны?

У горизонта легким белым кружевом вскипали под ветром гребешки волн.

— Авось!..

К половине первого, несмотря на полную неразбериху и массу дел, которым не было конца, все яхты оказались каким-то чудом подготовленными. Буксир оттащил их за сто метров от берега, и они, вытянувшись цепочкой, успокоенно покачивались на волнах.

Участники выстроились перед зданием клуба. Марина, все утро старательно избегавшая встречи с Алексеем, чуть не столкнулась с ним перед самым построением.

— Марина! — строго позвал он.

— Знаю, знаю, — торопливо ответила она. — Долго не купаться, много не загорать и не опаздывать к обеду. Все?

— Нет, — сказал он, и глаза опять сузились недоверчиво и колюче. Марина знала этот взгляд. — К яхтам не подходить.

— А что случится? Никогда не случалось, а сегодня случится? — дерзко глядя, ответила Марина.

— Волны! — крикнул Алексей, уходя.

По условиям гонок на яхте в момент старта должен был находиться лишь один человек. Остальным предстояло добираться вплавь. Марина подождала, пока судейский катер подобрал капитанов, увидела среди них Алексея и Петьку Щеголева, подождала, пока катер отвалил от пристани, и только тогда побежала строиться. Славка Малюгин дружески подмигнул ей, и она радостно засмеялась, оттого что все препятствия оказались счастливо обойденными. Уступив просьбам Марины, Славка записал ее в команду под именем какой-то киноактрисы, и Алексей мог узнать об этом разве что в море.

— Проплыть сто метров — все равно что пробежать от причала до складов, — сказал Славка.

— Все равно что пробежать, — повторила Марина.

Однако, когда спустились к воде и полоса, отделявшая яхты от берега, угрожающе разрослась, ее замутило от страха. А когда она услышала сухой щелчок стартового пистолета и поплыла, яхты закачались на самом горизонте в таинственной и непостижимой дали.

Она едва помнила, как осталась одна среди волн, как вырос перед ней высокий, точно у океанского корабля, борт яхты. Она хотела крикнуть «тону!», но сил не хватило даже на это. Чьи-то руки вытащили ее из воды.

— Бейдевинд! — хрипло прозвучал голос Петьки Щеголева.

Марина пригнулась. Над головой хлопнул парус. Прижавшись к тонким доскам яхты, она почувствовала, как вдоль борта зажурчала вода. «Вега», поймав парусом ветер и медленно разворачиваясь, набирала ход. Берег, усеянный праздничной толпой, стремительно отдалялся.

Придерживая локтем руль, Щеголев закурил и бросил спички Малюгину.

— Порядочек! — крикнул Славка. — Теперь можно отдохнуть. — И залез на поднятый над водой борт яхты. — Забирайся и ты! — крикнул он Марине таким тоном, будто это была работа, и весело взглянул на нее. — Для равновесия, поняла? Порядочек!..

Марина и сама это почувствовала. «Вега» неслась, набирая скорость и легко разбивая бежавшие навстречу изумрудные волны. За кормой они рассыпались острым алмазным блеском.

Два часа они уже находились в море. «Вега», накренившись на правый борт, летела по волнам. Яхты растянулись на огромном, многокилометровом пространстве. Марина успела разобраться в таких морских терминах, как «спич», «бак», «баланда», и поняла, что успех в соревновании придет к тому, кто лучше других управляет яхтой. Малюгин со Щеголевым оказались неплохими мореходами. Они стартовали последними, а к исходу второго часа обогнали многих и оказались в голове колонны. Впереди на «Драконе» шел Алексей. А «Спартак», наоборот, потерял скорость и тащился где-то в хвосте.

У десятикилометровой отметки «Вега» настигла вторую соперницу — «Диану». Яхты сблизились. Команда «Дианы» — три человека — поднялась разом, потрясая кулаками. Марина не сразу поняла причину их отчаяния. Огромная тень «Веги» на несколько секунд заслонила соперницу и перехватила ветер. Парус «Дианы» беспомощно захлопал и обвис. Яхта потеряла ход.

«Вега» легла на поворот. Марина вдруг с ужасом заметила, что вода помчалась по краю палубы, а парус закрыл солнце. Танцующая пена волн долетала до мачты. На обратном пути она поняла, что такое море.

Ветер крепчал. Волны с грохотом ударялись в корпус. Брызги захватывали край паруса. Скоро лица и рубашки у ребят стали мокрыми. Марина тщетно старалась натянуть сарафан на мокрую грудь. В один момент она с каким-то безразличным удивлением обнаружила, что солнца давно нет, а небо затянуто тонким слоем бегущих навстречу облаков.

Славка Малюгин прикурил для Петьки сигарету и кинул Марине пиджак.

— Синоптикам стало легче работать! — крикнул он. — Если плохая погода, пишут «циклон», а если хорошая — то «антициклон». Получается, что они в курсе дела. А между прочим, прогноз такой дребедени не обещал.

— Все по науке, — хрипло сказал Фелюга.

Марина развернула пиджак. Закуталась, согрелась, стала подремывать.

Проснулась легко и быстро, от стука. Но было такое чувство, будто пошел второй день путешествия. Горизонт был затянут мелким дождем, небо посветлело, но волны по-прежнему бежали нескончаемой чередой, даже стали как будто злее и выше. У руля стоял Малюгин, а Петька Щеголев стучал где-то во тьме тяжко и ритмично.

— Скоро? — спросила Марина.

Славка пожал плечами:

— Такого хода хватит на неделю.

— Ну чего мелешь? Чего мелешь? — закричал из трюма Щеголев. — Говори «скоро»!

Марина хотела спросить: «А что он там делает?», но выразила свой вопрос только глазами и кивком головы.

— Заливает! — объяснил Малюгин таким тоном, как будто это обстоятельство должно было ускорить их прибытие на берег.

Из трюма выбрался Щеголев, закурил и, слова не говоря, сменил у руля Славку.

— Черпай! — коротко приказал он.

Славка достал мятое ведро и принялся выливать воду из трюма за борт. Через полчаса он выбился из сил, и, когда, отдохнув, снова принялся за работу, на лице у него появилось выражение растерянности.

— Заливает, — объяснил он.

Петька кивнул. Он и сам это видел. Видела и Марина. Отчаяние пульсировало где-то близко у сердца, но присутствие Петьки Щеголева вселяло в нее уверенность. Она хоть плавать умела и могла, в случае крушения, продержаться на воде не меньше пяти минут. Уже этого было достаточно, чтобы, глядя в туманную моросящую даль, сохранять присутствие духа. А каково было Петьке, который при всей своей силе плавал как кирпич? И, однако, на его лице не отражалось ни малейшего смятения. Яхту он знал как свои пять пальцев, даже лучше. И пока сохранялась хоть малейшая возможность двигаться вперед, Петька был спокоен. Когда Славка отыскал мокрый пробковый пояс и протянул Петьке, Марина подумала, что Фелюга его засмеет. Но тот жестом указал на Марину.

— Тебе! — протестующе крикнул Славка.

Петька с трудом разлепил губы и зыркнул глазами:

— Ей!

Славка помог Марине завязать пояс и принялся за прежнюю работу. Воды в трюме прибавилось. Видно было, как вода плескалась вокруг мачты. Выбившись из сил, Славка подошел к Фелюге. Тот, наклонившись, что-то крикнул. Славка затряс головой.

— Плохо идет! — услышала Марина. — Надо делать оверштаг…

Поняв команду, Славка мигом очутился у левого стакселя. Петька жестом позвал Марину и, схватив за руки, прилепил ладони к рулю.

— Держи так! Поняла?

Отвечать согласием не имело смысла, потому что Петька, отдав распоряжение, уже не смотрел на нее. Марина изо всех сил сжала пальцами толстый деревянный комель. Петька взялся за правый стаксель.

— Приготовиться! — крикнул он. И через паузу резко: — Оверштаг!

Правый трос свободно повис; с левого борта Славка навалился на держатель всем телом и застыл. Марина не сразу поняла, что случилось. Мачта треснула, как будто прозвучал выстрел. Славка не успел закрепить трос. Петька рывком отшвырнул его, освободил левый стаксель и вновь закрепил свой. Мачта уцелела, но момент был упущен, парус беспомощно захлопал на ветру. Следующая секунда была полна ужаса. Повторить маневр они не успели. Яхта потеряла ход. Вода, скопившаяся в трюме, прилила в носовую часть, и яхта, высоко задрав корму, скользнула в пучину волн.

Марина ослепла от брызг, наглоталась воды, прежде чем пояс вытащил ее на поверхность. Она увидела небо над головой и Славку, совсем рядом. Славка протянул руку. Он сидел на самой верхушке мачты, обхватив ее ногами. Только теперь эта верхушка еле выдавалась из воды.

Марина чуть не потеряла память от страха, чувствуя, что волны уносят ее от мачты. Но Славка в отчаянном усилии дотянулся до нее и схватил за пальцы. Он помог ей устроиться и усадил на перекладину, потом что-то начал говорить, утешать. Но она, ничего не понимая, смотрела прямо перед собой, топила взгляд в бежавших навстречу волнах, словно хотела остановить их. А волны все бежали, бежали впереди и позади шатавшейся скользкой мачты, как будто нигде на всем белом свете не было клочка твердой земли.

Когда наступила ночь, они не удивились; счет времени потерял всякий смысл. Среди бесконечного однообразия бегущих волн целый век был так же мал, как исчезнувшее мгновение.

Яхта врезалась метровым килем в морское дно и стояла прочно, выставив над водой спасительную мачту. Но Марина продрогла насквозь и не надеялась удержаться на ней до утра. Петька Щеголев погиб. Теперь очередь была за ними. Уверенность, что помощь подоспеет вовремя, несколько раз покидала их и потом возвращалась вновь, стоило лишь появиться любому спасительному признаку — то ветер упал, то волны показались тише, то пробилась луна сквозь бегущие облака… К полуночи, если об этом можно было судить по тонкому серебряному диску, над водой стал сгущаться туман. И это было самое страшное. Туман делал поиски безнадежными. Один раз обоим показалось, что вдали простучала моторка. И они принялись кричать, пока не убедились, что усилия напрасны. Скоро Марине стало казаться, будто моторки застучали кругом. Но это был сон. В забытьи она понимала, что это забытье. Мир утратил реальные черты. В один из таких моментов она побывала дома, увидела знакомую, обитую дерматином дверь, знакомый коридор; только в комнатах все пусто и странно, точно это была не их квартира и вообще не квартира, а одинокая башня среди бушующих волн, которые с жадностью подступали со всех сторон и казались живыми.

Потом стены раздвинулись, и перед ней бесшумно метнулась черная тень огромной яхты. И Марина закричала, забила ногами. Так ее кричащую и сняли с мачты. Рядом оказался Алексей. Потом приблизился Славка. На нем был китель широкий и длинный, почти до колен.

— Фелюга погиб, — сказал Славка.

Море у берега было усеяно движущимися огоньками.

— Вас искали все, — сказал Алексей. — Просто мы угадали самый точный маршрут.

Через несколько дней она уезжала по вызову родителей. На аэродром ее сопровождали старики. Полина Ивановна была огорчена, и Марина, как могла, старалась ее утешить. Она говорила себе, что рада предстоящему отъезду, что Алеша не поехал провожать ее из-за того, что не хотел, а вовсе не потому, что был действительно занят и не мог поменяться сменами. Говорила о том, что все кончено.

И все-таки ждала.

Алексей примчался на аэродром в последний момент, размахивая огромным букетом багряных гвоздик. Окружающие разом повернулись к нему. Он вручил букет Марине, неловко поцеловал и сказал с небрежным видом, не покидавшим его ни при каких обстоятельствах:

— Небольшой букетик, обошел все городские сады. А это на память!

Он выложил из коробки на ладонь сувенир: голубую яхту, вклеенную в кусочек черной пластмассы рядом с камнем, изображавшим скалу. Камень был настоящий.

Марина поспешно закрылась гвоздиками, чтобы не выдать слез. Мысль, с которой она успешно боролась с самого утра, внезапно пришла снова и утвердилась в ней. Она почувствовала, что уезжает напрасно, что поспешность эта никому не нужна и никому не понятна. И прежде всего ей самой. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы рейс отменили, перенесли, чтобы можно было начать день заново и не повторить сделанных ошибок. Спрятав лицо в цветах, она ждала чуда…

Мимо, заглушая все звуки, проплыл, качаясь, бочкообразный самолет с провисшими на концах крыльями. Четыре сверкающих на солнце диска взревели в последний раз и смолкли. К самолету подкатили трап.

Объявили посадку.

2

В шестнадцать лет самые большие огорчения оттого и кажутся часто большими и страшными, что не значат ровно ничего. Воспоминания о «Веге», о блондинке, об Алеше быстро перестали мучить Марину. Памятное купание в ледяной воде прошло бесследно. Она не только не простудилась, не затемпературила, чего опасались родители, а, напротив, с той поры вовсе забыла о болезнях.

«…Поднялась и расцвела», — шутил отец.

Разлука с Алешей имела лишь тот результат, что она почувствовала себя старше сверстников; манера разговора стала сдержанной, слегка снисходительной, словно она объясняла одноклассникам вещи, давно известные ей самой. И распространился слух, что она влюблена.

Через год Алеша поздравил ее с днем рождения, Марина отозвалась письмом и велела адресовать ответы до востребования. Это была невидимая для других сторона ее жизни, с которой она ни за что не захотела бы расстаться. И вместе с тем сознавала, что это всего лишь память детства, забава, которая в конце концов исчерпает сама себя.

Подошло время, и Марина окончила школу с медалью, поступила в институт; все у нее складывалось хорошо, и она сознавала это. Но писала в Таганрог о своих сомнениях и разочарованиях: подруги рассеялись по свету, новая дружба завязывалась скоропалительно и столь же быстро распадалась; а хотелось чего-то прочного, надежного. Всякий раз находился повод взгрустнуть. Алеша, наоборот, присылал письма, полные бодрости и задора; видна была в них едва уловимая снисходительность и забота, как будто Марине не прибавилось лет и она должна была по команде вставать с постели и бежать на зарядку в сырой, неподвижный, затянутый туманом сад.

Он учил ее целеустремленности, как маленькую; она же видела, что жизнь его, несмотря на эту самую целеустремленность, складывалась трудно. Он поступил в институт, но учился урывками, не хватало времени. Ему дали новую работу — испытывать технику. Вначале эта работа ограничивалась заводскими стенами, а потом с новыми машинами его послали сначала на Север, затем в Казахстан и снова на Север. За один год он пробыл в командировках десять месяцев и шутя написал, что его чуть не вышибли из института; оправдательные справки от завода перестали действовать, а конца испытаниям комбайнов не предвиделось, так как два новых образца начисто вышли из строя.

Марина посочувствовала, написала несколько строк перед уходом на концерт, но ответа уже не получила. Детство кончилось, пришла юность. Иногда она хотела, чтобы Алексей оказался рядом, но тут же понимала, что это невозможно. И забывала об этом. Она жила чувством, будто все, что было в жизни до нее, было только подготовкой к чему-то неясному и главному. Это главное начиналось с нее, ожидало ее в будущем.

Она привыкла ходить на свидания, выслушивать признания в любви. Жизнь немало посмеялась над ее неколебимыми догмами. Раньше она уверяла себя, что настоящая любовь должна проверяться годами, но, поступив в институт, едва не вышла замуж. Мечтала с детства о музыке и видела себя за огромным роялем, а в последний год передумала, очутилась в математическом на отделении счетных машин и убедила ошеломленных родителей, что лучше дела не придумаешь.

Она привыкла к мысли, что никакие чувства и воспоминания минувших дней уже не смогут занять ее всерьез. Но когда группу студентов послали на практику в Крым и представилась возможность заехать в Таганрог, она вдруг разволновалась.

Приехав к Калмыковым, она случайно нашла пачку своих писем и перечитала. И ей стало неловко. Это чувство возникло вовсе не потому, что письма показались глупыми. Просто они ни на капельку не выражали то главное, ради чего она их писала и ждала с нетерпением ответов. Она рассердилась на себя, забыв, сколько стараний прилагала сама, чтобы скрыть это главное.

Алексей, как обычно, находился в командировке. Полина Ивановна постарела. А Кузьма Митрофанович стал, напротив, необыкновенно деятелен, любил говорить о политике и обижался, если замечал, что его не слушают. Поэтому, едва он заговаривал, разложив возле себя газеты, Полина Ивановна тотчас бралась за шитье.

За ужином, угрожая вилкой то в сторону Марины, то в сторону Полины Ивановны, он принялся рассуждать о трудностях британской экономики, о падении фунта стерлингов и о темных махинациях заведующего местной базой «Заготживсырье», которого он собирался вывести на чистую воду. Лишь когда Кузьма Митрофанович скомкал газету и принялся за остывший ужин, Полина Ивановна стала рассказывать об Алеше.

По ее словам, Алеша окончательно втянулся в кочевую жизнь и, едва приехав домой, начинал молча готовиться к очередному путешествию. Он получил повышение, работал в должности инженера, хотя его дела в институте представляли собой полную загадку для окружающих. Отправляясь в командировку, он бросал вместе с рубашками на дно чемодана пухлые учебники, но в глазах стариков это было слабым утешением. Марина поняла, что они огорчены выбором сына, долгими командировками, затянувшимся молчанием.

Остаток дня прошел в суете. Полина Ивановна подробно объясняла Марине рецепты приготовления всевозможных фаршированных блюд, по части которых была большой мастерицей, а Марина слушала и думала о том, какой чепухой занимают люди свое время, чтобы отвлечься от главных мыслей и выглядеть бодрыми, по крайней мере улыбающимися, как будто это есть лучшее свидетельство человеческой ценности. И как часто улыбка скрывает надежду, страх, раскаяние, тревогу — что угодно, кроме радости.

Без Алеши все выглядело пустым и неказистым. Домик Калмыковых сильно обветшал, а может быть, и раньше выглядел таким; сад оказался настолько мал, что Марина не могла представить, как это она выбегала на зарядку и махала руками, не задевая веток и цветов. Только море было неизменным и вечным.

Утром она выкупалась, прошлась по пляжу, отжимая волосы, и решила уехать. Поднявшись на гору, последний раз оглянулась на улицу, по которой сбегала сотни раз. Сдержанная оградами разросшихся садов улица была пустынна и мила в своей утренней безмятежности. Встреча с детством не состоялась. И Марина подумала, что это к лучшему. Прекрасное так и осталось прекрасным в памяти, но мир уже казался незнакомым и звал дальше.

Остановил ее тихий взволнованный окрик. Марина обернулась, увидела теремок за зеленым забором и Славку Малюгина, чуть подросшего, но по-прежнему вихрастого и забавного, каким она его знала.

— Маринка! — запинаясь произнес он. — Я слышал и заходил. Вы… помните?

Марина тихо засмеялась.

— Славка! — сказала она. — Какой ты чудак.

И пошла навстречу.

— Это твой теремок? И качели? И коляска от мотоцикла? А где сам мотоцикл? — спрашивала она на ходу, надеясь узнать что-нибудь новое об Алеше. В ней проснулся интерес. Славкины глаза круглились от удивления.

Про качели и мотоцикл он рассказывал охотно, но, добравшись до Алеши, как будто споткнулся и умолк. Пока Марина выспрашивала, он долго и сосредоточенно перекладывал гаечные ключи и мыл руки под краном.

— Что сказать… — медленно подбирая слова, произнес он. — Видел его весной. Получил письмо из Няндолы. Давно…

— Откуда?

Ответа не последовало. Славкина жена высунулась из окна и, увидев их вдвоем, крикнула повелительным и в то же время обиженным тоном, который ясно свидетельствовал, что она не намерена нести в одиночку бремя домашних забот:

— Ты нужен!

Марина заметила в окне тонкое девичье лицо и глаза темные, как у газели, но слишком неподвижные и злые.

Славка хотел было побежать по привычке, но, взглянув на Марину, засуетился на месте и протянул в сторону окна:

— Сейча-ас! — сам, видимо, удивляясь, каким простым и незатейливым способом можно обрести свободу. — Успеешь! — добавил он тверже.

Черные глаза вновь появились в окне, вспыхнули и пропали; раздался детский плач. Славка тотчас утратил укрепившееся было в нем выражение самостоятельности и побежал к дому.

Из окна донеслись звуки голосов. Слов нельзя было разобрать, но мирный тон спора указывал на то, что тема была философская. Марина подождала, насколько позволяли приличия, и направилась к калитке.

— Куда вы?

На этот раз голос, приятный и мелодичный, раздался с крыльца. Марина обернулась: то же девичье лицо, небрежно расстегнутая на груди кофта, потертые меховые тапочки на худых ногах. Но глаза лучились улыбкой. И все изменилось, как меняются поблекшие в сумерках краски с приходом дня.

— Заходите, — продолжала она. — Угощу вас чаем с прекрасным вареньем. Свою продукцию я бы не решилась так расхваливать. А эту прислала мать из Воронежа, варенье действительно отличное. Вы, оказывается, знакомы с детства? А с Алешей случилось несчастье. Да… Он просит не говорить об этом родителям, а я не понимаю, как можно молчать? — Она резко повернулась в сторону выходившего мужа. — Человек разбился, неизвестно, что с ним, а мы делаем вид, будто ничего не случилось. Где письмо? Последнее письмо… То…

Марина опустилась на ступеньку крыльца, смяв платье. Славка принес клочок бумаги. Марина разгладила его на коленях, и строчки запрыгали перед глазами:

«Старик!

Это письмо никому не показывай. Прошу тебя встретить Марину. Помнишь ту отчаянную девчонку, которая была с вами, когда погиб Фелюга? Она приедет в августе, узнай точнее. Я обещал встретить сам, но обстоятельства изменились. Короче, разбился так, что врачи едва собрали по частям. Кое-кто из оптимистов говорит, что лежать придется пару лет. Но я не уверен.

Стариков моих пока тревожить не хочу. Надо самому определиться. Не говори про письмо и Марине. Пусть все остается как было.

Она любит гвоздику. Раздобудь обязательно и вручи от меня.

С приветом

Алексей».

Марина с усилием оторвалась от прыгающих строчек и, улыбаясь, блестя сухими глазами, взглянула в бесхитростное лицо Славки Малюгина.

— А что же ты не встретил? А где эта Няндола?

В тот же вечер она побросала вещи в чемоданчик, успокоила Полину Ивановну насчет института и объявила, что уезжает дальше на юг. Обещала написать из Феодосии или из Ялты.

Кузьма Митрофанович заторопился было провожать, но охотно остался, когда она возразила.

Когда она ушла, накрапывал дождь.

Дождь встретил ее и в Няндоле. Поезд пришел вечером. Пассажиров было немного, и перрон быстро опустел. По хмурому северному небу бежали, меняясь в очертаниях, низкие серые облака. Чувствовалось, что Северный полюс где-то рядом, что земной шар вертится вместе с железнодорожными шпалами, станциями и редкими деревьями, шумящими на ветру. У горизонта небо казалось высоким, хотелось улететь вслед за облаками и опуститься в теплых краях среди цветов, тишины, музыки.

Поезд ушел дальше на север. По другую сторону рельсов открылась унылая топкая равнина, поросшая кустарником. Жирные утки, привыкшие к шуму техники, выщипывали в траве червяков.

Марина прошлась по перрону. Остановилась у киоска. Неразговорчивый киоскер торопливо и нервно закрывал будку на ночь. Марина купила два конверта и несколько газет в дорогу. Снимки показались знакомыми, газеты приходили на второй день.

На боковой двери вокзала висело объявление, написанное синим карандашом: «Дорбуфету требуются…» На Доске почета теснились фотографии лучших работников. Стрелочниками были женщины.

За оградой открылась площадь, пустынный сквер и двухэтажный дом, сложенный из почерневших шпал; кружевные занавески на чужих окнах, закрытых наглухо.

Марина пошла вперед, глядя прямо перед собой. Она не знала, как велика Няндола и где искать больницу. Спросить было не у кого. Лишь самосвалы гудели рядом и шли один за другим, разбрызгивая грязь по асфальту. На скамейке, в центре сквера, спал рыжий парень в зеленом свитере. Марина выждала, надеясь, что он проснется, но в конце концов выбежала на середину площади и подняла руку. Два самосвала разом остановились, покачиваясь на рессорах. Больница оказалась совсем рядом, и Марина добралась до нее засветло.

Тяжкие двери с медными ручками, запах йодоформа и белый цвет приемного покоя отгородили ее от шумного, дышавшего, жадного до работы мира. Она назвала фамилию Алеши. За окошечком воцарилось молчание, затем сухой, торопливый, бесстрастный голос, каким сообщают о несчастье, произнес скороговоркой:

— Калмыков здесь больше не числится. Пройдите к главврачу. Третья комната по коридору налево.

Осталось сделать несколько шагов. Самых медленных и самых трудных. На это надо было решиться. И Марина перевела дыхание, прежде чем идти дальше.

— К главврачу нельзя! — сказала белокурая девушка, одетая в щегольской накрахмаленный халат. — Главврач занят.

Девушка смотрела на Марину строго и негодующе, словно не была уверена, что та ее послушается и подождет. Марина присела молча на краешек стула, сжав колени, и приготовилась увидеть человека, который знает все, который уже знал все, когда она ехала за тысячу километров, считая каждый день и каждый час. Ее отделяла от приговора тонкая дверь, выкрашенная белой краской. И Марина смотрела неподвижным взглядом на эту дверь.

Главврач Максудов перечитал письмо, тщательно расписался своим изящным росчерком и понял, что концовка не получилась. Он хотел написать, что должность главврача в таком захолустье, как Няндола, дает некоторые привилегии. Но мысль эта каждый раз срывалась с кончика пера, и он никак не мог перейти к этому важному выводу, свидетельствовавшему, что он доволен жизнью, работой и полон оптимизма в оценке ближайших перспектив. Трудность заключалась в том, что оптимизма он не испытывал, а сказать о нем было крайне важно, так как письмо предназначалось родителям жены. Разлад с женой длился уже больше года, но по странной случайности отношения с ее родителями продолжали оставаться корректными и выжидательно трогательными. Это был единственный мостик, соединявший его с прошлым.

По последним сведениям, жена была в Казани, недалеко от родителей, и Максудов решил в очередном письме намекнуть на возможность своего скорого прибытия. Он собрался было уточнить сроки, но осторожный стук рассеял его мысли. В дверях появилась дежурная медсестра.

— Сергей Васильевич, к вам посетитель, — произнесла она едва слышно.

Максудов посмотрел на нее долгим испытующим взглядом, каким обычно смотрел на подчиненных. Медицинскую сестру звали Сонечка. Она была кудрява, миловидна, упряма и глупа, по его убеждению, до чрезвычайности. Главным свидетельством верности своих наблюдений Максудов считал то, что Сонечка вздрагивала при каждом его обращении к ней и лепетала что-то невнятное. Зато потом, когда «буря» проходила, в ее глазах загоралось непобедимое упрямство, и она могла твердить одно и то же целыми сутками. Со временем сама Сонечкина миловидность стала раздражать Максудова, и он не упускал случая, чтобы не сделать замечания.

— Я занят! — крикнул он. — Вы не видите, что я занят?

Сонечка с готовностью тряхнула кудряшками.

— Уже говорила, Сергей Васильевич. И она ждет.

— Скажите еще! Или занимайтесь делами вместо меня.

Сонечка вздрогнула от крика; потом в ее глазах загорелся знакомый Максудову враждебный огонек, и она, откинув голову и надменно выпрямившись, произнесла срывающимся голосом:

— Вы должны ее принять, Сергей Васильевич. Это насчет Калмыкова.

Максудов откинулся в кресле и поспешно убрал в ящик наброски письма.

— Просите… Стойте, Васнецова! Если еще раз я увижу, что родственники задерживаются у больных больше положенного часа, я наложу на вас взыскание. Все. Идите.

Максудов расчистил стол, настраиваясь на предстоящий разговор. За последние годы, сколько он помнил, люди поступали совсем не так, как требовалось и как подсказывал здравый смысл. Областные ведомства замучили его из-за истории с Калмыковым. Парень выполнял работу, за которой следил десяток заводов. Казалось бы, столько людей приняло участие в его судьбе, что он должен был давно находиться в лучших клиниках. А что вышло? Ничего. Виноватыми оказались все, и Максудов больше других. Верно, в свое время он проявил твердость, сказав, что Калмыков нетранспортабелен. Теперь шум поутих, и положение не изменилось, если не считать, что ответственность главврача возросла из-за широкой гласности, которую приобрел этот случай.

Заметив, как от двери к столу скользнул темный силуэт женщины, Максудов поднялся и заговорил, с раздражением предупреждая вопросы:

— Его здесь нет. Он попал к нам второго июля, после автомобильной катастрофы. И двадцатого августа…

Максудов запнулся, увидев перед собой огромные, полные ужаса глаза, и произнес скороговоркой визгливо:

— Он жив… Жив! Он в Зарядном. Пять километров по шоссе. Успокойтесь! Впрочем, можете сесть. И задавайте вопросы по порядку. Было плохо. Да! Сейчас лучше. Десять дней без сознания, что же вы хотите? Но он встал, черт возьми. Трудно загадывать дальше завтрашнего дня, но он встал на ноги!

Женщина опустилась на диван, стоявший против окна. Свет от лампы упал на склоненную голову. Максудов присмотрелся внимательнее: короткая стрижка, узкие туфли, юбка выше колен. «Совсем девчонка», — удивленно и почему-то разочарованно подумал он. Приходилось ограничиваться обычной ролью утешителя.

«Девчонка» подняла голову, отвела ладонью прядь волос, упавшую на лицо.

— Расскажите, как это было, — попросила она.

Максудов закурил и замахал рукой, разгоняя дым.

— К сожалению, — заговорил он, кашляя от дыма и одновременно разглядывая девушку, — история весьма заурядная. Две машины столкнулись на полном ходу. Послушайте…

Девушка наконец овладела собой и заговорила с видимым спокойствием:

— Я хочу задать один вопрос. И прошу ответить правдиво и точно… Можно?

За время работы Максудов привык к тысячам подобных обращений. И то волнение, которое незнакомая девушка вкладывала в свои слова как залог полных ответных откровений, было для Максудова привычным и не производило ни малейшего впечатления. Тем не менее он внешне подобрался, прищурил глаза и бросил отрывисто:

— Какой вопрос?

— Что значит «трудно загадывать дальше»? Что будет с ним через месяц, через год? И можно ли помочь?

Максудов присмотрелся внимательнее.

— Прежде всего я должен установить, с кем говорю, — протестующим тоном произнес он. — Вы сестра?

Девушка ответила отрицательно, едва Максудов закончил фразу.

— Во всяком случае, родственница?

Ответа не последовало.

— Кто же вы?

Молчание.

— Кто вы?

— Дайте сигарету, — устало попросила Марина.

Пауза затянулась. Максудов нарушил ее первым.

— Вы… впрочем, понятно, — произнес он. — Надеюсь, что все обойдется хорошо. Но то, что я надеюсь, не значит ровно ничего. И ни один врач не поручится вам за следующий день. Говорю откровенно прежде всего из-за вас. И в такой же степени из-за него. В молодости все мы невосприимчивы к советам. Из-за этого немало страдаем сами, а чаще заставляем страдать других Завтра вы уедете, и вас трудно будет винить. А он останется. Подумайте о нем! Он сказал, что у него нет родственников и близких. Он не сказал про вас. И сделал правильно. Это настоящее мужество, можете мне поверить.

Максудов хотел было произнести удобную для всех случаев жизни фразу о том, что надо обоим тщательно взвесить свои чувства, прежде чем отважиться на какой-либо шаг; но промолчал, рассудив, что и без того сказал достаточно.

Марина закурила, удерживая сигарету дрожащими пальцами. Максудов смотрел на нее с жалостью и любопытством и думал о странных превратностях судьбы, которая непонятным образом связывает человека с человеком, иногда вопреки самым очевидным законам логики и здравого смысла… А иногда столь же непонятным образом их разъединяет. Достаточно бывает легкого дыхания, взгляда, улыбки; зато бессильными оказываются потоки тщательно подобранных красивых слов.

Максудов любил думать о превратностях судьбы. Его собственные наблюдения хранили достаточно примеров тому, как мало ценилось добро и как легко находили путь к сердцам освистанные на всех жизненных перекрестках стяжатели, завистники и подхалимы. Поэтому к любым благородным устремлениям он относился с недоверчивостью, считал их случайными, искал изъян. Однако, разглядывая тающий в сумраке тонкий девичий профиль, локон, упавший с виска, — все, что любили воспевать в женщине поэты древности, Максудов подумал вдруг о беспомощности своих доводов и понял, что незнакомая девушка поступит так, как решила давно, как поступила бы, встретив тысячу других возражений. Это был один из тех случаев, когда простой и понятный мир женщины вдруг ускользал от понимания, делался непостижимым для него… и вновь ясным и понятным для кого-то другого.

Стучали часы. В разрыве тяжких туч выплыла луна и повисла над крышами.

— Какая луна! — бодрым голосом произнес Максудов и подумал, что надо позвать медсестру Васнецову и распорядиться, чтобы приехавшей девушке обеспечили приличный ночлег. — Нет, посмотрите, какая луна, — продолжал он. — Вот скрылась. Дождь… Слышите? Сейчас мы вас устроим.

Максудов вышел из-за стола и обычной своей вздрагивающей походкой направился к двери. Девушка поднялась вместе с ним.

— Нет, мне пора, — сказала она.

— Куда же? — подозрительно спросил Максудов, возвращаясь к любимой мысли о превратностях судьбы. — Сейчас нет поездов…

Ответ, тихо прозвучавший в комнате, ошеломил его. Он стремительно обернулся и окинул стоявшую перед ним девушку ничего не понимающим взглядом.

— В Зарядное, — тихо сказала Марина.

По счастливой случайности, от Няндолы до Зарядного ее все время кто-нибудь сопровождал: старушка, гостившая у дочери, две подруги, смотревшие в пятый раз какой-то фильм, и, наконец, комендант общежития механизаторов, похожий на Дон Кихота, только более невозмутимый и более убежденный в непогрешимости своих принципов.

Хохот, стоявший в комнате, смолк при их появлении. Рыжий парень, ходивший по кровати и, очевидно, забавлявший компанию, нырнул под одеяло и, выпростав голову, уставился в немом удивлении на Марину.

Алексей увидел ее последним. Из всех присутствовавших он один не выразил удивления. Улыбнулся и приветственно махнул рукой, как будто ждал, как будто они расстались только вчера.

— А, Марина…

Она узнала его по этому жесту, по улыбке. Он был перед ней, вечный студент, с темными запавшими глазами и густой многодневной щетиной, оттенявшей бледность лица. Минула целая вечность, пока они дошли друг до друга.

— Ну что ты, что ты… — заговорил Алексей, разбирая пальцами ее волосы, упавшие на плечо. — Что ты… Я на поправку пошел. Зря ехала, маялась. То есть это прекрасно, что приехала. Даже не могу сказать, как прекрасно. А плакать зачем?

Через несколько дней они уезжали. Пассажиры, толпившиеся в ожидании поезда, с некоторым любопытством разглядывали молодежь, провожавшую светловолосого парня в черном и девушку, на лице которой, как это может быть только на девичьем лице, отражались чисто и сильно все радости мира.

Максудов долго наблюдал за группой издалека, потом приблизился своей вздрагивающей походкой и протянул мятый букетик цветов. Улыбка, просиявшая на лице девушки, вознаградила его за все сомнения.

— Спасибо, — сказала она, не видя никого, кроме Алексея, руку которого боялась выпустить. — Спасибо за все. Я вам так благодарна.

Подошел поезд.

В минуты прощания Максудов отошел в сторону. Так он мог видеть все до конца. Вагоны вновь заскользили мимо, набирая ход. Задрожали красные огни, и открылся простор: высокое небо и прощальная зелень заката. Максудов вздрогнул от внезапно пришедшей мысли и подался вперед. А мысль эта была до крайности проста и заключалась в том, что счастье и справедливость зависят вовсе не от случайностей и превратностей судьбы, а от самого человека, исключительно от него. И движет миром не корысть и злоба, а доброта и любовь.

Толпа разошлась.

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

Белые песчаные отмели выдавались далеко в море и просвечивали сквозь толщу воды. Море так и называлось — Белым.

Рюмин отстегнул ремень и плотнее придвинулся к окну. Впереди час полета. Можно обдумать и трезво взвесить все, что осталось в прошлом, что ждет в будущем. Прыгающая тень самолета промчалась по крышам Олшеньги. Он должен быть доволен. Его планы сбылись неожиданно и бурно, когда он уже начинал терять надежду. Наблюдая себя со стороны, Рюмин видел этакого преуспевающего человечка в серой кепочке и в сером плаще, который пробыл год в заброшенном на край света рыбачьем поселке, занимался помимо работы как проклятый и сдал в аспирантуру.

Старый и колючий Гаврил Петрович Мезенцев, бывший инспектор, бывший завуч и под конец жизни едва тянувший в неделю двенадцать уроков географии, говорил иронически, поблескивая очками:

— Знаете, коллега, в ваши годы я тоже питал некоторые, э-э… иллюзии.

Рюмин почему-то считал, что Мезенцев не может его терпеть. А ведь расчувствовался старик на прощание. Долго, придирчиво перечитывал вызов, присланный Рюмину: искал изъян.

Рюмин оглянулся. Пассажиры дремали. Самолет трясло и болтало так, будто он не поднимался в воздух, а все время катил по булыжной мостовой.

Одной девушке стало плохо, и Рюмин протянул ей несколько конфет. Девушка попыталась улыбнуться с выражением благодарной безнадежности.

С облаков до самой воды свисали шлейфы снежных зарядов. Море и облака были неподвижны. «А все-таки хорошо, — подумал Рюмин, — хорошо, что подвернулся этот самолет. Меньше слов, меньше надежд, меньше переживаний». Анна Павловна провожала его на том самом аэродроме, где встретила год назад. Рюмин отчетливо помнил тот первый день и видел женщину с пепельными волосами, стоявшую на аэродроме. Она встречала мужа, который, как прояснилось потом, катил в то время в противоположном направлении. О, она умела великолепно владеть собой. Когда они познакомились, Анна Павловна ничем не выдала своих чувств. Она так и назвала себя:

— Анна Павловна.

Рюмин поставил чемодан на траву и поднял воротник от ветра.

— Вы из райкома? Из газеты? Из «Рыбакколхозсоюза»? — спрашивала она и каждый раз улыбалась и непонимающе хлопала ресницами. — А, теперь догадываюсь. Вы — новый физик!

Рюмин оглянулся. Кучка домов с побелевшими крышами была прижата к берегу лесом.

— Почему новый? — сказал он. — Просто физик. А это и есть Олшеньга?

Случайная встреча с Анной Павловной сыграла свою роль. На первых порах она помогла Рюмину устроиться и, выдумав себе заботу, все время наставляла, отчитывала его и переживала больше, чем он сам. Рюмин относился к своей работе с легким чувством недоумения, как к приключению, которое вскоре закончится. Он сразу объявил, что не думает задерживаться в Олшеньге и готовит себя исключительно к научной деятельности. Он любил рассказывать о чудачествах Резерфорда, читал отрывки из байроновского «Дон Жуана». Его считали чудаком и не воспринимали всерьез. Все, кроме Анны Павловны.

Учителем он был плохим, но дети его любили неизвестно за что. Может быть, за отсутствие системы?.. Находясь в настроении, он целыми уроками, никого не спрашивая, гнал программу. Забегая вперед, рассказывал о великих физиках. А будучи не в духе, медленно входил в класс, раскрывал журнал и вызывал самых отстающих, трудных учеников. К этим отстающим и трудным у него всегда было сложное отношение: они доставляли ему массу хлопот и в то же время он любил их по-особому. Самого трудного он называл по имени-отчеству: Анфим Петрович.

— Ну! — говорил Рюмин, растягивая слова. — Пожалуйте к доске, Анфим Петрович. Надеюсь, мы научимся когда-нибудь объяснять закон Джоуля — Ленца? Какова зависимость тепла от силы тока?

Если в редких случаях ответ проходил гладко, Рюмин расцветал. Вскакивал с места и готов был провожать ученика до парты. А если тот начинал путаться в определениях, Рюмин хватался за голову и либо мычал что-то неопределенное, либо вскрикивал высоким голосом, прислушиваясь к самому себе:

— Называйте вещи своими именами!

Рюмину захотелось еще раз увидеть Олшеньгу, но горизонт уже затянуло синей дымкой. «Где-то сейчас Анфим Петрович, — подумал Рюмин. — Наверное, помогает матери убирать картошку. А может быть, вышел в море на лодке… Он бедовый. А ведь выправился за год. Отличный стал парнишка. Просто великолепный».

Рюмин прижался к стеклу. Самолет летел вдоль побережья. Белое кружево прибоя застыло в неподвижности. Море было похоже на поблескивающий лист фольги, в середину которого был вклеен корабль.

«Нет, — подумал Рюмин, — сегодня в море нельзя. Сегодня шторм». Однажды он пробовал выйти в море, никого не спросясь, не зная проходов в каменной гряде. Об этой гряде знал понаслышке: белые буруны там вскипали при малейшем ветре. С берега они выглядели вполне безопасно. Но едва днище его лодки повисло над скрытыми водой каменными глыбами, как неведомо откуда взявшиеся силы закрутили его, и через несколько минут промокший и оглохший Рюмин вновь тихо и мирно покачивался в лодке, держась руками за обломок весла.

На берегу долго смеялись над ним. А от Анны Павловны Рюмин в тот же день получил крепкую взбучку. Искренность ее гнева изумила Рюмина.

— Там же разность течений! — говорила Анна Павловна, и было непонятно, что она готова скорее сделать: засмеяться или заплакать. — Ты видел, какие волны идут по ту сторону гряды?

Рюмин признался, что волны были кругом одинаковы, пока его не выбросило к берегу; там стало потише. Он пробовал отшутиться и сказал, что никто никогда не тонул у берегов Олшеньги. Но Анна Павловна ответила в сердцах, не принимая шутки:

— А ты что хочешь? Быть первым? Мореплаватель несчастный!..

С этого приключения у них все и началось. А зачем началось и к чему, никто не смог бы ответить. Тем более что о вызове в Москву было уже известно и Рюмин доживал в Олшеньге последние дни.

Обычно они уходили гулять до «трех скал», которые обнажались при отливе. Анна поднимала выброшенные на берег водоросли и говорила:

— Это знаешь что такое? Анфельция… ее собирают и продают. Из нее можно делать агар-агар.

Рюмин слушал молча. Анна словно светилась вся. Губы ее алели, а глаза сияли так, словно от них исходил невидимый и нестерпимый жар. Рюмин смотрел на нее и думал, как прекрасен человек по сравнению с черными, пусть вечными, скалами, с холодным, пусть вечным, морем. Он думал так, а сам спрашивал спокойным, чуть ироническим тоном, каким привык разговаривать обо всех делах, даже самых важных:

— А для чего нужен агар-агар?

Когда Олшеньга закрывалась лесом, а море билось о скалы, они чувствовали, что им принадлежит весь мир. Рюмин целовал Анну; губы у нее были чуточку соленые от морских брызг, а волосы пахли ветром. Он кутал ее в свой шарф и повторял одни и те же слова:

— Не простудись, пожалуйста.

В тихую погоду, когда с юго-запада дул ровный и устойчивый шелонник, море у горизонта становилось густо-синим, теплым. Анна показывала вдаль и говорила:

— Видишь? Вон там! У северных морей особая прелесть и краски особые. К этому надо привыкнуть.

Она старалась внушить ему любовь ко всему, что их окружало. Она, конечно, хотела, чтобы он остался, не уезжал. И в то же время, когда речь заходила о будущем, говорила с непреклонным видом, что никогда не сможет связать с ним свою судьбу: у нее ребенок и она старше его, Рюмина, на целый год. Она с самого начала не питала никаких иллюзий. А может быть, он ошибался, когда верил этому, и ошибается до сих пор? Просто ей нужны были сильные заверения с его стороны, сильная убежденность, которая помогла бы ей заново поверить в людей. Впрочем, в людей она верила; не верила ему.

— Знаешь, — говорила она, — обжегшись на молоке, дуешь на воду.

А он так и не понял. Отшучивался, как скотина, думая только о своих планах, и рассказывал про Резерфорда. Почему она не догадалась, что он пуст, как бочка, как рассохшийся пивной котел? Впрочем, ей простительно. Он и сам не догадывался раньше. Если самолет развалится в воздухе и сядет среди болот, он вернется в Олшеньгу и сам скажет Анне об этом…

Но нет. Мотор гудит ровно, крылья не полощутся, и прошлое уходит от него вместе с желтыми перелесками. Рано приходит осень на Север… А следующий рейс в Олшеньгу через два дня. К этому времени он будет далеко.

Рюмину вдруг сильно захотелось, чтобы самолет совершил вынужденную посадку. Тогда он вернулся бы в Олшеньгу безо всякого стыда, перевелся на заочное отделение, отыскал бы массу других возможностей. Чудес не бывает; но для чего-то ведь существует сам человек.

Когда он потерпел крушение на виду у всей Олшеньги, Анна пришла к нему в дом, натопила печь, согрела самовар. Они пили чай, смеялись, говорили о пустяках. Весь год он смотрел на Анну с равнодушием, произносил массу ненужных слов. А в последние дни не мог наглядеться на нее. Он знал, что Анна была три года замужем, но чувствовал себя на положении первого возлюбленного. Она казалась ему милой, доверчивой, иногда беспомощной; он так и не отделался вполне от чувства жалости к ней. И только теперь, все растеряв, он понял, что она была просто умной женщиной. А он оказался человеком, обманувшим самого себя. И вполне заслужил прощальную отповедь Анны.

— Я знаю, что ты не вернешься, — сказала она. — Не пиши! Я не буду ждать писем. Вот… и все.

Она стояла на аэродроме с непокрытой головой и в знак прощания подняла руку. Она умела владеть собой, и ему следовало поучиться у нее. На будущее.

Рюмин пытался угадать каждый шаг Анны там, в Олшеньге, пока здесь, рядом с ним, гудит мотор и разматывает над болотом вторую сотню километров. Он представил, что Анна ведет дочку по берегу моря и объясняет, как из водоросли анфельции получают агар-агар.

А что она говорит о нем?.. Когда Рюмин приносил для дочери конфеты или снисходительно читал детские книжки, Анна с волнением следила за ним. Рюмин всегда замечал это волнение; он замечал многое из того, что она старалась скрыть; почему-то ей непременно хотелось, чтобы он видел ее веселой, жизнерадостной, а главное, беспечной.

Теперь она говорит дочке:

— Его больше не будет.

Интересно, как она называла его в разговорах с дочерью. Проходивший мимо пилот тронул Рюмина за плечо, и Рюмин понял вопрос по движению губ.

— Вам плохо? — спросил пилот. — Нет? Ничего? Все в порядке?

Рюмин преувеличенно заулыбался и затряс головой:

— Ничего… ничего…

Самолет давно оставил берег моря и летел над болотами. Долгое время Рюмин видел скользившую по земле тень самолета. Но вот солнечный луч коснулся стекла, ослепил, и Рюмин понял, что самолет разворачивается. Внизу блеснула Двина. Самолет, теряя высоту, шел на посадку.

Последние минуты были заполнены суетой. Налетевший снежный заряд затянул все пространство белой мглой. Неожиданно близко показалась земля. Самолет ударился колесами и запрыгал по полю.

Пассажиры столпились у выхода. В наступившей тишине стал слышен свист ветра.

— Ничего не поделаешь, — громко сказал второй пилот. — Через час обратный вылет. Спецрейсовый.

Рюмин спрыгнул на землю и огляделся. «Теперь самое трудное позади, — сказал он себе. — Теперь надо все время идти вперед. Со всеми».

У выхода на летное поле среди потрепанных тюков расположились геологи: одна девушка и четыре бородатых парня. «Так вот почему спецрейс, — догадался Рюмин. — Для них это последний шанс улететь в Олшеньгу сегодня».

Пассажиры давно ушли. Рюмин остался в одиночестве.

— А что за Олшеньга? — спросила девушка. — Кто-нибудь знает?

Встретив ее взгляд, Рюмин пожал плечами. Потом решительно направился к деревянному зданию аэропорта.

— Куда? — будничным тоном спросила знакомая кассирша. С ней у Рюмина всегда было связано неприятное чувство: необходимость возвращения в Олшеньгу. Кассирша была не виновата. Теперь он смотрел на нее, боясь, что она откажется выдавать билет, скажет, что все места заняты, отменит рейс. Кассирша удивленно смотрела на него.

— Олшеньга! — хрипло сказал Рюмин, протягивая деньги.

— Приготовьтесь, — сказала кассирша. — Через пять минут посадка.

Рюмин скомкал билет, сунул в карман и вышел на крыльцо. Снежный заряд прошел. На зеленом, усыпанном кое-где кучами гравия поле стояли зеленые игрушечные самолеты. У трех крутились винты; гул моторов разрастался.

«Который же из трех? Через пять минут выяснится, — подумал Рюмин. — Неужели до счастья осталось пять минут?..»

ПЕРЕКРЕСТОК НА АРБАТЕ

1

Замужество было необходимо, и Соня назначила встречу у Арбата. Зимин не интересовал ее, но мог дать все, что требовалось: по меньшей мере — свободное распределение. Соня вовсе не собиралась возвращаться в места, подобные ее родному Заболотью, где она до пятнадцати лет гоняла хворостиной по оврагу корову и полоскала белье в студеной проруби. В шестнадцать она начала пудриться, потом румяниться, не отходила от зеркала и потихоньку выщипывала брови. Приехала в Москву, как иностранная кинозвезда, раскрасив ресницы на восточный манер.

Скорая любовь, а потом разрыв с Валентином Строковым сделали ее осторожнее. Вспоминая о Валентине, она повторяла, гордо вскинув голову: «Я ни о чем не жалею», но по-прежнему ненавидела и почитала это имя. Впрочем, воспоминания давно перестали огорчать Соню и со временем превратились даже в приятную привычку. Когда ей нужно было решиться на какой-нибудь поступок, она говорила себе: «Ах, если бы Валент…» — и это означало, что она никогда ни на что подобное не решилась, если бы Строков так жестоко, первый, не обманул ее.

«Ах, если бы Валент…» — подумала Соня и начала собираться на свидание. Времени оставалось мало. В сумерках она любила посидеть полчаса перед зеркалом и, раскрыв пальцы, ждать, пока высохнет лак. В эти минуты весь мир для нее наполнялся звуками, музыкой: думалось хорошо, вернее, не думалось ни о чем. Просто струились обрывки мыслей, светлые, праздничные.

Предстоящая встреча была для Сони знаменательной не только потому, что Зимин готовился сделать предложение (он готовился давно и не мог решиться окончательно). Радость Сони возникла оттого, что наряд, который она давно продумывала, наконец удался. Она надела костюм из тончайшей английской шерсти, который берегла для особого торжества, повязала новый шарфик, подаренный Гариком Меликяном, и примерила меховую, под норку, шапочку. Она любила менять наряды, но сама себя ограничивала, чтобы не прослыть легкомысленной. Сегодня представился как раз тот случай, когда Соня могла себе все разрешить.

Погода выдалась холодной. Арбат уже горел. У освещенной афиши кинотеатра сновала толпа. Билетов не было. Несколько раз к Соне подбегали прохожие с напряженными лицами, справлялись насчет «лишних билетиков» и устремлялись дальше. Соня пожимала плечами, пряча улыбку. Картина, по ее мнению, совсем не стоила этих хлопот. Благодаря Зимину она посмотрела фильм до выхода на широкий экран и гордилась этим.

Вспомнив о нем, Соня посмотрела на часы, но ничем не выдала своих чувств. Одна и та же пара молодых людей долго мозолила ей глаза, пока один из них не сделал попытку познакомиться. Но Соня была не в настроении; ее ответ прозвучал с такой решительностью, что парни шарахнулись и с удивлением посмотрели на нее.

Соня прошлась, хрустя сапожками по снегу. Зимин опаздывал. Соня решила твердо выдержать характер и ждать последние пять минут. Людей кругом становилось все больше; они куда-то спешили мимо нее. Мерцающие вспышки электросварки сыпались на тротуар с крыши почтамта, и серый почтамт в сгущающихся сумерках становился синим.

В синем свете появился Зимин. Соня узнала издали его небрежную походку: одно плечо выше другого, сутуловат, худощав, — он шел так, словно был уверен, что его ждут и будут ждать столько, сколько необходимо. Опоздав на сорок минут, он приблизился с улыбкой и произнес таким тоном, будто увидел знакомый троллейбус: «Какая удача!»

Соня промолчала. Только глаза ее сверкнули, и весь Арбат снова озарился синим пламенем. Но она притушила блеск ресницами и ответила едва слышно, потупив взор:

— Что случилось?

— Прошу прощения, — сказал он. — Я все объясню!..

Слушая уверенный рассказ Зимина о причинах опоздания, Соня несколько раз задавалась вопросом, какие силы удержали их друг возле друга и какое случайное совпадение стало началом долгих и странных отношений. Невзрачный Зимин не мог идти ни в какое сравнение с ее многочисленными знакомыми. Взять хотя бы того же Гарика Меликяна с его великолепной мускулатурой и непробиваемым бахвальством. Впрочем, Соня считала, что бахвальство свойственно всем мужчинам, особенно влюбленным, и Гарика нельзя было судить слишком строго. Гораздо труднее привыкнуть к его слащавой улыбке, изображавшей вечную готовность. В отличие от Гарика и прочих Зимин не бравировал ничем, не заискивал перед ней, не бодрился понапрасну.

— Я все понимаю, — тихо сказала Соня, выслушав объяснение. — Ты примерный и неутомимый деятель, которого разрывают на части, а я капризная, глупая женщина, которая требует к себе капельку внимания. Пожалуйста, прости!

— Зачем же так сразу? — сказал Зимин.

— Да! — продолжала Соня. — Мы можем и вовсе не встречаться. Пока я ждала тут, ко мне раз двадцать подходили какие-то типы, пытались познакомиться. Ты все-таки должен понимать, что я — женщина.

— Притом самая красивая! — произнес Зимин торжественно и тут же добавил: — С моей точки зрения…

— Ах, так? — Соня даже остановилась. — Видимо, как все мужчины, ты станешь чуточку объективным, когда мы расстанемся.

— А почему мы должны расстаться? — спросил Зимин.

Соня отвернулась, привлеченная вспыхнувшей рекламой. Потом, будто вспомнив про Зимина, взглянула на него.

— Меня посылают на Камчатку, — сказала она с беспечностью. — Вчера было распределение. Я согласилась.

Ей хотелось взрыва: она ждала восторгов и слез. Зимин через паузу сказал:

— Прекрасно. Поедем туда вместе.

Это было похоже на объяснение. Все совершилось просто и обыкновенно. Но именно эта обыкновенность и простота вдруг придали Соне радостное чувство уверенности, которое она постаралась скрыть.

— Прямо сейчас? — спросила она.

— Нет, — сказал Зимин, — прямо сейчас ехать на Камчатку не могу. Связан службой. Что-то надо придумать. В конце концов, мы можем и пожениться.

Они смешались в толпе, а когда соединились через несколько секунд, Соня взглянула на Зимина с благодарностью и быстрым, незаметным движением прижалась к нему.

Домой она вернулась в третьем часу утра. Зимин подвез ее на такси, оставил машину у шоссе и проводил до общежития. Сквозь окно было видно, как рыжая вахтерша что-то внушала стоявшему перед ней с чемоданом маленькому человечку. Вахтерша разговаривала строго. У нее всегда люди были виноваты. Огромные корпуса общежитий спали, погруженные в синеву мартовской ночи. Возле фонарей тихо кружился снег.

Во избежание долгих разговоров с вахтершей Соня запретила Зимину провожать себя, но долго стояла с ним у дверей, пока не исчез маленький человечек. Соня с ясностью представляла будущую свою жизнь на долгие годы; не могла только представить следующий миг.

Войдя в свою комнату, она расстелила постель, но не стала ложиться, а села на кровать и сжала ладонями лицо. Свет от уличного фонаря проникал сквозь пушистые узоры на стекле.

Соня оглядела подруг, радуясь и одновременно сожалея, что все спят и она вынуждена вольно или невольно хранить свою тайну. Спала ее лучшая подруга Женя, раскинув по подушке волосы. Но скоро, приглядевшись, Соня поняла, что это обман. Женька не спала, а, сдерживая дыхание, следила за ней. Потом голова на подушке зашевелилась. Женя приподнялась на локте, встретилась глазами с Соней, которая сидела на кровати не раздеваясь, и прошептала:

— А знаешь, приехал Валент…

2

Остановить события в последующие дни Соня не смогла, да потом, поразмыслив на досуге, не захотела. Но восторженность, едва наметившаяся в ее душе, улетучилась.

В первую ночь она попыталась привести в порядок свои чувства и пришла к выводу, что приезд Валента ничего не означал. Их отношения определились давно, в тот долгий миг, когда Соня была ослеплена и унижена обманом. И все же по прошествии стольких лет, услышав о появлении Валента, она затрепетала, стала прислушиваться к шагам, ждала его и пугалась, заметив в толпе знакомый облик. Он чудился ей всюду.

Иногда сомнения пропадали; Соне казалось, что Валент появится с минуты на минуту, рассеет все обиды, как это умел делать только он один, и она скажет те слова, которые все эти годы берегла для него. Она готова была разрушить все, просить прощения у Зимина или гордо и молча исчезнуть из его жизни. Соня уверила себя, что он поймет ее и простит, узнав, какое огромное событие в ее жизни — Валент. Не называя его имени, она пробовала объяснить Зимину невозможность замужества: придумала версию о больной матери, стала говорить о необходимости бросить учебу и зарабатывать себе на жизнь. Самая мысль о замужестве казалась ей невыносимой. Иногда она готовилась порвать отношения с Зиминым, чтобы не видеть его, и в действительности порвала бы со всем миром, пожелай того Валент.

Но его не было, а появлялся Зимин. Все словно переменилось; он стал неузнаваем. Его настойчивость иногда вызывала у Сони сочувствие, она жалела Зимина и старалась быть внимательной.

— Ты делаешь большую ошибку, — говорила она и улыбалась. — Учти! Я никогда сама не была счастлива и не умею делать счастливыми других.

Ее улыбка была кроткой и печальной.

Часто, устав от бесполезных ожиданий, Соня сама звонила Зимину. Они бродили по улицам. Падал снег, и Зимин читал стихи:

Редеет облаков летучая гряда;

Звезда печальная, вечерняя звезда…

— Это Пушкин, — объявлял он. — Своих читать не стану. Если не попросишь.

Она просила, а сама думала о Строкове, о тех днях, когда приходила к нему в общежитие; и ребята, жившие с ним в комнате, глядели с любопытством и отвечали одно и то же: «Его нет… Его нет… Его нет…» Она до сих пор слышала эти голоса и вдруг поняла, что то же самое повторяется заново.

Соня попыталась взять себя в руки. Дни бежали чередой, и ничего не случалось. В конце концов лихорадочное ожидание прошло. Она покрасила волосы хной, удивилась, разглядывая себя в зеркало, и позвонила Зимину.

Истекал срок заявления, поданного ими в загс.

— Ну и что? — спросил Зимин.

— Приезжай… — коротко попросила она.

Ненастный день бракосочетания запомнился ей липнувшим к стеклу туманом, мокрым снегом и пустынным шоссе, на котором трепетная фигурка Зимина ловила такси.

Пока подходила их очередь в загсе, Соня почти не смотрела на Зимина. Она видела себя как бы со стороны и представляла, что могли думать окружающие. «До чего же красивая девушка, — думала она. — Сколько в ней благородства, изящества. И как должен быть благодарен ей этот бледный молодой человек, свежепостриженный и надушенный вульгарным «Шипром». Нет, в самом деле, чудесная девушка, — продолжала Соня, возвращаясь к себе. — Сколько, должно быть, счастья написано у нее на роду. А жених? В нем есть благородство и строгость, — великодушно решила она. — Строгость и невозмутимость, так необходимые мужчине. Он и не должен сиять, как елочное украшение. Это право у нас — у женщин. Он должен быть слегка взволнован. Так и есть!»

Зимин действительно выглядел взволнованным. Когда они вышли, он произнес, медленно подбирая слова:

— Трудно загадывать дальше. Слишком хорошо было сегодня. Ты не любишь меня или мало любишь, я понял. Но всю жизнь я буду благодарен тебе за этот день. Что бы ни случилось потом, как бы ни был я виноват перед тобой, ты только напомни про этот день. Человек не остается одним и тем же. К сожалению, он меняется так, что часто не понимает сам себя. Сегодня ты прекрасна.

Она утешила его, но запомнила слова.

Туман стал еще гуще, сполз с неба, запутался в ветвях деревьев, повис над тротуаром. Уличные фонари как будто плыли в нем, окруженные радужным ореолом.

Соня шла и не верила тому, что она замужем, что произошло то заветное событие, которое представлялось ей бесчисленное количество раз. И вышло не так, как представлялось, а все равно было хорошо. Несколько раз, взглянув на Зимина, она быстрым и незаметным движением прижималась к нему.

3

Уже в первые недели замужества у нее возникло такое чувство, будто она все знает и может с полным правом высказываться по любому делу. Встретив подругу и затронув в разговоре судьбу одной общей знакомой, Соня воскликнула:

— Как, она еще не замужем?

Словно ее опыт уже позволял недоумевать.

Отпуск они провели на море: прошли, как настаивал Зимин, вдоль побережья Крыма от Судака до Феодосии. Потом Зимин по делам службы ездил в Сибирь. Предупредил: командировки будут частыми. Так и получилось. Сначала Соня скучала и пробовала бунтовать, однако привыкла и нашла в одиночестве прелесть, о которой раньше не подозревала.

По утрам она включала радио на полную мощность; сбросив одежду, крутила на коврике хула-хуп и ждала чего-то необыкновенного. Когда Зимин возвращался, Соня заново привыкала, смущалась и сыпала упреками по поводу долгих командировок. Ей нравилось говорить, что жизнь ее разбита и она постоянно жертвует собой. Зимин оправдывался и обещал переменить работу. Соня знала, что это пустые разговоры, но успокаивалась, тем более что последнее слово неизменно оставалось за ней.

Постепенно круг ее знакомств расширился; Соня возобновила прежние связи, и ее записная книжка распухла от телефонов. Она полюбила разного рода вечеринки, заучила несколько тостов и тащила за собой мужа, если не могла идти одна. Зимин покорно участвовал в этих празднествах, то есть попросту усаживался в какой-нибудь темный угол и курил, наводя на всех уныние своим мрачным видом.

А Соня веселилась. Однажды, очутившись у подруги на одной из таких вечеринок, Соня не поверила своим глазам, увидев Валента Строкова. Обойдя всех гостей и сказав каждому какие-то дружеские слова, она очутилась рядом с ним. Несколько секунд, которые они задержались друг возле друга, не были замечены окружающими. Валент улыбнулся.

— Ничуть не сомневался, что увижу тебя в Москве, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — И не ошибся…

Соня перевела дух и пожала плечами. Весь вечер она старалась не оставаться с ним наедине, и тем не менее он успел рассказать ей про свою жизнь. Соня выражала сочувствие, но про себя радовалась, что личная жизнь его сложилась неудачно, что за все годы, пока они не виделись, он так и не вспомнил ничего светлого и хорошего; но вслух говорила, сдувая волос, падавший на губы:

— Надо же!

Глаза ее смеялись помимо воли. Она упивалась сознанием своего превосходства и своей власти над ним. Это чувство было для нее ново, незнакомо. Посторонний взгляд не отличил бы ничем особенным пару, непринужденно беседовавшую у окна. Но Соня видела то, что не видели другие, она чувствовала эту власть по тому, как покорно опустились уголки его губ, как в глубине глаз вспыхнули и неуверенно задрожали призывные огоньки, как вздрагивали ноздри, а взгляд становился то хищным, то покорным.

— Судьба постепенно убеждает нас, — говорил Валент, — что прошлое не возвращается. Мы слишком небрежно относимся к настоящему и не думаем о будущем. Отсюда все наши беды.

Соня улыбнулась, не разжимая губ. Высказанная Валентом мысль показалась ей глубокой, потому что она захотела увидеть в ней искусно скрытый и запоздалый намек на раскаяние.

— Да, — сказала она. — Ты прав.

Зимин ничего не знал про Валента. В тот же вечер они нашли с ним общий язык и говорили о том единственном, что оказалось, по странной случайности, знакомо обоим, — про озеро Иссык-Куль. Валент слушал внимательно, округлив свои умные глаза и склонив голову с красивым ровным пробором, словно хотел с особым старанием уловить и запомнить высказывание собеседника. Зимин выпил больше положенного, звал его немедленно ехать на Иссык-Куль и в конце концов пригласил в гости.

Нечаянная встреча с Валентом Строковым надолго вытеснила из Сониной головы все прочие мысли и в то же время слегка разочаровала ее. Она с удовольствием отыскивала черточки, которые отличали нынешнего Валента от того идеала, который за долгие годы сложился в ее душе. «Этот» слишком часто улыбался, с поспешностью прислуживал гостям, будто желал надолго заручиться поддержкой каждого. Такое впечатление было первым и кратковременным. Оно быстро прошло, но потом, как всякое первое впечатление, возвращалось вновь и долго преследовало Соню.

Тем не менее перед приходом Валента она целый час просидела у зеркала, и, когда вышла из спальни, Зимин зажмурился. Готовя обед, она превзошла себя.

Зимин давно забыл про приглашение, и визит Строкова оказался для него неожиданным. Соня изо всех сил старалась поддерживать необходимое оживление и говорила без умолку. Валент осмотрел квартиру, похвалил мебель, столовый сервиз, рисунок паркета. Потрогал цветы, висевшие на стене. Даже кухонные табуретки получили свою скромную долю.

— Прекрасно! Очаровательно! — повторял он. — Хочется пожелать этому дому счастья и процветания.

Разговор шел о пустяках. Валент как был, так и остался блестящим и обаятельным человеком, хотя прежний юношеский лоск поблек, в глазах появилась усталость, и временами он, как будто спохватившись, умолкал, становился грустным и задумчивым. Зимин также сделался без причины молчалив и угрюм. Бутылка коньяку была выпита едва наполовину, и, естественно, разговор про поездку на Иссык-Куль возобновиться не мог. Соня принялась было говорить о поэзии, но, наткнувшись на мимолетный взгляд Зимина, тотчас оставила эту затею.

Много курили. Соня вышла на балкон, распахнув дверь в комнату. В ее отсутствие мужчины допили коньяк, и Валент откланялся. Прощаясь в дверях, Соня назвала его имя с нежностью, как в прежние времена. Они обменялись взглядами, один из которых пламенно напоминал о прошлом. А другой столь же настойчиво его отрицал.

Соня продолжала отрицать это и на следующий день, когда Валент позвонил ей на работу, раздобыв неизвестными путями номер телефона. Потом он звонил ей несколько раз, не называя себя. Соня бледнела, боясь ошибиться, и отвечала односложно. Но это не мешало Валенту говорить много и пространно. Он спрашивал ее о здоровье, пробовал угадывать ее заботы и желания.

— Я знаю, что ты делала с самого утра, — говорил он, по обычаю растягивая слова, и Соня отвечала бесстрастным надменным тоном, который должен был засвидетельствовать сослуживцам, что самый разговор ей неприятен и она всеми силами старается быстрее его закончить.

— Неужели? Вот как?

— Ты проснулась одна, — продолжал Валент. — Распахнула окно. Сварила кофе со сливками. А сахар у тебя лежал в маленькой стеклянной сахарнице, у которой отбит кусочек крышки.

— Ничем не могу тебе помочь, — торопливо говорила она, заканчивая разговор. — Прощай. — Вешала трубку после того, как раздавались частые гудки, и объясняла сослуживцам: — Дальний родственник.

Она говорила себе, что телефонные разговоры ни к чему хорошему не приведут, возбудят лишние толки. И все-таки, готовясь от них отказаться, не могла найти сил.

Хотя прежний Валент постепенно сделался для нее просто Валентином Строковым и легендарная дымка, окружавшая его имя, давно улетучилась, Соня приложила все усилия к тому, чтобы Строков понял, как много он потерял. Ради этой цели, ради одной минуты торжества она в конце концов уступила его многочисленным просьбам и согласилась на встречу.

Никогда еще она не выглядела так хорошо, как в тот день. Никогда комплименты, расточаемые в ее адрес сослуживцами, не были так пышны и многословны; и никогда еще Соня не воспринимала их с таким искренним безразличием.

Строков ждал ее с букетом сирени.

— Наконец-то! — крикнул он, ослепительно, как всегда, улыбаясь, хотя Соня пришла вовремя и молча, издали, показала ему на часы. Она настроила себя беспощадно и разрешила говорить не больше пяти минут. Но, увидев Строкова, растерялась и поняла другое: как бы ни складывалась ее жизнь, как бы ни манило ее тихое семейное благополучие, она никогда не сможет равнодушно смотреть на эту склоненную красивую голову с ровным пробором, на крупные ласковые ладони, на эту высокую фигуру, которая всегда поражала ее своим изяществом.

И вечер, начавшийся среди шумных улиц, закончился при молчаливом свете звезд. Они вышли последними из ресторана, так и не успев обговорить всю свою жизнь. Строков усадил ее в такси и назвал адрес. Соня воскликнула протестующим тоном: «Нет, нет! Пожалуйста, на «Багратионовскую».

Шофер кивнул обоим.

Соня почувствовала, что ей еще понадобятся силы, а главное, сознание, и, борясь с усталостью, откинулась на спинку сиденья. Но бороться приходилось с трудом. Огоньки бегущих реклам слились в одну ослепительную сияющую линию. Потом линия оборвалась и все погрузилось во мрак. Соне почудилось, что они ехали очень долго, но она узнала место и не могла только вспомнить название.

Дом, где жил Строков, оказался старым, двухэтажным и занимал чуть ли не весь квартал. Соня с беспечностью проходила мимо и никогда не думала, что в нем может быть такое множество переходов, захламленных коридоров, испуганных, неприветливых лиц.

— Иди и не оглядывайся! — бросил на ходу Строков.

Из дверей выглядывали люди. Они шли навстречу по коридорам, осматривали ее. Соня не поднимала головы и все равно чувствовала неприязнь, которую источали эти взгляды.

— Не обращай внимания, — бросил через плечо Строков. — Я тут недавно устроил кое-кому промывку мозгов. Так что многие помнят.

Они очутились в маленькой комнате, без окон, оклеенной желтыми обоями.

Соня не помнила себя от стыда. Стыд возникал не от того, к чему она давно приготовилась и что считала привычным. Стыдно было то, что она очутилась в этой отвратительной комнате, без окон. Даже теперь, когда они остались вдвоем, она вспоминала мелькание лиц, ощущала скользившие по телу взгляды и вздрагивала, как от прикосновения к чему-то студенистому, тяжкому. Взгляды — как медузы, которых она боялась брать в руки.

Этот вечер был самым долгим в ее жизни. Если бы не Валент, она бы ни минуты не задержалась в этой отвратительной комнате с желтыми обоями. Она думала только о том, чтобы все скорее кончилось и они снова очутились на воздухе.

— О, Валент, — сказала она, засыпая, — как это ужасно! Мне же еще возвращаться.

4

Понадобилось немного времени, чтобы то, что казалось ужасным и порочным, стало для Сони простым и привычным. Она часто оставалась ночевать у Строкова; а когда Строков встречался с Зиминым, тот бледнел, словно это еще должно было произойти.

Дома они почти не говорили друг с другом. И Соня не испытывала в этом большой потребности. Она привыкла видеть по ночам лампу с зеленым абажуром, фигуру Зимина, склоненную над столом, и засыпала. Фигура Зимина на фоне абажура казалась черной.

В двух газетах появились наконец его стихотворения. Но это были не те стихотворения, которые он сам любил.

— А-а… — говорил он, отмахиваясь, в ответ на поздравления; и Соня тоже говорила: «А-а…»

Стихов было мало, и поздравления быстро кончились. Зимин принялся за поэму. Отдельные клочки ее Соня находила еще в первые годы замужества. То, что было написано на клочках, Соне не нравилось. Почему-то запомнилась одна-единственная строчка:

Дождь издевался над селом…

Поэма была про Сибирь.

— Убери эту строчку, — снисходительно говорила Соня. — Разве дождь может издеваться? Этого никто не поймет.

Из-за строчки, которая запомнилась помимо воли, Соне не нравилась вся поэма, вернее, само занятие, которому Зимин теперь посвящал свободное время.

Соня покорно, даже охотно сносила связанные с этим периодом тяготы, тем более что Зимин, как ей казалось, переставал интересоваться окружающим. Она уже сама приходила в комнату с желтыми обоями и шествовала мимо соседей с гордо поднятой головой; только никак не могла привыкнуть, что комната без окон.

— Это мне досталось при размене, — пояснил Строков, — с бывшей супружницей.

Соня улыбалась, не разжимая губ.

Она все время жила как на острие ножа. Жизнь, полная приключений, грозила ей ежеминутными опасностями, но эти опасности не угнетали ее, а, напротив, заряжали какой-то восторженной и неистощимой энергией.

Эта восторженность не пропала у нее даже тогда, когда случилось то, что должно было случиться. Ее обман, явный для всех, стал наконец доподлинно известен Зимину. Все обошлось без криков и слез, и Соня, разменяв квартиру, сохранила к бывшему мужу остатки чувств, похожих на признательность. Ей удалось произвести благоприятное впечатление на женщину-судью. Зимин, естественно, на разбирательство дела не явился, и разгневанная судья, сочувствуя Соне, присудила ему одному оплачивать все расходы, связанные с бракоразводным процессом.

После этого комната с желтыми обоями потеряла свою магическую привлекательность. Но тем не менее Соня часто приходила туда, надеясь застать Валента. Если она приходила к нему, не договорившись заранее, он бывал недоволен. И она это чувствовала.

Деятельность Валента оставалась для нее загадкой. Но он дал ей явственно понять, что сделался человеком серьезным, способным влиять на большие дела. У него всегда водились деньги; это восхищало Соню и набрасывало в ее глазах на весь облик Валента некую таинственность.

Каким жалким и беспомощным выглядело по сравнению с ним беспокойное племя художников, приходивших когда-то к Зимину. Эти художники вечно кого-то ругали, кого-то хвалили, в промежутках пили водку, и все делали с таким видом, точно истина была доступна им одним. Соню, сколько она помнила, всегда раздражала непреклонность их суждений и уверенность в том, что они-то и занимаются делом самым важным и необходимым.

Но, как и прежде, она могла пройтись по комнате и, заломив руки над головой, прочесть стихи:

Редеет облаков летучая гряда,

Звезда печальная…

И ей становилось грустно. От этой грусти глаза увлажнялись, становились огромными в тени ресниц. А Валент подходил к ней, целовал руки и говорил: «Ты чудо!»

Последнее время он постоянно твердил о желании как-то оформить их отношения, но ничего не предпринимал, оставляя на Сонину долю все тревоги и волнения.

Оформление это каким-то образом было связано с необходимостью уехать из Москвы, и Соня подозревала, что у Валента начались крупные неприятности по службе. Теперь, когда она получила то, о чем мечтала, — светлую комнату в центре города, два окна с видом на арбатский перекресток, когда все сложилось самым превосходным образом, Валент стал бывать реже. Соня терзалась ревностью, но инстинктом угадывала, что его заставляют страдать приключения вовсе не любовного свойства.

Однажды он явился к себе после недельного отсутствия серый от усталости. Выражение его лица невозможно было понять, оно было точно стертым. Соня видела только глаза. Он стал опять говорить о поездке. Соня отказывалась.

— Ты ничего не понимаешь, — закричал он. — Дура! Идиотка! Зачем ты навязалась на мою голову? Я бы уже сегодня был далеко.

Потом он стал просить для чего-то выстирать чистый платок, порывался все время встать и уйти. Но в конце концов поддался на уговоры и заснул как убитый.

Соня укрывала его одеялом и плакала.

Их подняли ночью. Выбежав на кухню, Соня заметила рассвет. В ванной ее начала бить дрожь, и она вернулась в комнату. Валент сидел на кровати, окруженный серыми шинелями, и растерянно оправлял рубашку.

— Что случилось? — растерянно прошептала она. — За что?

Один, с военной выправкой, но одетый в штатское, повернулся к ней.

— За что? — переспросил он. — Жулик. Авантюрист.

Валент, словно очнувшись, встретил горящий взгляд Сони и произнес, качнувшись вперед, улыбаясь бескровными губами:

— Не успел… А говорил…

Соня беспомощно оглянулась. В дверях толпились соседи.

— Сожительница! — бросил кто-то.

Ее тоже увели.

Допрашивали двое: чинов Соня не разглядела. Один в милицейской форме был совсем молоденький, а другой старый и добрый. Он ни разу не улыбнулся, но отпустил ее очень быстро.

5

И Соня зажила по-прежнему. Но теперь, при самых близких друзьях, она уже не рискует пускаться в воспоминания, старается отгородиться от всего, что связано с прошлым.

Время от времени ей встречается в газетах фамилия Зимина. И Соня, оставаясь непроницаемой для окружающих, вспоминает лампу с зеленым абажуром. Воспоминание это не доставляет ей ни горечи, ни торжества. Все равно как незнакомый пейзаж, пролетающий мимо окон поезда. Немного грусти, непонятной, едва уловимой. И все. Только однажды она вздрагивает, увидев знакомую ненавистную строчку:

Дождь издевался над селом…

Соня чувствует себя оскорбленной, расстроенной и дальше не читает.

Мимо идут ребятишки. Из детского сада, парами. Они шумно говорят между собой, смеются и тащат друг друга за руки. Воспитатели перебегают вдоль шаткой цепочки и призывают их не смеяться, не разговаривать и идти ровнее. Соня пережидает, досадуя на внезапную задержку, и вдруг сквозь расплывающиеся очертания домов и людей к ней пробивается непрошеная мысль, будто досадует она не на строку стихотворения, внезапно приблизившую прошлое, и не на детей, которые идут вразвалочку мимо нее. А на себя.

Она давно ни к кому не испытывает добрых чувств, привычно воюет со всем миром и считает, что лишь хитростью можно добиться счастья и независимости. И вдруг разноцветная цепочка детей помимо воли напоминает, что добро неподдельно и вечно. Соня чувствует: один миг, одно усилие — и ей откроется истина; заключается она в том, что совершенную ошибку уже невозможно исправить. Но Соня не хочет знать. Запоздалые истины редко приносят счастье. Она бежит по улице, и постепенно ее дыхание становится глубже, ровнее. К ней возвращается ясность и привычное чувство уверенности.

А вечером гости.

Дом ее знаменит искусно приготовленными коктейлями, модными пленками, особым рецептом кофе. За этими достопримечательностями начинают мало-помалу забывать хозяйку. Но она сама больше чем когда-либо уверена в своей неотразимости. Румянец ее скрыт надежным слоем пудры, на голове вместо мягких каштановых волос задиристо взбит рыжий колтун.

— Это же модно. Вы ничего не понимаете! — говорит она с упреком.

Она любит разговоры об искусстве и готова вмешаться в любую беседу, чтобы направить ее по нужному руслу.

— А знаете, мальчики, — говорит она, — что Гойя был женат четыре раза. А Гоген умер на Таити. Он до конца дней рисовал свою очаровательную туземку, которая ему изменяла, между прочим.

Это повторяется часто, и «мальчики» привыкли. Обычно при первых словах хозяйки они переглядываются, улыбаются многозначительно.

И тянут коктейль.

ШОРОХ ЗВЕЗД

Через овраг можно было ходить не раньше декабря, когда застывал Мельничный ручей. Уже, бывало, снег нависает сугробами над самой водой, по реке давно ездят на санях, а Мельничный ручей все журчит живо и неугомонно, лижет волнами края прозрачных льдинок, наступающих от берегов навстречу друг другу, — никак не дает им сомкнуться. И все лопочет о чем-то своем, непонятном.

Даже когда сравняются берега, укрытые снежной пеленой, слышно в тихую ночь, как журчит под ногами вода: будто невдалеке кто-то говорит бессвязно, торопливо, чудно. Рассказывали, будто Мельничный ручей доходит до самой Волги. Силин с Дементьевым давно собирались проверить это и построить плот. Сперва они задумали построить планер и улететь, но оба не знали, с чего начать. Дементьев, правда, нашел доску для крыла, но этим дело ограничилось. Зато строить плот можно было запросто, и ребята принялись готовить материал к весне. «Лишь бы на Волгу выбраться, — говорил Дементьев. — А там дорога прямая».

Выше по течению, недалеко от скрипучей сосны, образовалось болото со змеями. Змеи были безвредные, с желтыми пятнышками на голове — ужи. У Силина один всю зиму в банке жил. Зато болото было настоящее. Забрел сюда прошлым летом колхозный жеребенок Пепел, да чуть не утоп. Одни глаза над осокой торчали. Насилу вытащили. А Кольке Силину, за то что первым жеребенка увидел, конюх дед Гришака смастерил деревянную саблю, какой ни у кого нет.

После этого случая подружился Колька с дедом Гришакой и стал бывать на конюшне. Мать догадывалась, где он пропадает, но не ругалась, как раньше. Да и что ругаться, когда дед Гришака самый настоящий и родной ему дед. С тех пор как помер Колькин отец, между матерью и дедом Гришакой словно кошка пробежала. А Колька жалел обоих.

После школы он забегал иногда на конюшню, чистил лошадиные стойла, разносил надетые на вилы клочки сена, ладошкой похлопывал лошадей и учился покрикивать, как дед Гришака: «Ну п-шел, не суйся вперед! И до тебя дойдет очередь…» И лошади терпеливо отворачивались, как будто всё понимали.

Особенно любил Колька простаивать возле жеребят. Пепел к тому времени сильно подрос и еще больше потемнел. Весь его корпус налился силой. Колька запросто заходил к нему в стойло, гладил, отчего по спине Пепла пробегала сильная дрожь, и кормил сахаром.

Скоро дед Гришака перевел его в другое место, подальше от того, где находилась молодая рыжая кобылка Свеча. Новое стойло было ближе к выходу, холоднее и поэтому сильно не понравилось Кольке. При южном ветре сквозь щели в стене наметало целые полосы снега. Пепел стоял по утрам заиндевелый, понурый и только подрагивал ушами. Колька раздобыл пакли, законопатил все щели, а ту сторону, что находилась рядом с воротами, заколотил фанерой.

За помощь дед Гришака иногда сажал Кольку верхом на Пепла. Сперва водил по двору, а потом стал отпускать вовсе. Ездил Колька без седла, держась обеими руками за гриву, и сваливался в сторону, как только Пепел переходил в галоп. Дед Гришака хлопал себя по бокам и хохотал до слез. В конце концов Колька приноровился, начал выезжать самостоятельно со двора; когда Вельяминово скрывалось за бугром, он пускал лошадь в галоп, так что ветер свистел в ушах.

Постепенно Пепел привык к Колькиному голосу, узнавал его по шагам и, приветствуя, сильно дергал ушами, искал сахар в ладонях.

По воскресеньям дед Гришака отвозил на базар молоко с первой дойки и брал Кольку с собой. Он всегда спал, когда представлялась возможность. Уже на середине дороги Колька брал вожжи, а дед Гришака заваливался где-нибудь между бидонами и спал до Рассказовки. В Рассказовке был базар. Покончив с делами, они заходили в зеленый канцелярский магазин, стоявший на площади, и дед Гришака покупал Кольке все, что тот просил: перья, линейки, карандаши. А однажды подарил перочинный ножик с красной костяной ручкой.

Зато по понедельникам Кольке не везло. Все беды начинались с урока математики, вернее, с Капитолины Кондратьевны. Капитолина Кондратьевна жила с ними по соседству, снимала комнату у бабки Потылихи. Жила она давно, и они с бабкой даже стали походить друг на друга: обе худые, высокие и в черном. Бабка Потылиха еще кое-когда улыбалась, по праздникам. Но у Капитолины Кондратьевны был характер железный.

Конечно, если бы знать наперед, Колька ни за что не полез бы к ним в сад за сливами, не гонял бы соседского кота и не стрелял бы в него из рогатки, хотя этот проклятый кот сожрал у него на глазах двух воробушков. И теперь Колька был убежден, что Капитолина Кондратьевна нарочно вызывает его, когда уроки не выучены, задачка не решена. Даже если он знал формулу и объяснял приятелям на переменке, Капитолина Кондратьевна вызывала его к доске и спрашивала таким ровным безжизненным голосом, что Колька терялся.

Получая двойки, говорил после уроков бодрым тоном:

— Мне все равно ничего не будет…

Но чувствовал, что верят ему слабо. Дома-то мать, конечно, устраивала выволочку, то есть сперва глядела на него со скорбным видом, заливалась слезами, а потом трескала по затылку. Колька хмурился, надевал шапку и уходил. Чаще всего к лучшему другу Мишке Дементьеву, через два дома.

У Дементьевых Кольке нравилось все; Мишкина мать встречала его ласково. Отец вечно что-нибудь мастерил вместе с сыном: то игрушечные сани, то клетку для птиц. А однажды сделал маленькую катапульту, которая стреляла бумажными шариками.

Колька выменял эту катапульту на красный перочинный ножик и с ее помощью принялся рассылать почту во время урока математики. В первой записке он предложил Дементьеву поменять марку с бегемотом на пластмассовый грузовик, в котором можно перевозить гвозди, пуговицы и прочие нужные вещи. Славке Чикмареву, по-уличному просто Чике, Силин сообщил, какую картину привезут в ближайший четверг. А Гале Михайловой, которая сидела, не поднимая глаз, на задней парте, он предложил в подарок оловянного солдатика с обломанным ружьем. Он очень дорожил солдатиком и думал, что точно так же к нему относятся другие.

Белые шарики стремительно перелетали через несколько парт и производили не больше шума, чем упавший карандаш. Но с последним шариком Силину не повезло. Стоя у доски, Капитолина Кондратьевна обернулась, и Силин не успел спрятать катапульту.

Воцарилась тишина.

— Ну показывай свое оружие, — сказала Капитолина Кондратьевна ровным тоном, каким обычно вызывала к доске. Такой тон действовал на Силина хуже всего. Он даже несколько мгновений сидел за партой, не в силах подняться, пока учительница читала записку, адресованную Гале Михайловой.

Потом было классное собрание. Силина исключили из школы на три дня и велели привести мать. В стенгазете поместили заметку о нем. Называлась она «Индивидуализм — пережиток капитализма» и была написана лучшей ученицей, с которой Силин просидел два года за одной партой. Она тоже хотела поиграть с катапультой, но Силин ей отказал.

Придя домой, он нехотя поел и принялся мастерить скворечник. Встревоженная молчанием мать несколько раз входила в комнату и пристально поглядывала на него. Наконец спросила:

— Что случилось?

Колька пожал плечами.

— А почему поздно пришел?

— Обязательство принимали, мам. По уборке класса.

— Какое еще обязательство, что ты городишь? — ответила мать, но все-таки успокоилась и отстала.

Вечером, ложась спать и прислушиваясь к дыханию матери, Колька сказал примирительно:

— Слушай, мам! Наш Иван в шестнадцать лет работать пошел. А я могу и пораньше.

За перегородкой что-то упало. Мать помолчала немного, потом ответила угрожающим тоном, в котором, однако, было больше усталости, чем угрозы:

— Учись, идол!..

Весь вечер Колька обдумывал, как бы полегче сказать про исключение, и решил отложить это дело до утра. Но его опередил Чика. Где уж он встретился и что успел наговорить, только мать прибежала с фермы домой сама не своя и Кольке пришлось выслушать столько попреков, сколько он не слышал за всю свою жизнь.

После обеда он отыскал Чику и стукнул его по шапке. Чика пустился наутек и, отбежав на приличное расстояние, принялся сыпать угрозами.

— Давай, давай! — сказал Колька. — Я послушаю. Иди ближе…

Обидеть Чику было вовсе не зазорно, тем более что жил он на другом конце деревни, который почему-то назывался Горелый двор, хотя дома там были новенькие и крепкие. Издавна все деревенские враждовали с ребятами Горелого двора. На Колькиной памяти было немало сражений — и на снежках, и на деревянных саблях, а то и просто на кулачках. Сражения эти проходили с переменным успехом. Самой большой доблестью считалось пробежать в одиночку через Горелый двор. Мишка Дементьев два раза в плен попадал и был искупан в деревянном корыте вместе с учебниками. Поэтому, преследуя Чику, Колька не стал слишком долго испытывать судьбу и повернул обратно. Галя Михайлова тоже жила на Горелом дворе, но к ней почему-то Колька относился безо всякой вражды.

Деревня была пуста, конюшня тоже, и идти было некуда. На Лысую гору Колька поглядел издалека. Там было черно от ребят: катались на санках, на лыжах, на простой фанерке — кто во что горазд. Колька почувствовал себя вдруг страшно одиноким. Ветер дул в лицо. Быстро темнело. Луна вылезла печеным боком из-за туч, и свет ее заискрился редким блеском на крышах домов. Задумавшись, Колька чуть не столкнулся с Капитолиной Кондратьевной. Он поздоровался и хотел прошмыгнуть мимо. Если бы он заметил ее раньше, то мигом исчез бы за какой-нибудь избой.

— Ну-ка постой! Давай поговорим и посмотрим друг на друга, — сказала Капитолина Кондратьевна. — Что ты собираешься делать?

Колька понурился, поправил было шапку, но она опять сползла ему на нос.

— Встретила я твою маму, — торопливо проговорила Капитолина Кондратьевна, — так что в школу ее не приглашай. Сказала, что ты мальчик неплохой, только несобранный, а оттого проказить любишь, меры никогда не знаешь. А учиться можешь, если захочешь.

Это были обычные слова, к которым Колька привык. Но почему-то сегодня они звучали по-особенному, и Кольке вдруг стало жаль себя, Капитолину Кондратьевну, мать. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Хотел ответить бодро, но губы дрогнули раз, другой; глаза против воли наполнились предательскими слезами. Он подождал, пока слезы впитаются обратно, и только тогда ответил:

— Учиться я больше не буду.

— Вот как? — живо откликнулась Капитолина Кондратьевна. — И что же дальше?

— Пойду работать.

Колька со вчерашнего дня обдумывал эту идею; теперь вдруг пришло бесповоротное решение, и он сразу уверился, что это единственно правильный путь.

Капитолина Кондратьевна подняла воротник и придержала его варежкой, прикрывая лицо, потому что ветер дул пронизывающий.

— Ну молодец! Это ты хорошо придумал, — сказала она, как будто обрадовавшись, что одним трудным учеником в школе станет меньше. — А куда ты собрался, если не секрет?

— На конюшню, — сказал Колька, стараясь не показать гордость.

— Это хорошо, — повторила Капитолина Кондратьевна уже задумчиво. — Если бы я была мальчишкой, я бы тоже пошла на конюшню работать. Очень люблю лошадей. Девчонкой я хорошо ездила верхом.

Колька не поверил, но промолчал. Он попытался представить Капитолину Кондратьевну маленькой девочкой, но ничего не получилось. Даже сама попытка выглядела немыслимой. Ему казалось, что учительница всегда была взрослой, с самого детства.

— Сколько лошадей в колхозе? Десять? — продолжала Капитолина Кондратьевна. — Пожалуй, твоего образования хватит. А вот если их станет тысяча?

— Так не бывает! — ответил Колька с уверенностью: в конюшне столько лошадей просто бы не поместилось. Колька подумал еще, что в математике Капитолина Кондратьевна разбирается, конечно, не меньше всех других ученых, но в лошадях он никому не уступит, разве что деду Гришаке.

— Не бывает? Ошибаешься! — сказала Капитолина Кондратьевна. — До войны я жила на Северном Кавказе, в одном хозяйстве, где насчитывалось около тысячи лошадей. И называлось хозяйство уже не конюшней, а конезаводом. Заводом! Понимаешь? Там были лошади арабской породы, буденновской, ахалтекинцы. Вот там я и научилась ездить. А потом началась война, и коней мы увели в горы. Уводили, конечно, взрослые, но и мы, дети, помогали. Мне тогда было столько лет, сколько тебе сейчас.

— А дальше? — спросил Колька. — Куда делись лошади?

— Тех, что мы спасли, взяли в Красную Армию, в кавалерию.

— А вы были на войне? — спросил Колька.

— Нет, — сказала Капитолина Кондратьевна, — маленьких не брали. Когда мы вывели коней из-под бомбежек, отец ушел в Красную Армию, мама работала на заводе день и ночь. А нас — детей ведь много было — устроили в детский дом. Рядом с большим парком. А в парке был полигон. Взрослых не сразу на фронт посылали, а сначала учили на полигоне стрелять и на конях саблями рубить, гранаты бросать по танкам. Танки были из кирпича. Вот мы к командиру ходили, целую неделю договаривались, чтобы взял нас на фронт. Командир смеялся и обещал. Мы всё теребили его: когда? когда? Он говорил — скоро. А потом серьезно и просто сказал, когда мы пристали: «завтра» — и пожал каждому из нас руку на прощание. Мы чуть свет примчались на полигон, но увидели пустое поле и кирпичные танки. Знакомого командира, бойцов и тех коней, которых мы спасли, отправили ночью на фронт. И командир, конечно, знал об этом, когда прощался. Потом приходили новые люди, и другие командиры учили солдат стрелять и бросать гранаты, а затем уезжали на фронт. Но мы уже не просили нас взять на войну. Мы знали, что детей не берут.

Колька стоял, переминаясь с ноги на ногу, обдумывая то, что узнал.

— А профессию ты себе выбрал хорошую, — сказала Капитолина Кондратьевна. — Только ведь сейчас конезаводы стали еще больше. И надо много знать, чтобы работать по-настоящему. Вот мама твоя окончила десять классов, считается на ферме не дояркой, а оператором, потому что управляется с сотней коров, знает машины и много разных других вещей. Так что подумай, стоит ли бросать школу? А может, лучше собраться, одолеть математику? В ней ведь ничего сложного нет. Приходи завтра. Я поговорю с директором.

В этот вечер Колька сидел над задачками дольше обычного. А ночью ему приснились тысячи лошадей, целый поток — черные, белые, рыжие гривы, развевавшиеся на ветру.

Случилось ли что-нибудь после разговора с Капитолиной Кондратьевной, а может быть, ее слова просто-напросто взбодрили Кольку, но, вернувшись в школу, он не заметил ничего плохого. Даже заметка насчет «пережитков капитализма» была снята и заменена другой — про лыжников.

Вообще за один день, пока он не был в школе, накопилось так много новостей, что их трудно было охватить разом. По бетонке пустили автобус. Ждали этого события давно, а все равно оно пришло неожиданно. Теперь до школы от Вельяминова можно было доехать за пятнадцать минут.

Автобус был маленький. Но он весь так сиял краской, а стрелки на приборах так красиво и нежно светились в темноте, что Колька, проехавшись один раз, почувствовал себя совершенно счастливым.

— А я три раза катался, — заносчиво сказал Чика. — Еще когда никто не знал.

Колька был так поглощен случившимся, что простил Чикино бахвальство и ничего не ответил. Автобус все равно был общий.

При каждом повороте ребята валились друг на друга. Гвалт стоял невообразимый.

— Безобразие! — сказал бухгалтер Черевичный. Он сидел впереди всех, обхватив руками два мешка, и вид у него был важный. — Заставь их платить, небось бы не каждый в автобус лез. И местов было побольше.

Ребятишки притихли. Чика посматривал вокруг с победным видом, как будто речь шла не о нем. Степан, водитель автобуса, долго раскуривал сигарету, потом сказал Черевичному, посмеиваясь:

— А я их за пятерки вожу.

— Как это? — не понял Черевичный.

— А так. Кто двойку получит, идет пешком, — сказал Степан, — ума набирается по дороге.

Бухгалтер Черевичный начал было говорить о воспитании и ответственности. Степан уже не отвечал ему и крутил баранку, сторонясь встречных машин. После снегопадов колея была сильно разбита. У них на глазах две машины занесло на повороте и они треснулись бортами.

Всю дорогу Черевичный сидел молча, крепко прижимая мешки, видимо сильно напугался. Колька глядел на стриженый затылок Степана и восхищался тем, как ловко он обманул недовольного бухгалтера.

Однако на другой день у автобусной остановки Колька обнаружил вереницу ребят. Степан, попыхивая сигаретой, глядел из-за плеча на раскрытые дневники.

— Входи! — говорил он. — Порядочек. А этот? Молодец, сразу две пары огреб. Кру-гом! Шагом марш!

Двоечников подобралось человек пять. Они стояли в стороне, все еще надеясь, что шутка кончится, Степан улыбнется и они кинутся наперегонки к автобусу. Но Степан с непроницаемым видом закончил проверку дневников. Один Чика не сдался. Получив двойку, он приготовился штурмовать автобус издалека, подошел мелким крадущимся шагом, прячась за спины товарищей. На последних метрах вырвался вперед и направился к автобусу с таким решительным видом, словно у него не могло быть дела более важного, чем пролезть туда и занять подобающее ему почетное место. Но ему не повезло. Хуже того, Степан его запомнил.

— Ты, конопатый, смотри у меня, — погрозил он. — Заставлю пешком ходить. Обманывать научился?

Засмеялись все. А потом разом смеяться перестали. К автобусу подходила с сумками в руках мать Чики. Тот приободрился и даже победоносно поглядел вокруг. Его мать, закутанная в платок, в телогрейке, подошла к автобусу, волоча по снегу подбитые резиной валенки с таким усталым видом, что сразу было видно — не до Степановых ей игрушек. Оглядев притихших ребят и отдельно стоящего сына и оценив обстановку, сказала отчетливо:

— Ну что? Опять двойку схватил? Пусть хоть Степан тебя научит. А то совсем от рук отбился.

Чика растерялся.

— Полезай! — сказал ему Степан. — Поможешь матери сумки тащить. Залезайте! — крикнул он двоечникам. — И запомните: учиться хорошо легче, чем учиться плохо!

На другой день несколько ребят постарались исправить двойки. Но Степан как будто забыл про свою игру, Колька, усевшись в автобус, поискал глазами Чику и чуть было не выскочил из автобуса. Обиженный накануне Чика двинул через Мельничный ручей, а за ним, верней вместе с ним, топал Дементьев. Круглый отличник был, а пошел за Чикой. Колька раньше не верил, что они подружились, у Чики ни с кем дружбы не получалось. И Дементьев удивил.

Вечером, побродив по деревне, Колька решил сказать Дементьеву, что пора заняться постройкой плота, иначе за весну они не успеют. Зашел к Мишке и застал там Чику. Забравшись с ногами на лавку, оба водили пальцами по карте, расстеленной на столе. Колька сразу догадался, о чем они говорили, и у него похолодело сердце.

— Он будет третьим! — объявил Мишка, хлопнув Чику по плечу.

— Мне все равно, — сказал Колька. — Получится, как с планером. Команда сто человек, а работать некому.

Повернулся, закрыл старательно, по привычке, дверь, чтобы не выпустить из избы тепло, и вышел на улицу. Брать Чику ему не хотелось, известно, какой от него толк: позубоскалить, наябедничать и обязательно, хоть в самом никудышном деле, выказать себя первым. Обида долго не проходила, но Дементьев как будто не замечал этого, а Чика торжествовал. Как-то в раздевалке он сказал, не глядя на Кольку:

— Капитаном буду я. Мишка начальником. Нам нужен матрос!

Колька надвинул ему шапку на нос и, ничего не сказав, прошел мимо.

Дом Степана стоял рядом с Колькиным. Но раньше Колька не замечал соседа, пока не увидел его за рулем автобуса. И тут как-то само собой стало известно, что служил Степан в танковых войсках и часы у него подаренные командиром, полка. Теперь, выходя на крыльцо, Колька всякий раз оглядывался: не видать ли Степана. Даже дрова учился колоть так же, как Степан, — с громким выдохом: «Ух!»

После зимних каникул снегу насыпало по самые окна. Колька расчищал деревянной лопатой дорожку у калитки, когда увидел спешившую ему навстречу бабку Потылиху.

— Мать-то дома? — крикнула она издалека. — Девочка у Степана помирает. А дед Гришака куда-то запропастился…

При чем тут мать и зачем нужен дед Гришака, Колька не понял: дед ведь не был доктором. С чужих слов Колька знал, что дочке Степана исполнился недавно годик, что бабка Потылиха, взявшись сидеть, застудила ее, и девочка эта болела, по Колькиным подсчетам, все каникулы.

— Хотели в больницу на машине везти, — продолжала бабка Потылиха, узнав, что матери нет дома. — Так все засыпало. Мишка Пряхин с утра дорогу прочищает, да толку чуть. Снегу-то, снегу! Скоро глядеть будет некуда. Когда еще Мишка управится. А тут каждая минута, можно сказать, дорога.

Колька бросил лопату и выбежал на улицу. Первым делом он хотел зайти к Дементьеву и все обсудить. Но вспомнил Чику, вспомнил последний разговор и прошел мимо.

А Чика в это время стоял возле конюшни и давился от хохота, глядя, как долговязый Леха Сазонов старался в первый раз запрячь Пепла в широкие сани. Леха, по прозвищу Богомол, был известный в округе лихач. Его за лихачество на целый год лишили шоферских прав. И он работал с тех пор где придется. А вернее, нигде не работал. Неделю назад его приставили к деду Гришаке помощником, да пользы от этого получилось мало. Лехе всякая работа была не по душе, кроме шоферской. Поэтому на конюшне он не работал, а только срывал злость на ком придется.

Пепел еще ни разу не ходил в упряжке и не понимал, что от него требуется. Леха размахивал вожжами и хлестал жеребца изо всех сил. Жеребец храпел, косил глазом на Леху и, пятясь назад, старался вылезти из хомута.

— Не пойдет, — сказал подошедший Степан. — Давай другого.

Степан был без шапки и на вид показался Чике каким-то потерянным и жалким. Чика пригляделся внимательнее.

— Нету других, — заорал Леха. Он никогда ничего не говорил спокойно, а всегда орал: к делу и не к делу. На это уже не обращали внимания. Наверное, если бы Леха сказал что-нибудь тихим спокойным голосом, его бы не услышали или подумали, что он шутит.

— Нету… — повторил Леха. — С утра за дровами уехали, к вечеру будут. И дед Гришака с ними укатил, не сидится старому черту. Как это не пойдет? — продолжал он, разъярясь. — Заставим!

Вытянув жеребца вожжами еще раз, отчего тот попятился и едва не сломал оглоблю, Леха направился к забору и выломал длинную палку. Но ударить ему не пришлось. Сзади, как рассерженный воробей, налетел на него Колька Силин, злейший Чикин враг. Лицо у Чики вытянулось. Он не смеялся больше, знал, что Леха скор на расправу.

— Не бей его! Не бей, гад! — задыхаясь твердил Силин, повиснув на руке.

Леха махнул рукой, и Колька отлетел в сугроб. Увидев его залитое слезами лицо, Леха двинулся вперед и хотел подбавить еще, но на пути оказался Степан.

— Не тронь! — проговорил Степан таким тоном, что Леха враз остыл.

— Чего? А чего? Тогда пущай сам и запрягает… — забормотал он скороговоркой. Но голос его быстро окреп, и вместе с этим к Лехе вернулась прежняя уверенность. — Эй, бригадир! Давай другую работу! — заорал он во всю глотку и пошел прочь, проваливаясь по колено в сугроб.

Колька подошел к жеребцу, погладил и что-то начал говорить. Потом не спеша разобрал вожжи. Пепел легко стронул с места и потащил повозку. Колька зашагал рядом, поминутно поправляя шапку. Он знал, зачем Степану нужна лошадь. До Уваровки, где больница, напрямик было меньше десяти километров. В ясную погоду видно было, как на взгорье поблескивала старая колокольня.

Поравнявшись со Степаном, Колька сказал негромко:

— Он пойдет… Обязательно пойдет.

Степан неловко повалился в сани. Они промчались мимо ошеломленного Лехи. Пепел и Леха шарахнулись друг от друга в разные стороны.

Жена Степана уже поджидала у калитки. Как ни поглощен был Колька своими мыслями, как ни горд за Пепла и за себя, успел заметить, какое измученное лицо было у Степановой жены и как поглядел Степан, сперва на нее, потом на белый сверток, который она держала в руках. И понял Колька, что не было в его жизни дела более важного, чем доставить в больницу маленькую дочку Степана, и как можно скорее. Он взмахнул рукой, чего не делал никогда, и Пепел, как бы поняв его, перешел на резвую рысь. Снег повалил хлопьями. Степан так и остался без шапки, скоро его волосы совсем исчезли под слоем нетающих пушинок.

Перебравшись через Мельничный ручей, они очутились в открытом поле. Дорогу совсем замело. Редкие деревья неожиданно выдвигались из густой, беззвучно падавшей пелены и тут же пропадали за санями.

— А не заблудимся? — спросил, с трудом разомкнув губы, Степан.

Колька пожал плечами. Такая же мысль давно вертелась у него в голове. Он хотел ответить: «Тут недолго» — и сразу разозлился на себя.

— Лошадь небось дорогу знает, — сказала Степанова жена.

Это было как раз то, что полагалось ответить, и Колька кивнул.

— Правильно едем, — негромко отозвался он.

А Пепел будто и в самом деле знал дорогу как нельзя лучше и доставил их засветло на окраину Уваровки.

Из отрывочных разговоров Степана с женой Колька понял, что очень важно застать в больнице «главного доктора» Вадима Петровича. Но, по словам Степановой жены, надежды на это оставалось мало. Время было позднее. Сам же Вадим Петрович жил за тридцать километров от Уваровки, приезжал с утренним поездом и уезжал с вечерним.

Больницу отыскали быстро. Девочку унесли.

Оставшись один, Колька улегся на самое дно саней, постелив предварительно клочок сена, и стал смотреть на падающий снег. Он старался проникнуть взглядом как можно выше, но взгляд соскальзывал со снежинок, терялся в белом крошеве, и скоро Колька уже не мог решить, во сне или наяву плывет он по бушующему снежному морю.

Вдруг чей-то голос произнес рядом:

— И лошадь забыли прибрать. Уйдет, не ровен час. А хозяев-то нету.

Колька проворно поднялся на коленях.

— Я тута.

Перед ним стояла старушка в белом платке и халате, завязанном белыми тесемками.

— Ну как? — спросил Колька.

— Чего же раньше думали, гос-споди? — сердито сказала старушка. — Давно надо было привезти.

— А Вадим Петрович в больнице?

— В больнице.

Колька хотел сказать «хорошо», но только глубже вздохнул.

Вышел Степан.

— Ну что, брат. Я здесь останусь. Надо и тебя пристроить. Куда на ночь глядя поедешь?

Колька замотал головой:

— Я фью-ить! Дорога знакомая, — и еще раз спросил с надеждой: — Ну как?

Степан молча сжал ему руку.

— Успели… Поезжай, если решил, — добавил он таким тоном, точно не сомневался теперь, что Кольке можно поручить самое серьезное и ответственное дело.

Пепел бежал упруго, взрывая копытами снег. Небо расчистилось, проглянул месяц. Синие тени легли вдоль дороги.

Подъехали к оврагу. Пепел, не сбавляя хода, пошел под гору. Месяц бежал вместе с ними, перескакивая по верхушкам деревьев. Приближалось то заколдованное место у Мельничного ручья, где росла скрипучая сосна. Все странные происшествия так или иначе были связаны с ней. Колька насторожился. И что за дерево! С виду сосна как сосна: ветки зеленые, только макушка сухая. А как заскрипит, даже днем, — душа в пятки уходит.

Однажды в том месте Силин и Дементьев видели рыжую лису. Опустив пушистый хвост, она скользила по снегу так неслышно и неторопливо, будто Силина и Дементьева не существовало вовсе. В школе разговоров хватило на целый месяц. Видя такой ошеломляющий успех, Чика стал говорить, что видел на том же месте волка. Вначале этому никто не поверил. Но потом почему-то именно волк утвердился в памяти. А про лису забыли.

Припомнив этот случай, Силин подумал про Чику. И его охватило чувство, похожее на жалость. Конечно, от Чики не жди ничего хорошего, кроме подвоха. Да и откуда взяться хорошему… Вон лошадь и та заботу любит. А Чика, кроме тумаков, ничего не видал. Каждый норовит лишний раз треснуть его по башке. Бывает, и за дело, а жизни у него, если подумать, никакой. Сплошные тумаки. Один Дементьев к нему подошел по-человечески. С тех пор Чика ходит за ним как привязанный. А что же другие? Что сам Колька?

Месяц ослепительно сиял сквозь голые ветки скрипучей сосны. Колька приподнялся на коленях, и все мысли разом выдуло у него из головы. В кустах возле сосны неподвижно светились два красных огонька.

Колька хотел было подумать, что ошибся, но огоньки переместились. Из кустов вытянулся худой темный зверь. Улегся поперек дороги. Пепел всхрапнул, однако продолжал бежать прямо, не сворачивая. Зверь метнулся в сторону, оказался рядом с санями, и Колька увидел бродячую легавую собаку Ласку. Вообще-то Ласка была не совсем бродячая и принадлежала колхозному кузнецу Буханову. Но кузнец ее не кормил и в избу не пускал. Наверное, потому, вымахав ростом с теленка, Ласка осталась худющей до ужаса и вечно рыскала по помойкам, поджимая озябшие лапы. Пропадала иногда по целым месяцам, и ребята считали ее дикой.

Ласка пристроилась рядом с санями. Пепел всхрапывал и рвался изо всех сил. А Ласка так легко и неслышно сгибала в беге свое длинное тело, как будто ей ничего не стоило перегнать тысячу таких лошадей. На первых порах это показалось лучше, чем волк или медведь, но скоро Кольку начало тревожить молчаливое соседство. Ласка посматривала на него сверху вниз, и глаза у нее иногда загорались красным светом.

— Уйди, — произнес он слабым голосом и дрыгнул ногой. — Кто знает, что у тебя на уме. Уйди!

— Эй, Ласка! Куда ты запропастилась, проклятая, — послышался густой бас кузнеца, и Колька различил на тропе его квадратную фигуру.

Кузнец ничуть не удивился, обнаружив Кольку в такое неурочное время, как, впрочем, никогда ничему не удивлялся.

— Садитесь, Василий Семенович, — предложил Колька, осмелев от одного вида кузнеца. — Подвезу…

Кузнец сильно затянулся цигаркой, отчего она уменьшилась почти наполовину. С ответом не торопился.

— А мне в другую сторону, — произнес он наконец. — Встречаю Маруську, дочку свою, с работы. Ты, часом, ее не видел?

Колька виновато покрутил головой:

— Нет, никого. Пепел ведь бежит как оглашенный. Всю дорогу ни разу не передохнул.

Кузнец промычал что-то одобрительное.

— Ну, вали.

Цигарка осталась позади.

В конюшне горел свет. Все лошади вернулись из леса и шумно вздыхали над своими кормушками. Стоявшая близко от выхода Свеча тревожно поводила ушами. Учуяв Пепла, подала голос. Пепел ответил. Пока Колька прыгал вокруг него и распрягал, появился дед Гришака.

— Беги домой, сам управлюсь, — ворчливо приказал он. — Мать уже забегала несколько раз. И какая дурья голова додумалась брать в такую дорогу Пепла? Одно наказанье…

Дед Гришака продолжал ворчать, но Колька не отвечал, да и не чувствовал в этом нужды. Голос у деда Гришаки был скрипучий, точно снежные колючки вокруг него сыпались. Но лицо было добрым.

— Вот мать тебе задаст.

Дед Гришака потрепал Кольку по шапке — не то погладил, не то подтолкнул к выходу. И Колька с легким сердцем вприпрыжку побежал домой.

В ночь ударил мороз. К утру все деревья стали белыми. Целую неделю градусник в окне не показывал выше двадцати пяти. В воскресенье кое-кто по привычке приплелся с санками на Лысую гору. Но какое же катание в такой холод. Санька Четверухин за полчаса отморозил себе уши. Колька бегал вечером специально, чтобы на него посмотреть. Уши у Саньки, намазанные гусиным салом, выросли в два раза. А лицо стало меньше. Санька смотрел перед собой с удивленным видом и был похож на Маленького Мука.

В понедельник ударило тридцать шесть, и в школу пришла половина ребят. Зато кто пришел — не пожалел. В классе царило какое-то приподнятое настроение, и Колька все утро ждал чего-то необычайного, праздничного.

Те, кто пришел, уместились на передних партах. Кольку посадили рядом с Галей Михайловой. У всех было такое чувство, будто учиться вовсе не обязательно. Поэтому уроки казались особенно интересными. Даже география прошла неплохо. Разговоры сами собой велись вокруг наступивших холодов и прогноза погоды. Капитолина Кондратьевна рассказала, что в сильные морозы по ночам слышен шорох звезд. Это на большой высоте трутся друг о друга невидимые льдинки. Даже в науке есть такое определение. Колька решил проверить.

Про шорох звезд он услышал в тот же день еще раз на автобусной остановке. Возле автобуса ходил Степан и стучал ломиком по скатам. А следом за Степаном ходил Леха Богомол и уговаривал его подбросить куда-то десять мешков картошки.

— Нет, — говорил Степан. — Не поеду. Везу только ребят. Видишь — автобус пустой. Берегу для них. Хочешь — жди, а хочешь — пешком беги. Тридцать шесть градусов. Уф-ф! Говорят, даже звезды начинают шуршать. Слыхал? А ты про картошку.

Степан ходил веселый.

— Ну что, брат? — сказал он, заметив Кольку в толпе ребят. — Как дела? Хочешь, научу машиной управлять? Или ты лошадей предпочитаешь?

Колька чувствовал устремленные на него взгляды ребят и смущался. Отвечал, переступая с ноги на ногу:

— Могу и то и то.

Степан хохотал.

— Залетай! — кричал он. — Двоешники в первую очередь.

В автобусе Колька опять оказался рядом с Галей Михайловой. Было неловко и хорошо. Конечно, все вышло само собой. Но если бы в какой-то миг она не подвинулась, заметив его взгляд, а он бы не выбрал именно это место, могло получиться по-другому. В автобусе было тепло. Колька поискал глазами Дементьева. На последней переменке Мишка предложил обсудить конструкцию плота, и они не договорили. Мишка мог быть среди ребят на задней площадке автобуса, Колька так и надеялся. И лишь когда тронулись и мимо промелькнула тропинка, ведущая на Мельничный ручей, Колька увидел Дементьева. Следом за ним плелся Чика.

Степан погудел. Две серые фигурки продолжали двигаться по снежному полю. Степан перехватил напряженный Колькин взгляд и усмехнулся:

— Ничего, догоним у Мельничного ручья.

У поворота, там, где бетонка подходила к краю оврага, Степан притормозил.

Колька протиснулся к выходу и открыл дверь.

— Чика, давай сюда, дневников не проверяют! — закричал он в восторге. — Дименец!

Двое остановились, посовещались о чем-то, помахали руками и двинулись через овраг. Можно было понять, что они зовут его с собой. Колька так и понял. Сперва заколебался, потом схватил покрепче портфель и побежал, проваливаясь в снегу. За ними. Бежать в мороз было трудно. Колька глотнул холодного воздуха и пошел медленнее. Но его уже заметили. Мишка остановился. Чика опять замахал рукой.

Автобус укатил, и вокруг установилась тишина. Ни одна ветка на березах, ни одна игла на соснах не шевелилась, словно все замерло, пережидая мороз. С распахнутого неба доносился какой-то шум, и Кольке подумалось, что он и впрямь слышит шорох, спадающий с высоты. Он запрокинул голову, придержав шапку, но в закатном светлом небе дрожала-переливалась только одна звезда.

_____

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Ржешевский
Пляж на Эльтигене
роман  повесть • рассказы

Пляж на Эльтигене роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Малахова горка повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Рассказы

ПОРА ЛЮБВИ

1

2

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

ПЕРЕКРЕСТОК НА АРБАТЕ

1

2

3

4

5

ШОРОХ ЗВЕЗД